Фанни Берни

Эвелина, или История вступления юной леди в свет

Фанни Берни

Перевод с английскогоЯ. Колодиной

Стихи в переводеС. Лихачевой

Серийное оформление и дизайн обложкиВ. Половцева

* * *

Предисловие

Фрэнсис (или, как ее часто называют, Фанни) Берни (1752–1840), популярная английская писательница рубежа XVIII–XIX вв. прежде не была широко известна русскоязычной публике.

Переводы ее произведений «Сесилия», «Камилла» и наиболее успешного романа «Эвелина, или История вступления юной леди в свет» были сделаны при жизни писательницы и не могут претендовать на полноту и точность. Так, перевод «Эвелины» на русский 1798 года был выполнен не с английского языка, а с французского.

Однако Фрэнсис Берни и ее творчество однозначно заслуживают внимания читателя.

Дочь музыковеда, музыканта, композитора Чарлза Берни (1726–1814) и француженки католического вероисповедания Эстер Слип (в девичестве – Дюбуа, что впоследствии найдет свое отражение в «Эвелине…»), будущая писательница была третьей из шестерых детей.

Девочка с юных лет проявляла интерес к театру и литературе. С детства вместе с братьями и сестрами они ставили спектакли в домашнем театре, а Фанни сочиняла и свои собственные истории. В отличие от старших сестер, Эстер и Сюзанны, ее не отправили на обучение в Париж, и она училась сама, читая античную литературу, стихи, проповеди, романы и пьесы.

В 1760 году Чарлз Берни перевез семью из Кингс-Линна, городка в Норфолке, в Лондон; в его доме регулярно собирались известные личности, в том числе актер Дэвид Гаррик (1716–1779), литературный критик и поэт Сэмюэл Джонсон (1709–1784) и другие. Такой изысканный круг общения не мог не оказать влияния на его дочь, у которой с детства развился хороший вкус и любовь к искусству. Но особенную роль в жизни Берни сыграл друг семьи, драматург Сэмюэл Крисп (1707–1783): позже именно Криспу юная Берни писала письма, в которых рассказывала о своей лондонской жизни, что поспособствовало развитию ее литературного таланта. Отголоски этой переписки заметны в посланиях Эвелины к мистеру Вилларсу.

Первым романом Берни, увидевшим свет, стала «Эвелина, или История вступления юной леди в свет». Книгу издали в 1778 году, причем Фанни попыталась замаскировать свой почерк и отправила издателю рукопись анонимно, боясь неодобрения отца и мачехи (мать писательницы умерла, когда ей было десять лет, отец женился повторно в 1767 году). Произведение сразу же достигло успеха, и Чарлз Берни всячески поддержал дочь.

В 1779 году Берни написала комедию «Уитлинги», высмеивающую лондонское общество. Театр Друри-Лейн был готов поставить пьесу, но в этом случае и отец, и Крисп посчитали, что женщине не подобает быть драматургом. Впрочем, талант драматурга в Берни не пропал: в «Эвелину» она включила множество гротескных, написанных в театральном духе сценок и диалогов, ярко раскрывающих характеры персонажей.

В 1782 году в свет выходит «Сесилия» – роман, цитата из которого послужила названием для известного романа Джейн Остен. Слова «Гордость и предубеждение» Остен скорее всего взяла именно оттуда. Произведение пользовалось популярностью – в нем описывается судьба богатой девушки, потерявшей состояние из-за своих расточительных светских знакомых.

Берни была представлена ко двору Георга III и королевы Шарлотты в 1785 году. Впоследствии она стала хранительницей гардеробной королевы. Однако эта работа не оставляла Фрэнсис времени на писательство. Пять лет спустя она все еще была не замужем, а здоровье ее ухудшилось. Пост при дворе пришлось оставить.

Когда началась Великая французская революция, Берни была одной из тех, кто поддержал идеи социального равенства и свобод. В 1789 году она познакомилась с Александром д’Арбле (1754–1818), генерал-адъютантом маркиза Жильбера де Лафайета. Во время революции д’Арбле пришлось бежать из Франции. В 1793 году Берни стала его женой, вскоре появился на свет ее единственный сын. В 1796 году она пишет роман «Камилла», который буквально спасает семью от бедности: на полученные две тысячи фунтов получилось приобрести дом в Суррее. В этом произведении ощущается влияние романтизма и даже присутствуют готические нотки; перед героиней встает множество моральных дилемм. «Камилла» была очень популярна среди современников. Любопытно, что упоминание этого романа можно встретить в «Нортенгерском аббатстве» Джейн Остен.

В 1801 году мужу Фрэнсис был предложен пост при правительстве Наполеона, и на ближайшие десять лет семья обосновалась во Франции: вернуться в Англию было невозможно из-за разгоревшейся войны. В 1810 году у писательницы был обнаружен рак груди, а в 1811 она без наркоза перенесла операцию – мастэктомию, которую подробно описала в своих дневниках.

Последующие годы мадам д’Арбле провела в разъездах между Англией и Францией, ненадолго ей даже пришлось бежать в Бельгию, пока ее муж был вовлечен в военные действия 1815 года, связанные с временным возвращением к власти Наполеона. В конце концов семья вернулась в Англию, где Александр д’Арбле умер от рака в 1818 году.

События Французской революции нашли отражение в последнем крупном романе Берни под названием «Странница» (1814), который не снискал широкого одобрения публики.

Умерла писательница в 1840 году и была похоронена в Бате рядом со своим сыном, которого пережила на три года.

* * *

Роману «Эвелина, или История вступления юной леди в свет» предшествовал другой роман 1767 года – «История Кэролайн Эвелин», в котором была описана жизнь матери Эвелины. Юная Берни писала его тайком и впоследствии уничтожила рукопись, вероятно, под влиянием мачехи, которая не одобряла творчество пятнадцатилетней падчерицы. Как уже говорилось выше, новая миссис Берни, как и многие ее современники, считала писательство неподобающим для женщины. Однако именно этот сюжет лег в основу данной книги, с которой русскоязычному читателю предстоит познакомиться.

Чем же уникальна «Эвелина»? С одной стороны, это роман взросления. Эвелина, чье имя напоминает нам о библейской Еве (куда заметнее это в английском языке:Evelina – Eve), покидает свой земной рай, Берри-Хилл, и проходит через всевозможные испытания. Однако в отличие от ричардсоновской Клариссы, Эвелину не ждет грехопадение: благодаря своей стойкости и твердым моральным устоям она обретает счастье в союзе с любимым человеком. Берни отказывается от паттерна, часто встречающегося в литературе XVIII века, когда невинная и наивная героиня оказывается соблазненной и гибнет. Опасные ловеласы вроде сэра Клемента или лорда Мертона, безусловно, встречаются на пути Эвелины, но столкновение с ними не способно ее погубить (тут стоит сравнить ее судьбу с судьбой ее матери, леди Белмонт, которая пострадала от своего пусть законного, но беспринципного мужа).

С другой

Особо яркого сатирического эффекта Берни удается достичь с помощью точной передачи речи персонажей, в частности, капитана и мадам Дюваль. Берни активно использует прямую речь, не ограничиваясь описаниями, повествование ведется по большей части от лица главной героини – молодой девушки, что придает ему особую живость, а персонажам – реалистичность. Полифонический эффект усиливается за счет использования различных регистров речи.

Наконец, «Эвелина» в свое время была настоящим путеводителем по светской жизни Лондона, и – в меньшей мере – Бристоля и Бата. В романе критически описываются популярные увеселения и публичные места того времени: театры, развлекательные сады, музеи, магазины и т. п. Для нас же это настоящая возможность погрузиться в атмосферу социальной жизни XVIII века: побывать на балу, посмотреть оперу, послушать Генделя под открытым небом и даже заблудиться в опасных темных аллеях садов Воксхолл.

Одним словом, «Эвелина, или История вступления юной леди в свет» – увлекательная книга, однозначно достойная прочтения, которая непременно найдет отклик у любителей классической литературы. А творчество Фанни Берни наконец-то перестанет быть terra incognita для русскоязычного читателя.

Я. А. Колодина

Книга I

Письмо I

Леди Говард – к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув, Кент

Что может быть мучительнее для друга, дорогой сэр, чем необходимость сообщить плохие новости? В самом деле, иногда тяжело определить, кто достоин большего сочувствия: рассказчик или тот, кто получает недобрые известия.

Мне только что пришло письмо от мадам Дюваль. Она в полном замешательстве и не знает, как себя повести. По-видимому, она хочет исправить совершенное ею зло и в то же время желает, чтобы все думали, будто ее не в чем упрекнуть. Она бы с радостью переложила на кого-то другого ответственность за те несчастья, в которых повинна лишь она одна. Ее письмо – резкое, иногда оскорбительное, и этовам(а ее обязательства перед вами даже больше, нежели ее недостатки)! –вам!– она нечестиво вменяет в вину все страдания своей несчастной дочери, покойной леди Белмонт. Я изложу вам основную суть ее письма; само оно недостойно вашего внимания.

Она уверяет меня, что на протяжении многих лет постоянно намеревалась совершить поездку в Англию и потому не расспрашивала в письмах об этом прискорбном деле, надеясь задать вопросы лично. Но семейные обстоятельства удерживали ее во Франции, которую она теперь не видит возможности покинуть. Потому недавно она приложила все усилия к тому, чтобы получить достоверный отчет обо всем, что касалось еенеблагоразумнойдочери. В результате этих изысканий мадам Дюваль получиланекоторые основаниядумать, что на своем смертном одре ее дочь произвела на свет сироту. Она прелюбезно заявляет, что есливы, под чью опеку,как она понимает, был отдан ребенок, предоставите документы, подтверждающие родство, то сможете отправить дитя к ней в Париж, и она обещает его обеспечить.

Эта женщина, без всяких сомнений, в конце концов признала свое чудовищное поведение. Из ее письма очевидно, что она по-прежнему так же вульгарна и необразованна, как тогда, когда ее первый муж, мистер Эвелин, имел слабость жениться на ней. Она даже не извинилась за то, что обратилась ко мне, хотя я встречалась с ней лишь однажды.

Это письмо пробудило в моей дочери миссис Мирван неодолимое желание узнать о мотивах, которые заставили мадам Дюваль покинуть несчастную леди Белмонт в то время, когда материнское заступничество было особенно необходимо для ее спокойствия и репутации. Несмотря на то, что я лично знакома со всеми участниками дела, подобная тема всегда кажется слишком деликатной для обсуждения с заинтересованными лицами. Я не могу, таким образом, удовлетворить любопытство миссис Мирван иначе, как обратившись к вам.

Говоря, что выможетеотослать к ней ребенка, мадам Дюваль намеревается проявить милость там, где имеет обязательства. Я не претендую на то, чтобы давать вам советы, вам, чьему великодушному покровительству беспомощная сирота всем обязана. Вы единственный можете судить, что ей следует делать. Но я очень обеспокоена, что эта недостойная женщина может принести вам лишние затруднения и тревоги.

Мои дочь и внучка присоединяются ко мне и передают привет вашей любезной воспитаннице. Они просят напомнить вам, что ее ежегодный визит в Говард-Гроув, который был нам обещан, откладывается вот уже четвертый год.

С большим почтением, уважаемый сэр, ваша покорная слуга и друг,

М. Говард

Письмо II

Мистер Вилларс – к леди Говард. Берри-Хилл, Дорсетшир

Ваша светлость слишком хорошо предвидели волнение и неудобства, которые породило письмо мадам Дюваль. Но я скорее должен быть благодарен за то, что столько лет меня не беспокоили, нежели сетовать на мое нынешнее затруднение, поскольку оно доказывает, по меньшей мере, что в этой несчастной женщине в итоге пробудились угрызения совести.

Что касается моего ответа, то я покорнейше прошу вашу светлость написать следующее. Я ни в коем случае не хотел бы оскорбить мадам Дюваль, но я имею весомые, нет, неодолимые причины удерживать ее внучку в Англии. Основной из коих является настоятельное пожелание ее матери, чьей воле Эвелина должна безоговорочно повиноваться. Мадам Дюваль может быть уверена, что девочка окружена величайшей заботой и нежностью. Она получает образование, которое, при том, что я желал бы для нее большего, почти что превосходит мои возможности. Смею надеяться, что, когда придет время и Эвелина засвидетельствует свое почтение бабушке, мадам Дюваль не найдет причин для недовольства тем, что было сделано для ее внучки.

Вашу светлость, я уверен, такой ответ не удивит. Мадам Дюваль ни в коей мере не способна подобающим образом опекать Эвелину, а ее общество пагубно для молодой девушки. Она одновременно необразованна и безнравственна, характер ее несдержан, а манеры грубы. Я всегда знал, что она испытывает ко мне неприязнь. Несчастная женщина! Я могу лишь жалеть ее.

Любая просьба миссис Мирван для меня – закон. Однако, отвечая на ее вопрос, я ради нее же самой буду по возможности краток, поскольку рассказ об ужасных событиях, которые предшествовали рождению моей

Ваша светлость, возможно, слышали, что я имел честь сопровождать мистера Эвелина, дедушку моей юной воспитанницы, в его путешествиях в качестве наставника. Его злосчастный брак немедленно после возвращения в Англию с мадам Дюваль, тогда служанкой в таверне, заключенный вопреки советам и уговорам всех его друзей, среди которых наиболее ярым противником был я, вынудил его покинуть родную землю и обосноваться во Франции. Туда за ним последовали стыд и раскаяние – этих чувств его сердце не смогло выдержать. Несмотря на то, что мистер Эвелин оказался слишком слаб, чтобы устоять перед внешней красотой (которой природа, поскупившись на все другие достоинства, щедрой рукой одарила его жену), он все же был молодым человеком превосходных нравственных качеств и, пока непостижимым образом не влюбился, безупречного поведения. После этого неосмотрительного брака он прожил всего два года. На своем смертном одре дрожащей рукой он написал мне следующее письмо:

Друг мой, забудьте свое негодование ради человечности! Отец, беспокоящийся за свое дитя, вверяет его вашей заботе. О Вилларс! Услышьте! Сжальтесь! И помогите мне!

Если бы обстоятельства мне позволили, я в ответ на эти слова немедленно поехал бы в Париж. Но я вынужден был действовать через посредничество друга, который там тогда находился и присутствовал при вскрытии завещания.

Мистер Эвелин оставил мне наследство в тысячу фунтов и назначил меня единоличным опекуном над его дочерью до достижения ею восемнадцати лет, умоляя меня в самых трогательных выражениях заняться ее воспитанием до тех пор, пока она не будет способна должным образом действовать самостоятельно. Однако что касается состояния, то он оставил дочь во всем зависимой от доброты ее матери.

Мистер Эвелин не доверил бы такой низкорожденной и необразованной женщине, как миссис Эвелин, заботу о воспитании и моральных устоях своей дочери. Но все же он счел правильным не лишать ее права на уважение и послушание, которые определенно причитались ей от своего ребенка. К несчастью, ему не пришло в голову, что мать со своей стороны может обделить дочь любовью и справедливостью.

Мисс Эвелин, сударыня, со второго по восемнадцатый год своей жизни росла под моим присмотром и, за исключением времени, проведенного в школе, под моим кровом. Мне нет нужды рассказывать миледи о добродетелях этого прекрасного юного создания. Она любила меня, как отца, не менее того ценила она и миссис Вилларс. Для меня она стала так дорога, что ее потеря явилась для меня почти столь же тяжким ударом, как пережитая мной утрата жены.

В тот период ее жизни мы разлучились: ее мать, тогда вышедшая замуж за месье Дюваля, вызвала ее в Париж. Как часто я жалею, что не отправился туда с ней! Если бы я защищал и поддерживал ее, может быть, ей удалось бы избежать грядущих несчастий и позора. Говоря кратко, мадам Дюваль по наущению своего мужа усердно, или скорее тиранически, попыталась заключить союз между мисс Эвелин и одним из мужниных племянников. Обнаружив, что это не в ее силах, она пришла в ярость от провала и обращалась с дочерью крайне жестоко, угрожала ей бедностью и разорением.

Мисс Эвелин, не сталкивавшаяся до сих пор с гневом и жестокостью, не смогла стерпеть такого отношения и опрометчиво, без свидетелей, согласилась на тайный брак с сэром Джоном Белмонтом, крайне распутным молодым человеком, который успешно втерся к ней в доверие. Он обещал отвезти ее в Англию – и он сделал это. О, сударыня, остальное вам известно! Лишенный жестокими и неумолимыми Дювалями состояния жены, на которое негодяй так рассчитывал, он сжег свидетельство о браке и стал отрицать, что когда-либо был женат.

Леди Белмонт бросилась ко мне за защитой. С каким смешанным чувством радости и тревоги я ее встретил! По моему совету она попыталась найти доказательства законности своего брака – но тщетно! Ее доверчивость не могла тягаться с его хитростью.

Все верили в ее невиновность: как в силу ее непорочной незапятнанной юности, так и в силу отъявленного распутства того, кто так жестоко ее предал. Однако страдания оказались непосильными для ее хрупкого здоровья, и тот же миг, когда она произвела на свет ребенка, положил конец одновременно и скорбям, и жизни леди Белмонт.

Гнев мадам Дюваль из-за побега дочери не утихал, пока жертва ее жестокости все еще была жива. Она, вероятно, намеревалась впоследствии простить непокорную, но не успела. Когда мать узнала о ее смерти, мне сообщили, что горе и угрызения совести повлекли за собой жестокий приступ болезни. Но со времени ее выздоровления вплоть до момента написания письма к миледи я никогда не слышал о том, чтобы она выказывала желание ознакомиться с обстоятельствами смерти леди Белмонт и рождения ее беззащитного ребенка.

Эта девочка, сударыня, пока я жив, вовеки не ощутит понесенной утраты. Я лелеял, опекал и поддерживал ее с самого раннего детства вплоть до шестнадцати лет, и она настолько полно отплатила мне за заботу и любовь, что мое единственное глубочайшее желание теперь – передать ее тому, кто оценит ее по достоинству, а затем умереть в ее объятиях.

Вот как случилось, что моему попечению оказались вверены отец, дочь и внучка. Какое безграничное горе принесли мне первые двое! Если судьба моей драгоценной девочки окажется настолько же трагичной, сколь печален будет итог моих забот – и конец моих дней!

Даже если бы мадам Дюваль была достойна подопечной, на которую она претендует, я боюсь, что мне не хватило бы духа вынести разлуки. Но, учитывая, какова эта женщина, не только моя привязанность, но и мое человеколюбие протестуют против варварской идеи предать оказанное мне священное доверие. Действительно, я тяжело переносил былые ежегодные визиты Эвелины в Говард-Гроув: простите меня, дорогая сударыня, и не думайте, будто бы я не ценю честь, которую ваша светлость великодушно оказывает мне и моей воспитаннице. Однако несчастья ее матери произвели на меня столь глубокое впечатление, что едва Эвелина скрывается с моих глаз, мной овладевают мрачные предчувствия и страхи. Вот, сударыня, в чем моя уязвимость и слабость! Но на всем белом свете у меня нет никого, кроме нее, и я уповаю, что ваша светлость по доброте своей не будет судить меня слишком строго.

Я прошу засвидетельствовать мое почтение миссис и мисс Мирван и имею честь быть, сударыня, вашим покорным и смиреннейшим слугой,

А. Вилларс

Письмо III(написано несколькими месяцами позже)

Леди Говард – к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув,

Уважаемый и досточтимый сэр!

Ваше последнее письмо доставило мне бесконечное удовольствие. После такой долгой и утомительной болезни как, должно быть, вы и ваши друзья радуетесь тому, что ваш недуг отступает! Все присутствующие здесь от всего сердца желают вам пребывать в самом добром здравии.

Вы ведь не сочтете, что я злоупотребляю известием о вашем выздоровлении, если еще раз позволю себе упомянуть Говард-Гроув в связи с вашей воспитанницей? И все же вспомните, как безропотно мы покорились вашему желанию не расставаться с ней во время болезни, при том что нам стоило большого труда удержаться и не приглашать ее к нам. Особенно моей внучке: она едва смогла обуздать свое пылкое желание снова увидеться с подругой детства. Что до меня, то мне бы очень хотелось во имя несчастной леди Белмонт, к которой я некогда была так расположена, оказаться полезной ее дочери. Это, как мне кажется, лучшая дань уважения ее памяти. Поэтому позвольте мне изложить план, который мы с миссис Мирван составили, так как ваше здоровье укрепилось.

Я не хочу вас пугать, и все же: смогли бы вы разлучиться с вашей молодой подопечной на два или три месяца? Миссис Мирван предлагает провести наступающую весну в Лондоне и впервые возьмет с собой дочь. Мой добрый друг, они искренне желали бы расширить и оживить свою компанию, включив в нее вашу любезную воспитанницу, которую миссис Мирван окружит вниманием и заботой наравне с собственной дочерью. Да не устрашит вас это предложение: Эвелине пришло время увидеть свет. Когда молодых людей слишком рьяно уберегают от внешнего мира, их живое и романтическое воображение рисует его раем, из которого они изгнаны. Но если показать им мир подобающим образом и в нужное время, они увидят, каков он на самом деле: полный равно огорчений и удовольствий, надежд и разочарований.

Вам можно не опасаться ее встречи с сэром Джоном Белмонтом, так как этот порочный человек сейчас за границей и в этом году возвращаться не собирается.

Итак, мой любезный сэр, что вы скажете об этом плане? Надеюсь, он снищет ваше одобрение. Но ежели нет, будьте уверены, что я никогда не буду возражать против любого решения человека столь уважаемого и ценимого, как мистер Вилларс. Остаюсь его покорной и смиреннейшей слугой,

М. Говард

Письмо IV

Мистер Вилларс – к леди Говард. Берри-Хилл, 12 марта

Мне будет жаль, сударыня, если вы сочтете меня упрямым, и я краснею при мысли, что вы упрекнете меня в эгоизме. Удерживая мою молодую воспитанницу так долго при себе в деревне, я исходил не только из своего собственного желания. Поскольку она, по всей вероятности, может рассчитывать лишь на очень скромное состояние, мне хотелось, чтобы она привыкла к соответствующему образу жизни. По природе душа слишком склонна к удовольствиям и так падка на легкомысленные развлечения! Я всячески старался уберечь свою воспитанницу от искушений, подготовить к оным и внушить к ним презрение. Пора уже опыту и наблюдению занять место наставлений: если я в какой-то степени сумел научить Эвелину применять опыт осмотрительно, а наблюдение – себе на пользу, я порадуюсь, что во многом посодействовал ее благополучию. Она сейчас в том возрасте, который создан для счастья – так пусть же она насладится им! Я вверяю ее покровительству вашей светлости и надеюсь лишь, что она окажется хотя бы вполовину достойна того доброго приема, который, я уверен, ей окажут в вашем гостеприимном доме.

Засим, сударыня, я с радостью подчиняюсь вашему желанию. Поручая мою воспитанницу заботам леди Говард, я стану грустить лишь из-за утраты ее общества, ведь я буду так же уверен в ее безопасности, как если бы она находилась под моим собственным кровом. Но неужто вы всерьез предлагаете познакомить ее с увеселениями лондонской жизни? Позвольте мне спросить, с какой целью, для чего? Юный ум редко бывает вовсе лишен тщеславия, обуздание которого – первый шаг к довольству: ведь чем меньше ожидаешь, тем больше наслаждаешься тем, что есть. Я лишь опасаюсь, что в Эвелине пробудятся неуместные надежды и взгляды, что тем более вероятно, учитывая природную живость ее характера. Лондонские знакомые миссис Мирван принадлежат к высшему свету. А эта безыскусная юная девушка слишком красива, чтобы не привлечь внимания, и при этом слишком чувствительна, чтобы остаться к нему равнодушной. Но ее состояние слишком невелико, чтобы великосветские джентльмены видели в ней достойную партию.

Подумайте, сударыня, сколь трагично ее положение! Эвелина – единственная дочь богатого баронета, которого она никогда в жизни не видела, к которому она имеет все причины питать отвращение, и на чье имя ей запрещено претендовать. По закону она имеет право унаследовать состояние и имение отца, но велика ли вероятность, что онофициальнопризнает ее? А пока он продолжает упорно отрицать свой брак с мисс Эвелин, она никогда не пожертвует честью своей матери, чтобы получить треть того, что ей причитается, как милостыню от его щедрот.

Что касается состояния мистера Эвелина, то я не сомневаюсь, что мадам Дюваль и ее родственники распорядятся им в свою пользу.

Похоже на то, что эта осиротелая девушка, хотя и является по закону наследницей двух больших состояний, должна во всем уповать на опекунов и друзей. Ее доход позволит ей жить счастливо, если она будет расположена к уединенной жизни, но не предоставит возможности наслаждаться лондонской роскошью как богатой леди.

Так позвольте, сударыня, мисс Мирван сиять в высшем свете, а моя девочка пусть по-прежнему довольствуется скромными провинциальными радостями. И пусть устремления более честолюбивые останутся ей неведомы.

Я надеюсь, вы согласитесь с моими доводами. У меня есть и другая причина, которую я считаю весомой. Я никого не хотел бы умышленно оскорбить. А мадам Дюваль, разумеется, могла бы упрекнуть меня в несправедливости, если бы я не позволил ее внучке навестить ее, но согласился бы, чтобы Эвелина присоединилась к увеселительной поездке в Лондон.

Посылая Эвелину в Говард-Гроув, подобных угрызений совести я не испытываю. Миссис Клинтон, достойнейшая особа, в прошлом няня моей воспитанницы, а теперь моя экономка, сопроводит ее туда на следующей же неделе.

Я всегда называл Эвелину именем Энвилл и сообщил соседям, что ее отец, мой близкий друг, оставил девочку на мое попечение. И все же я счел необходимым ознакомить ее с грустными обстоятельствами ее рождения. Мне бы очень хотелось оградить Эвелину от любопытства и наглых расспросов и скрыть ее настоящую фамилию, происхождение и историю, но я ни за что не

Вы не должны, сударыня, ожидать слишком многого от моей ученицы, она воспитана в деревне и ничего не знает о свете. И хотя я постарался обеспечить ей самое лучшее образование в сельском приходе, от которого Дорчестер, ближайший город, находится в семи милях, я все же не удивлюсь, если вы обнаружите в ее воспитании тысячу пробелов, о которых я и не подозревал. Эвелина наверняка очень сильно изменилась со своего последнего визита в Говард-Гроув. Но более я ничего о ней не скажу; предоставляю вашей светлости полагаться на собственные наблюдения, которыми прошу вас откровенно со мною поделиться, и остаюсь, дорогая сударыня, с величайшим уважением вашим покорным и смиреннейшим слугой,

А. Вилларс

Письмо V

Мистер Вилларс – к леди Говард. 18 марта

Дорогая сударыня, это письмо будет доставлено вам моей дочерью – моей приемной дочерью, моей любимой Эвелиной. Заслуживающая тысячи любящих отцов, она отвергнута – и кем же? – отцом столь недостойным! Я посылаю ее вам, ангельски невинную и безыскусную, как сама чистота. Вместе с ней отправится моя душа, ведь Эвелина – моя единственная надежда на земле, предмет моих нежнейших мыслей и забот. Только для нее, сударыня, я хотел бы жить, и ради нее одной я бы с готовностью умер! Лишь верните ее мне таким же воплощением невинности, каким примете, и заветнейшее желание моего сердца будет полностью удовлетворено.

А. Вилларс

Письмо VI

Леди Говард – к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув

Уважаемый досточтимый сэр!

Торжественная серьезность, с которой вы препоручили ваше дитя моим заботам, в какой-то степени умерила удовольствие от оказанного доверия. Она заставляет меня бояться, что вы жалеете о данном согласии. В таком случае я буду искренне порицать себя за настойчивость, с которой просила об этом одолжении. Но помните, мой дорогой сэр, стоит вам призвать ее обратно – и она уже через несколько дней снова будет с вами; не сомневайтесь, я не задержу ее ни на секунду против вашей воли.

Вы хотите услышать мое мнение о ней?

Она настоящий ангел! Я не удивлена, что вы стремились удержать ее при себе навсегда; не удивляйтесь же и вы, обнаружив, что это невозможно.

Лицо и весь облик Эвелины отвечают моим самым утонченным представлениям об идеальной красоте. И, хоть это и менее важное достоинство как в ваших глазах, так и в моих, невозможно не заметить, насколько она хороша собой. Если бы я не знала, кем Эвелина была воспитана, я бы при первом взгляде на эти совершенные черты переживала бы за ее благоразумие. Ведь давно и справедливо утверждается, что безрассудство зачастую идет рука об руку с красотой.

У нее такие же любезные манеры, такая же природная грация в движениях, какими я прежде восхищалась в ее матери. Ее характер кажется истинно безыскусным и простым, и в то же время, хотя природа наградила ее тонким умом и многими талантами, все ее существо дышит такой невинностью и простодушием, что это придает ей еще больше очарования.

У вас нет причин сожалеть, что Эвелина выросла в уединении, ведь та учтивость, которая обычно приобретается в светской жизни, в ней обусловлена врожденным желанием быть любезной, в придачу к обворожительным манерам.

С большим удовольствием я наблюдаю растущую привязанность между этой очаровательной девушкой и моей внучкой, чье сердце настолько же чуждо эгоизму и заносчивости, как сердце ее юной подруги – всякому лукавству. Их дружба пойдет на пользу обеим, ведь они могут брать друг с друга пример, при этом не испытывая зависти. Я бы хотела, чтобы они по-сестрински полюбили друг друга и их нежная и счастливая привязанность заняла место тех кровных уз, в которых обеим отказано.

Будьте уверены, мой дорогой сэр, что вашей девочке будет уделено не меньше внимания, чем нашей Марии. Мы все посылаем вам наши самые сердечные пожелания крепкого здоровья и счастья и нашу искреннюю благодарность за любезность, которую вы нам оказали. Остаюсь, дорогой сэр, вашей верной слугой,

М. Говард

Письмо VII

Леди Говард – к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув, 26 марта

Не тревожьтесь, мой достойный друг, что я так скоро вынуждена вновь вас беспокоить. Я редко соблюдаю церемонии, дожидаясь ответов, редко пишу хоть сколько-нибудь регулярно, а сейчас имею неотложную причину посягнуть на ваше терпение.

Миссис Мирван только что получила письмо от своего мужа, столь долгое время отсутствовавшего, с долгожданными новостями о том, что он надеется прибыть в Лондон в начале следующей недели. Моя дочь и капитан были разлучены на протяжении почти семи лет, и поэтому нет нужды уточнять, какую радость, удивление и последовавшее смятение его нежданное возвращение вызвало в Говард-Гроув. Миссис Мирван, конечно же, немедленно отправится в город, чтобы воссоединиться с ним. Дочь ее поедет с нею, как то велит долг. А вот я, ее мать, к прискорбию, вынуждена остаться.

А теперь, мой дорогой сэр, я краснею и не знаю, как продолжить. Но, скажите, могу ли я попросить… Не позволите ли вы вашей воспитаннице сопровождать их? Не сочтите нас неблагоразумными, но подумайте о том, в силу скольких причин поездка в Лондон доставит ей ни с чем не сравнимое удовольствие! Путешествие в связи со столь радостным поводом, веселое общество вместо скучной жизни наедине с одинокой пожилой женщиной, при горьком осознании того, что в это время остальные члены семьи развлекаются в столице, – все эти обстоятельства заслуживают вашего внимания. Миссис Мирван просит меня заверить вас, что речь идет лишь об одной неделе, поскольку она уверена: капитан настолько ненавидит Лондон, что непременно захочет поскорее вернуться в Говард-Гроув. А Мария так искренне желает, чтобы подруга ее сопровождала, что, если вы не смилостивитесь, моя внучка лишится половины предвкушаемого удовольствия.

Однако я не буду, мой дорогой сэр, вводить вас в заблуждение, утверждая, что они намерены жить уединенно, ведь этого едва ли возможно ожидать. Но не стоит переживать из-за мадам Дюваль, у нее нет никаких связей в Англии, и что-либо узнать она может только из сплетен и слухов. Ей наверняка незнакомо имя, которое носит ваша воспитанница, и даже если она и услышит об этой поездке, Эвелина пробудет в Лондоне так недолго – всего неделю или менее – и по такому уважительному поводу! Мадам Дюваль никак не сможет истолковать это как непочтительность по отношению

Миссис Мирван заверяет вас, что, если вы сделаете ей одолжение, она обязуется уделять время и внимание в равной степениобеимсвоим дочерям. Она поручила своим лондонским друзьям снять для нее дом, и пока она ожидает ответа, я жду другого, от вас, относительно нашего прошения. Однако ваша дочь уже пишет вам сама, и, не сомневаюсь, ее слова прозвучат куда убедительнее, чем все наши доводы.

Моя дочь посылает вам наилучшие пожелания, но только если, как она говорит, вы удовлетворите ее просьбу.

Прощайте, мой дорогой сэр. Мы все надеемся на вашу доброту.

М. Говард

Письмо VIII

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув, 26 марта

Говард-Гроув кажется обителью радости, на всех лицах улыбки, все смеются. Забавно наблюдать повсюду суматоху: комнату, выходящую в сад, приспосабливают под кабинет капитана Мирвана. Леди Говард ни секунды не сидит на месте, мисс Мирван шьет чепцы[1], все так заняты! Такая беготня туда-сюда! Приказы то отдают, то отменяют, то снова отдают! Кругом спешка и переполох.

Но, мой дорогой сэр, мне велено обратиться к вам с просьбой. Я надеюсь, вы не подумаете, будто я сама на что-то претендую: леди Говард настаивает, чтобы я написала! И все же я с трудом представляю, как продолжить, ведь прошение подразумевает нужду, а разве вы не позаботились о том, чтобы я ни в чем не нуждалась? Воистину, это так!

Я почти стыжусь, что начала это письмо. Но дорогие леди так настойчивы, что я не могу не соблазниться удовольствиями, которые они мне сулят, если, конечно, вы не будете против.

Они собираются задержаться в Лондоне совсем ненадолго. Капитан прибудет через день или два. Миссис Мирван и ее любезная дочь поедут обе, что за счастливицы! И все же яне слишкомстремлюсь сопровождать их: во всяком случае, я буду довольна остаться там, где я сейчас, если вы того пожелаете.

Уверенная, мой дорогой сэр, в вашем великодушии, в вашей милости и вашей снисходительной доброте, имею ли я право пожелать чего-либо, что вы бы не дозволили? Поэтому решайте за меня, без малейшего опасения, что я буду удручена или расстроена. Пока я еще пребываю в неопределенности, я все же могу надеяться… Но я совершенно уверена, что, как только вы изъявите свою волю, я не буду роптать.

Говорят, Лондон сейчас великолепен. Открылось два театра, опера, сады Ранела и Пантеон. Видите, я уже выучила все эти названия! Однако прошу, не подумайте, будто бы я так уж настроена поехать, ведь я даже не вздохну, увидев, как они уезжают без меня. И все же, вероятно, другой такой возможности мне никогда не представится. И конечно, вся семья будет так счастлива, воссоединившись! Кто бы не захотел приобщиться к их радости?

Мне кажется, я околдована! Приступая к письму, я дала себе слово, что не буду настаивать, но мое перо – или скорее мои мысли – не позволяют мне сдержать его, поскольку я признаю… Я вынуждена признать: мне очень хочется, чтобы вы дали свое разрешение.

Я уже почти раскаиваюсь, что призналась в этом. Прошу, забудьте о прочитанном, если такая поездка вам совсем не по душе. Но не буду больше писать, ведь чем больше я думаю о ней, тем больше о ней мечтаю.

Прощайте, мой уважаемый, досточтимый, самый любимый отец! Ибо каким другим именем мне называть вас? Лишь ваши доброта или неудовольствие способны внушить мне радость или горе, надежду или страх. Я уверена, что вы не откажете без неоспоримых причин, и посему я с готовностью уступлю. И все же – и все же! Я надеюсь, что вы сможете позволить мне поехать! Остаюсь, с глубочайшей любовью и благодарностью, вашей покорной Эвелиной…

Я не могу подписаться в письмек вамкак «Энвилл», но на какое иное имя я могу претендовать?..

Письмо IX

Мистер Вилларс – к Эвелине. Берри-Хилл, 28 марта

Противиться настойчивой просьбе я не в силах. Я не имею права лишать тебя свободы, однако ж я склонен руководствоваться осмотрительностью, дабы избавить себя в будущем от мучительных угрызений совести. Твое нетерпеливое желание оказаться в Лондоне, который воображение нарисовало тебе в красках столь привлекательных, не удивляет меня. Я лишь надеюсь, что живость твоей фантазии не разочарует тебя: отказав, я лишь раззадорил бы ее. Видеть мою Эвелину счастливой – мое единственное стремление, поэтому поезжай, дитя мое, и пусть Небеса всемогущие направят тебя, уберегут и дадут тебе сил! К Ним, дорогая моя, я ежедневно стану возносить молитвы о твоем счастье! Пусть же Господь охранит тебя, защитит от опасности, спасет от горя и оградит от посягательств порока как тебя саму, так и твое сердце! Что до меня, то дарует Он мне, старику, последнее благословление: закрыть свои глаза в объятиях той, что мне так дорога, той, что так заслуженно любима!

А. Вилларс

Письмо X

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Куин-Энн-стрит, Лондон, суббота, 2 апреля

Этот великий момент настал: мы едем в театр Друри-Лейн! Прославленный мистер Гаррик играет Рейнджера[2]. Я в восторге, как и мисс Мирван. Какая удача, что играть будет он! Мы не давали покоя миссис Мирван, пока она не согласилась. Возражала она главным образом из-за наших нарядов, ведь мы еще не успелилондонизироваться, но я и мисс Мирван ее упросили, так что будем сидеть в самом темном уголке, где ее не увидят. Меня же все равно никто не узнает, что в самой шумной, что в самой уединенной части театра.

Прервусь ненадолго. Мне даже вздохнуть некогда, скажу одно – дома́ и улицы не настолько великолепны, как я ожидала. Впрочем, я пока ничего толком не видела, поэтому не должна судить строго.

До свидания, мой дражайший сэр! Временно отложу перо. Я просто не могла не написать несколько слов сразу же по прибытии, хотя, наверное, мое письмо с благодарностями за ваше разрешение все еще в пути.

Вечер субботы

О мой дорогой сэр, в каком восторге я вернулась! Неудивительно, что мистер Гаррик так прославлен, что все так им восхищаются! Я и не представляла, что бывают такие прекрасные актеры!

Такая естественность! Такая живость в манерах! Такая грация в движениях! Сколько огня и выразительности в его глазах! Я с трудом могла поверить, что он заучивал роль, ведь каждая реплика казалась изреченной под влиянием

Его игра – в ней столько изящества и столько свободы! Его голос – такой чистый, такой мелодичный, и при этом такие богатые интонации! Такая одухотворенность! Каждый взгляд так красноречив!

Я бы все отдала, чтобы посмотреть пьесу снова с самого начала. А когда он танцевал – о, как я завидовала Кларинде[3]! Я чуть было не взбежала на сцену и не присоединилась к ним!

Боюсь, вы сочтете меня сумасшедшей, посему умолкаю. Однако ж не сомневаюсь, что мистер Гаррик свел бы с ума и вас, если бы вы могли его увидеть. Я собираюсь попросить миссис Мирван ходить в театр каждый вечер, пока мы в городе. Она чрезвычайно добра ко мне, а Мария, ее очаровательная дочь, милейшая девушка в мире.

Я буду писать вам каждый вечер о том, что происходило днем: подробно и искренне, ничего не утаивая, как мне и подобает.

Воскресенье

Сегодня утром мы поехали в портлендскую часовню[4], а затем гуляли по аллее в Сент-Джеймс-парке[5], которая вовсе не оправдала моих ожиданий: это длинная прямая дорога, усыпанная грязным гравием, ступать по которому очень больно, и со всех сторон вместо живописных видов – ничего, кроме кирпичных домов. Когда миссис Мирван указала мне надворец[6], я крайне удивилась.

Однако прогулка оказалась очень приятной, все выглядели веселыми и довольными, а дамы вокруг были такими нарядными, что мы с мисс Мирван глаз с них не сводили. Миссис Мирван встретила нескольких своих друзей. Неудивительно, ведь я в жизни не видывала столько людей в одном месте. Я пыталась высмотреть хоть кого-то измоихзнакомых, но тщетно: никого из них в парке не было. Как странно! Ведь там, кажется, собрался весь свет.

Миссис Мирван говорит, что в следующее воскресенье мы в Сент-Джеймс-парк гулять не пойдем, даже если будем в городе, потому что в Кенсингтонских садах собирается куда лучшее общество; но если бы вы видели, как все были разодеты, вы бы решили, что такое просто невозможно.

Понедельник

Сегодня вечером мы едем на частный бал, который дает миссис Стэнли, светская леди из числа знакомых миссис Мирван.

Все утро мы, как говорит миссис Мирван, «закупались» шелками, кисеей, чепцами и так далее.

Ходить по лавкам весьма занятно, особенно по тем, где продают ткани. Кажется, в каждой лавке работает по шесть-семь человек, и все они кланяются и притворно улыбаются, чтобы их заметили. Нас препровождали от одного к другому, из одной комнаты в другую с такими церемониями, что я почти боялась сделать лишний шаг.

Казалось, я никогда не выберу шелк: мне принесли так много образцов, что я просто не знала, на каком остановиться. А приказчики расхваливали каждую из тканей так настойчиво, словно думали, будто уговорами можно сподвигнуть меня скупить их все. И впрямь, торговцы старались изо всех сил, и мне было почти стыдно, что я не могу себе этого позволить.

У модисток мы встретили дам таких разряженных, что я скорее подумала бы, будто они пришли с визитами, а не за покупками. Но куда больше меня позабавило, что нас чаще обслуживали мужчины, а не женщины, и какие мужчины! Такие жеманные, такие манерные! Казалось, они разбираются в каждой детали женского платья куда лучше, чем мы сами; приказчики советовали чепцы и ленты с таким важным видом, что меня так и тянуло спросить, как давно они сами перестали носить их.

Расторопность, с которой работают в этих модных лавках, просто поражает: мне пообещали доставить полный туалет[7] уже к вечеру.

Меня только что причесали. Вы даже представить себе не можете, какие странные у меня ощущения: голова полна пудры и черных шпилек, а на самом верху – большая подушка[8]. Думаю, вы едва ли узнали бы меня, потому что мое лицо выглядит совсем иначе, нежели до причесывания. Не представляю, когда я снова смогу пользоваться гребнем, ведь мои волосы настолько спутаны (завиты, как они это называют), что расчесаться, боюсь, будет очень трудно.

Я почти напугана этим сегодняшним балом, ведь, как вы знаете, я никогда нигде не танцевала, кроме школы. Но миссис Мирван говорит, что это нестрашно. И все же я хочу, чтобы все поскорее закончилось.

Прощайте, мой дорогой сэр, прошу, простите меня за весь этот никчемный вздор. Возможно, пребывание в Лондоне пойдет мне на пользу, и тогда мои послания станут более достойны вашего прочтения. А пока остаюсь вашей покорной и любящей, хоть и недостаточно светской, Эвелиной.

На бедную мисс Мирван не налезает ни один из сшитых ею чепцов, потому что прическа слишком высока.

Письмо XI

Эвелина – в продолжение. Куин-Энн-стрит, 5 апреля, утро четверга

Мне нужно столько всего рассказать, так что я посвящу письму все свое утро.

Что до моего плана писать каждый вечер о событиях дня я нахожу его неисполнимым. Все увеселения здесь приходятся на столь поздние часы, что если я буду писать по возвращении домой, то не лягу спать вовсе.

Какой необычайный вечер мы провели! Это называетсячастнымбалом, поэтому я ожидала увидеть четыре – пять пар, – но боже! – мой дорогой сэр, там, кажется, собралось полсвета! Две огромные залы были полны гостей: в одной устроили карточные столы для пожилых леди, а другую отвели танцорам. Моя матушка Мирван – ведь она всегда называет меня своей дочерью, – сказала, что посидит со мной и Марией, пока у нас не появятся партнеры, а потом присоединится к карточной игре.

Джентльмены прохаживались туда-сюда и смотрели так, словно мы были в их полном распоряжении и только и ждали их высочайших повелений. Они прогуливались неподалеку в небрежной праздной манере, как будто имея цель держать нас в неопределенности. Я говорю не только о мисс Мирван и себе, но и обо всех дамах в целом. Меня это так возмутило! Я решила про себя, что не желаю потакать подобному зазнайству; я лучше не буду танцевать вовсе, чем приму приглашение первого же партнера, который соблаговолит осчастливить меня своим вниманием.

Вскоре после этого молодой человек, который на протяжении какого-то времени небрежно и нагло на нас поглядывал, на цыпочках подошел ко мне. Губы его застыли в деланной улыбке, а разодет он был так щегольски, что я думаю, он даже хотел, чтобы на него смотрели во все глаза. При том он был очень уродлив!

Картинно поклонившись чуть не до земли и взмахнув рукой с величайшей самонадеянностью, после короткой и нелепой паузы он

– Сударыня, вы позволите?..

Он умолк – и предпринял попытку взять меня за руку. Я отдернула ее, с трудом удержавшись от смеха.

– Даруйте мне, сударыня, – продолжил он, нарочито останавливаясь каждую секунду, – честь и счастье – если я не настолько несчастен, что запоздал с приглашением, – иметь счастье и честь…

Незнакомец снова попытался завладеть моей рукой, но, слегка поклонившись, я попросила извинить меня и повернулась к миссис Мирван, чтобы скрыть смех. Тогда он пожелал узнать, была ли я уже приглашена каким-то более удачливым джентльменом? Я ответила, что нет, и что я не буду танцевать вовсе. Он сказал, что не станет никого приглашать в надежде, что я смягчусь, а затем, бормоча какую-то нелепицу о печали и разочаровании, удалился, хотя на лице его застыла все та же неизменная улыбка.

Так случилось, как мы потом припомнили, что во время этого короткого диалога миссис Мирван была занята беседой с хозяйкой дома. Вскорости после этого другой джентльмен, которому было на вид около двадцати шести лет, нарядно, но не фатовски одетый и определенно очень красивый, в манере учтивой и одновременно галантной пожелал узнать, не приглашена ли я и не окажу ли ему честь, согласившись потанцевать с ним. Так он сказал, хотя я прямо не знаю, что за честь для него в моем согласии. Подобные выражения, как я поняла, используются как само собой разумеющиеся, вне зависимости от их уместности и по отношению ко всем людям без различия.

Что ж, я поклонилась и наверняка покраснела, так меня напугала мысль о том, что мне предстоит танцевать перед столькими незнакомыми людьми и, что еще хуже,с незнакомцем. Однако это было неизбежно, поскольку, оглядев комнату несколько раз, я убедилась, что никого здесь не знаю. И вот джентльмен взял меня за руку и повел танцевать.

Менуэты закончились[9] до нашего приезда, поскольку мы ждали, пока доставят наши туалеты от модисток.

Джентльмен, казалось, очень хотел побеседовать со мной, но я была охвачена такой паникой, что не могла и слова вымолвить, и лишь стыд из-за того, что я так быстро передумала, помешал мне вернуться к стулу и отказаться танцевать вовсе.

Кажется, джентльмен удивился, видя, как я испугана, – право, трудно было это не заметить! И все же он не задавал вопросов. Боюсь, он счел мое поведение очень странным, ведь я не стала ему рассказывать, что никогда не танцевала прежде, кроме как с товарками в школе.

Его речи отличались рассудительностью и живостью, держался он открыто и благородно, его бесконечно приятные манеры подкупали любезностью и обходительностью, он – сама элегантность, а выражение его лица – самое одухотворенное и выразительное, что я когда-либо видела.

Вскоре к нам присоединилась мисс Мирван, которая оказалась в соседней паре. Но как же я удивилась, когда она шепнула мне, что мой партнер был титулованным джентльменом! Это обеспокоило меня: как он будет задет, подумала я, когда узнает, что почтил своим выбором деревенскую простушку, которая совсем не знает света и оттого постоянно боится сделать что-то неправильно!

Меня крайне обескуражило, что он был настолько выше меня во всех отношениях, и, как вы можете себе представить, я не слишком приободрилась, услышав, как дама, проходящая мимо, обронила:

– Это самый сложный танец на моей памяти.

– О боже, тогда, – вскричала Мария, обращаясь к своему партнеру, – с вашего позволения, я подожду следующего танца.

– В таком случае я тоже, – воскликнула я, – поскольку едва стою на ногах!

– Но вы должны прежде сказать об этом вашему кавалеру, – ответила Мария, ведь в это самое время он отвернулся, чтобы поговорить с какими-то джентльменами. И все же у меня не хватило смелости обратиться к нему, и мы втроем ушли и сели в другом конце залы.

Но, к несчастью для меня, мисс Мирван вскоре позволила уговорить себя все-таки встать в танец и, едва поднявшись с места, воскликнула:

– Дорогая моя, вон там ваш кавалер, лорд Орвилл, ищет вас!

– Тогда не покидайте меня, дорогая подруга! – вскричала я.

Но мисс Мирван должна была идти. Теперь мне стало еще более неловко; я бы все отдала, лишь бы найти миссис Мирван и попросить ее извиниться за меня. Ведь что я смогу сказать своему партнеру в оправдание побега? Он подумает, что я либо глупа, либо безумна, ведь никто, воспитанный в свете и привыкший к его обычаям, даже представить себе не может страхов, подобных моим.

Мое смятение возросло, когда я заметила, что мой кавалер повсюду ищет меня с явной тревогой и удивлением. Но когда в конце концов он направлялся к месту, где я сидела, я была готова лишиться чувств от стыда и огорчения. Оставаться на месте было совершенно невозможно, ведь я не могла сказать ни слова в свою защиту. Я встала и поспешила в сторону карточной комнаты, решив провести остаток вечера подле миссис Мирван и не танцевать вовсе. Но прежде чем я нашла ее, лорд Орвилл меня заметил и подошел ко мне.

Он осведомился, не дурно ли мне. Вообразите, как я смутилась. Я не ответила, но опустила голову, как дурочка, и посмотрела на свой веер.

Тогда джентльмен с самым уважительно серьезным видом спросил, не был ли он столь неосторожен, что обидел меня?

– Разумеется, нет! – вскричала я и, в надежде сменить тему и предупредить дальнейшие расспросы, спросила, не видел ли он молодую леди, которая беседовала со мной ранее?

Нет, но не окажу ли я ему честь, передав послание для нее?

– О нет, в этом нет никакой нужды!

Нет ли кого-нибудь еще, с кем я хотела бы поговорить?

Я сказала «нет», прежде чем успела подумать.

Может ли он иметь удовольствие принести мне что-нибудь освежающего?

Я кивнула, почти против воли. И он устремился за напитками.

Мне было стыдно, что со мной столько хлопот, как будто я невесть какая важная персона. Но я была слишком смущена, чтобы думать или поступать хоть сколько-нибудь последовательно.

Если бы джентльмен не вернулся с молниеносной быстротой, я бы снова попыталась скрыться. Но он не задержался ни на минуту. Когда я выпила стакан лимонада, он выразил надежду, что я снова окажу ему честь, ведь новый танец только что начался. У меня недостало силы духа сказать ни единого слова, и я позволила ему еще раз отвести себя туда, откуда прежде сбежала.

Мне было так неловко из-за своей глупости, своего ребяческого поведения, что мои прежние страхи при мысли о том, что придется танцевать перед такой публикой и с таким

Вы легко вообразите себе, мой дорогой сэр, насколько плохо мне удалось загладить произведенное нелестное впечатление. Но, хотя я ожидала и заслуживала, что джентльмен будет крайне уязвлен и раздражен своим неудачным выбором, он, к моему величайшему облегчению, казался даже довольным и очень помогал мне, и подбадривал меня. Полагаю, эти люди из высшего света слишком хорошо владеют собой, чтобывыказатьзамешательство или дурное настроение, что бы они ни чувствовали. Ведь будь я самой важной персоной в зале, мне едва ли оказали бы больше внимания и уважения.

Когда танец закончился, видя, что я по-прежнему очень взволнована, он отвел меня к стулу, сказав, что не позволит мне утомляться вежливости ради.

Если бы я только сохранила присутствие духа и ясность мысли, в какую увлекательную беседу я могла бы вступить! Именно тогда я увидела, что знатность лорда Орвилла являлась самым малым его достоинством в сравнении с его умом и манерами. Его замечания о собравшемся обществе были такими уместными, такими точными, такими занятными! Оставалось только удивляться, что они не воодушевили меня поддержать разговор. Определенно, я слишком хорошо осознавала, какую нелепую роль сыграла перед таким проницательным наблюдателем, чтобы насладиться его шутливыми замечаниями: ведь сострадание к себе вызвало во мне сочувствие к другим. И все же я не осмелилась ни попытаться защитить их, ни посмеяться в свою очередь: я слушала его в молчаливом смущении.

Поняв это, лорд Орвилл сменил тему и заговорил о лондонских достопримечательностях, увеселениях, певцах и актерах, но вскоре обнаружил, что я ничего о них не знала.

Тогда он весьма находчиво завел речь о жизни в провинции и тамошних развлечениях.

Тут я осознала, что он задался целью выяснить, способна ли я говоритьхоть о чем-то. Это парализовало мои мысли настолько, что я отвечала односложными словами, а когда могла, то и вовсе отмалчивалась.

Так мы сидели: он – весело разговаривая, я – глупо потупившись, когда тот самый хлыщ, который первым пригласил меня на танец, с самой нелепой торжественностью приблизился и, отвесив один-два глубоких поклона, изрек:

– Я смиренно прошу прощения, сударыня, и у вас тоже, милорд, за нарушение такой приятной беседы, которая, без сомнения, куда более усладительна, нежели то, что я имею честь предложить – но…

Я рассмеялась (я краснею из-за своей глупости), прервав его напыщенную речь; и все же ничего не смогла с собой поделать. Ведь мало того, что этот человек исполнен жеманного фатовства – он брал понюшку табака через каждые три слова! Оглянувшись на лорда Орвилла, я заметила на его лице такое изумление – и по такому нелепому поводу! – что ни за что в жизни не смогла бы сохранить серьезность.

Я не смеялась ни разу с тех пор, как покинула мисс Мирван, и лучше бы я заплакала. Лорд Орвилл смотрел на меня во все глаза, щеголь (я не знаю его имени) просто-таки кипел негодованием.

– Сдержитесь, сударыня, – промолвил он с важным видом, – сдержитесь на мгновение! Лишь одним вопросом обеспокою я вас. Могу ли я узнать, по какой несчастливой случайности я не был удостоен чести танцевать с вами?

– Несчастливой случайности, сэр! – повторила я, очень удивившись.

– Да, случайности, сударыня, ведь, в самом деле, я осмелюсь заметить – простите меня, сударыня!.. Это наверняка что-то из ряда вон выходящее, раз побудило леди – и такую юную, как вы, – поступить столь неучтиво.

Тогда мне впервые пришла в голову смутная идея о том, что я слышала когда-то о правилах поведения на балах. Но я никогда прежде не бывала ни на одном, я танцевала лишь в школе, и была так легкомысленна и неосмотрительна, что ни разу не подумала о том, сколь неприлично сначала отказать одному кавалеру, а затем принять приглашение другого. Меня как громом поразило, но пока эти мысли проносились в моей голове, лорд Орвилл с жаром возразил:

– Эта леди, сэр, не может заслуживать подобного обвинения!

Наглец (ведь я очень зла на него) низко поклонился и с презлобной ухмылкой сказал:

– Милорд, я далек от того, чтобывменять в винуэтой леди ее проницательность и предпочтение превосходящих достоинств вашей светлости.

Он снова поклонился и отошел.

Вот ведь досада! Я чуть не умерла со стыда.

– Что за фат! – воскликнул лорд Орвилл, в то время как я, сама не сознавая, что делаю, поспешно встала.

– Понять не могу, – вскричала я, – куда же подевалась миссис Мирван?

– Позвольте мне отыскать ее, – ответил он.

Я поклонилась и снова села, не осмеливаясь посмотреть ему в глаза. Что же он обо мне подумал, услышав о моем конфузе и о предполагаемом предпочтении?

Через минуту лорд Орвилл вернулся и сообщил мне, что миссис Мирван играет в карты, но будет мне рада. Я тут же поспешила к ней. Рядом был лишь один свободный стул, и, к моему величайшему облегчению, лорд Орвилл сразу нас оставил. Тогда я поведала миссис Мирван о своих бедах. Она добродушно пожурила себя за то, что не наставила меня лучше, ведь она была уверена, что мне такие общепринятые правила известны. Но, полагаю, тот неприятный человек удовлетворился своей цветистой отповедью и больше не сердится.

Вскоре лорд Орвилл вернулся. Я согласилась, со всей возможной любезностью, станцевать еще один танец, ведь у меня было время собраться с мыслями. Поэтому я решила постараться и по возможности вести себя менее глупо, чем прежде. Мне пришло в голову, что какой бы незначительной персоной я ни была рядом с обладателем такого титула и таких внешних достоинств, раз уж он сделал столь неудачный выбор и пригласил меня, я должна показать себя наилучшим образом.

Танец, однако, оказался коротким, и лорд Орвилл говорил очень мало, поэтому у меня не было возможности претворить свое решение в жизнь. Думаю, ему хватило предыдущих безуспешных попыток разговорить меня, или скорее даже разузнать,кто я такая. Я снова расстроилась, и силы покинули меня. Уставшая, пристыженная и униженная, я попросила позволения посидеть до тех пор, пока мы не вернемся домой, что вскоре и произошло. Лорд Орвилл оказал мне честь, подсадив в экипаж, говоря при этом о чести, которуюяему оказала! Ох уж эти светские люди!

Ну, мой дорогой сэр, разве не странный это был вечер? Я не могу удержаться от описания

ваша Эвелина

Письмо XII

Эвелина – в продолжение. Четверг, 5 апреля

Треволнениям вчерашнего вечера, похоже, не будет конца. Я только что то уговорами, то шутками выпытала у Марии подробности прелюбопытнейшего диалога. Поначалу вы удивитесь моему тщеславию, но, мой дорогой сэр, имейте терпение!

Должно быть, этот разговор состоялся, пока я была с миссис Мирван в карточной комнате. Мария воздавала должное угощению и тут увидела лорда Орвилла, направляющегося к столу с той же целью. Она его тут же узнала, а он ее нет. Мгновение спустя какой-то пышно разодетый джентльмен, нагнав его, воскликнул:

– Ну, милорд, что вы сделали со своей очаровательной партнершей?

–Ничего!– ответил лорд Орвилл с улыбкой, пожав плечами.

– Ей-богу, – воскликнул джентльмен, – я в жизни не видывал создания прелестнее!

Лорд Орвилл рассмеялся, – что и неудивительно, – но ответил:

– Да, хорошенькая скромная девушка.

– О милорд, – воскликнул этот безумец, – она сущий ангел!

– Весьмамолчаливый, – ответил он.

– Как это возможно, милорд? Она кажется воплощением ума и красноречия.

– Бедная глупышка! – вздохнул лорд Орвилл, покачав головой.

– Ей-богу, я рад это слышать!

В этот момент тот отвратительный тип, мой недавний мучитель, присоединился к ним. Почтительно обратясь к лорду Орвиллу, он сказал:

– Прошу прощения, милорд, если я был – боюсь, что так оно и есть! – слишком суров, обвинив леди, которая удостоена вашего покровительства, – но, милорд, невоспитанность так трудно стерпеть!

– Невоспитанность! – воскликнул мой незнакомый защитник. – Невозможно! Такое прелестное лицо не может оказаться лживой маской!

– О сэр, что до этого, – возразил несносный хлыщ, – позвольтемнебыть судьей. Хотя я всецело уважаю ваше мнение в других вещах, я все же надеюсь, что вы согласитесь, – я взываю также и к вам, милорд, – что я вовсе не никудышный судья в вопросе хороших или дурных манер.

– Я ничего не знал, – ответил лорд Орвилл серьезно, – о нанесенной вам обиде и поэтому не мог не удивиться вашему бурному негодованию.

– В мои намерения вовсе не входило задеть вашу светлость, но, в самом деле, для особы, которая никто и ничто, так важничать… Признаюсь, я не смог сдержать гнева. Ведь, милорд, несмотря на все мои дотошные расспросы, я так и не смог узнать, кто она.

– Из чего я заключаю, – воскликнул мой защитник, – что она, должно быть, дочка провинциального священника.

– Хи-хи-хи! Отлично сказано, клянусь честью! – вскричал фат. – Именно так, судя по ее манерам.

Он расхохотался и ушел, в восторге от собственного остроумия; не иначе как чтобы блеснуть им перед кем-нибудь еще.

– Что, черт возьми, все это значит? – спросил нарядный джентльмен.

– Вся эта история – глупость, да и только, – ответил лорд Орвилл. – Ваша Елена[10] сначала отказала этому хлыщу, а затем танцевала со мной. Вот все, что я уразумел.

– Эх, Орвилл, – воскликнул он, – да вы счастливец! Нодурно воспитана?Никогда не поверю! С виду она слишком умна, чтобы бытьневежественной.

– Невежественная или же дерзкая, я не берусь судить. Могу сказать одно: она выслушивала с неизменной серьезностью все, что я ей говорил, хотя я изрядно утомился в бесплодных попытках развлечь ее. Но стоило Ловелу начать жаловаться, как на нее напал приступ смеха: сначала она оскорбила беднягу, а затем наслаждалась его унижением.

– Ха-ха-ха! Не лишено изобретательности, милорд, хоть иотдает деревней.

Тут Марию пригласили танцевать, и больше она ничего не слышала.

Теперь скажите мне, мой дорогой сэр, сталкивались ли вы когда-нибудь с подобным? Что за досада!

«Бедная глупышка», «невежественная или дерзкая»! Какие унизительные, обидные слова! Но я твердо решила никогда больше не ездить на балы. Лучше бы я осталась в Дорсетшире!

После этого вас вряд ли удивит, что лорд Орвилл всего лишь осведомился о нашем здоровье сегодня утром, прислав слугу и не потрудившись нанести визит, хотя мисс Мирван уверяла, что он непременно явится сам. Но, возможно, это всего лишь провинциальный обычай.

Я ни за что не хотела бы здесь жить. Мне безразлично, задержимся мы на подольше или нет. От Лондона быстро устаешь. Поскорее бы приехал капитан. Нынче вечером миссис Мирван собирается в оперу, но мне совершенно все равно.

Утро среды

Мой дорогой сэр, должна признать, что вчера я поневоле получила большое удовольствие. Ведь я отправилась в оперу в очень плохом настроении, что вас, конечно же, не удивит. Но божественная музыка и прекрасное пение меня утешили и преисполнили наслаждением и благодарностью, столь подходящими к моему нынешнему положению в свете. Я надеюсь уговорить миссис Мирван снова поехать в оперу в субботу. Ах, если бы оперу давали каждый вечер[11]! Из всех развлечений это самое отрадное, самое восхитительное! Несколько арий растрогали меня до глубины души. Это то, что называетсясерьезнойоперой, потому чтосолист-комик заболел[12].

Завтра мы поедем в сады Ранела[13]. Что, если кто-то из тех трех джентльменов, которые меня так вольно обсуждали, будут там?.. Но я не стану об этом думать.

Утро четверга

Итак, мой дорогой сэр, мы побывали в садах Ранела. Это очаровательное место: когда я только вошла, огни сияли так ярко, что мне показалось, будто я попала в заколдованный замок или сказочный дворец: вокруг царило самое настоящее волшебство.

Первым, кого я увидела, был лорд Орвилл. Я так смутилась! Но он меня не заметил. После чая миссис Мирван почувствовала усталость; мы с Марией прогуливались по зале вдвоем и снова увидели его рядом со сценой. Мы тоже остановились, чтобы послушать пение. Лорд Орвилл поклонился мне, я сделала реверанс и наверняка покраснела. Вскоре мы двинулись дальше, потому что место показалось нам не самым удобным. Лорд Орвилл не последовал за нами, а когда мы снова проходили мимо сцены, уже ушел. Позже на протяжении вечера мы сталкивались с ним еще несколько раз, но он всегда был в компании знакомых и ни разу не заговорил с нами. Но когда наши взгляды встречались, он был так любезен, что удостаивал меня поклоном.

Конечно же, я задета его нелестным мнением обо мне. Безусловно, мое поведение тому виной. Меж тем он самый приятный и, кажется, самый любезный человек на свете! Вот почему я расстроена, что он думает обо мне плохо. Ведь к чьему еще уважению стремиться, если не к уважению тех, кто заслуживает нашего собственного? Теперь уже поздно об этом думать – но как удержаться? Однако, полагаю, с балами для меня покончено.

Сегодняшнее утро было

Теперь я очень жалею, что не присоединилась к ним, потому что знать не знаю, чем себя занять. Я было решила, что не поеду в театр сегодня, но, может быть, и передумаю… Словом, мне все равно.

* * *

Я так и знала, что зря осталась дома! Миссис Мирван и Мария объездили полгорода и столько всего интересного повидали! Пока я, как дурочка, сидела в четырех стенах и ничего не делала. И кого же они повстречали на аукционе на Пэлл-Мэлл, как не лорда Орвилла! Он сидел рядом с миссис Мирван, и они долго беседовали, но она не рассказала мне, о чем.

Вероятно, другой такой возможности посмотреть Лондон мне больше никогда не представится; я жалею, что не поехала, но я сама виновата, что поддалась плохому настроению.

Вечер четверга

Мы только что вернулись со спектакля «Король Лир», – и он был такой грустный! Никого из знакомых мы не встретили.

На сем прощаюсь, час слишком поздний, чтобы писать подробнее.

Пятница

Приехал капитан Мирван. У меня не хватает духа описать первую встречу с ним, так неприятно он меня поразил. Капитан мне не нравится, он кажется сварливым невоспитанным грубияном.

Едва он увидел Марию, как принялся бестактно шутить о форме ее носа и назвал ее нескладной дылдой. Она все снесла с неизменным добродушием. Но такая милая и любезная женщина, как миссис Мирван, заслуживает лучшей доли. Я удивлена, что она вышла за него замуж.

Что до меня, то я была так смущена, что едва обменялась с капитаном двумя-тремя словами. Не понимаю, почему семья так рада его возвращению. Если бы он провел всю жизнь за границей, полагаю, им скорее следовало бы благодарить судьбу, а не сокрушаться. Но надеюсь, они не думают о нем так плохо, как я. А даже если так, я уверена, они слишком благоразумны, чтобы это выказать.

Вечер субботы

Мы были в опере, и мне понравилось еще больше, чем во вторник. Мне бы показалось, что я в раю, если бы не люди вокруг: они разговаривали, не умолкая. Мы сидели в партере, где все были так модно одеты, что если бы представление нравилось мне меньше, я бы достаточно развлеклась, просто рассматривая дам.

Я порадовалась, что не сидела рядом с капитаном, потому что он очень грубо отзывался и о музыке, и о певцах – словом, все вызывало у него крайнее раздражение. Когда опера закончилась, мы отправились в место, называющееся кофейней[15], где собираются как леди, так и джентльмены. Там подают самые разные закуски и напитки, и все вокруг прогуливаются и разговаривают так же вольно, как в отдельном кабинете[16].

В понедельник мы поедем на ридотто[17], а в среду вернемся в Говард-Гроув. Капитан говорит, что хватит с него коптиться в лондонском чаду: прокоптившись семь лет под палящим солнцем, он вернется в деревню и там-то и встанет на якорь под погожим небом!

Прощайте, мой дорогой сэр.

Письмо XIII

Эвелина – в продолжение. Вторник, 12 апреля

Мой дорогой сэр!

Мы вернулись с ридотто так поздно или, точнее, так рано, что я не могла сесть за письмо. Мы уехали только (вы ужаснетесь, услышав это) после одиннадцати, но раньше не уезжает никто. Природный порядок поставлен с ног на голову! Мы спим, когда светит солнце, а просыпаемся с луной.

Зала была великолепна, освещение и убранство прекрасны, а какое блестящее веселое общество там собралось! Но мне сразу следует сказать вам, что я долго протестовала, прежде чем присоединиться к Мирванам, ведь я решила, что останусь дома. Но Мария высмеяла мои колебания, и поэтому я – снова – поехала на бал[18].

Мисс Мирван танцевала менуэт, но я не осмелилась последовать ее примеру. Когда мы прогуливались по зале, я увидела лорда Орвилла. Он был один, но не заметил нас. И все же, так как он был без компании, я предположила, что он, возможно, присоединится к нам. Хоть я и не особо хотела танцевать, с ним я была знакома лучше, чем с кем-либо еще в зале. Признаюсь, я подумала, что было бы в тысячу раз приятнее снова танцевать с лордом Орвиллом, нежели с каким-нибудь незнакомцем. Разумеется, после всего случившегося было нелепо даже предполагать, что лорд Орвилл снова почтит меня своим выбором. Однако я не могу не рассказать вам о своих глупых надеждах, чтобы объяснить то, что произошло дальше.

Мисс Мирван вскоре пригласили, и после этого очень модно одетый и беззаботный джентльмен примерно лет тридцати обратился ко мне и пригласил на танец. Кавалер Марии был из числа знакомых миссис Мирван. Перед выездом она рассказала нам, что считается в высшей степени неприличным для молодой леди танцевать с незнакомцами на публичном балу. Конечно же, я ни в коем случае не желала погрешить против приличий, и в то же время мне не хотелось воздерживаться от танцев вовсе. Не осмелилась я и отказать этому джентльмену, как мистеру Ловелу, а затем пойти танцевать с кем-нибудь знакомым. Вот почему (о, мне стыдно писать вам об этом!) я сказала ему, чтоуже приглашена. Таким образом я хотела сохранить за собой возможность танцевать или нет, в зависимости от обстоятельств.

Кажется, своим смущением я себя выдала, потому что джентльмен посмотрел на меня недоверчиво. Вместо того, чтобы удовлетвориться моим ответом и уйти, как я того ожидала, он пошел со мной рядом и с величайшей непринужденностью завел беседу, да такую вольную, какая уместна только при давнем и близком знакомстве. Но что самое оскорбительное – он задал мне тысячу вопросов окавалере, который меня пригласил, и в конце концов заявил:

– Возможно ли, что человек, чье приглашение вы соизволили принять, не спешит к вам, чтобы воспользоваться оказанной честью?

Я почувствовала себя преглупо и попросила миссис Мирван проводить меня к стулу, что она очень любезно и сделала. Капитан занял место возле нее. К моему вящему удивлению, джентльмен последовал за нами и уселся рядом со мной.

– Что за бесчувственный чурбан! – продолжал он. – Вы, сударыня, пропускаете самый восхитительный в мире танец! Этот ваш партнер, должно быть, безумен или глуп. К чему вы сами больше склоняетесь?

– Ни к тому, ни

Он извинился за вольность своего предположения, сказав:

– Я не сдержался, будучи до крайности удивлен, что кто-то может быть настолько врагом самому себе. Но куда же он подевался, сударыня? Он покинул залу? Или еще не приехал?

– Право же, сэр, – раздраженно сказала я, – я ничего о нем не знаю.

– Не удивлен, что вы расстроены, сударыня, это и впрямь досадно. Лучшая часть вечера пропадет зря. Он не заслуживает, чтобы вы его ждали.

– Я не жду, сэр, и прошу вас не…

– Это воистину унизительно для леди, – перебил он, – ждать джентльмена! Фи! Какой легкомысленный человек! Что же могло его задержать? Позволите ли вы мне поискать его?

– Как вам будет угодно, сэр, – ответила я в ужасе, как бы миссис Мирван не услышала. Она была очень удивлена, видя, что я беседую с незнакомцем.

– С превеликим удовольствием! – воскликнул джентльмен. – Скажите, какой на нем камзол?

– Право же, я не заметила.

– Позор на его голову! Как? Он обратился к вам, будучи одет в камзол, который и взгляда не стоит? Вот ведь жалкий оборванец!

Что за нелепость! Я не смогла удержаться от смеха, тем самым, боюсь, поощрив своего собеседника, потому что он продолжил:

– Очаровательное создание! Вы в самом деле способны переносить дурное обращение с такой добротой? Вы в силах, какнадгробная Покорность[19], улыбаться, хоть и расстроены? Пусть я и не являюсь пострадавшей стороной, мое возмущение столь велико, что я жажду задать ему хорошую трепку прямо здесь!

Он умолк и испытующе посмотрел на меня.

– Если только вы несамивыдумали этого кавалера?

Я ужасно смутилась и не смогла ответить.

– Но нет! – снова воскликнул он с жаром. – Вы не можете быть столь жестоки! О, сколько кротости в твоих очах[20]! Конечно же, вы не стали бы так варварски и бездушно смеяться над моим несчастьем!

Я с отвращением отвернулась, не желая слушать эту чушь. Миссис Мирван заметила мое смятение, но не знала, что и думать, а я не могла объяснить ей причину так, чтобы не услышал капитан. Тогда я предложила пройтись. Она согласилась, и мы все встали. Но вы не поверите, этот безумец имел наглость встать и пойти рядом со мной, как будто принадлежал к нашей компании!

– Теперь, я надеюсь, мы увидим этого неблагодарного. Не этот ли? – восклицал назойливый кавалер, указывая на хромавшего пожилого джентльмена. – Или вон тот?

Так он спрашивал меня о каждом, кто был стар или безобразен. Я не отвечала. Когда он понял, что я твердо решила молчать и идти, по возможности не замечая его, он внезапно топнул ногой и неистово закричал:

– Дурак! Идиот! Болван!

Я торопливо обернулась к нему.

– О сударыня, – продолжал он, – простите мою горячность, но я подумал о том, что в мире существует негодяй, способный пренебречь блаженством, ради которого я бы отдал жизнь! О, мне бы только с ним повстречаться, уж я бы… Но я начинаю злиться, простите, сударыня. Мой нрав неистов, а обида, нанесенная вам, глубоко меня задевает!

Я заподозрила, что он сумасшедший, и посмотрела на него в крайнем изумлении.

– Вижу, вы тронуты, сударыня, – промолвил он. – Великодушное создание! Но не тревожьтесь, я уже остыл, в самом деле, остыл, богом клянусь. Умоляю вас, прекраснейшая из смертных, заклинаю, будьте спокойны.

– Право же, сэр, – сказала я очень серьезно, – я вынуждена настаивать, чтобы вы ушли, мы с вами не знакомы, я равно не привыкла и испытываю отвращение к вашим речам и манерам.

Мои слова, кажется, произвели на него некоторое впечатление. Он низко поклонился, попросил прощения и заверил, что никоим образом не хотел меня оскорбить.

– Тогда, сэр, оставьте меня! – вскричала я.

– Ухожу, ухожу, сударыня! – ответил этот человек с самым трагичным видом и устремился прочь. Но, едва я успела поздравить себя с избавлением, он снова был тут как тут.

– Вы действительно позволите мне уйти и не пожалеете? Вы способны видеть, как я невыразимо страдаю, и при этом благоволить этому злодею, который вас избегает? Неблагодарный щенок! Уж я бы его отделал!

– Ради всего святого, дорогая, – воскликнула миссис Мирван, – о ком он говорит?

– Я не знаю, сударыня, – отвечала я, – но мне бы хотелось, чтобы он оставил меня в покое.

– Что тут происходит? – спросил капитан.

Мой преследователь низко поклонился и сказал:

– Я всего лишь пытаюсь устранить небольшое препятствие, из-за которого эта молодая леди не желает танцевать со мной, сэр. Я буду очень обязан вам, если вступитесь за меня.

– Эта леди, сэр, – холодно сказал капитан, – сама себе хозяйка.

И отошел с угрюмым видом.

– А вы, сударыня, – и наглец обрадованно обернулся к миссис Мирван, – вы, надеюсь, будете столь добры и замолвите за меня словечко?

– Сэр, – ответила она строго, – я не имею удовольствия вас знать.

– Надеюсь, когда вы меня узнаете, сударыня, – воскликнул он, нисколько не смутившись, – вы почтите меня своим расположением! А пока я вам еще не знаком, будет воистину великодушно с вашей стороны меня поддержать. И, льщу себя надеждой, вы об этом не пожалеете.

– Я нисколько не сомневаюсь, что вы, сэр, являетесь джентльменом, но… – смущенно отвечала миссис Мирван.

– Ночто, сударыня? Это сомнение отброшено, к чему же«но»?

– Хорошо, сэр, – промолвила миссис Мирван с добродушной улыбкой. – В таком случае я буду с вами так же откровенна, и посмотрим, что из этого получится. Я вынуждена сказать вам раз и навсегда…

– О, извините, сударыня! – горячо перебил ее странный собеседник. – Вы не должны продолжать в такой манере, «раз и навсегда». Нет, если я и в самом деле был слишкомоткровенен, и какмужчиназаслуживаю упрека, помните, дорогие леди, что если вы станете мнеподражать, то должны будете по справедливостипроститьменя.

Мы обе в изумлении глядели на этого сумасброда.

– Будьте же благороднее, чем представительницы вашего пола, – продолжал он, повернувшись ко мне, – удостойте меня одним танцем и забудьте об этом неблагодарном, который нисколько не заслуживает вашего снисхождения.

Миссис Мирван удивленно посмотрела на нас обоих.

– О ком он говорит, моя дорогая? Вы ни словом не упоминали…

– О, сударыня! Он и недостоин упоминания. Жаль, что он вообще появился, но давайте же забудем о том, что он существует. Один танец – это все, о чем я прошу! Позвольте мне, сударыня, иметь честь пригласить эту молодую леди. И до конца дней своих я буду вам благодарен за оказанную любезность.

– Сэр, – ответила миссис Мирван, – я не оказываю любезностей незнакомцам.

– Если вы до сих пор распространяли свое благоволение лишь

– Сэр, я не знаю, что сказать, но…

Он прервал ее речь бесчисленными и столь пылкими мольбами, что она, в конце концов, сказала, что я либо должна протанцевать с этим джентльменом один танец, либо вернуться домой, чтобы избавиться от его назойливости. Я не знала, что выбрать, но мой неуемный мучитель добился своего, и я была вынуждена согласиться танцевать с ним.

Так моя ложь была наказана, и так непоколебимая дерзость этого человека восторжествовала.

Пока мы еще не были настолько вовлечены в танец и могли продолжать беседу, он всячески надоедал мне расспросами омоем партнереи пытался всеми способами заставить меня подтвердить, что я слукавила. Хотя я ни за что не унизила бы себя подобным признанием, моя ложь была слишком очевидна.

Лорд Орвилл, кажется, не танцевал вовсе. Похоже, что у него очень много знакомых, так что он присоединялся то к одной группе гостей, то к другой. Я вовсе не обрадовалась, когда несколько минут спустя после того, как я ушла танцевать, он подошел к месту, где я только что сидела, поклонился и вступил в беседу с миссис Мирван!

Вот ведь досада: и почему я не выстояла чуть дольше перед назойливым незнакомцем? Когда мы дошли до конца колонны, я поспешила было прочь, но он остановил меня, сказав, что я никак не могу уйти, никого не оскорбив, прежде чем мы исполним свой долг, протанцевав положенные фигуры по направлению к началу сета[21]. Поскольку я ничего не знаю обо всех этих правилах и обычаях, я была вынуждена подчиниться. По правде говоря, я была сама не своя, так что он заметил мою рассеянность и в своей развязной манере поинтересовался:

– Что вас тревожит? Почему вы постоянно отводите свои прекрасные глаза?

– Я хотела бы, чтобы вы больше не заговаривали со мной, сэр! – вскричала я раздраженно. – Вы и так испортили мне весь вечер.

– Святые небеса! Что же я сделал? Чем заслужил такой упрек?

– Вы замучили меня до смерти, вы едва ли не силой увели меня от моих друзей и навязали мне свое общество против моей воли.

– В самом деле, дорогая сударыня, нам следовало бы лучше ладить, ведь есть что-то общее в искренности наших натур. И все же, не будь вы ангелом, как бы я вынес подобное оскорбление?

– Если я задела вас, сэр, – вскричала я, – вам всего-то и нужно, что меня оставить – о, как бы мне этого хотелось!

– Прелестное создание, – сказал он, едва сдерживая смех, – где же вы воспитывались?

– Там, где я искренне хотела бы сейчас оказаться!

– Для вас, конечно же, не секрет, что, при всей вашей красоте, подобное очаровательное негодование лишь усиливает ваш восхитительный румянец!

– Вольность вашего поведения, сэр, для ваших близких знакомых, возможно, менее неприятна, но дляменя…

– Вы правы, – вскричал он, перебивая меня, – да, я и в самом деле куда более приятен при близком знакомстве, впоследствии вы будете мною очарованы.

– Впоследствии, сэр, я надеюсь никогда не…

– О, тсс! Тсс! Разве вы забыли, в каком положении я вас застал? Разве вы забыли, что, когда вы были покинуты, я следовал за вами, когда вас предали, я восхищался вами? Если бы не я…

– Если бы не вы, сэр, я, возможно, была бы счастлива.

– Должен ли я заключить, чтобез менявашпартнеробъявился бы? Бедняга! Неужели мое присутствие отпугнуло его?

– Я хотела бы, чтобыегоприсутствие, сэр, отпугнуловас!

– Его присутствие! Так что же, вы его видите?

– Возможно, что и вижу, сэр, – воскликнула я: так надоели мне его остроты.

– Где же? Где? Ради бога, покажите мне этого негодяя!

– Негодяя, сэр?

– О, дикарь! О, низкий, подлый, презренный щенок!

Не знаю, что на меня нашло, но моя гордость была ранена, я до смерти устала, словом, я имела неосторожность, взглянув на лорда Орвилла, повторить:

–Презренный, вы полагаете?

Мой кавалер немедленно посмотрел в ту же сторону, что и я.

– Так значит, это он?

Я не ответила. Я не могла сказать да, но и возразить не пожелала, поскольку надеялась избавиться от докучных поддразниваний благодаря его ошибке.

Как только мы дошли до начала колонны, исполнив свой так называемый долг, я настоятельно попросила проводить меня к миссис Мирван.

– К вашемупартнеру, я полагаю, сударыня? – сурово поправил мой кавалер.

Эти слова привели меня в замешательство. Я испугалась, что этот злокозненный человек, не зная о высоком положении лорда Орвилла, обратится к нему и скажет что-нибудь такое, что выдаст мою уловку. Вот глупая, поставила себя в такое неловкое положение! Как я боялась теперь того, чего прежде желала! Поэтому, чтобыизбежатьлорда Орвилла, я была вынужденасамапредложить протанцевать еще один танец, хотя при этом сгорала со стыда.

– Но как же вашпартнер, сударыня? – спросил мой кавалер, притворяясь всерьез обеспокоенным. – Возможно, ему не понравится, что я удерживаю вас. Если вы позволите мне спросить его разрешения…

– Ни в коем случае!

– Кто он, сударыня?

Хотела бы я оказаться за сотню миль от бальной залы! Он повторил свой вопрос.

– Как его зовут?

– Никак! Никто! Я не знаю…

– Как? Не знаете? – с самым что ни на есть торжественно-серьезным видом изрек он. – Позвольте мне, сударыня, предостеречь вас: никогда не танцуйте в обществе с незнакомцем, с тем, чье имя вам не известно, кто, чего доброго, оказался бы авантюристом, беспринципным человеком, подумайте, с каким дерзким обращением вы могли бы столкнуться!

Что за нелепица! Несмотря на всю на мою досаду, я не сдержала смеха.

В этот момент к нам подошла миссис Мирван в сопровождении лорда Орвилла. Как вы понимаете, я разом посерьезнела. Но вообразите себе мой ужас, когда неугомонный незнакомец, не иначе как посланный покарать меня за притворство, воскликнул:

– Ха, милорд Орвилл! Уверяю, я вас не узнал. Чем я могу оправдаться, что узурпировал вашу даму? И все же, воистину, милорд, как можно было пренебречь таким сокровищем?

Невозможно описать словами мой стыд и смущение. Кто мог подумать, кто мог предвидеть, что этот человек знаком с лордом Орвиллом? Но ложь столь же непростительна, сколь и небезопасна.

Лорд Орвилл, вполне ожидаемо, не смог скрыть изумления.

– Не каждый обладает философским бесстрастием вашей светлости, – продолжал отвратительный тип. – Я приложил все усилия, чтобы развлечь эту леди, хотя, боюсь, безуспешно. Ваша светлость были бы немало польщены, если бы знали, с каким неимоверным трудом я добился чести протанцевать с ней всего один танец.

И он

– Подумайте, милорд, с какой неохотой я уступаю вашей светлости ручку этой прекрасной леди!

В тот же момент лорд Орвилл принял у него мою руку. Я сильно покраснела и попыталась высвободить ее.

– Вы оказываете мне большую честь, сэр, – вскричал странный незнакомец, галантно целуя мою руку перед тем, как ее выпустить, – и все же я был бы счастлив этой честью воспользоваться, если сия дама (поворачиваясь к миссис Мирван) позволит мне составить юной леди компанию.

Я не могла вынести мысли о том, чтобы лорда Орвилла едва не силой принуждали танцевать со мной, и пылко вскричала:

– Ни в коем случае! Ни за что на свете! Я прошу…

– Окажете ли вы мне честь, сударыня, поддержав мои искания? – воскликнул мой мучитель. – Могу лияпригласить эту юную леди?

– Нет, сэр, – ответила я, отворачиваясь от него.

– Но что же делать, моя дорогая? – растерялась миссис Мирван.

– Ничего, сударыня, то есть что угодно…

– Так вы танцуете или нет? Видите, его светлость ждет.

– Я надеюсь, нет… Я прошу… Я ни за что на свете не… Я уверена, что должна, должна…

Я беспомощно умолкла. Но самоуверенный тип, решив во что бы ни стало разузнать, обманула я его или нет, заявил ожидавшему лорду Орвиллу:

– Милорд, я могу вкратце объяснить положение, которое пока кажется таким запутанным. Эта леди предложила мне протанцевать еще один танец. Ничто не могло сделать меня более счастливым, я лишь хотел получить разрешение вашей светлости. Ежели вы его дадите, я уверен, все будет улажено.

Я пылала от негодования.

– Нет, сэр. Ваше отсутствие, и только оно, может все уладить.

– Ради бога, моя дорогая, – воскликнула миссис Мирван, не в состоянии более сдерживать удивление. – Что все это значит? Вы были приглашены заранее? Значит, лорд Орвилл…

– Нет, сударыня! Я просто… Просто не знала этого джентльмена, и поэтому… Поэтому я подумала… Я предположила… Я…

Потрясенная всем происшедшим, я не могла продолжать это унизительное объяснение. Силы оставили меня, и я залилась слезами.

Все в изумлении глядели на меня.

– Что случилось, моя дорогая? – заботливо спросила добрая миссис Мирван.

– Что я натворил! – воскликнул мой злой гений и с навязчивой услужливостью побежал за стаканом воды.

И все же лорду Орвиллу хватило намека: он сразу понял все то, что я пыталась объяснить. Он немедленно отвел меня к стулу и тихо сказал:

– Не расстраивайтесь, умоляю вас. Я почту за честь, что вы воспользовались моим именем.

Его любезность оживила меня. Шепот, пронесшийся по зале, привлек внимание мисс Мирван, и она тотчас же поспешила ко мне. Как только миссис Мирван взяла стакан с водой, лорд Орвилл немедленно увел моего мучителя.

– Ради всего святого, сударыня, – воскликнула я, – позвольте мне поехать домой. Право же, я не могу больше здесь оставаться.

– Давайте все вернемся, – предложила моя добрая Мария.

– Но капитан, что же он скажет… Я бы лучше отправилась домой в портшезе[22].

Миссис Мирван согласилась, и я поднялась, чтобы уйти. Лорд Орвилл и назойливый кавалер оба подошли ко мне. Первый повел меня к портшезу, проявляя заботу, которую я едва ли заслуживала, в то время как второй следовал за нами, докучая мне извинениями. Хотела бы я сама извиниться перед лордом Орвиллом! Но стыд лишил меня дара речи.

Было около часа ночи. Слуги миссис Мирван проводили меня домой.

Ни за что на свете больше не поеду на публичный бал! Страшно представить, что вы подумаете о вашей Эвелине, мой дражайший и уважаемый сэр. Вам понадобится все ваше расположение ко мне, чтобы не рассердиться на меня, когда мы вновь увидимся в Берри-Хилл.

Сегодня утром лорд Орвилл прислал записку, в которой осведомлялся о нашем здоровье. А сэр Клемент Уиллоби (я узнала, что так зовут моего преследователя) нанес визит, но я не спускалась, пока он не ушел.

А теперь, мой дорогой сэр, я могу отчасти объяснить странное, оскорбительное и нелепое поведение этого сэра Клемента прошлым вечером. Мисс Мирван говорит, что это тот самый человек, с которым лорд Орвилл разговаривал у миссис Стэнли, когда меня обсуждали в такой унизительной манере. Наглец «рад был слышать», что я глупа, и поэтому, наверное, решил, что может говорить мне любую чушь, какую вздумается. Мне безразлично его мнение, но что до лорда Орвилла… Если тогда он решил, что я дурочка, то теперь он наверняка считает меня еще и дерзкой, и самонадеянной. Воспользоваться его именем! Какая наглость! Он никогда не узнает, как это произошло, он может лишь заключить, что виной тому – мое чрезмерное тщеславие… Ну что же, в любом случае завтра я покину этот скверный город и никогда больше сюда не вернусь.

Капитан собирается свозить нас завтра в театр марионеток[23]. Я не выношу капитана. Не могу передать, как он груб. Я от всей души радуюсь, что он не присутствовал при неприятном завершении моего вчерашнего приключения, ведь я уверена, он лишь смутил бы меня еще больше. Наверняка это бы его развлекло, ведь он почти никогда не улыбается, кроме как потешаясь над кем-нибудь.

На сем я заканчиваю мои лондонские письма – и безо всякого сожаления. Я слишком неопытна и невежественна, чтобы правильно себя вести в этом городе, где все для меня в новинку, где столь многое меня озадачивает и ставит в тупик.

Прощайте, мой дорогой сэр, и пусть Небеса поскорее возвратят меня вам! Я хотела бы немедленно выехать в Берри-Хилл, но желать этого было бы неблагодарностью по отношению к миссис Мирван. Поэтому я прогоню эту мысль. Я напишу офанточинииз Говард-Гроув. Мы не посетили и половины ныне открытых столичных достопримечательностей, хотя вам наверняка покажется, что мы побывали везде. Однако места эти неисчислимы, как и люди, их заполоняющие.

Письмо XIV

Эвелина – в продолжение. Куин-Энн-стрит, 13 апреля

Как же вы удивитесь, дорогой мой сэр, еще одному письму из Лондона, написанному вашей Эвелиной! Но поверьте, это не моя вина и я вовсе не рада, что все еще здесь. Наш отъезд был отложен из-за равно неожиданного и неприятного происшествия.

Прошлым вечером мы ездили смотреть нафанточинии получили неизъяснимое удовольствие от небольшой комедии на французском и итальянском, а марионетки, которыми так ловко управляли кукловоды, поразили и позабавили нас всех. Кроме капитана, который питает стойкое предубеждение против всего

По окончании представления мы ждали экипаж, и тут мимо нас торопливо прошла высокая пожилая женщина, восклицая:

– Боже мой, что же мне делать?

– В самом деле, что же? – подхватил капитан.

–Ma foi, Monsieur[24], – ответила она, – я потеряла своих спутников и никого здесь больше не знаю.

Говорила она с легким акцентом, я бы не поручилась, англичанка она или француженка. Она была очень хорошо одета и, казалось, пребывала в полной растерянности, так что миссис Мирван предложила капитану помочь ей.

– Помочь ей! – воскликнул капитан. – Да конечно, охотно: пусть мальчишка-факельщик[25] найдет для нее экипаж.

Но вокруг не было ни одной кареты, и шел проливной дождь.

–Mon Dieu[26]! – вскричала незнакомка. – Что же со мной будет?Je suis au désespoir[27]!

– Дорогой сэр, – вмешалась мисс Мирван, – прошу вас, позвольте взять эту несчастную леди к нам в экипаж. Она совсем одна, и иностранка…

– И что с того? – ответил он. – Она может оказаться распутной женщиной и вообще кем угодно.

– На распутную женщину она не похожа, – возразила миссис Мирван. – Право же, она, судя по всему, так расстроена, что мы лишь последуем золотому правилу[28], если подвезем ее домой.

– Любите же вы новые знакомства! Но для начала давайте узнаем, по пути ли ей с нами.

Расспросив женщину, мы выяснили, что она живет на Оксфорд-роуд, и, посовещавшись с женой, капитан угрюмо и крайне нелюбезно согласился взять ее к нам в экипаж. Вскоре стало ясно: он вознамерился сделать все, чтобы попутчица не испытывала к нему особой благодарности, поскольку был решительно настроен поссориться с ней. Эту странную враждебность я могу объяснить только тем, что она казалась иностранкой.

Для начала она рассказала нам, что приехала в Англию всего два дня назад, что джентльмены, сопровождавшие ее, были парижанами и покинули ее, отправившись на поиски наемного экипажа, поскольку ее собственный остался за границей. Она ждала их до тех пор, пока не испугалась, что ее друзья заблудились и она брошена на произвол судьбы в чужом городе.

– Скажите на милость, – буркнул капитан, – почему вы поехали в театр, не подыскав себе в спутники какого-нибудь англичанина?

–Ma foi[29], сэр, – отвечала женщина, – потому что никого из моих знакомых англичан нет в городе.

– В таком случае я скажу вам вот что: лучше бы и вам самой убраться отсюда.

–Pardi, Monsieur[30], – парировала она, – так я и сделаю! Честное слово, по мне так англичане – это сборище грубиянов. Я вернусь во Францию, как только смогу, ведь я не стала бы жить среди таких, как вы.

– Да кому вы тут нужны, французская фифа? – воскликнул капитан. – Или мало других наций, которые обчищают наши карманы? Лучше гребли бы вы отсюда подобру-поздорову!

– Обчищать ваши карманы, сэр! Никто так не далек от этой мысли, как я; ручаюсь, вам ничто не угрожает. Однако ж нет под солнцем нации, которая сравнилась бы с англичанами в неучтивости. Что до меня, я их на дух не переношу, и как только навещу одного-двух знатных знакомых, снова вернусь во Францию.

– Вот во Францию и катитесь! – рявкнул капитан. – А потом проваливайте все вместе к дьяволу, туда и дорога французам и знати!

– Да уж кого мы точно с собой не возьмем, так этих ваших грубых, невоспитанных англичан! – с жаром заверила незнакомка.

– О, не беспокойтесь, – ответствовал капитан невозмутимо. – Мы не станем навязываться, общество дьявола в вашем полном распоряжении!

Желая сменить тему беседы, которая повернула в опасное русло, мисс Мирван заметила:

– Боже, как медленно мы едем!

– Ничего, Молл[31], – ответил ее отец. – Я ручаюсь, завтра, когда ты поедешь в Говард-Гроув, лошади помчатся, как ветер.

– В Говард-Гроув! – вскричала незнакомка. –Mon Dieu[32], так вы знакомы с леди Говард?

– А что, если и так? Вам-то что за дело? Она не из этих ваших «знатных», уверяю вас.

– Кто вам сказал? – воскликнула она. – С чего вы взяли? К тому же, вы самый дурно воспитанный человек, какого я когда-либо видела, и я не верю, что вы можете знаться с леди Говард. Разве что вы ее дворецкий.

Капитан, выругавшись, гневно ответил:

– А вы скорее сойдете за ее прачку!

– Ее прачку, вот как? Ха-ха-ха, у вас что, глаз нет? Вы когда-нибудь видали прачку в таком платье? К тому же, я не низкого сословия, я ничем не хуже леди Говард и так же богата. Между прочим, я приехала в Англию, чтобы повидаться с ней.

– Можете не утруждаться, – хмыкнул капитан. – Возле нее и так крутится достаточно попрошаек.

– Попрошаек, мистер! Я так же не больше попрошайка, чем вы, а вы – низкий, подлый тип, и не стоите моего внимания.

– Подлый тип! – воскликнул капитан, хватая ее за запястья. – Слушай, ты, миссис Лягушка, попридержи-ка язык, или прямо тебе скажу: я не стану церемониться и вышвырну тебя в окно, и валяйся себе в грязи, пока кто-нибудь из твоих мусье не придет и не вытащит тебя оттуда!

Видя, как распалились они оба, мы испугались не на шутку. Миссис Мирван попыталась было урезонить капитана, и тут мы услышали такое, что разом онемели:

– Выпустите меня, негодяй вы этакий! Выпустите, или я упеку вас в тюрьму за такое обращение! Я вам не какая-нибудь простолюдинка, и,ma foi, я пожалуюсь на вас судье Филдингу[33]! Я женщина светская, я вам это докажу, или моя фамилия не Дюваль!

Больше я ничего не слышала. Изумленная, напуганная и потрясенная до крайности, я безотчетно воскликнула:

– Святые небеса!

После чего, скорее мертва, чем жива, я упала в объятия миссис Мирван. Но позвольте мне опустить занавес над сценой слишком мучительной для такого сострадательного и нежного сердца, как ваше. Достаточно того, что вы знаете: эта якобы иностранка оказалась мадам Дюваль – бабушкой вашей Эвелины!

Ах, сэр! Обнаружить близкую родственницу в женщине, которая так себя отрекомендовала! Что бы со мною было, если бы не вы, мой защитник, мой друг, мой покровитель?

Мое смятение и удивление миссис Мирван немедленно меня выдали. Но я не буду огорчать вас повествованием о том, как она меня признала, с какой обидой и бестактностью – я не могу сказать иначе – она упомянула о трагическом прошлом, о котором вы рассказывали мне так прочувствованно! Воспоминания о несчастьях оскорбленной матери, дорогой мне, пусть я никогда ее и не видела, захлестнули меня. Вот почему этот разговор, за исключением лишь той достопамятной беседы с вами, оказался для

Когда мы остановились возле жилья мадам Дюваль, она пожелала, чтобы я проводила ее в дом, и сказала, что легко найдет комнату, где я могла бы переночевать. Встревоженная и трепещущая, я повернулась к миссис Мирван.

– Моя дочь, сударыня, – сказала эта добрая женщина, – не может так внезапно расстаться со своей подругой. Вы должны дать им немного попривыкнуть к мысли о предстоящей разлуке.

– Простите, сударыня, – отвечала мадам Дюваль, манеры которой немного смягчились с тех пор, как всем стало ясно, кто есть кто. – Мисс никак не может быть столь же тесно связана с этой девушкой, как я.

– Неважно, – воскликнул капитан (который принял мою сторону, чтобы отплатить за обиду, хотя они с мадам Дюваль неловко извинились друг перед другом), – ее послали к нам в гости, и, как вы видите, мы не намерены с ней расставаться.

Я пообещала навестить мадам Дюваль в любое удобное ей время на следующий день. После недолгих переговоров она пожелала, чтобы я с ней позавтракала, и мы поехали на Куин-Энн-стрит.

Что за несчастливое приключение! Я глаз не сомкнула всю ночь. Тысячу раз я пожалела, что покинула Берри-Хилл. Но я сделаю все возможное, чтобы поскорее туда вернуться, а вновь оказавшись в этой обители безмятежного счастья, никогда больше не соблазнюсь поездкой куда-либо еще.

Миссис Мирван была столь любезна, что нынче утром отправилась к мадам Дюваль вместе со мной. Капитан тоже предложил свои услуги, но я отказалась, опасаясь, как бы мадам Дюваль не подумала, что я хочу ее оскорбить.

Она крайне неодобрительно воззрилась на миссис Мирван, но приняла меня со всей ласковостью, на какую была способна. И впрямь, наша встреча, кажется, глубоко ее потрясла. Когда я, обуреваемая разнообразными чувствами при виде мадам Дюваль, чуть не лишилась сознания в ее объятиях, она залилась слезами и воскликнула:

– О, только бы мне не потерять свою бедную дочь во второй раз!

Это неожиданное проявление нежности смягчило меня, но вскоре мадам Дюваль вызвала мое живое негодование неблагодарными словами, с которыми она упомянула лучшего из людей, моего дорогого и щедрейшего благодетеля.

Однако горе и гнев уступили место ужасу, когда она сообщила, что приехала в Англию с намерением увезти меня с собой во Францию. Этот план она вынашивала с того самого момента, как услышала о моем рождении (а мне тогда, по ее словам, было двенадцать лет). Но месье Дюваль, которого она назвала худшим на свете мужем, отказывал ей во всех ее желаниях. Он умер всего три месяца назад. За это время мадам Дюваль уладила кое-какие свои дела и, едва покончив с ними, отправилась в Англию. Она уже не носит траур[34], потому, дескать, что тут никто не знает, давно ли она вдовствует.

Должно быть, она вышла замуж очень рано. Не скажу точно, сколько ей лет, но, кажется, меньше пятидесяти. Одевается и румянится она очень ярко, и ее лицо все еще хранит следы былой красоты.

Не знаю, когда и как этот визит подошел бы к концу, если бы капитан не послал за миссис Мирван и не настоял бы, чтобы я ее сопровождала. Он внезапно стал вести себя, как мой лучший друг, и я изрядно опасаюсь его навязчивой услужливости. Миссис Мирван, однако, которая, по-видимому, почитает своим первейшим долгом заглаживать обиды, наносимые ее мужем, сумела унять гнев мадам Дюваль, учтиво пригласив ее на чай и предложив провести вечер у нас. Лишь с превеликим трудом удалось уговорить капитана отложить отъезд на некоторое время, но что еще оставалось делать? Мне было бы неприлично покинуть город в тот самый момент, как я узнала, что мадам Дюваль здесь; а что до того, чтобы остаться под ее единоличной опекой – миссис Мирван, хвала Небесам, слишком добра, чтобы допустить такую возможность. Не меньший страх внушала мне мысль о том, что мадам Дюваль последует за нами в Говард-Гроув. Поэтому было решено, что мы останемся в Лондоне еще на несколько дней или на неделю. Хотя капитан заявил, чтостарая французская карга,как он изволит ее называть, ничего с того не выиграет.

Моя единственная надежда – благополучно добраться до Берри-Хилл, а там, под опекой моего мудрого наставника, мне будет больше нечего бояться. Прощайте, мой дорогой и уважаемый сэр! Мне не знать счастья до тех пор, пока я снова не воссоединюсь с вами.

Письмо XV

Мистер Вилларс – к Эвелине. Берри-Хилл, 16 апреля

Пребывая в уверенности и надежде, что моя Эвелина уже покинула Лондон, я собирался написать после того, как узнаю о ее возвращении в Говард-Гроув. Но письмо, которое я только что получил, с известием о прибытии в Англию мадам Дюваль, требует немедленного ответа.

Ее приезд равно расстраивает и тревожит меня. Как я сочувствовал тебе, дитя мое, когда прочел о таком неожиданном и неприятном событии! Как давно я страшился этой встречи и ее последствий! Из твоего знакомства с ней естественным образом следует ее желание объявить на тебя права. Ее намерения мне слишком хорошо известны; на протяжении многих лет я предвидел, что однажды разгорится спор за право опекать тебя, – и вот этот миг настал.

Как бы ни были жестоки обстоятельства, ты не должна, моя милая, падать духом. Помни, что жизнь моя, сколько бы ее ни осталось, посвящена тебе, а что до дальнейшего – я распоряжусь так, чтобы обеспечить твое будущее счастье наилучшим, по моим представлениям, образом. Будь уверена в моей защите и положись на мою любовь, и пусть опасения, связанные с мадам Дюваль, не потревожат твой покой. Веди себя по отношению к ней со всем уважением и почтением, причитающимися ей как близкой родственнице, и всегда помни, что, хоть она и нарушила свой долг, твоего пренебрежения долгом это никоим образом не оправдало бы. Воистину, чем сильнее поражает тебя бестактность и неподобающее поведение ближнего, тем прилежнее и бдительнее ты должна избегать и намека на такого рода ошибки. Поэтому постарайся, чтобы ни небрежность в обращении, ни недостаток обходительности не выдали мадам Дюваль, насколько ты независима от ее воли, а независимость эту я тебе обещаю. Когда же она назначит время отъезда из Англии, я откажусь отпустить тебя с ней; признаюсь, задача эта будет для меня неприятна, но отказаться самой тебе было бы неприлично, если не невозможно.

Что до ее мнения обо мне, то ее упрямая слепота меня скорее огорчает, нежели удивляет. Она так жаждет оправдать свое собственное поведение, что

Как отрадно для меня твое желание вернуться в Берри-Хилл! Твое затянувшееся пребывание в Лондоне и легкомысленные развлечения, в которые, как я вижу, ты вовлечена, очень меня тревожат. Однако я не имею в виду, что тебе следовало бы отделиться от остальной компании, ведь миссис Мирван могла бы это счесть за упрек, непростительный, учитывая твою юность и ее доброту. Поэтому я не буду далее распространяться на эту тему, но лишь скажу, что от души порадуюсь, как только услышу о твоем благополучном прибытии в Говард-Гроув. Надеюсь, когда ты получишь это письмо, ты уже будешь готовиться к отъезду.

Не могу даже выразить, как я тебе благодарен, моя драгоценнейшая Эвелина, за столь подробные письма. Прошу, продолжай баловать меня ими, ведь я опечалюсь, если не буду знать о том, что с тобой происходит.

Как нова для тебя жизнь, которую ты нынче ведешь! Балы, спектакли, оперы, ридотто! О, дитя мое! Как ты вынесешь перемену, вернувшись сюда? Сердце мое трепещет, страшась за твое будущее спокойствие. И все же я возлагаю надежды на незамутненную чистоту твоей души и природную живость твоего характера.

Нет нужды говорить, что мне куда больше по душе твои ошибки на балу, совершенные по неопытности, нежели попытка вести себя более светски на ридотто. Но твои смущение и огорчение были так сильны, что я воздержусь от всяких упреков.

Надеюсь, ты никогда больше не увидишь сэра Клемента Уиллоби, чьи речи и наглость мне отвратительны. Я всячески одобряю великодушие лорда Орвилла в ситуации, когда ты воспользовалась его именем. Но, надеюсь, ты больше не станешь испытывать его доброту.

Да благословит тебя Господь, мое дорогое дитя! И пусть ни несчастье, ни порок вовеки не лишат тебя веселости, каковая исходит из невинности и способствует счастью всех, кто тебя знает, равно как и твоему собственному!

А. Вилларс

Письмо XVI

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Куин-Энн-стрит, утро четверга, 14 апреля

Вчера, до того, как мы кончили обедать, приехала на чай мадам Дюваль. Вы удивитесь меньше, когда услышите, что было уже почти пять часов, – мы всегда обедаем на исходе дня[35]. Ее проводили в другую комнату, пока убирали со стола, а затем пригласили разделить с нами десерт.

Ее сопровождал французский джентльмен, которого она представила как месье Дюбуа. Миссис Мирван встретила их обоих с присущей ей учтивостью, но капитан выглядел очень недовольным. Немного помолчав, он сурово спросил мадам Дюваль:

– Кто просил вас тащить сюда этого хлыща?

– О, – воскликнула она, – я никуда без него не хожу.

Последовала еще одна недолгая пауза; капитан положил ей конец, резко повернувшись к незнакомцу и заявив:

– Знаете ли вы, мусье, что вы первый француз, которому я позволил войти в мой дом?

Месье Дюбуа низко поклонился. Он не говорит по-английски и понимает наш язык так плохо, что, вероятно, принял эти слова за комплимент.

Миссис Мирван постаралась развеять дурное настроение капитана, затрагивая то одну тему, то другую, но он предоставил ей поддерживать разговор, откинулся на стуле и мрачно молчал, за исключением тех моментов, когда предоставлялась возможность отпустить какое-нибудь саркастическое замечание о французах. Видя всю тщетность своих попыток спасти вечер, миссис Мирван предложила поехать в сады Ранела. Мадам Дюваль с радостью согласилась, а капитан, хотя и попенял на женское легкомыслие, противиться не стал. Так что мы с Марией побежали наверх переодеваться.

Мы еще не были готовы, когда принесли записку, в которой говорилось, что нас в гостиной ждет сэр Клемент Уиллоби. Он приехал справиться о нашем здоровье и вошел в комнату с непринужденностью старого знакомого, хотя позже миссис Мирван призналась, что он смутился, увидев, как холодно его принял не только капитан, но и она сама.

Я ужасно смешалась при мысли, что снова увижу этого человека, и не спускалась вниз до тех пор, пока меня не позвали к чаю. Сэр Клемент увлеченно обсуждал французские манеры с мадам Дюваль и капитаном. Эта тема так поглотила его, что он поначалу не заметил, как я вошла в комнату. Разговор велся с большой горячностью: капитан резко отстаивал превосходство англичан решительно во всем, мадам Дюваль отказывалась признать его хоть в чем-то, в то время как сэр Клемент прикладывал все усилия, чтобы с помощью доводов и насмешек поддержать и укрепить любую мысль капитана. У него хватило проницательности понять, что не было иного более действенного метода расположить к себе хозяина дома, кроме как сделав мадам Дюваль своим врагом. И вскоре он мог поздравить себя с тем, что его догадка подтвердилась.

Как только сэр Клемент увидел меня, он почтительно поклонился и выразил надежду, что я не очень утомилась на ридотто. Я ответила лишь легким наклоном головы, ведь мне было ужасно стыдно за все произошедшее. Затем он вернулся к спорщикам. Он направлял разговор так мастерски, одновременно поддевая мадам Дюваль и восхищая капитана, что я не могла не оценить его находчивость, хотя и осудила его коварство. Миссис Мирван, опасаясь, что эта яростная перепалка зайдет слишком далеко, постоянно пыталась сменить тему, и, возможно, преуспела бы, если бы не вмешательство сэра Клемента. Он упрямо не давал перевести разговор и поддерживал его столь остроумно и столь язвительно, что, кажется, совсем очаровал капитана: совместными усилиями они взяли верх над мадам Дюваль и так разгневали ее, что она вся дрожала от негодования.

Когда миссис Мирван сказала, что пора ехать, я очень обрадовалась. Сэр Клемент поднялся, чтобы уйти, но капитан очень радушно пригласил его присоединиться к нам. Сэр Клемент отвечал, что у него уже была назначена встреча, но он пренебрежет более ранней договоренностью ради удовольствия сопровождать нас.

Затем последовало небольшое замешательство: мы никак не могли решить, кто с кем поедет. Миссис Мирван предложила мадам Дюваль место в своем экипаже, чтобы мы, четыре дамы, сидели все вместе. Однако мадам Дюваль отказалась, заявив, что она ни в коем случае не отправится так далеко без джентльмена, и удивилась, как такая воспитанная леди могла сделатьтакое английскоепредложение. Сэр Клемент Уиллоби сказал, что его коляска ждет у дверей и что она в нашем распоряжении. В конце концов было решено, что для мадам Дюваль и месье Дюбуа вызовут наемный экипаж, к ним также

Я не сомневаюсь, что пассажиры наемного экипажа ссорились всю дорогу, потому что, когда мы встретились в садах Ранела, они были явно не в духе. Хоть мы и воссоединились, но все, кроме меня, старательно избегали бедную мадам Дюваль.

В Ротонде[36] было столько народу, что только благодаря усердным стараниям сэра Клемента Уиллоби мы смогли найти свободную ложу (так называются ниши в арках, в которых люди пьют чай) до того, как толпа отчасти рассеялась. Пока мы рассаживались, какие-то дамы, знакомые миссис Мирван, остановились поговорить с ней и убедили еесделать турпо зале. Когда она вернулась, я с удивлением увидела, что лорд Орвилл присоединился к их компании! Дамы ушли, миссис Мирван села и ненавязчиво и в то же время учтиво пригласила лорда Орвилла выпить с нами чаю, на что он, к моему немалому ужасу, согласился.

Я и без того неописуемо смутилась при виде него, памятуя о моих приключениях на ридотто, а положение мое было таково, что лишь увеличивало мою неловкость: меня усадили между мадам Дюваль и сэром Клементом, который, казалось, так же мало радовался присутствию лорда Орвилла, как и я. В самом деле, постоянные пререкания и дурные манеры капитана Мирвана и мадам Дюваль заставляли меня краснеть за то, что я принадлежу к их обществу. А у бедных миссис Мирван и ее любезной дочери было еще меньше поводов для веселья.

После того, как лорд Орвилл сел, повисла тишина. Его появление сковало всех присутствующих, и у каждого на то были свои причины. Из каких соображений он почтил нас своим обществом, я даже не представляю. Разве что ему стало любопытно, не позволю ли я себе еще какую-нибудь дерзкую выходку по отношению к нему.

Первой заговорила мадам Дюваль.

– Поразительно, как это леди приезжают в такое модное и элегантное место, как Ранела, в шляпках! Это ужасно вульгарно – не понимаю, зачем они их носят. В Париже не увидишь ничего подобного.

– В самом деле! – вскричал сэр Клемент. – Должен признаться, я сам не сторонник шляпок. Мне жаль, что дамы вообще изобрели или переняли такую несуразную моду: ведь в случае, если дама красива, шляпка лишь скрывает это, а если красоты нет, то возбуждает напрасное любопытство. Предполагаю, что изначально шляпки носила какая-то молоденькая и взбалмошная кокетка.

– Скорее они были изобретены какой-нибудь старой морщинистой каргой, которая хотела, чтобы юнцы гонялись за ней без устали, – ухмыльнулся капитан.

– Не знаю, как у вас тут принято в Англии, – воскликнула мадам Дюваль, – но в Париже ни одна женщина не нуждается в подобных ухищрениях, чтобы удостоиться внимания любезных кавалеров!

– То есть вы хотите сказать, – ответил капитан, – что в Париже не отличают старых от молодых, как здесь?

– Парижане вовсе не делают никаких различий, они слишком воспитанны.

– Ну и дураки! – насмешливо отозвался капитан.

– Хоть бы Небеса для нашего блага одарили нас, англичан, такой же предупредительной слепотой! – вскричал сэр Клемент.

– Какого черта вы возносите такую молитву? – вопросил капитан. – Это первая глупость, которую я от вас слышу, но вы, надо думать, не из тех, кто молится денно и нощно. Вы хоть раз делали это с тех пор, как были сопливым мальчишкой?

– Ну вот! – воскликнула мадам Дюваль. – Вот еще одна невежливость со стороны вас, англичан: заговаривать о таких вещах. Нынче в Париже никто и никогда не обсуждает религию, равно как и политику.

– В таком случае, – отвечал капитан, – вот верный признак того, что они не заботятся ни о своей душе, ни о своей стране: вот почему и то и другое катится к черту!

– Если и катится, что ж в том плохого, пока вслух об этом не говорится? Что может быть утомительнее, чем постоянно обмусоливать подобные темы? Те, кто хоть раз бывал за границей, не забивают себе ими голову.

– Раз уж вы так хорошо в этом разбираетесь, – подхватил капитан, – будьте столь добры, расскажите нам,чем жеони забивают себе голову? Эй, сэр Клемент, разве мы не имеем права узнать?

– Очень глубокий вопрос, – отметил сэр Клемент. – И я ожидаю узнать много поучительного из ответа леди.

– Ну же, мадам, – продолжал капитан, – не уклоняйтесь, отвечайте сразу, не задумываясь.

– Да тут и думать нечего, – отвечала мадам Дюваль. – У них дел достаточно, говорю вам, будь то одно либо другое.

– Но что же, что они делают, эти пресловутые мусье? – настаивал капитан. – Просветите нас наконец! Они играют? Или пьют? Или шулерствуют? Или мухлюют на скачках? Или тратят все свое время на комплименты старухам?

– Что до этого, сэр… Впрочем, я не стану утруждать себя ответом на кучу таких вульгарных вопросов, так что довольно!

Затем, к моей величайшей досаде, мадам Дюваль повернулась к лорду Орвиллу и полюбопытствовала:

– Скажите, сэр, бывали ли вы когда-нибудь в Париже?

Он только кивнул.

– И как вам там понравилось?

Этотглубокийвопрос, как выразился бы сэр Клемент, вызвал у лорда Орвилла улыбку, и хотя с ответом он немного замешкался, но в конце концов выразил свое одобрение.

– Я так и думала, что вы оценили Париж, сэр, потому что вы выглядите как настоящий джентльмен. Что до капитана и этого второго господина, то с ними все ясно: они не любят то, чего не знают. Ведь я так понимаю, сэр, вы никогда не были за границей?

– Я там жил, сударыня, всего-то-навсего три года, – отвечал сэр Клемент сухо.

– Ну надо же! Никогда бы не подумала. Но вы наверняка все это время общались только с англичанами.

– А с кем же, скажите, он должен был общаться? – воскликнул капитан. – Или вы хотели бы, чтобы он стыдился своей собственной нации, – как некоторые другие в менее чем в тысяче миль отсюда, – и низко пал в ее же глазах?

– Думаю, вам бы не повредило самому съездить за границу!

– С чего вы это взяли, а, сударыня? Ну же, объясните-ка мне, чего в том хорошего?

– Чего? Да много чего. Из вас там сделали бы совершенно другого человека.

– Вы, полагаю, хотели бы, чтобы я научился выписывать кренделя ногами? Рядиться, как обезьяна[37]? Нести тарабарщину по-французски? Так, да? И пудриться, и румяниться, и краситься, как некоторые?

– Я бы хотела, чтобы вы научились быть более вежливым, сэр, и не разговаривать с дамами в такой грубой старомодной манере. Вот вы, сэр, как бывавший в Париже, – снова обратилась мадам Дюваль к лорду Орвиллу, – вы можете объяснить этому англичанину,

– Слушайте, мадам, – отвечал капитан, – что до ваших цирюльников да чистильщиков сапог, то можете расхваливать их манеры сколько угодно, я искренне рад, что вам они так нравятся. Но раз уж вы так вольно раздаете советы, то скажу я вам, что с такими людишками компанию не вожу.

– Леди и джентльмены, – сказала миссис Мирван, – так как многие из вас уже допили чай, я приглашаю вас прогуляться.

Мария и я немедленно встали, за нами – лорд Орвилл. Сдается мне, яростные спорщики заметили, что мы покинули ложу, не раньше, чем мы обошли ползалы.

Поскольку муж миссис Мирван внес такой большой вклад в неприятную перебранку, лорд Орвилл воздержался от комментариев по этому поводу. Тема была немедленно оставлена, и беседа потекла спокойно и непринужденно, учтиво и весело. Все, кроме меня, должно быть, находили в ней большое удовольствие. Мне же отчаянно хотелось каким-то образом извиниться перед лордом Орвиллом за свое поведение на ридотто, которое он наверняка счел непозволительно дерзким. И в то же время я никак не могла собраться с духом и заговорить с ним о досадном происшествии, в котором я сыграла столь неприглядную роль. Поэтому я едва смела вымолвить хоть слово во время нашей прогулки. К тому же, зная, сколь низкого он обо мне мнения, я была так угнетена и подавлена, что мне казалось, каждое мое слово будет истолковано превратно. И вот, вместо того чтобы наслаждаться беседой, которая в любое другое время привела бы меня в восторг, я молчала, скованная и пристыженная. О сэр, надеюсь, что никогда больше не поставлю себя в такое глупое, такое затруднительное положение, а иначе да падет позор на мою голову!

Мы обошли залу уже три или четыре раза, когда к нам присоединились остальные. Они так ссорились, что миссис Мирван пожаловалась на усталость и предложила поехать домой. Никто возражать не стал. Лорд Орвилл предложил свои услуги, но джентльмены отказались, и он отошел к другим своим знакомым. Мы проследовали в холл, где посетители ожидали экипажей. Было уговорено, что мы вернемся в город так же, как ехали в Ранела. Соответственно, месье Дюбуа подсадил мадам Дюваль в наемный экипаж и уже готов был последовать за ней, когда она закричала и поспешно выпрыгнула, сказав, что вся ее одежда промокла до нитки. Действительно, когда экипаж осмотрели, выяснилось, что он в плачевном состоянии. Погода стояла ужасная, и дождь, уж я не знаю как, залил всю карету.

Миссис и мисс Мирван и я уже расселись, как раньше, но, едва капитан услышал о происшествии, он без всяких церемоний со свойственной ему учтивостью немедленно занял свободное место в своем экипаже, предоставив мадам Дюваль и месье Дюбуа выпутываться, как знают. Что до сэра Клемента Уиллоби, то его ждала собственная коляска.

Я немедленно попросила разрешения уступить мадам Дюваль свое место и собралась уже выйти из экипажа, но миссис Мирван остановила меня, сказав, что в таком случае мне придется возвращаться в город либо с иностранцем, либо с сэром Клементом.

– О, не беспокойтесь о старой карге! – запротестовал капитан. – Ручаюсь, она водонепроницаемая. К тому же, так как все мы здесь, я надеюсь,англичане, с ней случится ровно то самое, чего она от нас ожидает.

– Я не хочу ее защищать, – проговорила миссис Мирван. – Но поскольку она принадлежит к нашей компании, нам не пристало уезжать отсюда, не убедившись в том, что она благополучно доберется до дома.

– Боже, дорогая, – воскликнул капитан, который при виде бедственного положения мадам Дюваль заметно повеселел. – Да ее сердце разобьется, окажи ей любезность грязный англичанин!

Однако миссис Мирван настояла на своем, и мы все вышли из экипажа, чтобы подождать, пока для мадам Дюваль не найдется кареты получше. Саму мадам Дюваль, вместе с месье Дюбуа, мы обнаружили среди слуг: она усердно оттирала платье, чтобы ни в коем случае не осталось пятен от воды на ее новехоньком лионском шелке[38]. Сэр Клемент Уиллоби предложил воспользоваться его коляской, но мадам Дюваль была слишком задета его остротами, чтобы принять такую услугу. Мы прождали какое-то время, но напрасно: ни одного наемного экипажа не было. Капитан в конце концов согласился сам поехать с сэром Клементом, а мы, четыре дамы, сели в экипаж миссис Мирван – но не раньше, чем мадам Дюваль настояла, чтобы мы потеснились, освободив место для месье Дюбуа. Капитан пошел на это лишь потому, что не желал сидеть рядом с французом в коляске сэра Клемента.

Наш экипаж тронулся первым. Мы были молчаливы и неразговорчивы: все эти перипетии нас ужасно утомили. Должна признаться, разговорчивости у нас так и не прибавилось, но недолго продлилось наше молчание, поскольку не проехали мы и тридцати ярдов, как все одновременно вскрикнули – экипаж сломался! Судя по тому, как пронзительно мы закричали, нам, верно, показалось, что настал наш смертный час! Карета остановилась, подоспели слуги и помогли нам выбраться, так что никто нисколько не пострадал. Вечер был темный и сырой, но я едва ступила на землю, как меня подхватил сэр Клемент Уиллоби: он попросил дозволения позаботиться обо мне, но не стал его дожидаться и понес меня на руках обратно в Ранела.

Он озабоченно спросил, не пострадала ли я в результате происшествия. Я уверила его, что в полной безопасности и нисколько не ранена, и попросила, чтобы он отпустил меня и вернулся к моим спутникам: ведь я изнывала от беспокойства, гадая, была ли удача к ним столь же благосклонна, как ко мне. Сэр Клемент заявил, что счастлив и польщен быть моим слугой и с радостью исполнит поручения, но настоял на том, чтобы сперва отвести меня в тепло, поскольку я все же немного промокла. Он не внял моим возражениям, а проводил меня в комнату, где ярко пылал камин и гости ожидали своих экипажей. Я с готовностью села и взмолилась, чтобы он поспешил к нашим спутникам.

Так он и сделал, но вернулся через мгновение, сообщив, что дождь усилился и что он послал своих слуг помочь пострадавшим, а также сообщитьМирванамо том, где я. Меня крайне возмутило, что он не пошел сам, но, поскольку наше знакомство было столь поверхностным, я не сочла уместным настаивать.

Итак, сэр Клемент подвинул свой стул к моему и, снова осведомившись, как я себя чувствую, негромко проговорил:

– Простите меня, мисс Энвилл,

Он умолк; я же ничего не ответила. Мне тотчас же вспомнилась беседа, случайной свидетельницей которой стала мисс Мирван. И я предположила, что сэр Клемент собирается сам пересказать мне слова лорда Орвилла. По правде сказать, мне совсем не хотелось их снова выслушивать. Действительно, дальнейшие речи сэра Клемента убеждают меня, что именно в этом его намерение и заключалось. Какую цель он преследовал, не знаю, разве что поставить свое заступничество себе в заслугу.

– Однако ж, – продолжал он, – мои оправдания лишь свидетельствуют о моей доверчивости, нехватке рассудительности и проницательности. Поэтому я могу лишь умолять вас о прощении и надеяться, что в будущем…

В этот самый момент слуга сэра Клемента открыл дверь, и как же я обрадовалась, когда в комнату вошли капитан, миссис и мисс Мирван!

– Ого! – воскликнул первый. – Хорошо же вы тут в тепле устроились! Придется вам потесниться в своей каюте! Люси, Молл, идите к огню и сушите свои тряпки. Эгегей, где же мадам – старуха-француженка?

– Боже! – воскликнула я. – Разве мадам Дюваль не с вами?

– Со мной! Нет, слава богу.

Я очень забеспокоилась, не случилось ли с ней чего, и если бы мои спутники позволили мне, я бы отправилась на поиски сама. Но за мадам Дюваль послали слуг, а капитан сказал, что мы можем быть совершенно уверены: еефранцузский кавалерпозаботится о ней.

Мы прождали какое-то время, но новостей не было, и вскоре в комнате не осталось никого, кроме нас. Я тревожилась все сильнее, так что сэр Клемент добровольно вызвался пойти поискать мадам Дюваль. Однако в тот самый момент, когда он уже открыл дверь, явилась она сама в сопровождении месье Дюбуа.

– Я как раз шел вас спасать, – сказал сэр Клемент.

– Право же, вы чрезвычайно любезны! – вскричала она. – Спасать меня, когда все беды позади!

И она вошла – но в каком виде! – с ног до головы в грязи и настолько разъяренная, что едва могла говорить. Мы все ей посочувствовали и предложили помощь, – за исключением капитана, который, едва увидев мадам Дюваль, громко расхохотался.

Чтобы отвлечь мадам Дюваль от капитана, мы принялись расспрашивать и утешать ее; в первые минуты она была так разгневана и огорчена, что мы без труда преуспели. Нам не терпелось узнать, что за неприятность с ней приключилась.

– Как же! – воскликнула она. – Это все из-за того, что вы все ушли, и бедный месье Дюбуа… Хотя он не виноват, ведь пострадал так же, как и я.

Наши взгляды обратились на месье Дюбуа, чья одежда была в таком же плачевном состоянии, как и платье мадам Дюваль. Промокший, дрожащий от холода и безутешный, он пробрался к огню.

Капитан расхохотался еще пуще, пока миссис Мирван, стыдясь его грубости, продолжала расспрашивать мадам Дюваль, а та отвечала:

– Ну так вот, шли мы, значит, под проливным дождем, и месье Дюбуа был так любезен, – хотя эта его любезность и вышла мне боком, – что подхватил меня на руки, дабы перенести через слякотную жижу, глубокую, по щиколотку. Но добра мне с того не было: как только мы оказались в самой грязище, – эх, хотела бы я, чтобы мы оказались за пятьдесят миль оттуда! – он поскользнулся. Во всяком случае, я так думаю, хоть и не могу представить, как оно вышло, я ведь не такая тяжелая… Словом, мы оба рухнули прямо в грязь, и чем больше пытались встать, тем глубже в ней увязали. Мое новое лионское платье все совершенно испорчено! Повезло нам, что мы вообще выбрались, потому что могли бы до сих пор там валяться, ведь вам было все равно и никто так и не пришел к нам на помощь!

Этот рассказ поверг капитана в восторг, он ходил от мадам Дюваль к месье Дюбуа и обратно, чтобы попеременно насладиться их жалким видом. Он чуть не кричал от радости; крепко пожав руку месье Дюбуа, он поздравил француза свысадкой на английскую землю, а затем подержал свечу мадам Дюваль, чтобы она смогла хорошенько разглядеть ужасное состояние своего платья. При этом он повторял снова и снова, что в жизни не был так доволен.

Гнев бедной мадам Дюваль был неописуем. Она выбила свечу из руки капитана, затопала ногами и, в конце концов, плюнула ему в лицо.

Этот поступок сразу же успокоил обоих, ведь радость капитана сменилась негодованием, а ярость мадам Дюваль – страхом. Он схватил бедняжку за плечи и так сильно тряхнул, что она завопила, зовя на помощь. Капитан при этом уверял ее, что будь она хоть самую малость моложе или менее уродлива, он немедленно отплатил бы ей той же монетой.

Месье Дюбуа, который до сих пор тихонько сидел у камина, подошел и яростно запротестовал, но капитан ничего не понял и даже не взглянул на него, и выпустил мадам Дюваль только тогда, когда она горько разрыдалась.

После того я уговорила мадам Дюваль позволить женщине, отвечавшей за дамские плащи, помочь ей высушить одежду. Она согласилась, и мы сделали все возможное, чтобы уберечь ее от простуды. В такой неприятной обстановке нам пришлось прождать еще около часа, пока не нашелся наемный экипаж. Тогда мы расселись так же, как и до досадного происшествия на дороге.

Сегодня утром я поеду навестить бедную мадам Дюваль и осведомиться о ее здоровье, которое наверняка пошатнулось из-за вчерашних злоключений. Но надо сказать, она выглядит достаточно сильной и крепкой.

Прощайте, мой дорогой сэр, до завтра.

Письмо XVII

Эвелина – в продолжение. Утро пятницы, 15 апреля

Вчера в полдень нанес визит сэр Клемент Уиллоби, и капитан Мирван пригласил его к обеду. Для меня же день выдался крайне неприятным.

Утром я застала мадам Дюваль за завтраком в постели, хотя месье Дюбуа находился в той же комнате. Это так удивило меня, что я растерялась и вышла, не отдавая себе отчета в том, как странно выглядел мой поступок. Но мадам Дюваль позвала меня обратно и от души посмеялась над моим незнанием иностранных обычаев.

Беседа, однако, вскоре приняла более серьезное направление. Мадам Дюваль начала резко обличать «варварскую грубость этого негодяя капитана» и чудовищную невоспитанность англичан в целом, заявляя, что ей следовало бы как можно скорее бежать от

Она горько сокрушалась о судьбе своего лионского шелка и уверяла, что охотнее рассталась бы со всем остальным своим гардеробом, поскольку это было первое платье, которое она купила после того, как сняла траур. Она очень сильно простужена, а месье Дюбуа так охрип, что едва может говорить.

Мадам Дюваль настаивала, чтобы я пробыла с ней весь день, так как она намеревалась представить меня нескольким моим родственникам. Я бы с радостью отказалась, но она не оставила мне выбора.

Все то время, что мы провели вместе до приезда этих родственников, мадам Дюваль продолжала засыпать меня вопросами, а я на них отвечала. Ее любопытство было неутолимо: она расспрашивала о каждом событии в моей жизни и о каждой известной мне подробности жизни всех моих знакомых. Какая жестокость! – она снова и снова с непримиримой ненавистью отзывалась о единственном благодетеле, которого знали ее обездоленные дочь и внучка! Ее неблагодарность вызвала у меня такое негодование, что я непременно покинула бы мадам Дюваль и ее дом, если бы она не запретила мне уйти в самой безапелляционной манере. Но почему же, боже мой, она так вопиюще несправедлива? О мой друг и отец! Я не владею собой, когда о вас говорят подобным образом.

Мадам Дюваль долго рассуждала о том, как увезет меня в Париж: дескать, моим манерам решительно не хватает парижского лоска. Она сокрушалась, что я выросла в деревне: из-за этого, по ее мнению, я выгляжу «неотесанной простушкой». Однако она велела мне не отчаиваться, ведь она знавала многих девушек, воспитанных куда хуже, чем я, которые стали утонченными леди после нескольких лет жизни за границей. В пример мадам Дюваль приводила некую мисс Полли Мур, дочь бакалейщицы, которая волею обстоятельств – пересказывать которые нет нужды – была отправлена в Париж. Ее манеры там так улучшились, что неловкая вульгарная девица совершенно преобразилась, и с тех пор ее принимали за даму из высшего общества.

Родственники, которым мадам Дюваль представила меня, были мистер Брэнгтон, ее племянник, и трое его детей: старший сын и две младших дочери.

Мистеру Брэнгтону на вид около сорока лет. Кажется, он не лишен здравого смысла, хоть и ограничен и предвзят: всю свою жизнь он прожил в Сити[39] и, думается мне, смотрит свысока на всех, кто живет где-либо еще.

Его сын кажется человеком не столь здравомыслящим и более веселым по характеру, но это веселость глупого школьника-переростка, которая выражается в шуме и буйстве. Он ни во что не ставит отца, поскольку тот целиком поглощен своим делом и обожает деньги, хотя сам, судя по всему, не имеет ни талантов, ни решимости, ни щедрости, чтобы хоть в чем-то над ним возвыситься. Кажется, его главное удовольствие заключается в том, чтобы мучить и высмеивать своих сестер, которые в ответ всей душой презирают брата.

Мисс Брэнгтон, старшая дочь, вовсе не уродлива, но выглядит надменной, тщеславной и злонравной. Она ненавидит Сити, хоть и не знает, за что, ведь очевидно, что она нигде больше не жила.

Мисс Полли Брэнгтон довольно хорошенькая, очень глупенькая, очень невежественная, очень ветреная и, полагаю, очень добродушная.

Первые полчаса были посвящены тому, что Брэнгтоныустраивались поудобнее. Они пожаловались, что на улицах непролазная грязь: они ведь пришли пешком от Сноу-Хилл, где мистер Брэнгтон держит ювелирную лавку. Поэтому юные леди должны были не только почистить плащи и высушить обувь, но и поправить прически, совершенно растрепавшиеся под шляпками.

Манера, в которой мадам Дюваль изволила меня представить этой семье, возмутила меня до глубины души.

– Вот, дорогие мои, – сказала она, – вот родственница, о существовании которой вы и не помышляли. Да будет вам известно, что моя бедная дочь Кэролайн родила это дитя после того, как сбежала от меня – однако я ничего о том не знала даже много лет спустя. От меня все тщательно скрывали, хотя у бедной девочки в целом свете нет ни единого друга, кроме бабушки.

– Мисс кажется очень мягкосердечной, тетушка, – заметила мисс Полли, – и конечно же, не виновата в том, что ее мать нарушила свой долг, – она-то что могла с этим поделать?

– Боже, конечно же, – отвечала мадам Дюваль, – мне и в голову не приходило ее попрекать, потому что ведь даже моя собственная бедная дочь не была так уж виновата, как может показаться. Она никогда не отбилась бы от рук, если бы не этот назойливый старик-священник, про которого я вам рассказывала!

– Если тетушка позволит, – вмешался молодой мистер Брэнгтон, – давайте поговорим о чем-нибудь другом, потому что мисс, кажется, не по себе.

Следующей темой был избран возраст молодых Брэнгтонов и мой собственный. Сыну двадцать, дочери, услышав, что мне семнадцать, сказали, что мисс Полли столько же. Но их брат после долгих споров доказал, что она двумя годами старше, к вящему гневу обеих сестер, которые единодушно назвали его злобным врединой.

Когда эта тема себя исчерпала, все задались вопросом, кто из нас – меня и молодых Брэнгтонов – выше ростом. Было предложено нас измерить, поскольку все Брэнгтоны расходились во мнениях на сей счет. Никто из них, однако, не оспаривал, что я самая высокая из всех, а вот по поводу друг друга они были готовы препираться бесконечно. Брат настаивал, чтобы мерили честно, без причесок и каблуков, но сестры отказывались лишиться этих привилегий своего пола. Поэтому молодой человек потерпел поражение и был признан самым низкорослым, хоть он и жаловался всем и каждому на несправедливость такого вердикта.

После того, как это действо подошло к концу, юные леди принялись бесцеремонно изучать мое платье и расспрашивать меня о нем.

– Это, никак, фартук[40] вашей собственной работы, мисс? Но эти узоры веточками нынче не в моде. Не сочтите за дерзость, почем вы брали такой люстрин? Вы сами шьете себе чепцы, мисс?

Они задавали эти и множество других вопросов, равно занимательных и уместных.

Затем они спросили, как мне нравится Лондон и не покажется ли мне деревня крайне скучным местом по возвращении.

– Мисс должна постараться заполучить хорошего мужа, – изрек мистер Брэнгтон. – Тогда она сможет остаться жить здесь.

Далее речь зашла о достопримечательностях и увеселениях, или точнее – о театрах, ведь никаких иных Брэнгтоны не знали, а также о достоинствах и недостатках всех актеров и актрис. Брэнгтон-младший главенствовал в разговоре и, по-видимому, был в этой теме весьма сведущ. Но как же я

Спустя несколько минут мисс Брэнгтон, внезапно подойдя к сестре, воскликнула:

– Боже правый, Полли, ты только вообрази себе! Мисс никогда не видала своего папеньку!

– Господи, как странно! – вскричала мисс Полли. – Выходит, мисс, вы его, пожалуй, и не узнали бы?

Для меня это было уже слишком: я вскочила и выбежала из комнаты, но вскорости пожалела, что так плохо владела собой. Обе сестрицы последовали за мной и попытались меня утешить, несмотря на мои искренние мольбы оставить меня в покое.

Как только я вернулась к остальным, мадам Дюваль поинтересовалась:

– Ну, моя дорогая, что на тебя нашло? Почему ты внезапно убежала?

Вопрос этот чуть было не заставил меня убежать снова, потому что я не знала, что ответить. Но разве это не поразительно, что мадам Дюваль сначала ставит меня в такое ужасное положение, а затем удивляется тому, что я задета и огорчена?

Мистер Брэнгтон-младший осведомился, видела ли я Тауэр или собор святого Павла. Когда я сказала «нет», он предложил поехать туда всем вместе, чтобы показать их мне. Помимо прочего они также спросили, знакома ли я с такой штукой, как опера. Я отвечала, что да.

– Ну, – сказал мистер Брэнгтон, – сколько живу в Лондоне, в опере я ни разу не был, и она мне и даром не сдалась, проживи я здесь еще столько же.

– Боже правый, папа! – воскликнула мисс Полли. – А почему бы и нет? Вы могли бы как-нибудь и сходить из чистого любопытства. К тому же, мисс Помфрет как-то раз там побывала; и она говорит, было очень мило.

– Мисс сочтет нас невежами, – вставила мисс Брэнгтон, – коль скоро мы живем в Лондоне и ни разу не бывали в опере. Но это не моя вина, уверяю вас, мисс, – просто папа не хочет нас сводить.

В конце концов было уговорено, что в ближайшее время мы вместе отправимся на прогулку. Я не осмелилась возразить, но сказала, что, пока я в городе, мое время в распоряжении миссис Мирван. Впрочем, я всеми силами постараюсь избежать этой поездки, если сумею.

Когда мы расставались, мадам Дюваль пожелала видеть меня на следующий день, а Брэнгтоны сказали мне, что, когда я окажусь поблизости от Сноу-Хилл, они будут очень рады моему визиту. Надеюсь, что до тех пор мы не встретимся. Мне крайне не хотелось бы знакомиться ни с какими другими родственниками, если они хоть чем-то напоминают тех, которым я была представлена сегодня.

Письмо XVIII

Эвелина – в продолжение

Сегодня утром я только что закончила письмо к вам, как громкий стук в дверь заставил меня поспешить сойти вниз. И кого же я увидела в гостиной? Лорда Орвилла!

Он был совершенно один, так как Мирваны еще не спускались к завтраку. Сначала он осведомился о моем самочувствии, а затем о здоровье миссис и мисс Мирван. Встревоженность лорда Орвилла меня несколько удивила, но он объяснил, что ему сообщили о происшествии, которое случилось с нами в садах Ранела. Он выразил в высшей степени свое сочувствие и посетовал, что ему не посчастливилось узнать об этом вовремя и предложить свою помощь.

– Но я так понимаю, – добавил он, – сэр Клемент Уиллоби имел честь помочь вам?

– Он был с капитаном Мирваном, милорд.

– Я слышал, что вы уехали все вместе.

Надеюсь, этот взбалмошный человек не сказал лорду Орвиллу, что он помог только мне! Однако лорд Орвилл не стал продолжать эту тему.

– Хоть это происшествие и было крайне неприятным, оно, надеюсь, не отпугнет вас от посещения садов Ранела, и вы снова почтите их своим присутствием? – спросил он.

– Нам совсем недолго осталось быть в Лондоне, милорд.

– Вот как! Так вы покидаете город так скоро?

– О да, милорд. Наше пребывание здесь и так продлилось дольше, чем мы рассчитывали.

– Вы так любите деревню?

– Мы приехали в город, милорд, лишь для того, чтобы встретить капитана Мирвана.

– Неужели мисс Энвилл совсем не заботит, как много сожалений вызовет ее отъезд?

– О, милорд… Я уверена, вы не думаете…

И я умолкла на полуслове, сама не зная, что собиралась сказать. Мое глупое замешательство, не иначе, послужило причиной тому, что произошло дальше: лорд Орвилл подошел ко мне, завладел моей рукой и сказал:

– Я думаю, что каждый, кто хоть раз видел мисс Энвилл, не сможет забыть впечатления от встречи с ней.

Этот комплимент – от лорда Орвилла! – так поразил меня, что я утратила дар речи и почувствовала, что краснею. Несколько мгновений я молчала, потупившись, но как только пришла в себя, отняла руку и пролепетала, что пойду посмотреть, оделась ли уже миссис Мирван. Он не удерживал меня, и я ушла.

Я встретила всех Мирванов на лестнице и вместе с ними спустилась к завтраку.

Я очень зла на себя, что упустила такую прекрасную возможность извиниться за свое поведение на ридотто. Признаюсь честно, во время короткогоtête-à-têteс лордом Орвиллом та история мне ни разу не вспомнилась. Но, случись нам снова оказаться вдвоем, я, конечно, не умолчу о ней. Ведь мысль о том, что он считает меня наглой и дерзкой, невыразимо беспокоит меня. Я почти готова наложить на себя руки за то, что дала ему хоть малейший повод так ужасно о себе думать.

Разве не странно, что он сделал мне такой комплимент? От него я не ожидала ничего подобного. Но, наверное, галантность присуща всем джентльменам, каковы бы ни были их прочие качества.

Этот завтрак оказался самой приятной трапезой (если можно так его назвать) за все время нашего пребывания в городе. Если бы не мадам Дюваль, я была бы в восторге от Лондона.

Лорд Орвилл – восхитительный собеседник. Его манеры так элегантны, так благородны, так естественны, что одновременно вызывают уважение и приятны для всех. В отличие от многих здешних джентльменов, которые заняты праздным самолюбованием (при том, что до лорда Орвилла им далеко), он стремится быть внимательным и любезным со всеми и, хотя неизменно преуспевает, никогда не показывает, что отдает себе в этом отчет.

Как мне хотелось бы, чтобы вы, мой дорогой сэр, познакомились с лордом Орвиллом: я уверена, он бы вам понравился. Из всех, с кем я познакомилась

Когда лорд Орвилл ушел – а он пробыл совсем недолго – я стала крайне неохотно собираться к мадам Дюваль, но миссис Мирван предложила капитану пригласить ее на обед на Куин-Энн-стрит. Капитан с готовностью согласился, потому что, по его словам, хотел спросить мадам Дюваль, как поживает ее платье лионского шелка.

Приглашение принято, и мы ждем ее с минуты на минуту. По мне так очень странно, что женщина – полновластная хозяйка своего времени, денег и действий – добровольно становится мишенью для грубости человека, который нимало не скрывает, что намерен поразвлечься за ее счет. Хотя у нее очень мало знакомых, наверное, она просто не знает, чем себя занять.

Как я безмерно обязана миссис Мирван, которая готова терпеть столько неудобств, лишь бы я была счастлива! Каждый спор, затеваемый ее недостойным супругом, огорчает и смущает ее. Я настолько хорошо понимаю это, что даже умоляла миссис Мирван не посылать за мадам Дюваль, но, по ее словам, ей невыносима самая мысль о том, что, пока я в городе, я безотлучно буду при бабушке. Она бы не могла отнестись ко мне с большей добротой, даже если приходилась бы вам дочерью.

Письмо XIX

Эвелина – в продолжение. Утро субботы, 16 апреля

Мадам Дюваль прибыла в сопровождении месье Дюбуа. Удивляюсь, что она решила ввести его в дом, где ему настолько не рады. И в самом деле, странно, что они все время вместе. Хотя, наверное, я бы не придала этому значения, если бы не постоянные шуточки капитана Мирвана окавалеремоей бабушки.

Миссис Мирван приняла обоих гостей с ее обычной любезностью, но капитан тут же рьяно атаковал мадам Дюваль, заявив:

– Ну, мадам, раз уж вы заграничная штучка, расскажите-ка мне: что вам понравилось больше – теплый предбанник в Ранела или холодная ванна, в которую вы угодили после? Хотя, уверяю вас, вы выглядите так хорошо, что я порекомендовал бы вам окунуться еще разок.

–Ma foi, сэр, – вскричала мадам Дюваль, – никто не просил ваших советов, так что придержите их при себе, к тому же это совсем не весело: забрызгаться, простудиться и испортить всю одежду, что бы вы об этом ни думали.

–Забрызгаться, скажете тоже! Да вы чуть не с головой макнулись! Ну-ну, не скромничайте, не стоит портить хорошую историю. Вы сами знаете, на вас нитки сухой не было. Ей-богу, вспомнить без смеха не могу! Бедная несчастнаяблагородная дамав замызганном платье! И при ней горемычный мусье француз, ни дать ни взять – дохлая крыса из сточной канавы!

– Чем больше нам досталось, тем хуже поступили вы, что не помогли нам: вы тут же смекнули, где мы, ведь пока барахталась в грязи, я совершенно точно слыхала, как вы давитесь от смеха. Чего доброго, вы сами нас и опрокинули, ведь месье Дюбуа уверяет, что его с силой толкнули, иначе он не упал бы.

Капитан рассмеялся так безудержно, что в мою душу действительно закралось сомнение, а так ли он невиновен, хоть он и решительно отрицал свою причастность.

– Так что же, – продолжала мадам Дюваль, – ежели вы нас не толкали, то почему не пришли на помощь?

– Кто, я? Вы что, думаете, я бы забыл, что я англичанин – грязный, отвратительный англичанин?

– Хорошо, сэр, очень хорошо! Но я была дурой, что ждала от вас чего-то лучшего, ну да вы себе верны: вы хотели вышвырнуть меня из окна экипажа в первый же день, как мы встретились. Но я никогда больше не поеду в Ранела с вами, так и знайте! Небось если бы лошади понеслись на меня, пока я валялась в грязной луже, вы бы и пальцем не пошевелили, чтобы спасти меня!

– Господи, разумеется, нет, сударыня, ни за что на свете! Мне слишком хорошо известно ваше мнение о нашей нации, чтобы оскорбить вас предположением, будтофранцузу, вашему заступнику, понадобилась бымояпомощь! Или вы думали, что я и этот мусье поменялись местами: он-де кинул вас в грязь, а я стану помогать из нее выбираться? Ха-ха-ха!

– Очень хорошо, сэр, продолжайте смеяться, это вполне в вашем духе. И все же, если бы месье Дюбуа сам не упал, ни в чьей помощи я не нуждалась бы!

– О, клянусь, мадам, моей помощи вы в жизни не дождались бы. Уж я-то держался от вас подальше. А что до того, что вы слегка окунулись, то вы с мусье промеж себя сами все уладили, а мое дело – сторона.

– Что же, вы хотите внушить мне мысль, будто месье Дюбуа нарочно сыграл со мной злую шутку?

– Нарочно! Конечно да, а кто-то в этом сомневается? Вы думаете, француз мог бы допустить оплошность? Вот будь он неуклюжим английским парнем, это могло бы произойти и случайно. Но тогда какого черта французы скачут и прыгают с танцмейстерами, ежели не способны устоять на ногах?

В разгар этой перепалки появился сэр Клемент Уиллоби. Он входит в дом свободно, с видом старого знакомого, и эта его непринужденность, которая поражает меня, крайне нравится капитану. В самом деле, сэр Клемент, кажется, успешно изучил нрав хозяина со всеми его причудами.

Сердечно поприветствовав гостя, капитан сказал:

– Вы пришли как раз вовремя, мальчик мой, чтобы рассудить небольшой спор между этой дамой и мной. Вообразите, она пытается убедить меня, будто вовсе не в восторге от того, что мусье давеча макнул ее в лужу.

– Я бы предположил, – отвечал сэр Клемент со всей серьезностью, – что дружба между этой леди и джентльменом убережет их от поступков, которые могли бы быть неприятны кому-то из них. Но, возможно, они не обсудили распорядка водных процедур заранее. В таком случае джентльмен, признаюсь, повинен в небрежении. Ведь, по моему скромному мнению, ему следовало для начала спросить у леди, предпочитает ли она землю потверже или помягче, прежде чем уронить ее.

– Очень хорошо, джентльмены, очень хорошо! – воскликнула мадам Дюваль. – Вы можете ссорить нас сколько угодно. Но вам меня не одурачить – я не настолько глупа! Так что довольно, я вижу вас насквозь!

Месье Дюбуа, который едва понимал, о чем идет речь, торжественно

Спорам положила конец миссис Мирван, предложив нам всем вместе поехать в музей Кокса[41]. Никто возражать не стал, и тотчас же распорядились подать экипажи.

Пока мы спускались, мадам Дюваль с жаром воскликнула:

–Ma foi, я бы дала пятьдесят гиней, только чтобы узнать, кто нас тогда толкнул!

Музей удивителен и великолепен! И все же он доставил мне не так много удовольствия, ведь это всего лишь развлекательная выставка, хоть и замечательная.

Пока мы прогуливались по зале, сэр Клемент Уиллоби спросил, что я думаю об этом потрясающем зрелище.

– Очень красиво и затейливо, – отвечала я. – И все же… Я даже не знаю, как сказать… Но, кажется, в нем чего-то не хватает.

– Прекрасно подмечено! – воскликнул он. – Вы в точности описали мои собственные чувства, но так, как мне бы в жизни не удалось. Я и не сомневался, что у вас настолько тонкий вкус: ему едва ли можно угодить в ущерб разуму.

–Pardi, – воскликнула мадам Дюваль. – Какие вы оба капризные! Если вам не понравилось, так значит вам вообще не угодишь, потому что это роскошнейшее, прелестнейшее, изящнейшее действо, какое я только видела в Англии.

– Хех, – усмехнулся капитан, – небось оно в вашем французском вкусе? Не удивлюсь, ведь это всего лишь дурацкие финтифлюшки! Приятель, а ну-ка, расскажи, какая от всего этого польза? – спросил он, повернувшись к служителю, рассказывавшему об экспонатах. – А то я по части фокусов не силен.

– Польза, скажете тоже! – заносчиво повторила мадам Дюваль. – Бог ты мой, неужто во всем должна быть польза!

– Как же, сэр, – отвечал смотритель музея, – сложность механизмов, мастерство исполнения… Право, сэр, любой человек со вкусом оценит полезность таких удивительных изобретений.

– Тогда, сэр, – отвечал капитан, – этот ваш «человек со вкусом» – либо хлыщ, либо француз, хотя, если на то пошло, это одно и то же.

Тут наше внимание привлек механический ананас: он внезапно открылся, внутри обнаружилось гнездо с птицами, которые тотчас же запели.

– О, – воскликнула мадам Дюваль, – это еще красивее, чем все остальное! Уж сколько я путешествовала, а ничего болееилигантногов жизни не видывала!

– Слышь, друг, – подмигнул капитан, – у тебя еще одного ананаса не найдется?

– Сэр?..

– Коли найдется, давай его сюда, но без птиц. Я, видишь ли, не француз, и съел бы что-нибудь посытнее!

Поход в музей закончился концертом механической музыки. Я не поняла, как и кто ее исполнял, но впечатление она произвела очень приятное. Мадам Дюваль была в восторге, а капитан так кривлялся, передразнивая ее, что привлек всеобщее внимание. Во время исполнения Коронационного гимна[42], пока мадам Дюваль отбивала такт и всячески выражала свое восхищение, он внезапно попросил нюхательную соль[43]. Какая-то дама, подумав, что кому-то стало дурно, любезно одолжила капитану свою, и он немедленно сунул флакон под нос бедной мадам Дюваль. Та невольно вдохнула так сильно, что закричала от внезапной боли и удивления. Придя в себя, она принялась упрекать его со своей обычной запальчивостью, но капитан уверял, что сделал это лишь из дружбы, дескать, ему подумалось, будто она от восторга впала в истерику. Такое оправдание нисколько не успокоило мадам Дюваль, и вспыхнула бурная ссора, однако ее гнев все больше веселил капитана. По правде сказать, он так громко смеется и разговаривает на публике, что мы зачастую стыдимся его общества.

Несмотря на все свое негодование, мадам Дюваль глазом не моргнув вернулась обедать на Куин-Энн-стрит. Миссис Мирван заказала нам места в Друри-Лейн и пригласила мадам Дюваль присоединиться к нам, хотя и чувствовала себя неуютно в ее обществе. Однако та была сильно простужена и предпочла отправиться домой лечиться. Я ей очень сочувствовала, но не могла не порадоваться, что мадам Дюваль не поехала с нами, потому что она – нет, не скажу! – ну совсем не такая, как все!

Письмо XX

Эвелина – в продолжение

Наши места были в первом ряду боковой ложи. Сэр Клемент Уиллоби, который знал, что мы приедем, встретил нас у дверей театра и помог нам выйти из экипажа.

Мы уселись. Не прошло и пяти минут, как лорд Орвилл, которого мы заметили в ближней к сцене ложе[44], подошел к нам. Он почтил нас своим обществом на весь вечер. И мисс Мирван, и я порадовались, что мадам Дюваль нет, так как надеялись насладиться беседой, не отвлекаясь на ее бесконечные ссоры с капитаном. Но вскоре я поняла, что присутствие мадам Дюваль мало что изменило бы, ведь я не только не смела и слова вымолвить – я не знала даже, куда девать глаза.

Пьеса называлась «Любовь за любовь»[45], и, хотя она очень остроумна и развлекательна, я надеюсь, что никогда больше ее не увижу, потому что она ужасно нескромная, и это самое мягкое слово, какое я могу употребить. Мисс Мирван и я постоянно смущались и не только не могли сами делать какие-то замечания о пьесе, но и не осмеливались слушать чужие. Это было особенно досадно, потому что лорд Орвилл пребывал в прекрасном расположении духа и говорил крайне интересные вещи.

Когда пьеса закончилась, я понадеялась, что почувствую себя менее скованно, ведь мы намеревались остаться посмотреть фарс[46]. Но едва упал занавес, как дверь ложи открылась, и вошел мистер Ловел – тот самый наглый пижон, из-за которого я подверглась насмешкам на балу, где впервые увидела лорда Орвилла.

Я отвернулась и заговорила с мисс Мирван, потому что хотела избежать беседы с мистером Ловелом – но тщетно. Как только он засвидетельствовал свое почтение лорду Орвиллу и сэру Клементу Уиллоби, которые отвечали очень холодно, этот джентльмен наклонился ко мне и промолвил:

– Надеюсь, сударыня, вы пребываете в полном здравии с тех

Он говорил с таким самодовольством, что я не сомневалась: он заготовил эту речь заранее, судя по намекам на мое поведение на балу. Поэтому я едва кивнула, но ничего не ответила.

Помолчав немного, он снова обратился ко мне, небрежно осведомившись:

– Полагаю, сударыня, вы никогда прежде не бывали в Лондоне?

– Нет, сэр.

– Так я и думал. Без сомнения, сударыня, вам все здесь в новинку. Наши обычаи, наши манеры иles étiquettes de nous autres[47] совсем не похожи на то, к чему вы привыкли. Вероятно, сударыня, вы живете в уединении довольно далеко от столицы?

Я была так смущена его насмешливыми речами, что не вымолвила ни слова в ответ, хотя теперь я думаю, что моя досада лишь порадовала и подстегнула его.

– Надеюсь, воздух, которым мы здесь дышим, сударыня, хоть он и непривычен вам, – продолжал Ловел напыщенно, – не был пагубен для вашего здоровья?

– Мистер Ловел, – вмешался лорд Орвилл, – разве ваши глаза не подсказывают ответ на ваш вопрос?

– О, милорд, – отвечал он, – если быздоровьебыло единственной причиной румянца на щеках у дамы, мне хватило бы одного взгляда, чтобы развеять все сомнения, однако…

– Ну-ну, – вскричала миссис Мирван, – я попрошу воздержаться от подобных намеков! Румянец мисс Энвилл, благодаря вашим стараниям, в самом деле стал ярче, но уверяю вас, не в ваших силах сделать его бледнее.

– Клянусь честью, сударыня, – отвечал Ловел, – вы ко мне несправедливы; я вовсе не предполагал, что заменителем здоровья стали румяна, но, право же, дамы краснеют от стольких причин: внезапный гнев,mauvaise honte[48] и тому подобное – так что я не дерзну судить, чем именно вызван румянец.

– Что до подобных причин, – вскричал капитан, – то покраснеет девица или нет, зависит от тех, с кем она водится.

– Верно подмечено, капитан! – отвечал сэр Клемент. – А вот природный цвет лица вовсе не зависит от вспышек гнева или любых других случайных обстоятельств.

– Право же, – продолжал капитан, – вот взять меня: прямо сейчас моя физиономия ничем не отличается от всех других, но коли меня рассердить – черт побери, я побагровел бы под стать здешним нарумяненным Иезавелям[49], уж как бы они там ни размалевались.

– Но разница между природным и искусственным цветом лица, по-моему, очень заметна, – промолвил лорд Орвилл. – Природный цвет лица неоднороден и переменчив, искусственный же – застывший, слишком гладкий и ровный. Ему не хватает живости, теплоты,чего-то невыразимого… Даже сейчас, любуясь подобным чудом, я не в силах его описать.

– Ваша светлость, – ввернул сэр Клемент, – известныйзнатоккрасоты.

– А вы, сэр Клемент, ее восторженныйпочитатель.

– С гордостью это признаю! – вскричал сэр Клемент. – И восторг мой – в подобном обществе – просто-напросто следствие того, что я не слеп.

– Да хватит уже пустословить! – вмешался капитан. – Женщины и без того слишком много о себе мнят, нечего раздувать их тщеславие еще больше.

– Приказ командира – закон! – согласился сэр Клемент. – Поэтому давайте сменим тему. Скажите, дамы, развлекла ли вас пьеса?

– Недостаток развлекательности в данном случае – наименьшее из зол, – заметила миссис Мирван. – Но в этой пьесе слишком много спорных моментов, которые лучше было бы убрать.

– Рискну ответить за дам, – подхватил лорд Орвилл, – поскольку я уверен, что это не та пьеса, которая могла бы снискать их одобрение.

– Небось, она недостаточно сентиментальна или слишком хороша для них! – воскликнул капитан. – Я вам так скажу: это одна из лучших комедий на английском языке, и в одной ее сцене больше остроумия, чем во всех новых пьесах вместе взятых!

– Что до меня, – заявил мистер Ловел, – я, признаюсь, редко прислушиваюсь к актерам. Я слишком занят, глядя по сторонам и высматривая знакомых; право же, мне некогда обращать внимание на сцену. Скажите, – поинтересовался он, внимательно разглядывая бриллиантовый перстень на своем мизинце, – скажите, а что за пьесу сегодня давали?

– Какого черта! – вскричал капитан. – Вы ходите в театр, не зная, какую пьесу дают?

– О да, сэр, да! Очень часто: у меня нет времени читать программки. В театр ходишь просто повидаться с друзьями и продемонстрировать, что ты еще жив.

– Ха-ха-ха! – расхохотался капитан. – И это стоит вам пять шиллингов за вечер – просто чтобы продемонстрировать, что вы живы! Ей-богу, все мои друзья решат, что я мертв и похоронен, прежде чем я пойду ради них на такие расходы! Как бы там ни было – уж можете мне поверить – они вас быстренько разыщут, коли у вас будет что им предложить. Так вы проторчали здесь все это время, не зная, какую пьесу играют?

– Воля ваша, сэр, пьеса требует так много внимания… Если ее слушать, то того гляди заснешь! Ведь к вечеру так устаешь – от обеда… или вина… или от парламентских заседаний… или от ученья… Так что следить за сюжетом ну совершенно невозможно! Но если задуматься, кажется, у меня в кармане завалялась программка. Да вот же она – «Любовь за любовь»! – точно! Ха-ха! Как я мог быть таким глупцом!

– С легкостью, уверяю вас! – фыркнул капитан. – Клянусь, ничего смешнее в жизни не слыхивал! Прийти в театр и не знать, что за пьесу дают! Вы, наверное, так никогда и не поняли бы, слушали ли вы настоящую оперу или уличных скрипачей с их пиликаньем! Ха-ха-ха! Вам стоило бы приглядеться к мистеру Тэттлу[50] из сегодняшней комедии!

Это саркастическое замечание вызвало всеобщую улыбку, а мистер Ловел покраснел. Повернувшись к капитану с высокомерным видом, свидетельствующим, что у него готов ответ, он парировал:

– Позвольте спросить, сэр, что вы думаете о некоем мистере Бене, еще одном герое пьесы?

Капитан, поглядев на фата с величайшим презрением, громко ответил:

– Что я о нем думаю? Думаю, вот он-то настоящий мужчина!

А затем, глядя прямо в лицо мистеру Ловелу, он изо всех сил стукнул тростью по полу. Тот вздрогнул, однако сделал вид, что ничего не заметил. Некоторое время Ловел грыз ногти в явном смущении, а затем резко повернулся ко мне и с насмешкой осведомился:

– На меня произвела сильнейшее впечатление молодая леди из провинции, мисс Прю[51]. Скажите, что вы думаете о ней, сударыня?

– Я, сэр, – воскликнула я, до глубины души задетая его репликой, – я думаю… Что вовсе ничего о ней не думаю!

– Сударыня, вы, право, непомерно удивляете меня!Mais, apparemment ce n’est qu’une façon de parler[52]? Хотя должен попросить

Я не стала отвечать на эту возмутительную грубость, но сэр Клемент с жаром вскричал:

– Как вам только в голову пришло, будто бы эта мисс Прю могла хоть на секунду привлечь внимание мисс Энвилл!

– О, сэр, – ответил мистер Ловел, – это же первая роль в пьесе! Так прекрасно выписанная – самое то! Истинно деревенское воспитание! Провинциальное невежество как есть! Ха-ха-ха! Восхитительно переданный образ, клянусь честью!

Я едва не расплакалась от такой наглости. И все же, несмотря на огорчение, я не могла, одновременно глядя на лорда Орвилла и этого человека, сожалеть о том, что некогда дала последнему повод для неудовольствия.

– Единственная достойная упоминания при наших дамах женщина в пьесе – это Анжелика[53], – заявил лорд Орвилл.

– Анжелика – благородная девушка! – вскричал сэр Клемент. – Она сурово испытывает своего избранника, но щедро вознаграждает его.

– И все же, испытывая его так долго, – вставила миссис Мирван, – она, кажется, слишком хорошо осознает свою власть над ним.

– Так как миссис Мирван позволила мне высказаться, – добавил лорд Орвилл, – я дерзну заметить, что Анжелика отдает ему свою руку скорее с видом благодетельницы, нежели с нежностью возлюбленной. Щедрость без нежности, как остроумие, не подкрепленное здравым смыслом, обычно приносит столько же боли, сколько радости. Неопределенность, в которой Анжелика держит Валентина, то, как она нарочно выводит его из себя, – все это создает нелестное впечатление о ней самой.

– Милорд, – отвечал мистер Ловел, – все же нужно признать, что неопределенность у наших леди нынче не в моде. Более того, они говорят, скажу я вам (тут он взял понюшку табаку), – надеюсь, это неправда, – но они говорят, что мы сделались слишком застенчивы и робки.

Занавес поднялся, и беседа прервалась. Мистер Ловел, обнаружив, что мы намерены смотреть спектакль, покинул ложу. Как странно, сэр, что этому человеку мало фатовства и глупости, которые присущи ему от природы – он хочет больше! Ведь то, что он сказал о Тэттле и мисс Прю, убедило меня, что на самом-то деле пьесу он смотрел, но так смешон и нелеп, что притворяется, будто бы ничего о ней не знает.

Как же подло и нагло с его стороны обращаться со мной в такой манере! Я от души надеюсь, что больше никогда его не увижу. Я бы презирала его, как фата, даже если бы он со мной вовсе не заговаривал, но теперь, когда он затаил на меня обиду за мое якобы пренебрежение, я его по-настоящему боюсь.

Фарс назывался «Ловкий пройдоха»[54], и лорд Орвилл считает, что это самая отточенная и изящная вещица, когда-либо написанная на английском.

По пути домой миссис Мирван очень меня напугала. По ее словам, этот мистер Ловел так обижен на мое поведение, что посчитал бы это достаточным поводом для дуэли, будь он столь же храбр, сколь рассержен.

Я в ужасе от одной этой мысли. Святые небеса! Чтобы такой легкомысленный глупец был так мстителен! Но если смелость могла бы побудить его бросить вызов лорду Орвиллу, то как же я рада, что он труслив и довольствуется злобными нападками на меня! Но мы вскоре покинем город, и, надеюсь, я больше никогда с ним не встречусь.

Я несколько утешилась, услышав от мисс Мирван, что, пока мистер Ловел разговаривал со мной так бесцеремонно, лорд Орвилл смотрел на него с неподдельным возмущением.

Как же жаль, что не существует книги правил и обычаевà la mode[55], которую давали бы читать всем молодым людям при первом выходе в свет.

Сегодня мы едем в оперу, и я надеюсь получить от вечера большое удовольствие. Будут все те же, что и в прошлый раз, ведь лорд Орвилл обещал присоединиться к нам на месте.

Письмо XXI

Эвелина – в продолжение

Мне столько всего нужно рассказать о вчерашних приключениях! Днем (в Берри-Хилл сказали бы «вечером», ведь было почти шесть часов), пока мы с мисс Мирван одевались в оперу, предвкушая чудесный вечер, у дверей остановился экипаж. Мы подумали, что сэр Клемент Уиллоби с присущей ему назойливой любезностью приехал проводить нас на Хеймаркет, – но как же мы удивились, когда дверь комнаты распахнулась, и появились обе мисс Брэнгтон! Они с порога направились ко мне, как если бы мы были закадычными подругами, и бесцеремонно поинтересовались:

– Как поживаете, кузина? Ага, попались, перед зеркалом крутитесь! Непременно расскажу об этом братцу!

Мисс Мирван, никогда их прежде не видевшая, поначалу не могла понять, кто они такие. Она была так удивлена, что я сама была готова рассмеяться, пока старшая мисс Брэнгтон не заявила:

– Мы приехали отвезти вас в оперу, мисс. Папенька с братом внизу, а по дороге мы заберем и вашу бабушку.

– Мне очень жаль, что вам пришлось проделать такой путь, но я уже приглашена.

– Приглашены! Боже, мисс, какие пустяки! – вскричала младшая. – Эта леди уж верно за вас извинится. Как ты с людьми, так и они с тобой, верно?

– Сударыня, – отозвалась мисс Мирван, – право же, мне самой было бы очень жаль лишиться общества мисс Энвилл сегодня вечером.

– Ну, мисс, не очень-то это любезно с вашей стороны, – возмутилась мисс Брэнгтон, – учитывая, что мы приехали, только чтобы доставить удовольствие нашей кузине. Нам-то с того что толку, это все ради нее. Ведь мы сделали невесть какой здоровенный крюк, чтобы забрать ее.

– Я крайне вам обязана и очень сожалею, что вы потеряли так много времени, но я ничего не могу поделать, ведь я уже приняла приглашение, не зная, что вы приедете, – отвечала я.

– Боже правый, это еще что такое? – фыркнула мисс Полли. – Вы ж не старая дева, нечего так церемонничать! К тому же, осмелюсь сказать, те, кто вас пригласил, и вполовину не так близки вам, как мы.

– Прошу вас, не уговаривайте меня больше; уверяю вас, не в моих силах поехать с вами.

– Да что ж такое! Мы все притащились сюда из Сити только ради вас, к тому же ваша бабушка вас ожидает, и что же мы ей скажем?

– Скажите ей, будьте столь любезны, что я очень огорчена, но я уже пообещала провести этот вечер с друзьями.

– С кем же? – бесцеремонно спросила мисс Брэнгтон.

– С миссис Мирван и общими знакомыми.

– И что же вы такое собираетесь делать, раз вам не до нас?

– Мы все едем… Едем в оперу.

– О боже, так если дело только в этом, почему бы нам не поехать всем вместе?

Обе мисс Брэнгтон очень расстроились и спросили, где я буду сидеть.

– В партере, – ответила я.

– В партере! – повторила мисс Брэнгтон. – Ну и ну, никогда бы не подумала, что мое платье недостаточно хорошо для партера! Но пойдем, Полли, ежели мисс считает, что мы недостаточно элегантны для нее, то, конечно, выбор за ней!

Удивленная их невежеством, я попыталась объяснить им, что партер в опере требует таких же туалетов, как и ложи, но сестры были так задеты, что не захотели и слушать, и в большом неудовольствии покинули комнату. Им, дескать, и в голову бы не пришло обеспокоить меня, знай они, что я стану задирать нос перед собственными родственниками; во всяком случае, они имеют такое же право на мое общество, как и посторонние.

Я постаралась извиниться и хотела передать с ними длинное послание для мадам Дюваль, но они поспешили прочь, не слушая. Я не могла пойти за ними вниз, поскольку была не одета. Последние слова, которые я расслышала, были: «То-то ее бабушка рассвирепеет! И поделом же этой гордячке!»

Хоть визит сестер Брэнгтон меня ужасно рассердил, я все же так порадовалась их уходу, что решила выбросить случившееся из головы.

Вскоре действительно приехал сэр Клемент, и мы все спустились вниз. Миссис Мирван приказала подать чаю, и завязалась оживленная беседа, когда слуга объявил о приходе мадам Дюваль. Мгновение спустя она уже была в комнате.

Ее лицо побагровело, глаза гневно сверкали. Она стремительно направилась ко мне.

– Так значит, мисс, вы отказываетесь поехать со мной, а? Позвольте спросить, кто вы такая, чтобы меня ослушаться?

Я была так напугана, что не ответила. Я даже встать не смогла и молча сидела, словно окаменев.

Все, кроме мисс Мирван, были крайне изумлены. Капитан поднялся, подошел к мадам Дюваль и властно осведомился:

– Эй вы, мадам Задавака, чего распетушились-то?

– Вас это не касается, так что попридержите язык – я перед вами отчитываться не собираюсь!

– Тогда пойдите вон, мадам Фурия! Знайте, я никому не позволяю гневаться в своем доме, кроме меня самого!

– Ничего, поте́рпите! – вскричала разъяренная мадам Дюваль. – Сколько хочу, столько и буду гневаться, и вас не спрошу, уж больно вы много о себе мните! Что до вас, мисс, – снова обратилась она ко мне, – я приказываю вам следовать за мной сию же минуту, иначе будете раскаиваться до конца жизни!

С этими словами она поспешила прочь из комнаты.

Я была в таком ужасе от подобного обращения и угроз, – ведь я к ним совершенно непривычна, – что чуть было не лишилась чувств.

– Не переживайте, дорогая, – воскликнула миссис Мирван, – оставайтесь здесь, я пойду к мадам Дюваль и попытаюсь урезонить ее.

Мисс Мирван взяла меня за руку и ласково постаралась подбодрить. Сэр Клемент также подошел с самым обеспокоенным видом, так что я не могла не почувствовать себя обязанной ему. Завладев моей второй рукой, он проговорил:

– Ради всего святого, сударыня, успокойтесь. Гнев этой недостойной женщины может вызвать у вас лишь презрение. Не думаю, что она имеет право приказывать вам; прошу вас, позвольтемнепоговорить с ней…

– О нет! Ни в коем случае! Я, право же, думаю… Боюсь, мне лучше пойти с ней.

– Пойти с ней! Боже милосердный, моя дорогая мисс Энвилл, и вы вверите себя этой сумасшедшей? Ибо как еще можно назвать существо, которое ведет себя так оскорбительно? Нет-нет, прикажите ей через слуг немедленно покинуть дом и передайте, что не желаете ее больше видеть.

– О, сэр! Вы не знаете, о ком вы говорите. Мне не подобает передавать такое мадам Дюваль.

– Но почему, – воскликнул сэр Клемент, явно изнывая от любопытства, – почему вы колеблетесь и не решаетесь обойтись с ней так, как она того заслуживает?

Тут я поняла, что он задался целью выяснить, что связывает меня с мадам Дюваль. Но я так стыдилась нашего близкого родства, что не смогла заставить себя ответить сэру Клементу и лишь умоляла его позволить миссис Мирван все уладить – и в этот самый момент она вошла в комнату.

Не успела она обратиться ко мне, как капитан поинтересовался:

– Ну, мамаша, что вы сделали с мадам Француженкой? Она чуток поостыла? Потому что если нет, мне тут в голову пришел отличный способ привести ее в чувство!

– Моя дорогая Эвелина, – сказала миссис Мирван, – я тщетно пыталась успокоить мадам Дюваль, я говорила о том, что вы уже приглашены, обещала, что в дальнейшем вы будете при ней. Мне очень жаль, милое мое дитя, но боюсь, если ей не уступить, ее гнев приведет к полному разрыву между вами – а этого, полагаю, вам лучше избежать.

– Тогда я пойду к ней, сударыня, – вскричала я, – и в самом деле, это уже не имеет значения, ведь я все равно не смогу прийти в себя, чтобы наслаждаться сегодняшним вечером где бы то ни было.

Сэр Клемент пылко запротестовал, упрашивая меня не уходить, но я попросила его перестать и со всей искренностью заверила, что, не будь я обязана послушаться мадам Дюваль, я бы осталась без всяких уговоров. Тогда он предложил мне руку, чтобы проводить вниз, но капитан остановил его, сказав, что спустится со мной сам.

– Потому что, – добавил он, злорадно потирая руки, – уж я ей задам жару, пусть только рот откроет!

Мы нашли мадам Дюваль в гостиной.

– Ну, мисс, явились наконец? Много же вы о себе мните!Ma foi, если б вы не пришли, то остались бы нищенкой себе на беду!

– Эге-гей, сударыня! – вскричал капитан, чуть не прыгая от радости. – Неужто вы еще не перестали гневаться? Ну так я расскажу вам, как поостыть. Навестите-ка своего старого дружка, мусье Урони-Меня, который был с вами в Ранела, передайте ему привет от меня и скажите, что, если ему дорого ваше здоровье, он должен еще раз хорошенько искупать вас, как давеча. Он поймет, о чем я, и, ручаюсь, окажет мне такую любезность.

– Пусть только попробует! – вознегодовала мадам Дюваль. – Но больше вы от меня и слова не дождетесь, грубый вы тип! Ну, дитя, пошли, оставим его.

– Слушайте вы, сударыня, – рявкнул капитан, – лучше не обзывайтесь, а не то я выставлю вас за дверь!

Мадам Дюваль

– Эй, сударыня, не забудьте передать мое послание мусье!

Легко догадаться, что поездка наша была не из приятных. В самом деле, трудно сказать, кто из нас досадовал больше: мадам Дюваль или я, хотя причины нашей досады были такие разные. Однако вскоре недовольство мадам Дюваль еще приумножилось: едва мы свернули с Куин-Энн-стрит, как к экипажу, запыхавшись, подбежал какой-то человек и остановил нас. Он подошел к окну, и я узнала в нем слугу капитана. Он широко усмехался. Мадам Дюваль спросила, чего ему нужно.

– Сударыня, – отвечал он, – мой хозяин передает через вас свои наилучшие пожелания мусье, ведь… ведь… ведь вас с нимводой не разольешь! Хи-хи-хи!

Мадам Дюваль тут же высунулась из окна и изо всех сил влепила слуге пощечину.

– Вот мой ответ, любезный! Впредь будешь знать, как насмехаться над господами! Кучер, трогай!

Слуга принялся ругаться на чем свет стоит, но мы были уже далеко.

Мадам Дюваль распалилась пуще прежнего. Она так яростно поносила капитана! Я даже испугалась, что она вернется на Куин-Энн-стрит, чтобы выбранить его, как она неоднократно грозилась сделать. Помешало ей только то, что, несмотря на весь свой гнев, она по-настоящему боялась капитана.

Когда мы приехали к дому мадам Дюваль, все Брэнгтоны нетерпеливо толпились в дверях, поджидая нас.

– Смотрите, а вот и мисс! – воскликнул брат.

– Так я и думала! – сказала младшая сестра.

– Ну, мисс, – заявил мистер Брэнгтон, – думается мне, вы могли бы и сразу поехать со своими кузинами. Платить дважды за экипаж – выбрасывать деньги на ветер.

– Боже мой, отец, – вмешался сын, – не будем об этом! Я заплачу за мисс.

– Мне ли не знать, – отвечал мистер Брэнгтон, – что тратить ты куда более горазд, чем зарабатывать!

Тогда я вмешалась и попросила, чтобы мне позволили самой заплатить за экипаж, ведь потратиться на него пришлось из-за меня. Но все наотрез отказались и предложили, чтобы эта же карета отвезла нас в оперу.

Между тем обе мисс Брэнгтон изучали мой туалет, который в самом деле разительно отличался от нарядов моих спутников. Так как я очень не хотела выделяться, я попросила мадам Дюваль одолжить для меня шляпку у одной из сестер. Но сама она не носит шляп и считает эту моду ужасно английской и варварской. Поэтому мадам Дюваль настояла, чтобы я ехала разодетой, как для партера, несмотря на все мои возражения.

Мы все втиснулись в один экипаж, а когда подъехали к опере, я сумела-таки заплатить кучеру. Мои спутники бурно протестовали, но недавнее замечание мистера Брэнгтона убедило меня, что лучше не быть у него в долгу.

Я была слишком расстроена, чтобы смеяться, иначе невежество моих спутников во всем, что касалось оперы, меня бы чрезвычайно позабавило. Сперва они сомневались, в какие двери нам следует войти, и мы какое-то время бродили вокруг, не понимая, куда направиться. Меня Брэнгтоны не нашли нужным спросить, хотя я единственная из всех бывала в опере до этого; ведь они не допускали и мысли, будто ихпровинциальная кузина, как им было угодно называть меня, может знать Лондон лучше них! Меня это ничуть не трогало, но я чувствовала себя крайне неловко из-за того, что мой туалет, так сильно отличавшийся от платья моих спутников, привлекал всеобщее внимание.

Вскоре, однако, мы подошли к одному из входов. Мистер Брэнгтон спросил билетера, за какие места тут взимают плату. Он смерил нас оценивающим взглядом и ответил, что здесь продаются билеты в партер. Тогда сын вышел вперед и заявил:

– Если позволите, сэр, я заплачу за мисс.

– Потом разберемся, – сказал мистер Брэнгтон и протянул гинею.

Ему выдали два билета.

Мистер Брэнгтон, в свою очередь, воззрился на билетера и спросил, почему всего два.

– Всего два, сэр! – отвечал служитель. – Вы разве не знаете, что один билет стоит полгинеи?

– Полгинеи! – повторил мистер Брэнгтон. – В жизни ничего подобного не слыхал! И сколько же человек, сэр, может пройти по одному билету?

– Как всегда, сэр: один – по одному билету.

– Полгинеи с человека! Но это же всего лишь партер, дружище!

– Может быть, дамам лучше будет на галерке, сэр? Ведь не станут же они сидеть в партере в шляпках?

– Ах, пустяки! – вскричала мисс Брэнгтон. – Если шляпки у нас слишком высокие, так мы их снимем, когда войдем. Я ничего против не имею, потому что как раз причесалась по такому случаю.

Тут подошли еще люди, и билетер не мог больше уделять внимание мистеру Брэнгтону. Забрав свою гинею, отец семейства заявил служителю, что тот еще не скоро ее увидит, и, посторонившись, обернулся к нам.

Юные леди в некотором замешательстве выразили удивление, что папенька не знает цен на билеты в оперу, ведь они-то видели их в газетах тысячу раз.

– Мне вполне достаточно отслеживать стоимость товара, – буркнул он, – я был уверен, что здесь цены такие же, как в театре.

– Я-то цены знал, – отвечал сын, – но промолчал, потому что думал, а вдруг они с такой большой компании возьмут меньше.

При этих его словах сестры презрительно рассмеялись и поинтересовались, где это он слышал, чтобв развлекательных заведенияхкому-то делали скидки?

– Уж слышал я о том или нет, но скажу так: кабы вам сделали скидку, вы бы и идти отказались.

– Верно подмечено, Том! – вскричал мистер Брэнгтон. – Предложишь женщине что-нибудь по разумной цене, так она сразу нос воротит!

– Думаю, тетушка и мисс нас поддержат, ведь папа всегда на стороне Тома, – сказала мисс Полли.

– Ну-ну, полно вам! – вмешалась мадам Дюваль. – Если будете тут стоять и болтать, то мы вообще не попадем внутрь.

Тогда мистер Брэнгтон спросил, как пройти на галерку, и, как только мы оказались у нужной двери, осведомился у билетера о цене.

– Цена обычная, сэр, – отвечал тот.

– Тогда давайте сдачу, – потребовал мистер Брэнгтон, снова протягивая гинею.

– Сколько билетов, сэр?

– Так-с, сколько там нас?.. Шесть.

– Шесть, сэр? Но вы дали мне всего лишь гинею.

–Всего лишьгинею! А сколько ж вы хотели получить? Не может же галерка тоже стоить по полгинеи за билет?

– Нет, сэр, всего пять шиллингов.

Мистер Брэнгтон снова забрал свою злосчастную гинею и заявил, что не согласится на такую обдираловку. Тогда я предложила вернуться домой, но мадам Дюваль запротестовала. Женщина, которая продавала программки, отвела нас к другой двери, ведшей на галерку.

Мадам Дюваль посетовала, что подниматься так высоко, но мистер Брэнгтон сказал, что зря она жалуется, ведь места первосортные:

– Что бы вы там ни думали, я заплатил как за партер. Я сюда не экономить пришел!

– В самом деле, – согласилась мисс Брэнгтон, – о местах судить рано, хотя, должна сказать, лестница не ахти какая.

Но когда мы поднялись на галерку, всех моих спутников охватило изумление и разочарование. Несколько мгновений они молча глядели друг на друга, а затем разом заговорили.

– Боже мой, папа! – воскликнула мисс Полли. – Вы же привели нас на одношиллинговую галерею!

– Да если бы оно стоило все два шиллинга, я бы только порадовался! Меня отродясь так не обсчитывали. Либо билетер жулик, либо эта ваша опера – грабеж среди бела дня!

–Ma foi, – воскликнула мадам Дюваль, – я в жизни не сидела на таких ужасных местах! Мы же ничего не увидим с этой верхотуры!

– Я еще тогда подумал, – заявил мистер Брэнгтон, – что три шиллинга за место на галерке – цена непомерная, но раз у других входов просили еще больше, я и заплатил без лишних слов. А про себя подумал: тут, небось, не обычная галерка, уж за такие деньги нам обязательно покажут что-нибудь этакое. Но это оказалось самое что ни на есть надувательство!

– Да здесь все равно что на галерке за двенадцать пенни в Друри-Лейн, – вскричал сын, – точь-в-точь! В жизни не видел, чтоб папаша так промахнулся!

– Боже, – протянула мисс Брэнгтон, – а я-то думала, тут будет шикарно… Ну, прямо даже и не знаю, со вкусом, по последней моде.

В такой манере они продолжали выражать свое недовольство до тех пор, пока не поднялся занавес, а тогда сколько же всего чудно́го я наслушалась!

Брэнгтоны отказывались считаться с обычаями и даже с языком другой страны и упорно сравнивали все с английским театром.

Несмотря на мое огорчение из-за того, что я была вынуждена поехать в оперу в таком неприятном обществе вместо другого – такого… совсем иного! – если бы мои спутники дали мне слушать, я бы позабыла обо всех неприятностях и от души наслаждалась бы прекрасным пением солиста, синьора Миллико[56]. Но меня изводили непрерывной болтовней.

– Что за тарабарщина! – негодовал мистер Брэнгтон. – Ни одного слова не понятно. И что это им не поется на английском? Но боюсь, тогда благородная публика не оценила бы.

– До чего неестественно играют! – подхватил сын. – Вы когда-нибудь видели, чтобы англичанин принимал такие нелепые позы?

– А по мне так очень даже мило, – сказала мисс Полли, – вот только взять в толк не могу, что все это значит.

– Боже мой, да какая разница? – вскричала ее сестра. – Охота вам придираться, смотрите да веселитесь! Вон мисс нравится, а я не думаю, что она понимает больше, чем мы.

Вскоре после этого какой-то джентльмен быть столь любезен, что подвинулся, освободив для нас с мисс Брэнгтон место в первом ряду. Как только мы уселись, мисс Брэнгтон воскликнула:

– Святые небеса! Вы только посмотрите! Полли, в партере все без шляпок, а разодеты-то как!

– Бог мой, и впрямь! – вскричала мисс Полли. – Никогда ничего подобного не видывала! Уже ради этого стоит побывать в опере!

Только тогда я сумела разглядеть счастливое общество, которое покинула. Лорд Орвилл занимал место рядом с миссис Мирван. Сэр Клемент постоянно оборачивался в сторону пятишиллинговой галереи, где, наверное, ожидал увидеть меня. И хотя я сидела очень высоко и далеко от него, еще до того, как опера закончилась, он меня, по-видимому, высмотрел – наверное, опознал по прическе.

В конце первого акта, когда опустили зеленый занавес, чтобы актеры подготовились к балетной части[57], Брэнгтоны решили, что опера закончилась. Мистер Брэнгтон бурно возмущался тем, что его надули, показав за такие деньги – такую ерунду.

– Да если бы какой-нибудь англичанин позволил себе такую наглость, его бы забросали камнями! – негодовал отец семейства. – А тут какой-то итальянишка что хочет, то и творит: вышел, пропищал песню-другую, а потом прикарманил твои денежки, как будто так и надо!

Мистер Брэнгтон так твердо вознамерился быть недовольным, что задолго до окончания третьего акта начал ругаться еще пуще, что опера такая длинная, и вопрошал, уж не думают ли певцы, будто их рулады смогут заменить нам ужин.

Во время прелюдии к арии синьора Миллико во втором акте молодой мистер Брэнгтон сказал:

– Похоже, этот тип собирается спеть еще раз! Да они только и знают, что поют! А когда говорить-то будут?

Эта ария, медленная и проникновенная, захватила меня, и я наклонилась вперед, чтобы замечания моих спутников не мешали мне слушать музыку. Но когда стих последний аккорд, я поняла, что оказалась объектом всеобщих насмешек: обе мисс Брэнгтон хихикали, оба джентльмена корчили рожи и показывали на меня пальцем, выражая свое презрение к моей манерности.

Тогда я решила сделать вид, будто слушаю так же невнимательно, как и они, но очень расстроилась, что таким образом была лишена единственного удовольствия, какое могла бы получить в подобном обществе.

– Ну, мисс, вы у нас тонкий ценитель, как я посмотрю! – усмехнулся мистер Брэнгтон. – Так вам нравится опера? Я-то человек простой, всякую чушь на дух не переношу, даже если модники от нее без ума.

– Но скажите, мисс, – полюбопытствовал сын, – почему этот тип выглядит таким несчастным, когда поет?

– Возможно, потому, что персонаж, которого он играет, страдает.

– Тогда лучше бы ему вовсе перестать голосить, пока не взбодрится чуток. Никто не будет заливаться соловьем, когда на душе погано. Что до меня, то я пою, только когда мне весело, а попеть я люблю не меньше других.

Когда занавес упал, все мои спутники обрадовались.

«Как вам понравилось? А вам как понравилось?» – спрашивали они друг у друга с невыразимым презрением.

– Что до меня, – сказал мистер Брэнгтон, – один раз я на крючок попался, но если приду еще раз, их пение доведет меня до Бедлама[58]. Никогда в жизни не слышал такой чуши, во всей опере нет ни толики смысла, ничего, кроме постоянных визгов и завываний с начала и до конца.

– Если бы я сидела в партере, мне бы еще как понравилось: музыка – это моя страсть, – вставила мадам Дюваль. – Но на галерке совершенно невыносимо!

Мисс Брэнгтон, глядя на меня, заявила, чтонедостаточно изысканна, чтобы насладиться оперой.

Мисс Полли призналась, что, если бы только пели на английском, ей бы очень понравилось.

Брат сказал, что стоило бы устроить дебош и сорвать представление, тогда

В конце концов все согласились, что операужас до чего дорогущая.

Во время последнего танца я заметила у входа на галерку сэра Клемента Уиллоби. Я была крайне раздосадована и все бы отдала, только бы он меня не увидел. Больше всего я боялась, как бы он не услышал, что мисс Брэнгтон называет меня кузиной. Наверное, вы подумаете, что за время моего пребывания в Лондоне я непомерно возгордилась, но эта семья настолько невоспитанна и вульгарна, что я бы стыдилась таких родственников и в деревне, и где угодно еще. Меня и без того безмерно огорчало, что сэр Клемент стал свидетелем того, какую власть имеет на мной мадам Дюваль, и снова подвергнуться унижению было выше моих сил.

По мере того, как зрители расходились и ряды пустели, сэр Клемент пробирался все ближе к нам. Сестры Брэнгтон с удивлением отметили, какой изысканный джентльмен появился на галерке. У меня были все основания ожидать, что они постараются привлечь его внимание, держась со мной накоротке, когда он подойдет. Поэтому я придумала план, как помешать их знакомству с сэром Клементом. Боюсь, вы подумаете, что это было дурно, да я и сама так теперь думаю, но тогда меня заботило лишь одно: как избежать мучительной неловкости.

Когда сэра Клемента от нас отделяла лишь пара кресел, он обратился ко мне:

– Как я рад, что отыскал вас, мисс Энвилл! У всех леди внизу есть сопровождающие, а я пришел предложить свои услуги вам.

– В таком случае, – вскричала я не без колебаний, – мне бы хотелось присоединиться к нашим дамам внизу.

– Вы окажете мне честь, позволив проводить вас? – пылко отозвался сэр Клемент и, немедленно взяв меня под руку, уже готов был удалиться со мною вместе, но я обернулась к мадам Дюваль:

– Нас так много, сударыня; с вашего разрешения, я спущусь к миссис Мирван, чтобы не стеснять вас в экипаже.

И, не ожидаясь ответа, я позволила сэру Клементу увести меня с галерки.

Мадам Дюваль наверняка очень рассердилась; и неудивительно, ведь сейчас я и сама на себя злюсь. А вот мистер Брэнгтон, конечно же, легко утешился, ведь ему не пришлось платить лишних денег, чтобы отправить меня на Куин-Энн-стрит. Что до его дочерей, то они и слова не успели вымолвить, и только удивленно смотрели нам вслед.

Я намеревалась присоединиться к миссис Мирван и поехать с ней домой. Сэр Клемент был в превосходном настроении, и пока мы шли, я втайне наивно радовалась успеху своего плана. Лишь спустившись вниз и оказавшись в толпе слуг, я осознала, что отыскать моих друзей будет не так-то просто.

Я спросила сэра Клемента, как бы мне уведомить миссис Мирван, что я покинула мадам Дюваль.

– Боюсь, вряд ли мы ее найдем, – отвечал он. – Но вы же не будете против, чтобы я доставил вас домой в целости и сохранности?

И сэр Клемент приказал ожидавшему его слуге подать экипаж.

Потрясенная его словами, я резко обернулась к сэру Клементу и сказала, что ни за что на свете не уеду без миссис Мирван.

– Но как же мы с ней встретимся? – воскликнул тот. – Вы же не станете искать ее в партере сами, я не могу послать туда слугу, а мне пойти туда – и оставить вас одну – совершенно недопустимо!

Это была неоспоримая правда, и я умолкла. И все же, как только я собралась с мыслями, я решила ни в коем случае не ехать в его коляске и объявила, что лучше тогда вернусь к своим спутникам наверху.

Сэр Клемент и слышать об этом не желал и пылко умолял не лишать его доверия, коим я его уже почтила.

Пока он разглагольствовал, я заметила лорда Орвилла: тот как раз выходил из партера в сопровождении нескольких леди и джентльменов. К сожалению, он меня тоже увидел и, покинув своих спутников, немедленно направился ко мне.

– Боже правый, неужто это мисс Энвилл! – изумленно воскликнул лорд Орвилл.

Я тотчас же сполна осознала всю глупость своего плана и неловкость своего положения. Я поспешила сказать ему (хоть и запинаясь), что жду миссис Мирван. Каково же было мое разочарование, когда лорд Орвилл сообщил, что она уже уехала!

Я ужасно расстроилась. Допустить, чтобы лорд Орвилл подумал, будто бы я вверила себя защите сэра Клемента Уиллоби, было невыносимо. При этом мне как никогда претила мысль вернуться к моим спутникам – все что угодно, только бы лорд Орвилл их не увидел! Я застыла в растерянности и не смогла удержаться от восклицания:

– Святые небеса, что же мне делать?

– Но почему, дорогая сударыня, вы так переживаете? – вскричал сэр Клемент. – Вы окажетесь на Куин-Энн-стрит почти одновременно с миссис Мирван и, смею вас уверить, доберетесь столь же благополучно.

Я не ответила. Тогда вмешался лорд Орвилл:

– Мой экипаж здесь, мои слуги готовы исполнить любые приказания мисс Энвилл, которые я с готовностью им передам. Сам я поеду в портшезе, так что…

Как же я была благодарна за такое предупредительное предложение, сделанное с такой деликатностью! Я бы с радостью приняла его, но сэр Клемент даже не позволил лорду Орвиллу договорить. Он с явным неудовольствием прервал его, заявив:

– Милорд, моя собственная коляска уже у дверей.

В этот же момент подошел его слуга и сказал, что экипаж подан. Сэр Клемент вызвался проводить меня до него, и взял бы меня за руку, но я ее отдернула, воскликнув:

– Я не могу! Право же, не могу! Пожалуйста, поезжайте сами, а я найму портшез.

– Невозможно! – горячо запротестовал сэр Клемент. – Я даже помыслить не могу о том, чтобы доверить вас сторонним носильщикам. Как я оправдаюсь перед миссис Мирван? Пойдемте, дорогая сударыня, мы будем дома через пять минут.

Снова я стояла в замешательстве. С какой радостью я бы поступилась гордостью и вернулась к мадам Дюваль и Брэнгтонам, не встреть я лорда Орвилла! И все же льщу себя надеждой, что он не только заметил мою растерянность, но и посочувствовал мне, потому что голос его прозвучал необыкновенно мягко:

– Предлагать свои услуги в присутствии сэра Клемента Уиллоби было бы излишним, но я надеюсь, что мисс Энвилл хорошо известно, как бы я был рад хоть чем-то быть ей полезным.

Я присела в реверансе и поблагодарила его. Сэр Клемент настойчиво уговаривал меня идти, и, пока я с тревогой раздумывала, что же делать, танцевальная часть закончилась, публика толпой хлынула вниз. Если бы лорд Орвилл повторил свое предложение, я бы приняла его, несмотря на недовольство

– Ну, раз надо ехать… – воскликнула я.

Я замялась, но сэр Клемент немедленно подсадил меня в свой экипаж, выкрикнул «Куин-Энн-стрит!» и вскочил в него следом. Лорд Орвилл, поклонившись и слегка улыбнувшись, пожелал мне доброй ночи.

Я так расстроилась, что лорд Орвилл видел и покинул меня в таком странном положении, что предпочла бы хранить молчание на протяжении всей поездки, но сэр Клемент сделал все, чтобы этого не произошло.

Он начал с многоречивых жалоб на то, что я не желала довериться ему, и допытывался о причине. Эти расспросы крайне меня смутили, и я не знала, что ответить. Я лишь выразила сожаление, что отняла у него столько времени.

– О мисс Энвилл! – воскликнул он, схватив меня за руку. – Если бы вы знали, с каким восторгом я бы посвятил вам не только настоящее, но и все мое будущее, вы бы не стали ранить меня подобным извинением!

Я не знала, что ответить на эту, равно как и на множество других столь же впечатляющих речей. Я не оставляла попыток отнять руку, но все было тщетно: сэр Клемент сжимал ее в своих ладонях, не обращая внимания на мое сопротивление.

Вскоре сэр Клемент заявил, что кучер, по-видимому, едет в неправильном направлении, окликнул своего слугу и отдал ему какие-то приказания. Затем он снова обратился ко мне:

– Как часто, как усердно я искал случая поговорить с вами наедине, без этого грубияна капитана Мирвана! Судьба милостиво даровала мне такую возможность, и позвольте мне, – сказал он, снова беря меня за руку, – позвольте мне воспользоваться ею и признаться, что я обожаю вас.

Я была как громом сражена таким внезапным и неожиданным заявлением. Какое-то время я молчала, а затем, оправившись от изумления, промолвила:

– Право же, сэр, если вы вознамерились заставить меня пожалеть о том, что я по глупости покинула своих спутников, вы преуспели.

– Жизнь моя, – вскричал он, – как вы можете быть так жестоки? Ужели нрав ваш настолько не в ладу с вашим хорошеньким личиком? Ужели этот нежный румянец на очаровательных щечках не следствие благодушия, равно как и красоты?..

– О сэр! – оборвала я его. – Все это прекрасно, но я надеялась, что наслушалась достаточно подобных речей на ридотто, и не ожидала, что вы так скоро возобновите их!

– То, что я говорил тогда, моя милая обвинительница, было результатом ошибочной, оскорбительной мысли, будто бы ваш ум уступает вашей красоте. Но теперь, когда я вижу, что вам нет равных и в том, и в другом, любые слова, любое красноречие слишком слабы, чтобы передать, как сильно я восхищаюсь вашими достоинствами!

– Если бы ваши мысли были в согласии с вашими речами, – вскричала я, – вы никогда не подумали бы, что я способна поверить похвалам, настолько превосходящим мои заслуги!

Эти мои слова, сказанные очень серьезно, вызвали еще более бурный протест. Я продолжала возражать, пока с удивлением не осознала, что мы все еще не приехали на Куин-Энн-стрит. Тогда я попросила, чтобы сэр Клемент приказал кучеру ехать быстрее.

– Неужто этот краткий миг, когда впервые в жизни я счастлив, кажется вам слишком долгим?

– Боюсь, кучер сбился с дороги, – отвечала я, – иначе мы бы уже подъезжали к дому. Прошу, поговорите с ним!

– Вы думаете, я сам себе враг? Если бы добрый гений подал кучеру мысль продлить мое счастье, разве стал бы я препятствовать этому?

Тогда я заподозрила, что он сам приказал кучеру свернуть не туда. Я так встревожилась, что немедленно опустила окно и попыталась открыть дверь экипажа, вознамерившись выпрыгнуть на улицу. Но сэр Клемент удержал меня, воскликнув:

– Ради всего святого, что случилось?

– Я… Я не знаю! – воскликнула я, задыхаясь. – Но я уверена, что мы едем не туда, и если вы не переговорите с кучером, я выпрыгну из экипажа.

– Вы поражаете меня, – отвечал сэр Клемент, продолжая меня удерживать, – не понимаю, чего вы опасаетесь. Вы ведь не сомневаетесь в моем благородстве?

И он привлек меня к себе. Я до смерти испугалась и пролепетала:

– Нет, сэр, вовсе нет! Вот только миссис Мирван… Боюсь, она будет беспокоиться.

– Откуда эта тревога, мой дражайший ангел? Чего вам бояться? Моя жизнь принадлежит вам, рядом со мной вы в полной безопасности!

И с этими словами он пылко поцеловал мою руку.

Никогда в жизни мне не было так страшно. Я решительно вырвалась из его объятий и, высунувшись в окно, крикнула кучеру, чтобы он остановился. Где мы находились в тот момент, я не знаю, но вокруг не было ни души, иначе я бы позвала на помощь.

Сэр Клемент изо всех сил пытался унять и успокоить меня.

– Если вы не желаете моей смерти, – воскликнула я, – ради бога, ради всего святого, выпустите меня!

– Не волнуйтесь так, жизнь моя! Я сделаю все, что вы прикажете, – заверил он.

И он сам окликнул кучера и велел ему поспешить на Куин-Энн-стрит.

– Этот дурень явно все напутал, но теперь, надеюсь, вы вполне удовлетворены.

Я не ответила, но по-прежнему смотрела в окно, следя, куда мы едем. Это меня не успокаивало, ведь я не понимала, в правильную мы сторону движемся или нет.

Теперь сэр Клемент многословно разглагольствовал о благородстве своих намерений, уверял меня в своем уважении, умолял о прощении за то, что оскорбил меня, и упрашивал не думать о нем плохо. Но я молчала, ведь я слишком опасалась его, чтобы упрекать, и слишком гневалась, чтобы заговорить, удержавшись от упреков.

Так мы проехали по нескольким улицам, но вот, наконец, к моему величайшему ужасу, сэр Клемент приказал кучеру остановиться и обратился ко мне:

– Мисс Энвилл, мы сейчас где-то в двадцати ярдах от вашего дома, но я не могу расстаться с вами, пока вы великодушно не простите меня за нанесенную обиду и не пообещаете умолчать о произошедшем перед миссис Мирван.

Я колебалась между страхом и негодованием.

– Ваше нежелание говорить удваивает мое раскаяние в том, что я вызвал ваше неудовольствие, ведь я вижу, что могу положиться на обещание, которое вы не готовы давать опрометчиво.

– Я крайне, крайне огорчена! Вы требуете обещания, которого, как вы сами понимаете, я не должна давать. И в то же время я не осмеливаюсь отказать…

– Трогай! – крикнул сэр Клемент кучеру. – Мисс Энвилл, я не буду принуждать вас, я не буду настаивать, но всецело положусь на ваше великодушие.

Я немного смягчилась. Как только сэр Клемент это заметил, он

Мои собственные глупость и гордыня, из-за которых я оказалась в его власти, не могли не склонить меня в его пользу. Однако я приложу все усилия, чтобы никогда больше не оставаться наедине с сэром Клементом Уиллоби.

Когда мы в конце концов приехали домой, я так обрадовалась, что непременно простила бы его, если бы не сделала этого раньше. Ведя меня наверх, он громко и гневно отчитывал своего слугу за то, что тот поехал совсем в другую сторону. Мисс Мирван выбежала мне навстречу, и кого же я увидела за ее спиной? Лорда Орвилла!

Моя радость тут же уступила место стыду и смущению. Мне было невыносимо думать, что он знает, как долго мы с сэром Клементом оставались наедине, а я была не вольна дать тому какое-либо оправдание.

Все вздохнули с облегчением при виде меня и сказали, что были крайне удивлены и обеспокоены моим долгим отсутствием, поскольку узнали от лорда Орвилла, что я поехала не с мадам Дюваль. Сэр Клемент в притворном негодовании объяснил, что его болван-слуга не понял распоряжений и повез нас вверх по Пикадилли. Что до меня, я только покраснела. Хоть я и не собиралась нарушить свое обещание, но все же считала ниже своего достоинства подтверждать историю, в которую сама не верила.

Лорд Орвилл любезно поздравил меня с тем, что все неприятности этого вечера счастливо завершились, и сказал, что не мог вернуться домой, не справившись о моем благополучии.

Вскоре он распрощался и уехал, а за ним и сэр Клемент. Как только они ушли, миссис Мирван, хоть и мягко, но пожурила меня, что я покинула мадам Дюваль. Я, ничуть не покривив душой, заверила ее, что впредь буду более осмотрительна.

Приключения этого вечера так меня расстроили, что я не могла заснуть всю ночь. Меня терзают самые мрачные опасения. Как бы лорд Орвилл не предположил, что моя встреча с сэром Клементом на лестнице, ведущей на галерку, была неслучайной; как бы не подумал, что мы так долго пробыли наедине в его экипаже с моего согласия. Ведь я не сказала ни слова и никак не выразила свое недовольство относительно якобы ошибки кучера.

Хотя визит лорда Орвилла на Куин-Энн-стрит с целью дождаться нашего приезда, вероятно, подсказан подозрениями, свидетельствует он и о тревоге. Действительно, мисс Мирван говорит, что лорд Орвилл явно былкрайнеобеспокоен, даже встревожен, – и с нетерпением ждал моего возвращения. Если бы я не боялась себе польстить, я бы подумала, что он, возможно, подозревал о намерениях сэра Клемента и поэтому волновался за меня.

Что за длинное письмо! Однако вряд ли я еще много напишу из Лондона, ведь капитан утром сказал, что мы уезжаем из города в следующий вторник. Сегодня у нас обедает мадам Дюваль, и тогда-то ей и сообщат о его намерении.

После того, как мадам Дюваль так гневалась вчера, я очень удивлена, что она приняла приглашение миссис Мирван. Боюсь, что сегодня ее неудовольствие обратится главным образом на меня, но я должна терпеливо это вынести, ведь мне нет оправдания.

Прощайте, мой дорогой сэр. Если это письмо встревожит вас, то тем более я буду жалеть о бездумной опрометчивости, о которой оно повествует.

Письмо XXII

Эвелина – в продолжение. Утро понедельника, 18 апреля

Миссис Мирван только что пересказала мне свой разговор с лордом Орвиллом. То, что я услышала, очень меня удивило, отчасти порадовало, но отчасти и огорчило.

Когда они были в опере, лорд Орвилл признался моей покровительнице, что дерзость мистера Ловела по отношению к молодой леди, находящейся под ее опекой, крайне его обеспокоила. Но он имел удовольствие заверить миссис Мирван, что в дальнейшем мистер Ловел не станет докучать ее гостье.

Миссис Мирван настаивала, чтобы он объяснился; она выразила надежду, что лорд Орвилл не счел подобные пустяки заслуживающими серьезного внимания.

– Ничто так не требует немедленного вмешательства, как дерзость, ибо, ежели ее не пресечь, она становится совершенно нестерпимой, – отвечал ее собеседник.

Затем лорд Орвилл извинился за то, что вынужден был вмешаться. Но он посчитал, что случившееся касается и его, ведь он имел честь танцевать с мисс Энвилл, и поэтому никак не мог оставаться в стороне.

Лорд Орвилл рассказал, что навестил мистера Ловела наутро после спектакля, что визит этот был дружеским, но в подробности вдаваться необходимости нет. Он лишь заверил миссис Мирван, что мисс Энвилл может быть совершенно спокойна, так как мистер Ловел дал слово чести никогда больше даже намеком не упоминать о происшествии на балу у миссис Стэнли.

Миссис Мирван осталась очень довольна и поблагодарила лорда Орвилла за любезность, оказанную ее юной подруге.

– Нет нужды просить вас не разглашать эту историю, ведь вы, миссис Мирван, и так понимаете необходимость держать ее в нерушимом секрете. Но я посчитал своей обязанностью, раз юная леди находится под вашей опекой, заверить вас и ее в том, что мистер Ловел впредь будет вести себя уважительно.

Знай я заранее об этом визите, как бы я разволновалась! И все же должна признаться, я в глубине души польщена, что он так старался защитить меня от нападок: я даже не могу выразить, насколько. Ведь я боялась, что лорд Орвилл слишком презирает меня, чтобы хоть сколько-то принимать во мне участие. И все же его вмешательство скорее подсказано его чуткостью, нежели хорошим мнением обо мне.

Как же спокойно, как немногословно истинное мужество! Кто, видевший лорда Орвилла тогда в театре, мог бы представить себе, что, возмутившись происходящему, он будет готов подвергнуть опасности собственную жизнь? Неудовольствие его бросалось в глаза, однако ж подлинная смелость и воспитанность в равной степени помешали ему ввязаться в спор при нас.

Мадам Дюваль, как я и ожидала, вчера была очень зла. Она бранила меня, наверное, часа два за то, что я ее оставила. Она-де была так удивлена, когда я ушла, не дав ей и слова сказать, что с трудом понимала, уж не приснилось ли ей это. Она пригрозила мне, что если я так поступлю еще раз, то она никогда больше не выедет со мной в свет. В равной степени мадам Дюваль была недовольна и сэром Клементом, потому что он

После обеда миссис Мирван заговорила о нашем отъезде из Лондона. Мадам Дюваль сказала, что пробудет в городе еще месяц или два. Капитан заявил, что она вольна делать все, что пожелает, но он и его семья отбудут в деревню во вторник утром.

Последовала крайне неприятная сцена. Мадам Дюваль настаивала, чтобы я осталась с ней, но миссис Мирван объяснила, что я гостила у леди Говард и та согласилась отпустить меня лишь на несколько дней. Поэтому нельзя и думать, чтобы миссис Мирван вернулась в Говард-Гроув без меня.

Возможно, если бы не вмешался капитан, миссис Мирван обходительностью и мягкостью повлияла бы на мадам Дюваль. Но он не упускает случая уязвить французскую гостью и поэтому наговорил множество грубостей и гадостей, ни одну из которых мадам Дюваль не оставила без ответа, и в конце концов она заявила, что скорее прибегнет к помощи закона как близкая родственница, нежели позволит увезти свою внучку.

Я узнала об этом от доброй миссис Мирван, которая под каким-то предлогом отослала меня из комнаты, как только вспыхнул спор. Иначе мадам Дюваль потребовала бы от меня безоговорочного послушания.

В результате, чтобы хотя бы ненадолго всех примирить, было решено пригласить мадам Дюваль присоединиться к поездке в Говард-Гроув, куда мы всенепременно отправимся в следующую среду. Хотя никому из нас такой план не по душе, мы не смогли придумать ничего лучше.

Сейчас миссис Мирван пишет леди Говард, чтобы извиниться за то, что с нами прибудет неожиданная гостья, и предотвратить неприятный сюрприз, которым обернулся бы ее приезд. Эта любезная дама, кажется, делает все для моего счастья и благополучия.

Сегодня вечером мы едем в Пантеон[59]. Это последнее развлечение, которым мы насладимся в Лондоне. Ведь завтра…

* * *

В этот самый момент я получила ваше доброе письмо, дорогой сэр.

Если вам кажется, что на протяжении первой недели мы жили слишком разгульно, то боюсь и представить, что же вы подумаете о второй. Однако ж сегодня, по всей видимости, мне суждено развлекаться в Лондоне в последний раз.

Как же я вам благодарна за ваши уверения в том, что вы поддержите и защитите меня от мадам Дюваль! О, я никогда в вас не сомневалась! Как я, заботливо взлелеянная под вашим кровом, обласканная вашей неизменной любовью и снисходительностью, как бы я вынесла вздорную тиранию мадам Дюваль? Простите, что я говорю о ней так сурово, но едва представлю, что мне пришлось бы провести с ней свою жизнь, как напрашивающееся сравнение тут же заставляет меня забыть о почтении и послушании, которых мадам Дюваль вправе от меня ожидать.

Вы уже недовольны сэром Клементом. Конечно же, его поведение после оперы едва ли примирит вас с ним. Чем больше я об этом думаю, тем больше негодую. Я была полностью в его власти, и это было жестоко с его стороны – подвергать меня такому ужасу.

О мой дражайший сэр, если бы я была достойна ваших молитв и добрых пожеланий, сокровенная мечта моего сердца было бы полностью исполнена! Но я очень боюсь, что вы найдете меня более слабой и несовершенной, чем рассчитывали, теперь, когда я далека от вас и лишена вашего мудрого наставничества.

Теперь откладываю перо – у меня ни минутки не осталось. Пора бежать переодеваться к вечеру!

Письмо XXIII

Эвелина – в продолжение. Куин-Энн-стрит, вторник, 19 апреля

Мне немного грустно писать о наших последних приключениях в Лондоне. Однако, поскольку этот день весь посвящен лишь сборам и приготовлениям к отъезду и поскольку мне вскоре будет больше не о чем писать, пожалуй, мне стоит сегодня же закончить мой столичный дневник. Надеюсь, когда он целиком окажется у вас, вы, мой дорогой сэр, пришлете мне в Говард-Гроув свои наблюдения и замечания.

Около восьми часов мы поехали в Пантеон. Меня просто поразила красота этого здания, оно превзошло все мои ожидания и домыслы. И все же оно скорее походит на часовню, нежели на место для развлечений. Хотя меня и очаровало великолепие залы, я не могла быть там так же весела и беспечна, как в садах Ранела. В Пантеоне есть что-то, что скорее внушает трепет и торжественность, нежели вызывает смех и радость. Но, возможно, он производит такое впечатление лишь на неискушенных посетителей вроде меня.

Мне следовало упомянуть, что наша компания состояла только из капитана и миссис и мисс Мирван. Мадам Дюваль осталась в городе, о чем, признаться, я не сожалею.

В Пантеоне было очень людно, но первым нам повстречался сэр Клемент Уиллоби. Он подошел в своей обычной фамильярной манере и оставался с нами на протяжении всего вечера. Мне было крайне неловко в его присутствии, ведь я не могла ни смотреть на него, ни слушать, что он говорит, не вспоминая происшествие в экипаже. Однако, к моему крайнему удивлению, он-то на меня смотрел без малейшего смущения. При том, что ему следовало бы покраснеть при мысли о своем поведении! Право, я уже жалею, что простила его, ведь в противном случае он не осмелился бы больше обращаться ко мне.

Концерт был очень хорош, но все вокруг так много болтали, что было плохо слышно. Я прямо-таки поражена, как редко музыке внимают в тишине: хотя публика и делает вид, что восхищается, на самом деле никто не слушает.

Лорда Орвилла мы увидели, только придя в чайную. Это большая подвальная комната с низким потолком, и служит лишь для того, чтобы подчеркнуть великолепие верхних залов. Лорд Орвилл сел рядом с нами. Он был в большой компании, состоявшей в основном из дам, но среди джентльменов, сопровождавших их, я заметила мистера Ловела.

Я никак не могла решить, следует ли мне поблагодарить лорда Орвилла за то, что он великодушно оградил меня от новых дерзостей этого человека. Я подумала, что раз он, по всей видимости, не был против, чтобы миссис Мирван рассказала мне (и только мне) о предпринятых им шагах, чего доброго, он сочтет меня неблагодарной, если я промолчу. И все же я могла бы и не утруждаться этими размышлениями, потому что у меня не было ни тени возможности сказать что-либо, что бы не услышал сэр Клемент. Напротив, он вел себя так назойливо и нагло, что я ни

Сама миссис Мирван, хоть и не знала о поведении сэра Клемента после оперы, говорит, что не пристало молодой девушке так часто появляться вместе с одним и тем же джентльменом на публике. И что, если бы мы задержались в городе подольше, она бы постаралась объяснить капитану, как неприлично позволять сэру Клементу всюду нас сопровождать. Ведь сэр Клемент, несмотря на всю свою бесцеремонность, не мог бы постоянно быть при нас, если бы капитан так не дорожил его обществом.

За одним столом с лордом Орвиллом сидел джентльмен (я называю его так только потому, что он действительно сидел с ним за одним столом), который, едва я села, пристально уставился на меня. Он не отводил глаз на протяжении всего времени, что мы пили чай, несмотря на мое очевидное неудовольствие. Я очень удивилась, что человек, чья дерзость была так оскорбительна, мог оказаться в одной компании с лордом Орвиллом. Я, конечно же, сочла этого человека невоспитанным невежей. Моя догадка, как мне показалось, бесспорно подтвердилась, когда он спросил у сэра Клемента Уиллоби громким шепотом (такая манера крайне неприятна и огорчительна для находящихся рядом людей):

– Ради всего святого, Уиллоби, кто это очаровательное создание?

Я смотрела в другую сторону, но внимательно прислушивалась в ожидании ответа. Каково же было мое удивление, когда сэр Клемент отозвался:

– Сожалею, но ничем не могу помочь вашей милости, ибо я пребываю в таком же неведении, как и вы.

«Ваша милость»! Как странно! Чтобы благородный человек, с раннего детства, по всей видимости, привыкший к лучшему в королевстве обществу, мог быть настолько лишен хороших манер, какими бы несовершенными ни были его моральные убеждения и принципы! Даже сэр Клемент казался скромным по сравнению с этим господином.

Во время чая разговор зашел о последних событиях светской жизни, моде и развлечениях. В беседу постепенно включились сидящие за обоими столами. Все началось с того, что сэр Клемент поинтересовался у меня и мисс Мирван, оправдал ли Пантеон наши ожидания.

Мы обе охотно подтвердили, что он их далеко превзошел.

– Ну да, конечно, – встрял капитан, – так они и признаются, что им не понравилось! Им же нравится все подряд, главное, чтобы было модно! Иначе, ручаюсь, они бы заявили, что нет места скучнее в целом свете.

– Неужели у этого здания не найдется ни единого достоинства, способного умерить ваше неодобрение? – возразил лорд Орвилл. – Разве ваш глаз, сэр, не подметил ничего, что говорило бы в пользу Пантеона?

– Глаз! – вскричал лорд (я не знаю его имени). – Есть ли тут глаз, которому понравится смотреть на мертвые стены и статуи, когда вокруг такие божественные живые создания – лишь ими и можно восхищаться!

– О, безусловно, – согласился лорд Орвилл, – только безумец предпочел бы безжизненную симметрию архитектуры, как бы прекрасна она ни была по замыслу и пропорциям, с живым природным очарованием. Но сегодня ни то, ни другое не проигрывает, находясь рядом, – ведь глаз может радоваться одновременно и непревзойденному искусству, и природному совершенству.

– Допускаю, милорд, – отвечал сэр Клемент, – что бесстрастный философ может трезвым взглядом смотреть и на то и на другое в равной степени внимательно, не подвергаясь ни малейшей опасности. Но если сердце не столь хорошо защищено, оно склонно вмешиваться, так что все предметы становятся для нашего глаза скучными и безжизненными, кроме одного-единственного.

– Ну-ну, – вскричал капитан, – вы можете говорить что угодно об этом вашем глазе, – кстати, если на то пошло, у вас их два, и все мы знаем, что оба они косят в одну сторону.

– Я далек от того, – сказал лорд Орвилл, – чтобы оспаривать магнетическую силу красоты, которая неодолимо притягивает и влечет всякого, у кого есть душа и чувства. Я рад признать, что хоть у нас теперь и нет богов, для которых возводятся храмы, подобные этому[60], зато нам посчастливилось наслаждаться обществом богинь, пред которыми мы все охотно преклоняемся.

И лорд Орвилл шутливо отвесил дамам нижайший поклон.

– Да уж, богини как они есть, – сострил капитан, – ведь смотреть на них – смертельно дорогое удовольствие. Хотел бы я знать, что ж в них такого можно увидеть, за что стоило бы заплатить полгинеи!

– Полгинеи! – вскричал незнакомый лорд. – Да я бы отдал половину своего состояния за возможность полюбоваться лишь на одну из них, но только по своему выбору. И, скажите на милость, как еще лучше употребить деньги, нежели потратить их на хорошеньких женщин?

– Если леди, приехавшие с капитаном, снисходительны к его речам, я думаю, мы тоже его простим, – молвил сэр Клемент.

– В таком случае, вы рассчитываете, и не без оснований, на доброту, присущую их полу, – сказал лорд Орвилл. – Но что до дам, прибывших с капитаном, они легко его простят, ведь они безупречны – их невозможно задеть.

– У них чертовски большое самомнение, если они и впрямь во все это верят, – буркнул капитан. – Как бы то ни было, не будете ли любезны просветить меня, – ведь вы, кажись, люди знающие, – как поразвлечься в этом вашем Пантеоне тому, кто уже достаточно насмотрелся на хорошенькие мордашки?

Все рассмеялись, но никто не ответил.

– Так я и думал, – продолжал капитан, – вот вы и сели на мель! Никто из вас не может ответить на мой вопрос. Я вынужден заключить, что вы все приехали сюда, только чтобы поглазеть на хорошеньких девчонок! Хотя, если на то пошло, половина из них страшны, как смертный грех. Что до остальных, сдается мне, их смазливость – не Господних рук дело.

– Зачем сюда приехали леди, сэр, не нам решать, но, что до джентльменов, безусловно, мы здесь только для того, чтобы любоваться ими, – вставил мистер Ловел, потупившись и оправляя рюши на манжетах.

– Если я не ошибаюсь, – вскричал капитан, вглядываясь в его лицо, – вы тот самый молодчик, которого мы недавно видели в театре, на пьесе «Любовь за любовь», э?

Мистер Ловел поклонился.

– Тогда, джентльмены, – продолжил капитан, громко расхохотавшись, – я расскажу вам презабавную историю: когда спектакль закончился, он спросил, – чтоб мне провалиться, – вот так прямо и спросил! – что это была за пьеса! Ха-ха-ха!

– Сэр, – запростестовал мистер Ловел, краснея, – если бы вы были так же привычны к столичной жизни, как я, – а я полагаю, это не совсем так, – сдается мне, вы

– Обычное? Вы говорите, обычное? – повторил капитан. – Тогда, черт возьми, таких пустоголовых парней надо отправлять в школу и хорошенько воспитывать розгами, а не позволять шляться по театрам! Да в наше время только в пьесах и осталась крупица здравого смысла, а что до остальных этих ваших публичных увеселений, то я, знаете ли, за все вместе взятые и гроша бы ломаного не дал.

И он щелкнул пальцами.

– А раз уж речь о том зашла, возьмем эти ваши оперы – ну-с, а о них вы что скажете?

Лорд Орвилл, который смог бы ответить лучше прочих, судя по всему, счел, что не стоит спорить с капитаном о предмете, который тот не знал и не любил, и, повернувшись к нему, сказал:

– Дамы молчат; похоже, мы полностью завладели беседой и этим навредили скорее себе, чем им. Но, – добавил он, обращаясь ко мне и мисс Мирван, – я очень хочу узнать мнение этих молодых леди, для которых столичные увеселения все еще наверняка в новинку.

Мы обе пылко заявили, что получили огромное, если не величайшее в жизни, удовольствие от оперы. Но лучше бы мы смолчали, потому что раздосадованный капитан разразился гневной тирадой:

– Что толку спрашивать девчонок? Да они сами не знают, чего хотят. Спросите их о каком угодно так называемом развлечении, и они наверняка скажут, что это, дескать, полный восторг! Они как стая попугаев, повторяют заученные фразы, долдонят всегда одно и то же. Но спросите у них, как им нравится печь пудинги и пироги, и, будьте уверены, вы поставите их в тупик. Что до оперы, то я не желаю больше слышать, будто им по душе такая чушь! А ты, Молл, – тут капитан повернулся к своей дочери, – коли ты ценишь мое расположение, впредь даже не смей высказывать свое ценное мнение мне в лицо, дерзкая девчонка! В мире и без тебя достаточно дур. Нечего моей дочери изображать из себя светскую фифу! Позор, что оперы до сих пор не отменили; будь моя воля, я б хорошенько наподдал всем магистратам этого города за этакое попустительство! Если хочешь что-то похвалить, так изволь, похвали пьесу, потому что я сам их люблю.

Этот упрек заставил нас обеих замолчать до конца вечера. На протяжении нескольких минут казалось, что все остальные тоже потеряли дар речи, пока мистер Ловел, не желая упустить возможность уязвить капитана в ответ, заметил:

– Действительно, сэр, что может быть естественнее, чем предпочитать то, к чему привык. Думаю, из всех здешних развлечений ничто так не роднит нас с провинцией, как пьесы. В каждой деревне найдется свой амбар и свои комедианты, лицедействовать можно где угодно. Нигде так не стираются границы между нами и всяким сбродом, как на спектаклях, где все сидят вперемешку.

Пока капитан пытался сообразить, что имеет в виду мистер Ловел, лорд Орвилл, видимо, не желая, чтобы тот понял намек, сменил тему, заговорил о музее Кокса и спросил, что собеседник о нем думает.

– Думаю! – ответил капитан. – Я думаю, что о нем и думать нечего. Терпеть не могу безделушки! По мне, так они подходят разве что мартышкам, хотя, скажу я вам, даже им следовало бы воротить нос от такой ерунды.

– Можем ли мы узнать мнение вашей светлости? – полюбопытствовала миссис Мирван.

– Механизмы – удивительные изобретения; досадно, что их не применяют с большей пользой, – отвечал лорд Орвилл. – Их выставляют просто на потеху, что лишает их всякой познавательной или иной ценности. Зрелище столь впечатляющее заставляет сожалеть, что столько труда и изобретательности не нашли лучшего применения.

– По правде сказать, – встрял капитан, – во всем этом огромном городе, полном самого разномастного народу, нет ни одного места, кроме театра, в котором человеку, то бишь настоящему мужчине, не стыдно показаться. Давеча меня затащили на ридотто – но ручаюсь, в другой раз меня туда не скоро заманят. У меня прямо ум за разум зашел, как если бы матросы моего корабля вдруг превратились во французов. Или вот взять еще эти ваши знаменитые сады Ранела, о которых столько судачат – ну и скукотища ж там! Хуже места не найти.

– В Ранела скучно! Сады Ранела скучны?! – послышалось со всех сторон, и все дамы, словно сговорившись, воззрились на капитана с ироничным презрением.

– Что до Ранела, – изрек мистер Ловел, – бесспорно, место плебейское, но плебейским вкусам не отвечает. Требуется некоторое знание светской жизни и немного –d’un vrai goût[61], чтобы отдать им должное. Те, чьи знакомства и так далее не изles gens comme il faut[62], не могут почувствовать ничего, кромеennui[63] в таком месте, как Ранела.

– Ранела! – вскричал незнакомый лорд. – О, это чудеснейшее место на свете или, по меньшей мере…

– Ах вы негодник! – воскликнула хорошенькая, но жеманная юная леди, легонько стукнув его веером. – Не говорите так! Я знаю, что вы хотите сказать, но, право же, я немедленно от вас отсяду, раз вы такой испорченный!

– Кто бы смог, сидя рядом с вами, остаться скромником, когда одного взгляда на вас достаточно, чтобы забыть – или пожелать забыть – о добродетели?

– Фи, милорд, – отвечала она, – вы в самом деле невыносимы! В ближайшие семь лет я вам и слова не скажу.

– Ну и метаморфоза! – воскликнул лорд Орвилл. – Да вы так превратите его милость в благочестивого старца.

– Семь лет! – запротестовал тот. – Дорогая сударыня, скажите лучше, что перестанете разговаривать со мнойчерезсемь лет, и я постараюсь подчиниться вашей воле.

– Очень хорошо, милорд, – отвечала юная леди, – прошу, назначьте день, когда мы перестанем разговаривать друг с другом, и я обещаю согласиться.

– Вы же знаете, дорогая сударыня, – промолвил лорд, прихлебывая чай, – что я жив, лишь когда вас вижу.

– О да, милорд, я всегда это знала. Но я начинаю опасаться, не опаздываем ли мы в Ранела.

– О нет, сударыня, – отвечал мистер Ловел, взглянув на часы, – сейчас всего десять с небольшим.

– Только-то! Тогда мы как раз успеем.

Все дамы встали и заявили, что им пора.

– Какого черта вы собираетесь в Ранела так поздно ночью? – вскричал капитан, опершись обеими руками о стол.

Дамы переглянулись и улыбнулись.

– В Ранела? – воскликнул незнакомый лорд. – Ну да, и, надеюсь, вы тоже едете, ведь не можем же мы обойтись без ваших спутниц.

– Я? Еду в Ранела? Да будь я…

Теперь поднялись уже все, и незнакомый лорд, подойдя ко мне, спросил:

– Но вы-то поедете?

– Нет, милорд, полагаю, что нет.

– О, вы не можете,

Тогда он взял меня за руку, рассыпаясь в любезностях и комплиментах, как если бы я была богиней, а он – поклоняющимся мне язычником. Я отняла руку, как только смогла, но он то и дело завладевал ею снова, к вящей моей досаде. Мне стало вдвойне неприятно, тем более что лорд Орвилл не сводил с нас внимательного серьезного взгляда, и я совсем смешалась.

В самом деле, мой дорогой сэр, со стороны незнакомого лорда было большой вольностью вести себя со мной так фамильярно – как это недостойно его титула! Что до сэра Клемента, то он, по-видимому, сильно расстроился.

Все старались уговорить капитана поехать с ними в Ранела, а незнакомый лорд шепнул мне, что необходимость расстаться со мнойразрывает ему сердце.

Во время этой беседы подошел мистер Ловел и, изобразив удивление, поклонился мне и спросил, как я поживаю, клянясь честью, что только что меня заметил, иначе засвидетельствовал бы свое почтение ранее.

Хотя его любезность явно напускная, я все же была очень рада убедиться, что мне больше нечего его бояться.

Капитан, конечно же, и слушать ничего не хотел: разъяренный настойчивыми уговорами, он поклялся, что скорее отправился бы в Калькуттскую черную дыру[64], нежели в развлекательные сады.

– Но если леди поедут пить чай в Ранела, вы можете рассчитывать, что мы проводим их домой и почтем за честь о них позаботиться, – предложил незнакомый лорд.

– Может, оно и так, – буркнул капитан, – но вот что я вам скажу: если сегодня они поедут куда-то еще, то, значит, завтра весь день просидят взаперти.

Мы немедленно заявили, что готовы отправиться домой.

– Мы просим не за вас, а за себя, – настаивал лорд. – Если у вас есть хоть капля милосердия, вы не будете столь жестоки и не откажете нам! Мы молим вас лишь продлить наше счастье на несколько минут – это такое маленькое одолжение с вашей стороны и такое большое благодеяние для нас!

– А теперь послушайте меня: нечего так льстить этим девчонкам, ведь они все примут за чистую монету, – угрюмо заявил капитан. – Что до Молл, то она недурна, хотя и ничего особенного. И нос у нее курносый, хоть, может, вы и скажете, что это последний писк моды. А та, другая, – ну да, она бела и румяна, но что с того? Ручаюсь, она увянет так же быстро, как и ее товарки.

– Ну кому еще при виде таких прелестниц пришли бы в голову подобные слова? – воскликнул лорд.

– Понятия не имею, кому, – отвечал капитан, – и, по правде сказать, мне все равно. Я не собираюсь подражать этим ветреникам, у которых и душа-то ненастоящая. Да будь я французом, я и то так не стыдился бы своих соотечественников; и как по мне, они с лягушатниками одного поля ягоды. Даже моряки того гляди заговорят на этой тарабарщине, и ни один юнга не покажется на палубе без парика и шпаги[65].

– Хи-хи-хи, честью клянусь, – вскричал мистер Ловел, – вы, морские волки, очень уж сурово судите!

– Сурово! Ей-богу, ничего подобного! Если вкратце, то эти ваши мужчины, как они себя называют, ничем не лучше обезьян, а что до женщин, то они просто куклы. Вот теперь вы знаете мое мнение на этот счет. Доброй ночи!

Дамы, которым не терпелось уехать, откланялись и отбыли вместе с сопровождавшими их джентльменами, кроме того незнакомого лорда и лорда Орвилла, который остался, чтобы расспросить миссис Мирван о нашем грядущем отъезде из города. Затем, в свойственной ему учтивой манере попрощавшись с каждым из нас, он ушел. Я отметила, что он был необычно серьезен.

Незнакомый лорд задержался на несколько мгновений дольше. Все это время он осыпал меня бессчетными комплиментами, из-за чего я плохо расслышала, что именно сказал лорд Орвилл. Меня это огорчило, тем более что мне показалось, будто бы он недоволен повышенным вниманием ко мне незнакомца.

В фойе, где мы должны были ожидать экипаж, меня проводили этот джентльмен и сэр Клемент Уиллоби – помешать этому я никак не могла. Когда слуга объявил, что карета подана, хотя сэр Клемент и предложил мне руку (и я бы предпочла воспользоваться его услугами), незнакомый лорд бесцеремонно оттеснил его. Сэр Клемент, крайне раздосадованный, повел к экипажу миссис Мирван.

Как же удивительно различаются характеры и манеры людей, к какому бы сословию они ни принадлежали, какое бы положение ни занимали! Лорд Орвилл неизменно вежлив со всеми без исключения и так скромен и непритязателен, как если бы никогда не вращался в самых высших кругах и знать не знал о своих бессчетных достоинствах. Тот второй лорд, хоть и расточает комплименты и не скупится на высокопарные речи, на самом деле, как мне кажется, совершенно невоспитан. Он готов докучать каждой даме, которой не повезло ему приглянуться. Он нагл и дерзок, держится высокомерно с мужчинами и непозволительно вольно с женщинами. Он считает, что его высокое положение дает ему право обращаться к людям с фамильярностью, которая граничит с грубостью.

Когда мы вернулись домой, все были в дурном настроении. Вечернее развлечение не понравилось капитану, а его неудовольствие расстроило всех остальных.

Я полагала, что на этом свое письмо и закончу, но, к моему большому удивлению, нам только что нанес визит лорд Орвилл. По его словам, он зашел, чтобы засвидетельствовать нам свое почтение перед нашим отъездом, и задал множество вопросов касаемо нашего возвращения. Когда же миссис Мирван сообщила ему, что мы уезжаем в деревню насовсем, он выразил сожаление в словах столь любезных, столь лестных и искренних, что я сама чуть было не загрустила. Если бы я немедленно отправлялась в Берри-Хилл, я, конечно же, только радовалась бы. Но теперь, когда к нам присоединились этот капитан и мадам Дюваль, признаюсь, пребывание в Говард-Гроув едва ли доставит мне удовольствие.

Еще до того, как лорд Орвилл отбыл, явился сэр Клемент Уиллоби. Таким серьезным я его еще не видела; он несколько раз пытался тихо поговорить со мной и заверить меня: он, дескать, сожалеет о произошедшем в экипаже, но только потому, что я расстроилась. Однако я была не в духе и не могла выносить его поддразнивания. И все же он так старательно обхаживал капитана, что тот дружески пригласил его в Говард-Гроув. Сэр Клемент просиял, и как раз в этот момент лорд Орвилл откланялся.

Без сомнений, его возмутило это неуместное и невежливое проявление расположения к сэру Клементу. Действительно, это было очень дурно: звать сэра Клемента при лорде Орвилле, в

Лорд Орвилл не может не замечать его неутомимых попыток снискать мое расположение, и разве эта нелепая любезность капитана Мирвана не дает повода предполагать, будто бы все одобряют такое поведение сэра Клемента? Эта мысль вызывает у меня невыразимую тревогу, и все же я не в силах думать ни о чем другом.

Прощайте, мой дражайший сэр. Пожалуйста, напишите мне незамедлительно. Как много длинных писем породили эти короткие две недели! Возможно, больше, чем я напишу за всю оставшуюся жизнь! Боюсь, я вас утомила, но наконец вы сможете отдохнуть, ведь впредь рассказывать мне будет почти не о чем.

А теперь, уважаемый сэр, при всех безрассудствах и несовершенствах, о которых я так честно поведала, сможете ли вы с прежней неизменной добротой позволить мне подписаться вашей покорной и любящей Эвелиной?

Письмо XXIV

Мистер Вилларс – к Эвелине. Берри-Хилл, 22 апреля

Как же я рад, что снова могу адресовать свои письма в Говард-Гроув! Моя Эвелина расстроилась бы, если бы знала, как я переживал, пока она вела светскую жизнь. Не могу выразить, как я беспокоился, а чтение твоего дневника, одновременно увлекательного и облегчающего мои страхи, захватило меня целиком с тех пор, как ты начала писать из Лондона.

Сэр Клемент Уиллоби, должно быть, преловкий интриган. Я крайне возмущен его поведением. В страсти, которую он якобы к тебе испытывает, нет ни искренности, ни благородства, а манера и обстоятельства, в которых он ее выразил, оскорбительны.

Его недостойное поведение после оперы убеждает меня, что, если бы твое яростное сопротивление не напугало его, он бы направил экипаж куда угодно, только не на Куин-Энн-стрит. О дитя мое, как я благодарен судьбе, что ты сумела вырваться из этой ловушки! Конечно же, теперь мне нет нужды распространяться о твоей неосмотрительности и безрассудстве: как поспешно ты вверила себя малознакомому человеку, чьи распущенность и легкомыслие должны были бы тебя насторожить!

Аристократ, которого ты встретила в Пантеоне, наглый и дерзкий, как ты его описала, не беспокоит меня. Столь откровенно безнравственный человек, бесцеремонно навязывающий свое общество дамам, не может вызвать у такой девушки, как моя Эвелина, ничего, кроме заслуженного отвращения.

Но сэр Клемент, хоть и ищет случая оскорбить тебя, пытается притворяться, будто не имеет в виду ничего намеренно дурного. Он куда более опасен, потому что более коварен; однако я рад отметить, что он, по-видимому, никак не затронул твоего сердца, и поэтому малая толика осмотрительности и благоразумия смогут защитить тебя от тех недобрых замыслов, которые, боюсь, он вынашивает.

А вот лорд Орвилл, кажется, принадлежит к числу людей куда более достойных. Его мужественное поведение по отношению к подлому наглецу Ловелу, его тревога за тебя после оперы доказывают, что он человек здравомыслящий и глубоко чувствующий. Без сомнения, он посчитал, что были серьезные причины беспокоиться за твою безопасность, пока ты находилась во власти сэра Клемента, и поступил сообразно велению чести, немедленно сообщив Мирванам о твоем положении, чем навсегда заслужил мое доброе мнение. Многие люди в наше время из-за ложной деликатности по отношению к другу спокойно продолжили бы заниматься своими делами и сочли бы более уместным оставить ничего не подозревающее юное существо во власти распутника, нежели рискнули бы вызвать его неудовольствие, предприняв меры для спасения девушки.

Твое очевидное огорчение в связи с отъездом из Лондона вполне естественно – и все же печалит меня. Я опасался, что тебе слишком понравится легкомысленная жизнь, столь прельстительная для юных пылких натур, и я почти сожалею, что дал свое согласие на это путешествие, ибо мне недостало решимости отказать.

Увы, дитя мое, твоя безыскусность и простота твоего воспитания вовсе не подходят для тернистых путей большого света со всей его суетностью. Предполагаемая неясность твоего происхождения и неопределенность положения чреваты множеством неприятных ситуаций. Не только мои представления, но и мои надежды относительно твоего будущего были сосредоточены на жизни в деревне. Могу ли я признаться, что хоть я и отличаюсь от капитана Мирвана во всем остальном, все же его мнение о городе, городских жителях, манерах и развлечениях я сколько-то разделяю? Воистину, это прибежище обмана и глупости, двуличия и наглости, и я ничего так горячо не желаю, как чтобы ты навсегда покинула его.

Помни, однако, что я говорю лишь о светской и разгульной жизни. В семье же, будь то в Лондоне или в деревне, без сомнения, можно найти и нравственную чистоту, и честность, и добродетель.

Если тебе по душе сельское уединение, я надеюсь, что доживу до того момента, когда моя Эвелина станет украшением провинциального общества, гордостью и отрадой своей семьи; когда она будет дарить и обретать радость в кругу людей, наиболее достойных ее расположения, предаваясь таким полезным и невинным занятиям, которые снищут ей нежнейшую любовь ее друзей и доставят чистое удовольствие ей самой. Таковы мои надежды и таковы мои ожидания. Оправдай их, мое любимое дитя, и подбодри меня несколькими строками, которые убедят меня, что эти недолгие две недели, проведенные в столице, не свели на нет труды семнадцати лет, прожитых в деревне.

А. Вилларс

Письмо XXV

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув, 25 апреля

Нет, мой дорогой сэр, нет: труды семнадцати лет, потраченные на мое воспитание, не были напрасны; хоть я и недостойна вашего времени и заботы – но не более, чем прежде, до моего двухнедельного пребывания в столице, которое вас так обеспокоило, – по крайней мере, я на это надеюсь.

И все же я должна признаться, что и вполовину не так счастлива здесь сейчас, как прежде, до того, как побывала в городе. Но переменилось место, а не я. Капитан Мирван и мадам Дюваль разрушили очарование Говард-Гроув. Гармония, которая здесь царила, поколеблена, заведенный распорядок расстроен, наш образ жизни уже не тот, покой и уют нарушены. Но не думайте, будто источник этих бед – Лондон. Ведь даже если бы мы съездили куда-то еще, столь неприятное дополнение к нашему кругу вызвало бы такую же перемену по возвращении.

Я была уверена, что сэр Клемент Уиллоби вызовет ваше недовольство, и поэтому нисколько не удивлена вашими словами о нем. Но что до лорда Орвилла – должна признаться, я очень боялась, что мой неумелый и несовершенный рассказ не расположит вас в его пользу так, как

После последнего письма, которое я написала в городе, вплоть до нашего выезда сюда больше ничего не произошло, кроме бурной ссоры между капитаном Мирваном и мадам Дюваль. Так как капитан собирался ехать верхом, он распорядился, чтобы мы всей дамской компанией, вчетвером, разместились в его карете. Экипаж уже какое-то время ждал у двери, когда мадам Дюваль наконец появилась на Куин-Энн-стрит в сопровождении месье Дюбуа.

Капитан, которому не терпелось уехать, не позволил им войти в дом, но настоял, чтобы мы немедленно садились в карету. Мы послушались, но едва там устроились, как мадам Дюваль заявила:

– Ну же, месье Дюбуа, садитесь, девицы вполне могут освободить для вас местечко. Потеснитесь, дети.

Миссис Мирван явно смешалась, а месье Дюбуа, извинившись за причиняемое неудобство, и вправду сел в карету рядом с мисс Мирван и мной. Но капитан, который до этого молча наблюдал за происходящим, подошел к двери экипажа и рявкнул:

– Здрасьте пожалуйста, а разрешения кто спрашивать будет?

Ошеломленный месье Дюбуа рассыпался в извинениях, но капитан его не понимал, да и слушать не хотел.

– Вот что, мусье, – грубо заявил он, – быть может, у вас французов так принято, не знаю, но обмен любезностями в ходу везде, так что я вам прям сейчас и покажу, как он выглядит на английский лад.

И он схватил месье Дюбуа за руку и выволок из экипажа.

Француз тотчас же схватился за шпагу и пригрозил отплатить за оскорбление. Капитан, замахнувшись тростью, прорычал, что месье Дюбуа горько о том пожалеет. Миссис Мирван, крайне обеспокоенная, вышла из экипажа и, встав между ними, умоляла мужа вернуться в дом.

– Хватит кудахтать! – гаркнул он сердито. – Какого дьявола, вы что, думаете, я не справлюсь с французом?

Тем временем мадам Дюваль взывала к месье Дюбуа:

– Eh, laissez-le, mon ami, ne le corrigez pas; c’est une villaine bête qui n’en vaut pas la peine[66].

– Monsieur le Capitaine,– вскричал месье Дюбуа, –voulez-vous bien ne demander pardon[67]?

– Ого, да вы никак просите прощения? Я так и думал, что этим кончится! Выходит, английское обхождение вас больше не прельщает? – ухмыльнулся капитан, угрожающе подступая к месье Дюбуа.

Вокруг уже начала собираться толпа зевак, и миссис Мирван снова попросила мужа вернуться в дом.

– Какого черта эта женщина боится? Видали ли вы хоть одного француза, который не снес бы оскорбления? Ручаюсь, мусье знает, что делает, не так ли, мусье?

Месье Дюбуа, не понимая его, сказал лишь:

– Plait-il, Monsieur[68]?

– Ума не приложу, что вы там плетете, – отвечал капитан, – но что бы это ни значило, хватит уже болтовни! Если вам есть, что предложить, говорите сразу; если нет, то мы поехали!

– Parbleu, je n’entends rien, moi![69] – вскричал месье Дюбуа, удрученно пожимая плечами.

Тогда миссис Мирван подошла к нему и сказала по-французски, что капитан, конечно же, вовсе не хотел его оскорбить, и попросила воздержаться от спора, который мог бы привести лишь к взаимонепониманию, ведь оба они не знали языка друг друга.

Это мудрое увещевание оказало желаемый эффект, и месье Дюбуа, поклонившись всем, кроме капитана, благоразумно отступился и ушел.

Мы уже надеялись, что спокойно тронемся в путь, но распалившийся капитан никак не унимался. Он с торжествующим видом подошел к мадам Дюваль:

– Как же так, мадам? Неужто ваш защитник покинул вас? А я-то думал, что богатые старухи у вас вертят французскими франтами, как хотят!

– Неважно, что вы там себе думали, – отвечала она, – ведь человек, который ведет себя так безобразно, может думать все, что угодно, – мне все равно.

– Тогда, мистрис, раз вы позволяете себе такие вольности, – парировал капитан, – будьте так любезны, расскажите, с какой стати вы пригласили ко мне в карету своего спутника, не спросив сперва у меня позволения? Отвечайте-ка!

– Тогда, сэр, – не осталась в долгу мадам Дюваль, – расскажите, с какой стати вы вели себя с джентльменом так невежливо и вытолкали его взашей? Ей-богу, он ничем не оскорбил ни вас, ни кого-то еще. Ну посидел бы он в вашей карете, ведь не съел бы он ее!

– По-вашему, моим лошадям делать больше нечего, кроме как возить нытиков-французов? Еще чего не хватало! Скажу прямо, их не катать нужно, а перевешать всех до единого!

– Вы просто чудовище! Да вашим лошадям еще не случалось возить такого достойного кавалера!

– Слушайте, мадам, если задались целью меня разозлить, я вам вот что скажу: знайте, я вас вижу насквозь, и если вы намеревались подсунуть мне одного из этих самодовольных французских щенков в зятья, то вы сядете в лужу.

– Да вы… Вы… Я не буду говорить, кто вы! Но я заявляю, что никогда не имела подобной мысли, равно как и месье Дюбуа.

– Дорогой, – напомнила миссис Мирван, – мы очень припозднились.

– Ну-ну, – отвечал капитан, – так и отчаливайте, да побыстрее: давно пора! Что до Молли, то она настоящая леди; еще не хватало, чтобы эти ваши французишки ее испортили!

С этими словами капитан вскочил на лошадь, и мы тронулись. Я поневоле с сожалением думала о том, насколько отличаются наши чувства при отъезде из Лондона от того беззаботного предвкушения, которое мы испытывали по прибытии в столицу.

На протяжении всей поездки разгневанная мадам Дюваль так поносила капитана, что миссис Мирван была вынуждена попросить гостью выбирать другую тему для разговоров в ее присутствии.

Леди Говард приняла нас самым сердечным образом. Ее доброта и гостеприимство неизменно радуют всех тех, кто хочет и умеет радоваться.

Прощайте, мой дорогой сэр. Надеюсь, хоть до сих пор я об этом не упоминала, вы неизменно передавали от меня привет всем, кто обо мне спрашивал.

Письмо XXVI

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув, 27 апреля

О мой дорогой сэр, я пишу в крайнем смятении! Мадам Дюваль сделала предложение, напугавшее меня до смерти, равно неожиданное и возмутительное.

Сегодня днем она, уединившись в своей комнате, несколько часов подряд читала письма из Лондона, и когда настало время пить чай, послала за мной.

– Подойди, дитя, у меня есть прекрасные новости: нечто, что наверняка удивит тебя, ведь тебе такое и

Я попросила ее объясниться. В выражениях, которые я не могу повторить, она рассказала, как ей досадно, что я такая жалкая стеснительная провинциалка, в то время как должна бы быть изысканной леди; она-де не раз краснела за меня, хоть и вынуждена признать, что это не моя вина. Ведь чего еще можно ожидать от девицы, которая так долго прожила в деревенской глуши. Однако мадам Дюваль наконец-то придумала, как меня облагородить.

Я без особого восторга ждала, к чему приведет это предисловие, но вскоре испытала настоящее потрясение, когда мадам Дюваль сообщила, что намеревается доказать в суде мое происхождение и восстановить меня в правах как наследницу моей настоящей семьи!

Неописуемый ужас сковал меня, когда она обрисовала свое намерение. Напуганная и удивленная, я словно лишилась дара речи и слушала ее, не в силах выговорить ни слова.

Мадам Дюваль с жаром разглагольствовала о том, какие выгоды меня ждут, высокопарно рассуждала о моем будущем богатстве и положении, твердила, что я буду всем сердцем презирать почти всех и все, к чему привыкла, предрекала, что я через брак породнюсь с одним из первых семейств королевства. В конце концов, она заявила, что мне следует провести несколько месяцев в Париже, где мое образование и манеры приобретут необходимый лоск.

А еще она в красках распространялась о том, как будет радоваться вместе со мной, уязвляя гордость некоторых нахалов и демонстрируя им, что их наглость не осталась безнаказанной.

Но тут нас позвали к чаю, и, к моему облегчению, разговор прервался. Мадам Дюваль была в прекрасном настроении, а я настолько расстроилась, что все это заметили и принялись меня расспрашивать, в чем дело. Я бы с радостью сменила тему, но мадам Дюваль твердо вознамерилась всем все рассказать. Она во всеуслышание заявила, что приняла решение сделать из меня что-то сто́ящее и что вскорости меня будут называть не мисс Энвилл, а другим именем – однако ж отдавать свою деточку замуж она пока не собирается.

Не в силах долее выносить ее излияния, я встала, намереваясь покинуть комнату. Леди Говард, заметив это, попросила мадам Дюваль повременить с рассказом до поры до времени, но той слишком не терпелось изложить свой план. Поэтому мне позволили уйти. Всякий раз, как мадам Дюваль упоминает о моем положении и обстоятельствах, она говорит о них так прямо и резко, что слушать ее для меня сущая мука.

Позже мисс Мирван пересказала мне некоторые подробности беседы. Мадам Дюваль, очень довольная собою, сообщила о своем замысле – по-видимому, она очень гордилась своей находчивостью. Впрочем, вскоре она случайно проговорилась, что план ей подсказали ее родственники Брэнгтоны в сегодняшних письмах. Мадам Дюваль заявила, что не собираетсяходить вокруг да около, но отправится прямиком в суд, чтобы доказать мое происхождение и вернуть мне настоящую фамилию моих предков и право наследования.

Как это нагло и дерзко со стороны Брэнгтонов – вмешиваться в мою жизнь подобным образом! Вы и представить себе не можете, как этот план взбудоражил всю семью. Капитан, не вникая в детали, высказался категорически против – просто потому, что предложение исходило от мадам Дюваль, и они жарко поспорили. Миссис Мирван говорит, что даже думать об этом не станет, пока не узнает вашего мнения. Но леди Говард, к вящему моему удивлению, открыто одобряет намерения мадам Дюваль. Однако она сама изложит вам свои доводы и мысли в письме.

Что до мисс Мирван, то она – мое второе я, и разделяет все мои надежды и страхи. Что до меня… Я не знаю, что сказать и чего желать. Мне часто казалось, что судьба ко мне чрезмерно жестока: иметь лишь одного родителя и быть отвергнутой им навсегда! В то же время я слишком хорошо осознаю и понимаю уместность такой разлуки. И все же вы можете себе представить куда лучше, чем я способна выразить, тревогу, порой сжимающую мне сердце, когда я недоумеваю, как может отец быть столь равнодушен к здоровью, благополучию и даже жизни своей собственной дочери!

О сэр, для меня эта потеря – ничто! Вы заботливо, нежно и в высшей степени великодушно ограждали меня от сожалений, но за своего отца мне, конечно, горько! Я была бы чужда не только дочернему почтению, но и всякой человечности, если бы могла думать обо всем об этом без душевной боли.

Снова повторюсь: я не знаю, чего хотеть. Поэтому рассудите же за меня, мой дорогой сэр, и пусть мой сомневающийся ум, который не ведает, на что надеяться, будет направляем вашей мудростью и непогрешимыми советами.

Эвелина

Письмо XXVII

Леди Говард – к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув

Дорогой сэр!

Вольность, с которой я позволю себе дать вам совет в деле, по праву касающемся только вас, послужит лучшим доказательством того, как высоко я оцениваю вашу беспристрастность; я знаю – вы столь искренне любите справедливость, что всегда готовы прислушаться к мнению ближнего.

Мадам Дюваль предложила план, который поверг всех нас в смятение и против которого я поначалу выступила вместе со всей семьей. Однако признаю, что по зрелом размышлении мои возражения почти полностью отпали.

План заключается не в чем ином, как начать судебный процесс против сэра Джона Белмонта, чтобы доказать законность его брака с мисс Эвелин, вследствие чего его дочь сможет претендовать на отцовское состояние и имущество.

И почему же, мой дорогой сэр, этого не сделать? Я знаю, что в первую минуту такой план вас непременно шокирует, но я также знаю, что человек вашего ума не пойдет на поводу у предрассудков и не станет препятствовать делу столь важному, пусть и сопряженному с рядом неприятных обстоятельств.

Ваша прекрасная воспитанница, что сейчас только вступает в жизнь, обладает достоинствами, которые не должны быть погребены в безвестности. Она ведь рождена для того, чтобы украшать этот мир. Природа щедро осыпала ее всеми своими дарами, а заботливость, с которой вы подошли к ее образованию, наделила Эвелину превосходными душевными качествами, равных которым не найти среди юных девиц ее возраста. Ей не хватает лишь состояния, и сейчас для нее открывается возможность обрести недостающее.

Резоны, по которым вы, мой любезный сэр, так старательно скрываете происхождение, фамилию и права милой девушки и не выдвигаете никаких требований к сэру Джону Белмонту, мне совершенно неизвестны. Но даже не зная их, я уважаю ваш выбор, поскольку высоко ценю вас и отдаю должное вашей рассудительности. Однако,

Конечно же, сэр Джон Белмонт (каким бы негодяем он ни был), увидев свою наделенную многими достоинствами дочь, с гордостью признал бы ее и охотно сделал бы ее своей наследницей. В столице ее встретили с таким восхищением, пусть и вызванным лишь ее внешними достоинствами, что миссис Мирван уверяет меня, будто Эвелина могла бы получить самые блестящие предложения руки и сердца, не будь ее происхождение окружено тайной. Ведь моей дочери известно, как старательно, хоть и тщетно, некоторые джентльмены пытались разузнать о происхождении вашей воспитанницы.

Разве это правильно, мой дорогой сэр, что подающая такие надежды юная девушка должна быть лишена состояния и высокого положения, которые причитаются ей по закону – не вы ли подготовили ее к тому, чтобы она достойно ими воспользовалась? Презирать богатство – это, конечно, философский подход, но распоряжаться им во благо ближним куда важнее для человечества.

Возможно, через несколько лет или даже гораздо раньше план мадам Дюваль может стать неосуществимым. Хотя сэр Джон и молод, он ведет слишком разгульную жизнь, чтобы прожить долго. А когда будет слишком поздно, мы, вероятно, пожалеем, что ничего вовремя не предприняли. Ведь после его смерти будет почти невозможно что-либо доказать его наследникам и душеприказчикам.

Простите мне мою настойчивость, но ваша очаровательная воспитанница стала мне так дорога, что я не могу остаться равнодушной в вопросе, столь важном для ее будущего.

Прощайте, мой дорогой сэр, ответьте мне поскорее на это увещевание.

Остаюсь и т. д.,

ваша М. Говард

Письмо XXVIII

Мистер Вилларс – к леди Говард. Берри-Хилл, 2 мая

Ваше письмо, сударыня, стало для меня источником тревоги, и я смотрю в будущее с ужасом, не смея надеяться, что источник этот иссякнет. Я не хотел бы оспаривать мнение вашей светлости, да и не могу этого сделать иначе, как прибегнув к доводам, подобающим скорее затворнику, не знающему жизни вне стен своей кельи, нежели человеку, подходящему на роль опекуна (в наш век!) для юной и наделенной всеми достоинствами девицы. И все же, раз вы ко мне обратились, мне следует объясниться и постараться обосновать мотивы, которыми я до сих пор руководствовался.

Мать этой милой девочки – которую погубили ее собственная неосмотрительность, жестокосердие мадам Дюваль и подлость сэра Джона Белмонта – некогда была любимицей моего сердца, как сейчас ее дочь. Я буду любить, оплакивать и чтить память покойной, пока моя собственная память мне не изменит. В тот роковой день, когда ее нежная душа покинула свое земное пристанище, незадолго до того, как несчастная испустила последний вздох, я торжественно поклялся, что ее дитя, если оно выживет, не будет знать иного отца и покровителя, кроме меня или ее законного мужа.

Вы, разумеется, не думаете, сударыня, что мне было трудно придерживаться этого обещания и не выдвигать никаких требований к сэру Джону Белмонту. Как мог я по-отечески любить бедняжку и при этом не испытывать отвращения к ее погубителю? Разве мог я отдать в руки того, кто так низко предал свою жену, беспомощного и невинного ребенка, который, родившись при таких несчастливых обстоятельствах, заслуживал самого нежного сочувствия?

На протяжении многих лет при одном только упоминании имени этого человека я почти забывал о христианских чувствах и едва сдерживался, чтобы не возненавидеть его. И все же я не стремился и не хотел лишать сэра Джона Белмонта дочери, если бы он только с раскаянием или хотя бы из гуманности попытался стать менее недостойным такого благословения. Однако сэру Джону неведомы родительские чувства, и он с жестоким равнодушием ни разу даже не поинтересовался о том, жива ли бедная сирота, хотя плачевное положение его погубленной жены было ему слишком хорошо известно.

Вы спрашиваете, каковы мои намерения. Должен признать, они таковы, что едва ли встретят одобрение вашей светлости. Ведь хотя я иногда и подумывал представить Эвелину ее отцу и потребовать того, что ей причитается по закону, я все же считал такой шаг унизительным и одновременно боялся его. Унизительно было бы столкнуться с отказом, но при этом я боялся, как бы сэр Джон не согласился!

Леди Белмонт, будучи твердо уверена, что скоро умрет, часто и настоятельно просила меня, если родится девочка, не оставлять сиротку на попечение человека настолько неподходящего, чтобы заниматься ее воспитанием. Она умоляла, в случае если отец настоятельно потребовал бы отдать ребенка ему, увезти девочку за границу и надежно спрятать ее от сэра Джона, пока его чувства и поведение не переменятся настолько, чтобы ему можно было доверить дочь. Она часто повторяла: «Если бедная малютка хоть в чем-то будет похожа на свою мать по характеру, то под вашей защитой она ни в чем не будет нуждаться». Увы! Сама она, едва покинув мой дом, немедленно оказалась ввергнута в пучину несчастий, поглотившую ее душевный покой, репутацию и жизнь.

Пока Эвелина была ребенком, я строил тысячу планов, чтобы защитить ее законные права, но тысячу раз отвергал их. Я разрывался между желанием восстановить справедливость и пониманием, что, наделив девочку состоянием, я подверг бы опасности ее душу. Однако, когда начал складываться ее характер и проявились ее склонности, мои сомнения развеялись. Мой путь показался менее тернистым и запутанным, я думал, что смогу отличить верную тропу от ложной. Когда я наблюдал за безыскусной искренностью и простотой Эвелины, когда я видел, что это бесхитростное и невинное создание почитает весь мир вокруг таким же безгрешным и бескорыстным, как и она сама, а ее сердце открыто для любви, сострадания и искусства, – тогда я польстил себе, решив, что следуя своему собственному желанию, я тем самым обеспечиваю ее благополучие. Ведь допустить, чтобы она подверглась многим неизбежным опасностям, оказавшись под кровом беспринципного распутника – совсем одна, без опеки матери или другой благоразумной здравомыслящей женщины, – это все равно что своими руками средь бела дня толкнуть ее в пропасть. Поэтому мой план заключался не только в том, чтобы воспитывать и любить Эвелину, как свою собственную дочь, но и завещать ей свое небольшое состояние и вверить ее какому-нибудь достойному человеку, с которым она смогла бы прожить жизнь в мире, покое и радости, не запятнав себя пороком, глупостью или тщеславием.

Но довольно о прошлом. Таковы были мотивы, которыми я руководствовался, и я надеюсь, что они не только объяснят, но и оправдают мое

И тут, разумеется, я осознаю трудности, которые я почти отчаялся преодолеть так, как мне бы того хотелось. Я испытываю глубочайшее уважение к мнению вашей светлости и мне очень больно вам возражать. И все же я хорошо знаю, как вы добры, и смею надеяться, что смогу привести доводы, способные убедить вас в том, что это юное создание скорее обретет счастье, живя в уединении, нежели вращаясь в вихре разгульной светской жизни. Но стоит ли мне утомлять вашу светлость бесплодными увещеваниями? Увы! Какие мои аргументы, какие резоны способны повлиять на такую женщину, как мадам Дюваль? Необузданность ее нрава так пугает меня, что я боюсь и пытаться: она слишком невежественна, чтобы прислушаться к наставлениям, слишком упряма, чтобы внять мольбам, и слишком глупа, чтобы согласиться с доводами рассудка.

Поэтому я не стану вступать в спор, от которого не жду ничего, кроме склок и оскорблений. Пытаться просветить ум настолько испорченный предубеждениями, настолько рабски приверженный неистовым и грубым страстям, – все равно что обсуждать звук с глухим и цвет со слепым. Так как мадам Дюваль не привыкла подчиняться, увещевания лишь ожесточат ее, а возражения разъярят. Поэтому я вынужден уступить, пусть и неохотно, и теперь постараюсь приложить все усилия, чтобы дело закончилось для моей девочки наиболее счастливым образом и как можно меньше ранило ее чувствительную душу.

Поэтому я решительно против судебного процесса.

Сможете ли вы, моя дорогая сударыня, простить старику его откровенность, если я признаюсь: я крайне удивлен, что вы могли хотя бы на мгновение прислушаться к плану затеять процесс столь публичный, столь вульгарный, столь несовместимый с женской деликатностью? Я уверен, ваша светлость недостаточно все обдумали. Было время, когда я в самом деле предлагал, нет, даже сам пытался оправдать леди Белмонт и доказать миру, что пострадала она из-за чужой несправедливости, а отнюдь не по собственной вине. Но тогда во всякой помощи и поддержке мне было отказано. Как больно ранит меня запоздалое негодование мадам Дюваль, когда я вспоминаю о страданиях ее дочери! Мадам Дюваль была глуха к голосу Природы, хотя охотно прислушивается к голосу Честолюбия.

Я никогда не соглашусь, чтобы моя дорогая застенчивая девочка оказалась в центре всеобщего внимания, будучи вовлечена в скандальную тяжбу. Тяжбу, которая сделает ее жертвой дерзкого любопытства, неуместных догадок и язвительных насмешек. И все ради чего? Чтобы заполучить богатство, в котором она не нуждается, чтобы удовлетворить тщеславие, которого она не испытывает. Дочери – выступить против отца! Нет, сударыня, как бы стар и немощен я ни был, я бы скорее сам увез Эвелину на край света, даже зная, что не переживу этого путешествия!

Если бы на подобный шаг решилась ее несчастная мать, то ею двигали бы совсем иные мотивы: все ее земное счастье было разрушено, жизнь стала для нее обузой, ее доброе имя, которое она с детства привыкла ценить превыше всего, было опорочено. Поэтому все, на что она могла надеяться – это защитить свою честь и подтвердить законное происхождение своего ребенка. Но и этого последнего утешения леди Белмонт была лишена!

Не прибегнуть ли к менее жестким мерам? Раз уж это неизбежно, попытайтесь воззвать к сэру Джону Белмонту, но что до судебного иска – надеюсь, я никогда больше о нем не услышу.

С мадам Дюваль любая мольба о деликатности будет напрасной; здесь нужны доводы, более доступные для ее понимания. Поэтому я не буду говорить о неприличии ее замысла, но попытаюсь доказать его бесполезность. Покорнейше прошу сообщить ей, что подобный план только перечеркнет ее же собственные стремления, ведь если начнется судебный процесс и даже если он решится в пользу Эвелины, сэр Джон Белмонт по-прежнему будет в своем праве лишить ее внучку наследства – а если его разозлить, именно так он и поступит.

Лучше всего для мадам Дюваль будет ничего не предпринимать. Из-за их с сэром Джоном многолетней взаимной неприязни вмешательство с ее стороны приведет только к спорам и вражде. И мне бы не хотелось, чтобы Эвелина о себе заявляла, пока ее не призовут. Что до меня, я решительно воздерживаюсь от какого бы то ни было участия в этом деле. Я, конечно, постараюсь в меру своего разумения помогать советами, но у меня нет ни желания, ни сил лично общаться с этим человеком.

Я считаю, что сэр Джон с бо́льшим уважением отнесется к посланию от вашей светлости, нежели от кого бы то ни было еще. Посему я надеюсь, что для начала вы сами возьмете на себя труд написать ему. Когда сэр Джон пожелает увидеться с Эвелиной, я передам с ней посмертное письмо от его многострадальной жены – если эта встреча все же состоится.

Намерения Брэнгтонов, предложивших этот план, очевидно корыстны. Они надеются, обеспечив Эвелине состояние ее отца, убедить мадам Дюваль отписать им свое собственное. В этом, однако, они наверняка заблуждаются. Ведь мелкие умы стремятся облагодетельствовать тех, кто и без того богат, и поэтому чем меньше внучке нужны ее деньги, тем охотнее мадам Дюваль их ей завещает.

Мне остается добавить лишь одно: я торжественно поклялся леди Белмонт, что ее дитя признают не иначе, как только вместе с матерью, и слова своего я не нарушу. Остаюсь с глубочайшим почтением покорнейшим слугой вашей светлости,

А. Вилларс

Письмо XXIX

Мистер Вилларс – к Эвелине. Берри-Хилл, 2 мая

Как искренне я сочувствую моей любимой Эвелине, у которой столько причин для тревоги и беспокойства! Задуманный жестокий план внушает мне отвращение, он в равной степени противен моему разуму и чувствам. И все же противостоять ему, кажется, невозможно. Если бы я следовал велению сердца, я бы немедленно призвал тебя к себе и никогда больше с тобой не расстался бы. Однако свет с его обычаями и правилами требует иного. И все же надейся на лучшее и не сомневайся – никто не посмеет тебя оскорбить. Если тебя должным образом не примут в семью, окружив подобающим уважением, ты покинешь ее навсегда и вернешься под мою защиту, снова обретя душевный покой и, как и прежде, составив счастье всей моей жизни.

А. Вилларс

Письмо XXX

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув, 6 мая

Жребий брошен, и я вся трепещу – что же мне уготовано судьбой? Леди Говард написала в Париж: ее письмо будет переправлено из Лондона с посольской почтой. Ответ должен прийти меньше чем через две

Даже будучи глубоко заинтересована в происходящем, я все же искренне жалею, что план мадам Дюваль вообще был предложен. Полагаю, дело никак не может разрешиться благоприятно для меня: ведь я либо буду вырвана из рук моего более чем отца, либо же окончательно удостоверюсь, к горю своему, что жестоко отвергнута тем, кто имеет природное право на это милое сердцу именование. Когда я пишу, произношу или вспоминаю это слово –отец!– оно переполняет мою душу дочерней нежностью.

Все здесь бесконечно обсуждают эту злополучную тему. Капитан Мирван и мадам Дюваль, как обычно, постоянно ссорятся. Но я настолько погружена в свои собственные размышления, что их даже не слышу. Мое воображение постоянно рисует мне разные сцены. Вот меня обнимает добрый и раскаявшийся родитель, прижимает к сердцу, от которого я прежде была отторгнута, и молит через меня о прощении и примирении мою покойную мать! А вот он смотрит на меня с отвращением, видит во мне живое воплощение загубленной святой и отталкивает с ужасом! Но я не буду беспокоить вас больными порождениями моей фантазии. Я постараюсь взять себя в руки и воздержаться от писем, пока моя тревога хоть немного не уймется.

Да хранит вас Бог, мой дражайший сэр, да продлит Он годы вашей жизни, дабы благословение ваше еще долго пребывало с благодарной Эвелиной.

Письмо XXXI

Леди Говард – к сэру Джону Белмонту, баронету. Говард-Гроув, 5 мая

Сэр, вы, разумеется, удивитесь, спустя так много времени получив письмо от той, кто имела честь быть знакомой с вами столь недолго. Однако я вынуждена была допустить эту вольность по причине такого деликатного свойства, что, начни я извиняться за свою назойливость, боюсь, мое письмо оказалось бы слишком длинным и подвергло бы испытанию ваше терпение.

Вы, вероятно, уже догадываетесь, какую тему я намереваюсь затронуть. Вы хорошо знали, какое уважение я неизменно питала к мистеру Эвелину и его любезной дочери, посему все то, что касается их семьи и памяти о них, не оставляет меня равнодушной.

Должна признаться, меня несколько огорчает, что я вынуждена начать письмо в такой манере, и все же, полагаю, в подобных делах прямота – лучшее средство для того, чтобы все стороны поняли друг друга. Я не буду мучить ни вас, ни себя излишними формальностями, но сразу же перейду к сути.

Полагаю, сэр, нет нужды сообщать вам, что ваше дитя по-прежнему проживает в Дорсетшире под опекой преподобного мистера Вилларса, в чьем доме она родилась. Хотя ни он, ни я никогда не слышали о том, чтобы вы интересовались своей дочерью, я все же не могу поверить, что вы о ней ни разу не справлялись. Поэтому мне остается лишь сказать, что ваша дочь уже выросла, она была воспитана со всей возможной заботой, и воспитана превосходно. Сейчас она в высшей степени достойная, образованная и любезная молодая леди.

Какой бы вы ни представляли себе ее дальнейшую судьбу, вам, как ее отцу, пора огласить свою волю. Все ею восхищаются, и, не сомневаюсь, многие будут претендовать на ее руку. Посему подобает, чтобы ее виды на будущее и ваши намерения по отношению к ней были озвучены.

Поверьте мне, сэр, она в полной мере заслуживает вашего внимания и уважения. Увидев ее и узнав ее ближе, вы не смогли бы не преисполниться нежных чувств, присущих такому близкому родству. Девушка является очаровательной копией своей прекрасной матери. Простите, сэр, что я взяла на себя смелость упомянуть эту несчастную леди, но, думаю, мне пристало ныне продемонстрировать уважение, которое я к ней испытывала. Посему не обижайтесь на мою вольность, если я скажу, что память этой достойной леди была слишком долго запятнана клеветой. Пришло время восстановить ее репутацию! Разве можно выбрать для этого более подобающий способ, чем открыто признать свое дитя, дочь покойной леди Белмонт, на радость ее друзьям?

Почтенный священник, который заботился о ее воспитании, заслуживает вашей огромной благодарности за неустанные труды и заботу, которой он окружил свою подопечную. Ей крайне повезло, что она обрела в его лице такого друга и защитника: более достойного человека, чей характер был бы так близок к совершенству, не найти.

Позвольте заверить вас, сэр, что ваша дочь воздаст вам сполна за доброту и сердечное расположение, которыми вы в дальнейшем, возможно, ее одарите; воздаст безмятежным счастьем, которое вы всенепременно обретете в ее любви и послушании. Заветное желание ее сердца – быть признанной своим отцом, и, не сомневаюсь, она приложит все усилия, чтобы заслужить ваше одобрение.

Боюсь, вы сочтете это послание дерзостью, но я уповаю, что мои добрые намерения меня оправдывают. Остаюсь вашей покорнейшей слугой,

М. Говард

Книга II

Письмо I

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув, Кент, 10 мая

Сегодня все в доме оживилось из-за приезда лондонского гостя. Мне было совершенно необходимо скрыть свою тревогу, я взяла себя в руки и, кажется, действительно преуспела. По крайней мере, мои мысли уже не были полностью заняты единственной всепоглощающей темой, как в последнее время.

Утром мы с мисс Мирван прогуливались по тропинке где-то в миле от Говард-Гроув, когда услышали топот копыт. Тропинка была узкая, и мы повернули было назад, но остановились, услышав знакомый голос:

– Прошу, леди, не бойтесь, я возьму лошадь под уздцы.

Мы обернулись и увидели сэра Клемента Уиллоби. Он спешился и, подойдя с поводом в руке, тут же признал нас.

– Боже правый! – вскричал он с присущей ему живостью. – Неужто я вижу мисс Энвилл? И вас, мисс Мирван?

Он немедленно препоручил лошадь слуге, а затем расцеловал нам руки и наговорил тысячу любезностей: что ему, дескать, невероятно повезло встретить нас, и что мы выглядим еще краше прежнего, и что деревня совершенно очаровательна, раз ее населяют подобные сельские богини.

– Город, дорогие дамы, зачах с момента вашего отъезда, или, по меньшей мере, зачах я, да настолько, что стал абсолютно равнодушен ко всем столичным развлечениям. Лишь свежий ветерок, такой, каким я наслаждаюсь сейчас, пробуждает меня к жизни, придает сил, бодрит дух! Никогда прежде деревня не казалась мне столь восхитительной!

– Разве не все еще разъехались из Лондона, сэр? – спросила мисс Мирван.

– Мне стыдно признаться

– Остался ли в городе кто-нибудь из наших знакомых? – поинтересовалась я.

– О да, сударыня.

И он назвал двух или трех человек, которых мы прежде видели с ним, но лорда Орвилла не упомянул. Я не стала спрашивать о нем, иначе сэр Клемент счел бы меня слишком любопытной; возможно, он сам случайно заговорит о нем, если пробудет здесь какое-то время.

Он все еще разливался соловьем, когда мы встретились с капитаном. Едва заметив сэра Клемента, он поспешил к нему навстречу, дружески пожал ему руку, похлопал по спине и выказал свое удовольствие множеством других столь же любезных жестов. Капитан заявил, что рад его приезду, как если бы сэр Клемент был гонцом, принесшим весть о потоплении французского корабля. Гость отвечал с не меньшим жаром. Ему, дескать, так не терпелось нанести визит капитану Мирвану, что ради такого удовольствия он покинул Лондон во всем его блеске и презрел тысячу приглашений.

– Ужо мы с вами поразвлечемся! – сказал капитан. – Вы ведь знаете, что старуха-француженка гостит у нас? Черт возьми, я пока еще не воспользовался случаем сам, потому что не с кем было разделить веселье. Но теперь-то уж мы придумаем что-нибудь эдакое и позабавимся на славу!

Сэр Клемент живо откликнулся на предложение капитана. Затем мы пошли домой. Миссис Мирван встретила гостя крайне холодно, ведь она нисколько не была ему рада, а мадам Дюваль глянула на него очень недовольно и прошептала мне на ухо:

– Уж лучше бы к нам нагрянул сам дьявол, чем этот молодчик! Он тот еще дерзец и вечно мне пакостит!

Капитан в самом деле что-то замышляет, чтобы, как он говорит, поквитаться со старухой-вдовой. Он так поглощен своей идеей, что едва сдерживает радость и того и гляди себя выдаст. Хотелось бы мне, чтобы у капитана хватило такта не посвящать меня в свои намерения, поскольку предостеречь мадам Дюваль я не смею.

Письмо II

Эвелина – в продолжение. 13 мая

Капитан приступил к боевым действиям – и, надеюсь, остановится на содеянном. Ведь, право, у бедной мадам Дюваль уже достаточно поводов сожалеть, что сэр Клемент приехал в Говард-Гроув.

Вчера утром за завтраком, когда капитан читал газету, сэр Клемент внезапно попросил взглянуть на нее. Он якобы хотел узнать, нет ли в ней новостей о некоем происшествии. По его словам, вечером накануне своего отъезда в Говард-Гроув он видел, как задержали одного несчастного француза: иностранец угодил в неприятности, которые могли стоить ему жизни.

Капитан попросил рассказать поподробнее, и сэр Клемент принялся в красках описывать, как он вместе с друзьями был в Тауэре и услышал чьи-то крики: кто-то по-французски молил о пощаде. В ответ на вопрос, что случилось, ему сообщили, что некий француз был задержан по подозрению в заговоре против правительства.

– Бедняга, поняв, что я говорю на его языке, стал умолять меня выслушать его. Он уверял, что не имеет дурных намерений, что пробыл в Англии совсем недолго и что ждал лишь, когда его знакомая дама вернется из-за города, чтобы вместе с ней навсегда покинуть страну.

Мадам Дюваль побледнела и внимательно прислушалась.

– Хоть я вовсе не одобряю наплыва иностранцев, – добавил сэр Клемент, обращаясь к капитану, – и все же я пожалел несчастного, ведь он недостаточно знал английский, чтобы все объяснить и оправдаться. Однако я не смог помочь ему: толпа не позволила мне вмешаться. Боюсь, с ним обошлись жестоко.

– Неужто в пруд макнули? – спросил капитан.

– Что-то в этом роде.

– Вот и славно! Вот и славно! – воскликнул капитан. – Бесстыжий французский хлыщ! Голову даю на отсечение, этот негодяй заслужил трепку! Хорошо бы еще всем его соотечественникам-лягушатникам так же досталось!

– Уж лучше б вы оказались на его месте! – пылко отвечала мадам Дюваль. – Но прошу, сэр, скажите, кто же, кто был этот несчастный джентльмен?

– Я вроде бы слышал его имя, – отвечал сэр Клемент, – но не могу припомнить…

– Не звали ли… Не звали ли его… Дюбуа? – запинаясь, предположила мадам Дюваль.

– Именно! Да, Дюбуа, теперь я вспомнил, – подтвердил сэр Клемент.

Мадам Дюваль выронила чашку.

– Дюбуа! Месье Дюбуа, вы сказали?

– Дюбуа! Так это ж мой дружочек! – возопил капитан. – Это ж мусье Жабьи лапки, не так ли? Он так любит купаться в лужах! Держу пари, его хорошенько прополоскали!

– А я держу пари, что вы… Нет, я ни капельки вам не верю, и нечего так радоваться! Ручаюсь, это был такой же месье Дюбуа, как я сама! – запротестовала мадам Дюваль.

– Тогда я еще подумал, что встречал этого джентльмена прежде, а теперь припоминаю, что видел его с вами, мадам, – серьезно сказал сэр Клемент.

– Со мной, сэр?

– Раз вы так говорите, значит, это и впрямь был он! Все ясно, как божий день! Ну-с, дружище, что же сделают с бедным мусье? – поинтересовался капитан.

– Трудно сказать, – задумчиво протянул сэр Клемент. – Полагаю, если у него нет хороших друзей, которые могли бы поручиться за него, он окажется в очень неприятном положении, ведь дело-то серьезное.

– Думаете, его повесят? – спросил капитан.

Сэр Клемент покачал головой, но промолчал.

Мадам Дюваль не могла больше сдерживаться. Вскочив на ноги, она, задыхаясь, повторяла:

– Повесить! Они не могут, они не посмеют, пусть только попробуют! Все это ложь, ни слову не поверю! Поеду в город сию же минуту, повидаюсь с месье Дюбуа сама! Не буду сидеть и ждать!

Миссис Мирван умоляла ее не беспокоиться, но мадам Дюваль выбежала из комнаты и кинулась наверх, в свои покои. Леди Говард отчитала джентльменов за то, что они были так резки, и пошла за гостьей. Я бы последовала ее примеру, не останови меня капитан. От души посмеявшись, он сказал, что отдаст распоряжения экипажу своего корабля.

– Что до леди Говард, то я не собираюсь ее вербовать, так что пусть делает что хочет. А вот от всех вас я ожидаю послушания и беспрекословного подчинения приказам. Мы сейчас в опасном плавании и должны эскортировать сбившееся с курса судно в гавань Унижения. Так что, если вам есть что предложить для успеха кампании, говорите смело! Но коли кто-нибудь из вас, моей избранной команды, капитулирует или войдет в сговор с врагом, я сочту вас мятежниками и вышвырну за

Закончив эту речь, которая была пересыпана множеством морских словечек и оборотов, которых я и не вспомню, он заговорщически подмигнул сэру Клементу и ушел.

Хотя я часто пытаюсь изложить речи капитана в письмах, мне удается передать лишь слабое впечатление о них, ведь почти каждое его слово сопровождается ругательством. Уверена, вам было бы так же неприятно это читать, как и мне – писать. А еще он использует тысячу морских терминов, которые мне совершенно непонятны.

Бедная мадам Дюваль послала разузнать, можно ли отправиться в город почтовой каретой, но слуга капитана принес ответ, что ни одна лондонская почтовая карета[71] не будет проезжать мимо Говард-Гроув до завтра. Тогда мадам Дюваль приказала подать ей наемный экипаж, но оказалось, что лошадей не достать. Выведенная из себя, она пригрозила отправиться в Лондон пешком, и лишь с большим трудом леди Говард удалось отговорить ее от этого безумного плана.

Все утро было занято поисками какой-нибудь кареты. Но когда мы собрались к обеду, мадам Дюваль напустила на себя безмятежный вид и постоянно повторяла, что нисколько не поверила в рассказ о месье Дюбуа: конечно же, речь шла вовсе не о нем.

Капитан изо всех сил старался ее переубедить: она, дескать, заблуждается, в то время как сэр Клемент более искусно, хоть и не менее коварно, прикидывался, будто бы разделяет ее мнение. Якобы пытаясь успокоить мадам Дюваль, он заявил, что определенно перепутал имя иностранца. При этом он в красках расписывал, какой страшной опасности подвергается незнакомый господин, и выражал тревогу по поводу его бедственного положения.

Едва убрали со стола, как мадам Дюваль вручили письмо. Прочитав его, она тут же спросила, кто его принес.

– Деревенский мальчишка, – отвечал слуга, – но он уже ушел.

– Немедленно бегите за ним, – вскричала она, – и непременно приведите его сюда!Mon Dieu! Quelle aventure! Que ferai-je[72]?

– Что случилось? Что такое? – поинтересовался капитан.

– Ничего, ничего не случилось.O mon Dieu![73]

Мадам Дюваль встала и начала мерить комнату шагами.

– Так что, это мусье написал к вам? – продолжал любопытствовать капитан. – Это от него письмо?

– Нет, не от него! Хотя даже если бы и так, то вам какое дело?

– Значит, точно от него! Ну, мадам, нечего скрытничать, рассказывайте, что там – что он пишет? Как ему понравился конный пруд[74]? Сколько раз он макнулся – разочек или парочку? Черт подери, жаль, вы не купнулись с ним вместе!

– Ничего такого он не пишет, сэр, – возмутилась мадам Дюваль, – раз вы такой любитель прудов, чего бы вам самому туда не занырнуть вместо того, чтобы постоянно выдумывать, как бы кому-то насолить!

Тут явился слуга и доложил, что мальчишку догнать не удалось. Мадам Дюваль яростно ругалась и была в таком гневе, что леди Говард вмешалась и поинтересовалась, что послужило причиной ее расстройства и не может ли она чем-то помочь гостье.

Мадам Дюваль оглянулась на капитана и сэра Клемента и сказала, что будет рада поговорить с ее светлостью без многочисленных свидетелей.

– Что ж, мисс Энвилл, – отвечал капитан, обращаясь ко мне, – ступайте с Молли в другую комнату и побудьте там, пока миссис Дюваль не расскажет нам, в чем дело.

– Конечно, так я вам все и рассказала! Ну и кто же тут дурак? – парировала мадам Дюваль. – А я вам что, простофиля? Нетушки, меня так легко не проведешь!

Тогда леди Говард пригласила ее в свою гардеробную[75], и меня вместе с нею.

Едва дверь за нами закрылась, мадам Дюваль горестно воскликнула:

– О миледи! Ужасть что приключилось! Этот ваш капитан настоящее чудовище, я не могла говорить при нем, но это правда! Месье Дюбуа арестован!

Леди Говард попросила ее успокоиться, сказав, что, раз месье Дюбуа определенно невиновен, нет сомнений, что он сумеет оправдаться.

– Разумеется, сударыня, я знаю, что он невиновен! Ну не могут же его повесить ни за что ни про что, в самом деле?

– Конечно же, нет, – заверила гостью леди Говард. – Не стоит так переживать. В этой стране людей не подвергают наказанию, не доказав вину.

– Верно, миледи, но дело тут вот какое. Я не могу вынести мысли, что этот ваш капитан обо всем узнает, ведь тогда он меня совсем зашпыняет – и меня, и бедного месье Дюбуа!

– Ну-ну, – отвечала леди Говард, – покажите мне письмо, я постараюсь вам помочь.

Тогда мадам Дюваль достала письмо. Оно было подписано помощником мирового судьи[76]. В нем сообщалось, что в ходе слушания дела о подозрении в изменнической деятельности против правительства арестованного уже готовы были препроводить в тюрьму. Однако обвиняемый заявил, что знаком с мадам Дюваль, и уговорил помощника судьи написать ей и спросить, в самом ли деле она может поручиться за француза, который называет себя Пьером Дюбуа.

Прослушав письмо, я очень удивилась, что оно произвело такое впечатление на мадам Дюваль. Вся история казалась совершенно невероятной: чтобы иностранец мог попасть под суд провинциального магистрата за столь серьезное преступление! Не понимаю, как она могла поверить в такую нелепицу и встревожиться хоть на секунду. Однако я вижу, что при всей ее необузданности мадам Дюваль легко напугать, и на самом деле она куда трусливее тех, у кого вдвое меньше запальчивости. Мадам Дюваль так мало размышляет об обстоятельствах дела и их правдоподобии, что постоянно становится жертвой собственного… мне не следовало бы говоритьневежества, но другого слова я придумать не могу.

Думаю, что леди Говард с самого начала подозревала какой-то умысел со стороны капитана, и это письмо подтвердило ее опасения. Однако, вовсе не одобряя выходки зятя, она все же не решилась раскрыть его происки. Весь ее вид, манеры и поведение натолкнули меня на этот вывод: так явно она встревожилась. Ведь она ни словом не поставила под сомнение подлинность письма. По-видимому, между ней и капитаном существует какая-то негласная договоренность: она делает вид, что ничего не знает о его кознях. Таким образом леди Говард одновременно избегает ссор и сохраняет собственное достоинство.

Пока она обдумывала, что же предпринять, мадам Дюваль попросила ее милость одолжить ей свой экипаж, чтобы немедленно поспешить на помощь другу. Леди Говард любезно заверила гостью, что будет рада ей услужить. Мадам Дюваль также призвала хозяйку дома ничего не сообщать капитану: она, дескать, не вынесет, если тот узнает, что бедный месье Дюбуа попал в такую неприятную историю. Леди Говард не смогла удержаться от улыбки, но охотно пообещала молчать. Меня же мадам Дюваль пожелала взять с собой. Я

Затем меня попросили распорядиться насчет экипажа.

У подножия лестницы я встретила капитана, который в нетерпении ждал результатов нашего совещания. Через мгновение присоединился и сэр Клемент. На меня посыпались тысячи вопросов о том, что мадам Дюваль думала о письме и как собиралась поступить. Я бы ушла, но сэр Клемент, якобы настолько же заинтересованный в происходящем, как и капитан, схватил меня за руку и удерживал, задавая какие-то пустяковые вопросы, ответы на которые его нисколько не занимали. В конце концов я все же вырвалась от них. Капитан и сэр Клемент удалились в гостиную, и я выполнила поручение.

Вскоре экипаж был подан. Мадам Дюваль попросила леди Говард сказать, будто бы она плохо себя чувствует, а затем потихоньку сошла вниз, приказав мне следовать за ней. Карета стояла возле двери, выходящей в сад. Мы сели, мадам Дюваль приказала кучеру ехать к судье Тайреллу, как о том говорилось в письме, и поинтересовалась, в скольких милях отсюда он живет.

Я думала, он ответит, что не знает такого человека. Но, к моему большому удивлению, кучер сказал:

– Сквайр Тайрелл-то? Да милях в девяти от парка.

– Тогда гони, – воскликнула мадам Дюваль, – и ужо в накладе не останешься!

Поездка была крайне утомительной. Мадам Дюваль терзалась тысячей страхов об участи месье Дюбуа и крайне гордилась тем, что ускользнула из дома незаметно для капитана. Ликовала она не только потому, что лишила его повода позлорадствовать. Понимая, что капитан – заклятый враг месье Дюбуа, она не сомневалась, что тот настроит судью против подозреваемого и постарается поспособствовать его казни. Мне же было крайне стыдно оказаться в такой нелепой ситуации, и я думала лишь о том, как глупо мы будем выглядеть, когда явимся к мистеру Тайреллу.

Мы ехали уже около двух часов, и с минуты на минуту должны были приехать, как я вдруг заметила, что слуга леди Говард, сопровождавший нас верхом, ускакал вперед и скрылся из виду. Вернувшись, он подъехал к окну экипажа и передал мадам Дюваль записку. Он, дескать, встретил мальчишку, который как раз направлялся в Говард-Гроув от помощника мистера Тайрелла.

Пока мадам Дюваль читала, слуга подъехал к другому окну и, сделав мне знак, тайно передал другую записку, которая гласила: «Что бы ни произошло, не бойтесь. Вы в безопасности, хоть и опасны для всех мужчин!»

Я тут же догадалась, что автором этого послания является сэр Клемент, который подготавливает меня к какому-то неприятному происшествию. Но у меня не было времени на раздумья, так как мадам Дюваль дочитала свое письмо и раздраженно воскликнула:

– Ну вот! Что за ерунда! Столько ехали, а все зря!

Она протянула мне записку, в которой говорилось, что ей нет необходимости ехать к мистеру Тайреллу, потому что пленник сумел сбежать. Я поздравила мадам Дюваль с такой удачей, но она ужасно расстроилась, проделав весь этот долгий путь напрасно, и была скорее раздражена, нежели рада. Однако она приказала кучеру развернуться и поторопиться домой, в надежде возвратиться, пока капитан не заметил нашего отсутствия.

Карета в самом деле развернулась, и мы спокойно ехали около часа. Я уже было подумала, что мы доедем до Говард-Гроув без происшествий, когда внезапно лакей крикнул:

– Джон, мы правильно едем?

– Прямо не знаю, – отвечал кучер. – Боюсь, мы не туда свернули.

– Что вы имеете в виду, любезный? – возмутилась мадам Дюваль. – Если вы заблудились, то засветло мы не доберемся!

– Налево поворачивай, – сказал лакей.

– Налево! Нет-нет, сдается мне, нам направо надо! – настаивал кучер.

– Лучше спросить у кого-нибудь, – предложила я.

–Ma foi!– воскликнула мадам Дюваль. – Мы застряли в самой настоящей дыре! Ни один из них не знает, куда ехать! Но я все расскажу миледи, так что лучше бы вам, болванам, сейчас же найти дорогу!

– А давай-ка попробуем свернуть сюда, – сказал лакей.

– Нет, это дорога на Кентербери, лучше ехать прямо, – уверял кучер.

– Так это же дорога на Лондон, придется сделать крюк миль в двадцать! – спорил лакей.

–Pardi,– воскликнула мадам Дюваль, – да они вообще не собираются никуда ехать! Мало того, что мы протряслись столько времени зря, так еще и домой сегодня не попадем!

– А может, вернемся в таверну и найдем проводника? – предложил лакей.

– Нет-нет, если мы подождем немного, кто-нибудь наверняка проедет мимо, а то лошади уже падают от усталости, – не соглашался кучер.

– Ей-богу, я б не пожалела и гинеи, лишь бы этих забулдыг выдрали хорошенько! Небось, оба нализались! Десять к одному, что они, того гляди, карету опрокинут! – бушевала мадам Дюваль.

После долгих споров слуги в конце концов согласились, что мы доедем до какой-нибудь гостиницы или встретим прохожего, который укажет нам путь. Вскоре мы прибыли на ферму, лакей спешился и вошел в дом. Через несколько минут он вернулся с заверением, что разузнал дорогу и можно было ехать дальше.

– Правда, говорят, тут в округе орудуют разбойники, – предупредил он, – поэтому лучше бы вам оставить свои часы и кошельки у фермера, которого я очень хорошо знаю. Он честный человек и арендатор миледи.

– Разбойники! – воскликнула мадам Дюваль в ужасе. – Да спасет нас Бог! Ох, наверняка нас всех убьют!

Тут появился фермер. Мы отдали ему все свои ценности, слуги последовали нашему примеру, и путь продолжился. Гнев мадам Дюваль настолько утих, что она в высшей степени кротко умоляла кучера и лакея поспешить и обещала, что расхвалит их перед миледи за прилежание и услужливость. Она то и дело останавливала экипаж и спрашивала, не видят ли они чего-то опасного; в конце концов страх настолько овладел ею, что она велела лакею привязать свою лошадь к карете сзади и сесть внутрь вместе с нами. Мои попытки подбодрить мадам Дюваль ни к чему не привели, она сидела между мной и слугой, держа его за руку, и обещала озолотить его, если он ее спасет. Ее тревога меня огорчала, и я с большим трудом сдерживалась, чтобы не рассказать ей об обмане. Но я боялась, что капитан страшно разгневается на меня, а мадам Дюваль – на него, и так и не решилась раскрыть правду. Что до лакея, то он едва сдерживал смех. Я заметила, как часто ему приходилось корчить ужасные гримасы якобы от ужаса, чтобы не расхохотаться.

Очень скоро кучер прокричал:

– Разбойники!

Лакей распахнул дверь и выпрыгнул из кареты. Мадам Дюваль издала пронзительный крик.

Я не могла больше молчать.

– Ради бога, дорогая сударыня, – начала я, – не беспокойтесь, вы вне опасности, все хорошо, это всего лишь…

Тут

Я похолодела от ужаса и задрожала всем телом.

– Мой ангел! – воскликнул человек, удерживавший меня. – Вы ведь не боитесь? Разве вы меня не узнаете? До скончания жизни я себе не прощу, если и в самом деле напугал вас!

– Конечно, сэр Клемент, вы напугали меня! – отозвалась я. – Но ради всего святого, где мадам Дюваль? Почему ее увели?

– С ней все в полном порядке, капитан о ней позаботится… Но позвольте же, моя обожаемая мисс Энвилл, воспользоваться единственной данной мне возможностью поговорить кое о чем другом, куда более важном, более прекрасном!..

И сэр Клемент поспешно сел в экипаж и устроился рядом со мной. Я тщетно пыталась вырваться, но он не отпускал меня.

– Не лишайте меня, очаровательнейшая из женщин, – вскричал он, – не лишайте меня этой единственной минуты, которая ниспослана мне, чтобы излить мою душу, прошептать в ваши нежные ушки, как я страдаю в разлуке с вами, как я страшусь вашего неудовольствия и как жестоко я задет вашей холодностью!

– О сэр, сейчас не время для таких речей! Прошу вас, отпустите меня, прошу, спасите мадам Дюваль, я не могу позволить, чтобы с ней так оскорбительно обращались!

– Вы действительно, в самом деле – приказываете мне удалиться?.. Когда же я смогу поговорить с вами, если не сейчас? Разве капитан отпустит меня от себя хоть на мгновение? А вы постоянно окружены тысячей наглецов!..

– Право, сэр Клемент, вам следует выражаться иначе, или я не буду вас слушать. Наглецы, о которых вы говорите – мои лучшие друзья, и если бы вы в самом деле желали мне добра, то не отзывались бы о них так неуважительно.

– Желал вам добра! О мисс Энвилл, укажите же мне, как, каким образом могу я убедить вас в силе своей страсти, расскажите мне, чем услужить вам, и я посвящу вам свою жизнь, свое состояние, всю свою душу!

– Мне ничего от вас не нужно, сэр. Прошу, не говорите мне таких… таких странных вещей! Молю, оставьте меня! Поверьте, участие в подобных розыгрышах, – пугающих мадам Дюваль и расстраивающих меня, – наименее действенный способ, который вы могли бы избрать, чтобы выказать расположение ко мне.

– Это была задумка капитана, я даже высказывался против. Хотя, признаюсь, я не смог отказаться от счастливой возможности поговорить с вами еще раз наедине, не на глазах у стольких ваших… вашихдрузей. Я льстил себя надеждой, что записка, которую я передал с лакеем, уберегла вас от испуга.

– Сэр, теперь вы, надеюсь, сказали достаточно. И если вы не пойдете сейчас же за мадам Дюваль, по меньшей мере позвольте мне спросить, что с ней случилось?

– Когда же я снова смогу поговорить с вами?

– Неважно… Я не знаю… Возможно…

– Возможно что, ангел мой?

– Возможно, что иникогда, сэр, если вы будете продолжать так мучить меня!

– Никогда! О мисс Энвилл, как это жестоко! Это ледяное слово пронзает мое сердце! Право же, я не могу выносить вашего неудовольствия!

– В таком случае, сэр, вам не стоит его навлекать. Прошу, немедленно оставьте меня!

– Я повинуюсь, сударыня, но позвольте мне, по меньшей мере, заслужить вашу снисходительность послушанием. Разрешите мне надеяться, что в будущем вы не будете настолько против провести со мной несколько мгновений наедине.

Такая дерзкая просьба поразила меня. Пока я раздумывала, как на нее ответить, второй человек в маске подошел к двери экипажа и, давясь от хохота, сказал:

– Дело сделано! Старая карга свое получила, но надо бы поскорее отчаливать, не то сядем на мель.

Сэр Клемент мгновенно оставил меня, сел на лошадь и ускакал. Капитан дал какие-то распоряжения слугам и последовал за ним.

Тревога снедала меня, мне не терпелось узнать, что случилось с мадам Дюваль. Я немедленно выпрыгнула из экипажа и спросила у лакея, где она. Он не осмелился ответить вслух и лишь указал пальцем в нужном направлении. Я кинулась туда. К моему ужасу, бедная мадам Дюваль сидела в канаве! С неподдельным волнением я подбежала к ней. Она плакала, нет, прямо-таки выла от страха и злости. Едва завидев меня, она зарыдала вдвое громче, но она так охрипла, что мне не удавалось разобрать ни слова. Я была крайне возмущена – и с трудом удержалась, чтобы не обличить капитана, который так бессмысленно и жестоко ее мучил. Я не могла простить себе, что не предотвратила этот обман. Я приложила все усилия, чтобы успокоить мадам Дюваль, уверяя ее в том, что теперь она в безопасности, и умоляя ее встать и пойти обратно к экипажу.

Вне себя от гнева, она указала на свои ноги и с неистовой яростью вонзила ногти в землю.

Тогда я заметила, что щиколотки мадам Дюваль стянуты крепкой веревкой, другой конец которой был привязан к верхней ветке дерева на одном уровне с изгородью, тянувшейся вдоль канавы. Я попыталась распутать узел, но вскоре поняла, что мне это не по силам. Тогда я вынуждена была обратиться за помощью к лакею. Мне вовсе не хотелось, чтобы он застал мадам Дюваль в таком виде и позлорадствовал. Поэтому я одолжила у него нож, вернулась и сама перерезала веревку. Теперь мадам Дюваль была свободна от пут, и я с большим трудом помогла ей встать. Но каково же было мое потрясение, когда она поднялась на ноги и дала мне пощечину! Я в ужасе отпрянула. Мадам Дюваль обрушила на меня лавину невнятных упреков, из которых я все же поняла, что она вообразила, будто я по доброй воле покинула ее в беде. Однако она ни минуты не сомневалась в том, что на нас напали настоящие грабители.

Я была так удивлена и сбита с толку пощечиной, что на какое-то время потеряла дар речи и ни словом не отвечала на ее брань. Однако перед лицом такого смятения и неподдельного страдания мой гнев вскоре уступил место жалости. Я объяснила, что меня удерживали насильно, и заверила, что искренне ей сочувствую.

Мадам Дюваль немного успокоилась, и я снова стала уговаривать ее вернуться к экипажу или хотя бы позволить мне попросить слуг подъехать к тому месту, где мы находились. Она не отвечала, пока я не напомнила, что

Ее платье было в страшном беспорядке, и мне очень не хотелось, чтобы она показалась слугам в таком виде. Ведь все они, подражая хозяину, высмеивали ее. Увы, унижения было не избежать.

К счастью, канава почти пересохла, иначе мадам Дюваль пострадала бы куда сильнее. Я никогда не видела ее такой жалкой, такой несчастной. Прическа ее растрепалась, белье[77] было изорвано, на платье не осталось ни одной булавки, юбки приходилось придерживать, а туфли постоянно сваливались. Она вся перемазалась в грязи и в глине, к наряду пристали репьи, а лицо выглядело поистине ужасно. Помада и пудра[78] с волос, дорожная пыль и румяна, смешавшись со слезами, превратились в подобие маски – жуткое месиво! Она и на человека-то не походила.

При виде мадам Дюваль слуги едва не померли со смеху, но никакие мои уговоры не могли заставить ее сесть в карету, пока она яростно не отчитала лакея и кучера за то, что они оба не пришли ей на помощь. Лакей, потупившись, как будто бы боялся выдать себя, заявил, что разбойники пригрозили застрелить его, если он тронется с места хоть на дюйм, и что один из них остался приглядеть за каретой, пока второй утащил мадам Дюваль. Он добавил, что грабители повели себя так варварски, потому что хотели отомстить, ведь наши кошельки им не достались. Несмотря на весь свой гнев, мадам Дюваль немедленно поверила словам лакея и в самом деле решила, что отсутствие денег разозлило мнимых грабителей и поэтому они обошлись с ней так жестоко. Так что я решила вести себя осторожнее и не выдавать обмана, который мог бы теперь лишь привести к полному разрыву между мадам Дюваль и капитаном.

Как только мы уселись в карету, мадам Дюваль обнаружила, как пострадала ее прическа, и вскричала:

– О боже, что случилось с моими волосами! Этот негодяй украл все мои локоны!

И она приказала лакею сбегать посмотреть, не найдет ли он их в канаве. Тот выполнил поручение и немедленно вернулся с ворохом накладных волос. Они были в ужасном состоянии, но мадам Дюваль их все-таки забрала, не понимаю, зачем. Лакей, доставив требуемое, не удержался от ухмылки, и она свету невзвидела от ярости. Она швырнула растрепанные локоны слуге в лицо со словами:

– Чему это ты усмехаешься, любезный? Окажись ты на моем месте, ты бы так не веселился! Ах ты самонаглейшая морда! Еще раз увижу, что ты зубоскалишь, я уж не стану церемониться и надеру тебе уши!

Этой угрозы оказалось достаточно. Лакей быстро ретировался, и мы поехали.

Теперь гнев мадам Дюваль сменился унынием: она принялась горько жаловаться на свою судьбу.

– Вот же я невезучая! Как будто мало несчастий уже обрушилось на меня, так из-за этого щенка я еще и потеряла свои локоны! Да ты только посмотри на меня! Я без них никому и показаться-то не смогу! Горе-то какое!Pardi, если бы знала, я бы взяла с собой две-три пары, но кто ж мог такое предвидеть!

Видя, что мадам Дюваль немного подуспокоилась, я осмелилась спросить, что с ней случилось. Постараюсь в точности пересказать ее ответ.

– Ах, дитя, это все потому, что наглый щенок сказал нам оставить деньги у фермера! Как только грабитель увидел, что мне нечего ему дать, он силком вытащил меня из экипажа: я прямо думала, он меня прикончит. Он был силен, как лев, а я будто пичужка в его лапах. Немыслимая жестокость! Он волочил меня по дороге, дергая и пиная, как скотину бесчувственную. Хотела бы я посмотреть, как этого негодяя выпотрошат и четвертуют заживо! Впрочем, он отправится на виселицу, что тоже неплохо. Едва мы отошли от кареты на порядочное расстояние, – хоть ему и нечего было бояться, ведь, избей он меня до бесчувствия, трусливые слуги и пальцем не шевельнули бы, – так вот, когда злодей меня оттащил подальше, он вдруг схватил меня за плечи да как начал трясти!Mon Dieu, в жизни такого не забуду! Да у меня все суставы вывихнуты! Хоть я и кричала во всю глотку, он и глазом не моргнул и продолжал трясти – как будто на спор. Решено: пусть мне придется потратить хоть все свое состояние, но я ужо позабочусь, чтобы негодяя повесили! Если в Англии есть хоть какое-то правосудие – его найдут! Он тряс меня, не говоря ни слова, а я болталась туда-сюда, как желе. А когда силы у мерзавца закончились, он швырнул меня в канаву! И все потчевал меня пинками – я уж думала, забьет насмерть! Никогда больше не расстанусь с кошельком, ни за что на свете!.. А когда подлецу надоело надо мной измываться, он снова протянул руку за деньгами, но был так хитер, что ни слова не произнес, так что по голосу я его опознать не смогу. Но ему это не поможет – только попадись он мне – я его сразу же уличу!.. Я ему говорю, мол, денег нет, а он ну меня трясти с новыми силами, а потом подтащил к дереву и достал из кармана вот такенную толстую веревку! И как это я не грохнулась в обморок – я уж решила, он меня повесит на этом самом дереве! Я кричала, как безумная, обещала, что, если он сохранит мне жизнь, я не стану его преследовать и никому не расскажу, что он со мной вытворял. Он постоял немного, мрачно размышляя, что делать, а потом силой усадил меня на дно канавы, связал мне ноги, как ты сама видела, а затем, будто еще недостаточно натворил, сдернул мой чепец, молча вскочил на лошадь и был таков! Наверное, подумал, что я так и помру в этой канаве!

Я едва не рассмеялась, слушая этот нелепый рассказ. И все же я очень рассердилась на капитана: как же он любит издеваться над людьми, и до каких чудовищных и непростительных крайностей он способен дойти в этих своих «развлечениях»! Я успокаивала и утешала мадам Дюваль со всей возможной мягкостью, повторяя, что все будет хорошо, как только она придет в себя от испуга: ведь месье Дюбуа удалось сбежать.

– Испуга, дитя! – повторила она. – Это слово и вполовину не описывает того, что я чувствую, хотела бы я, чтобы это был только испуг! Да я вся в синяках – как бы руки-ноги вовсе не отнялись! Но я рада – этот негодяй ничего не

– Возможно, леди Говард одолжит вам чепец, который вы смогли бы носить без них?

– Леди Говард, ну конечно! Да чтоб я напялила ее старье? Нет уж, клянусь тебе, я такого ни за что не надену. Как же это я не заставила дурня-лакея поднять локоны! Он так разозлил меня, что я и думать ни о чем не могла! В Говард-Гроув я таких днем с огнем не сыщу – Говард-Гроув самое предурацкое захолустье из всех, что я видела. Ничего приличного в этой дыре не найдешь!

Так она тараторила, пока мы не приехали, но тут приключилась новая беда. Мадам Дюваль не терпелось рассказать леди Говард и миссис Мирван о своих злоключениях. Однако она не могла допустить, чтобы сэр Клемент или капитан увидели ее в подобном виде. Ведь они такие злобные: вместо того, чтобы пожалеть ее, они лишь посмеялись бы над ее несчастьем. Поэтому сначала она послала в дом меня и велела мне подать знак, когда рядом никого не окажется, чтобы пробраться наверх незамеченной. В этом я преуспела, ведь джентльмены посчитали благоразумным не показывать, что они поджидают гостью. Они довольствовались тем, что веселились, подглядывая в щелку, когда она проходила мимо.

Поднявшись наверх, мадам Дюваль немедленно легла; поужинала она в постели. Леди Говард и миссис Мирван сидели возле, внимательно и сочувственно слушая ее рассказ, между тем как я и мисс Мирван удалились в нашу комнату, где я была рада завершить треволнения этого дня за душевной беседой.

Во время ужина ликование капитана не знало границ: его план удался. Позже я поговорила с миссис Мирван. Со всей откровенностью, к которой располагает ее доброта, я попросила ее попенять капитану за то, что тот мучает бедную мадам Дюваль с такой беспричинной жестокостью. Она пообещала, что при первой возможности побеседует об этом с мужем, но в настоящий момент он в таком упоении, что не станет ничего слушать. Однако, если капитан вновь попробует досаждать мадам Дюваль, я никак не смогу остаться в стороне. Если бы я знала, что он поведет себя так грубо, я бы вмешалась куда раньше, рискнув навлечь его гнев.

Мадам Дюваль провела остаток дня в постели и говорит, что избита до полусмерти.

Прощайте, мой дорогой сэр. Что за длинное письмо! Можно подумать, что я послала его из Лондона!

Письмо III

Эвелина – в продолжение. Говард-Гроув, 15 мая

Этот неугомонный капитан, если дать ему волю, не успокоится, пока не доведет мадам Дюваль до горячки. Похоже, его единственная отрада – пугать или выводить ее из себя; он только и делает, что изобретает новые способы ей досадить.

Вчера утром она снова не спустилась к столу. Пока мы завтракали в ее отсутствие, капитан, выразительно взглянув на сэра Клемента, дал нам понять, что она, по его мнению, достаточно передохнула, и можно приступать к новой военной кампании.

Намерения капитана были очевидны, поэтому я решила сразу же постараться предотвратить его коварные замыслы. Когда завтрак закончился, я вышла из гостиной следом за миссис Мирван и попросила ее без промедления вступиться за мадам Дюваль.

– Милая моя девочка, – отвечала она, – я уже попыталась урезонить его, но все мои убеждения напрасны, пока его любимец, сэр Клемент, подстрекает капитана продолжать.

– Тогда я пойду и поговорю с сэром Клементом, – сказала я. – Я уверена, что он перестанет, если я к нему обращусь.

– Будьте осторожны, моя дорогая, – улыбнулась миссис Мирван. – Иногда опасно просить что-либо у мужчин, которые слишком горят желанием услужить…

– В таком случае, дорогая сударыня, позволите ли вы мне самой поговорить с капитаном?

– Охотно! Я даже провожу вас к нему.

Я поблагодарила миссис Мирван, и мы пошли искать капитана. Он прогуливался в саду с сэром Клементом. Миссис Мирван любезно начала разговор:

– Мистер Мирван, я привела с собой просительницу.

– Э, что еще стряслось? – воскликнул он.

Я очень боялась рассердить капитана и, запинаясь, выразила надежду, что он не вынашивает нового плана навредить мадам Дюваль.

– Новый план! – вскричал он. – Ну вы же не думаете, что старый сработает во второй раз? Не то, чтобы он так уж плох, но я боюсь, что во второй раз она не купится.

– Право же, сэр, – отвечала я, – она уже достаточно выстрадала. Надеюсь, вы простите меня, если я позволю себе вольность сказать: я считаю своим долгом сделать все, что в моих силах, чтобы защитить мадам Дюваль от новых потрясений.

Капитан сей же миг помрачнел и, резко отвернувшись от меня, буркнул, что я вольна поступать как хочу, но что я еще пожалею о своем заступничестве.

Я была очень расстроена этим выговором и ничего не ответила. Сэр Клемент горячо вступился за меня, а я ушла и оставила их одних.

Миссис Мирван, которая никогда не разговаривает с капитаном, когда тот не в духе, с облегчением последовала за мной и с присущей ей любезностью принесла тысячу извинений за дурные манеры своего мужа.

Расставшись с ней, я пошла к мадам Дюваль. Она только что встала и осматривала одежду, которая была на ней в тот злосчастный день.

– Ну и ну! – негодовала она. – Подойди, дитя! Ты только взгляни!Pardi, сколько живу – никогда такого не видела! Все мои вещи испорчены, и что самое ужасное – платье-то было, можно сказать, новехонькое! Это уже второе, которое превратилось в лохмотья! Сама дура, что надела его в этой глуши. Ни за что больше ничего нарядного носить не стану в этом вашем Говард-Гроув, даже проторчи я здесь с десяток лет!

– Может быть, вы позволите служанке попробовать отгладить его или почистить, сударыня?

– Да она только хуже сделает. Ты только посмотри, вот это вот – плащ!Mon Dieu!Ни дать ни взять – половая тряпка! Вот ведь я невезучая, беда-то какая, хоть плачь! А ведь я, между прочим, купила его за день до того, как уехала из Парижу! Да еще и чепец мой пропал: куда этот негодяй его зашвырнул, Бог весть! А ведь это был чудо какой красивущий чепец, у меня нет другого такого с розовой лентой… По правде сказать, если б

Затем мадам Дюваль поведала мне, что всю ночь провела в размышлениях, как бы утаить от капитана потерю накладных волос. Она придумала соорудить из большого кисейного платка нечто вроде капюшона и обмотать им голову, сославшись на зубную боль.

– По правде сказать, я думаю, что этот капитан – отъявленный негодяй! Он вечно надо мной насмехается. А уж джентльмен из него, как из медведя: стоит кому-то попасть в беду, так он давай хохотать! Ненавижу, когда надо мной глумятся. Ей-богу, ничего хуже и не придумаешь!

Миссис Мирван, как я узнала, пыталась отговорить мадам Дюваль от намерения обратиться в суд, чтобы разыскать мнимых грабителей: она боится, что капитана разоблачат во время пребывания гостьи в Говард-Гроув. Это непременно привело бы к грандиозному скандалу. Так что она изо всех сил старалась доказать, насколько бесполезно взывать к правосудию, ведь мадам Дюваль не могла описать обидчиков, на которых собиралась жаловаться, не слышала их голосов, не видела их лиц – а значит, опознать разбойников или получить возмещение совершенно невозможно.

Во время своего рассказа мадам Дюваль горько сетовала на свою злосчастную судьбину: дескать, у нее не получится отомстить за свои страдания! Однако ж она клялась и божилась, что дела так не оставит:

– Если позволить таким негодяям творить что угодно, если закрывать глаза на их бесстыдства, они так и будут бесчинствовать как ни в чем не бывало, связывать честных людей, швырять их в канавы и тому подобное. Но я посоветуюсь с месье Дюбуа, как только разнюхаю, где он спрятался. Уж на его-то совет я имею право – после того, как со мной приключились все эти беды, а все почему? Потому что он шлялся возле Тауэра!

– Месье Дюбуа, сударыня, наверняка будет крайне огорчен услышать о случившемся.

– И что с того толку? Мое платье это обратно нерасповредит[79]. Я уж месье Дюбуа в глаза выскажу, что не очень-то ему благодарна! Мне-то не легче, хоть он тут и не при чем! Кабы он видел, как со мной обошлись, как швырнули в канаву, он бы меня от пугала не отличил! Слушай, дитя: что бы ты там ни думала, я не успокоюсь, пока не доберусь до того негодяя!

– Не сомневаюсь, сударыня, что вы вскоре разыщете его.

–Pardi, если я найду мерзавца, то его вздернут, ручаюсь! В толк взять не могу, с какой стати он больше всего обозлился именно на меня!.. Ни с того ни с сего! Ума не приложу, чем я могла ему так насолить. Я ж его и не видела никогда прежде! Ну а то, что я немного покричала – как тут не кричать, когда боишься, что тебя прибьют на месте?

Во время этого разговора мадам Дюваль пыталась привести в порядок свою голову, но никак не могла добиться, чтобы платок сидел так, как ей того хотелось. Если бы я не видела этого своими глазами, то ни за что бы не поверила, что в ее возрасте женщина может уделять столько внимания своей внешности. Не знаю, какова ее цель, но кажется, что забота о туалетах – ее главное занятие в жизни.

Я вышла от мадам Дюваль и, спускаясь по лестнице, столкнулась с сэром Клементом. Он принялся пылко настаивать, чтобы я оказала ему честь и поговорила с ним минуту-другую. Не дожидаясь ответа, он повел меня в сад. Однако я потребовала, чтобы мы остановились у двери.

С очень серьезным видом сэр Клемент сказал:

– Мисс Энвилл, я льщу себя надеждой, что наконец придумал план, который вы одобрите. Поэтому, хоть он и губителен для меня, я к нему прибегну.

Я попросила его объясниться.

– Я заметил ваше желание спасти мадам Дюваль и едва сдержался, чтобы не высказать невеже-капитану мое истинное мнение о его диком поведении. Но я не хочу ссориться с ним, ведь иначе мне откажут от дома, в котором вы живете. Я старался убедить его, чтобы он оставил свой новый нелепый замысел, но он неумолим. Поэтому я решил придумать какой-нибудь повод и внезапно покинуть это место – столь дорогое мне, ведь здесь остаетесь вы – та, кем я восхищаюсь и кого обожаю! Поэтому я побуду в Лондоне, пока капитан не перестанет чудить.

Он договорил, но я не знала, что ответить, и потому хранила молчание. Он поднес мою руку к губам и сказал:

– Должен ли я, мисс Энвилл… Должен ли я в самом деле покинуть вас? Добровольно пожертвовать высшим дарованным мне счастьем и однако ж не удостоиться ни единого слова, ни единого одобрительного взгляда?

Я отняла руку со смешком:

– Сэр Клемент, вы сами слишком хорошо знаете цену вашей любезности – напоминать о ней излишне.

– Очаровательная, очаровательная девушка! Ваш ум, ваша сообразительность с каждым днем все больше околдовывают меня!.. Но должен ли я, смогу ли я расстаться с вами? Разве нет никакого другого способа…

– О сэр, неужто вы уже пожалели, что пообещали оказать добрую услугу мадам Дюваль?

– Мадам Дюваль? Жестокое создание, вы даже не позволите мне отнести на ваш счет жертву, которую я собираюсь принести?

– Можете отнести ее на чей угодно счет, как вам будет угодно, сэр. Но мне надо идти.

Я бы ушла, но сэр Клемент удержал меня и не без раздражения сказал:

– В таком случае, коли я не смог угодить вам, мисс Энвилл, вы вряд ли удивитесь, если я постараюсь угодить себе. Раз мой план не снискал вашего одобрения – а ведь лишь ради него он и был задуман, – почему я должен следовать ему к моему крайнему неудовольствию?

Какое-то время мы оба молчали. Я вовсе не хотела, чтобы сэр Клемент отказался от замысла, который так успешно расстроил бы намерения капитана и в то же время оградил меня от его гнева. Я бы немедленно и с благодарностью приняла предложенную сэром Клементом услугу, если бы предостережение миссис Мирван не напугало меня. Когда он все же призвал меня к ответу, я иронично заметила:

– Я думала, сэр, сознание того, какую большую любезность вы мне оказываете – для вас достаточное вознаграждение. Но раз я ошибаюсь, придется поблагодарить вас самой. И теперь, – сказала я, приседая в низком реверансе, – надеюсь, сэр, вы удовлетворены.

– Прекраснейшая из женщин… – начал было он, но я вырвалась и убежала наверх.

Вскоре после этого мисс Мирван сообщила мне, что сэр Клемент только

За обедом, признаюсь, всем не хватало сэра Клемента. Хотя когда мы вдвоем, он обращается со мной с возмутительной вольностью, в обществе и в светской беседе сэр Клемент очень весел и приятен. Капитан же так расстроился из-за отъезда гостя, что едва вымолвил хоть слово с тех пор, как тот откланялся. А мадам Дюваль, которая впервые спустилась вниз после приключившегося с ней несчастья, была вне себя от радости, что не встретилась с сэром Клементом.

Нам вернули деньги, которые мы оставили на ферме. Сколько же усилий капитану пришлось приложить, чтобы спланировать злоключения, которые он нам уготовил! И все же его наверняка разоблачат. Мадам Дюваль уже недоумевает: сегодня утром она получила письмо от месье Дюбуа, в котором он даже не упоминает о своем мнимом заточении. Однако пока она ни о чем не догадывается: его молчание она объясняет опасениями, что письмо могли перехватить.

Пока сэр Клемент был здесь, мне так и не представилось возможности спросить о его друге лорде Орвилле. Странно, что он сам ни разу не упомянул о нем. Право, я удивлена, что и миссис Мирван сама не заговорила о милорде, а ведь она, по-видимому, всегда относилась к нему с большой симпатией.

А теперь все мои мысли помимо моей воли вновь поглощены письмом, которого я вскоре жду из Парижа. Визит сэра Клемента, однако, несколько отвлек меня в это тревожное время, и поэтому я очень рада, что он приезжал именно сейчас. Прощайте, мой дорогой сэр.

Письмо IV

Сэр Джон Белмонт – к леди Говард. Париж, 11 мая

Сударыня!

Я только что имел честь получить письмо вашей светлости и не буду медлить с ответом.

Редко случается так, что человек, которого восхваляют как святого, действительно лишен недостатков, а тот, которого хулят как дьявола, действительно лишен человечности. Возможно, в скором времени мне представится случай убедить в этом вашу светлость относительно мистера Вилларса и меня самого.

Что до юной леди, которую мистер Вилларс так любезно предлагает мне представить, то я желаю ей всяческого счастья, которого она, по словам вашей светлости, заслуживает. Если она обладает хотя бы третью достоинств той, с кем вы ее сравниваете, я не сомневаюсь, что мистер Вилларс в попытках ее облагодетельствовать больше преуспеет с кем-нибудь другим, нежели со мной.

Имею честь быть смиреннейшим и покорнейшим слугой вашей светлости,

Дж. Белмонт

Письмо V

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Говард-Гроув, 18 мая

Итак, мой дорогой сэр, все кончено! Письмо, которого я с таким нетерпением ожидала, наконец пришло, и судьба моя решена. У меня нет слов, чтобы описать обуревающие меня чувства, но в этом и нет нужды – ведь вы знаете мою душу, вы сами воспитали меня – и легко можете себе представить, что я сейчас испытываю.

Отверженная и отвергнутая навеки тем, кого по праву называю отцом, – могу ли я ныне умолять вас не лишать меня вашего покровительства? Нет-нет, я не обижу ваше великодушное сердце подобной просьбой, как если бы сомневалась в вас, – сердце, которое так чутко отзывается на чужую боль, стремясь облегчить ее! Я как никогда уверена в вашей доброте, ведь вы теперь знаете, что мне больше не на кого положиться.

Я стараюсь стойко перенести этот удар, как если бы уже получила ваш совет и утешение. И все же иногда чувства берут надо мною верх. О сэр, что за письмо от родителя! Я была бы глуха к голосу природы, если бы не испытала горечи, когда родной отец отверг меня без малейшего сожаления! Я не смею признаться даже вам и, если бы могла, не призналась бы и самой себе в том, какие мысли иногда приходят мне на ум – даже дочерний долг бессилен перед ними! И все же позвольте мне спросить – разве не мог он ответить мягче? Разве недостаточно было отказаться от меня навсегда, но хотя бы не оскорбляя презрением, не раня насмешкой?

И все же, думая о себе, я забываю, что он сам куда больше заслуживает сочувствия! Увы! Как может он искупить свою вину и избегнуть горя и мук, которые уготовил себе в будущем? Мое сердце обливается кровью за него при одной этой мысли!

А что сказано в письме о вас, мой защитник, мой друг, мой благодетель! Лучше я промолчу. Святые небеса! И это вместо благодарности за ни с чем не сравнимую доброту!

Я была бы рада отвлечься от письма, но даже это не в моих силах. Ведь хоть оно и сокрушило меня и положило конец моим надеждам, так просто это все не закончится. Мадам Дюваль сдаваться не намерена. Выслушав письмо, она пришла в ярость и заявила, что такого ответа не примет. Она посетовала, что ее уговорили передать дело в руки тех, кто ничего в этом не смыслит, и поклялась, что в будущем будет сама всем заправлять.

Напрасно я умоляла ее остановиться и просила удержаться от действий, которые лишь разгневают сэра Джона, тем более что письмо словно бы намекало: однажды леди Говард получит более ясный ответ. Мадам Дюваль и слушать меня не стала; она прямо-таки одержима планом, о котором страшно и помыслить! Она намеревается сама поехать в Париж, взять меня с собой и лично потребовать справедливости!

Как усмирить или переубедить ее, я не знаю. Но ни за что на свете я не позволю, чтобы в подобных обстоятельствах она столкнула меня лицом к лицу с родителем, которого я никогда прежде не видела.

Леди Говард и миссис Мирван до глубины души потрясены тем, как все складывается, и еще более великодушны в обращении со мной, чем прежде. А моя дорогая Мария, моя задушевная подруга, делает все, чтобы утешить меня, а когда ей это не удается, с еще большей добротой сочувствует моему горю.

Однако я очень рада, что сэр Клемент Уиллоби покинул нас до того, как пришло это письмо. Уверена, что в противном случае всеобщее смятение выдало бы ему мою историю, которую я больше чем когда бы то ни было хотела бы предать забвению.

Леди Говард считает, что я должна проявлять почтительность к мадам Дюваль, но при

Отказ крайне разозлил мадам Дюваль, а капитан своими насмешками и издевательствами еще больше вывел ее из себя. Она пригрозила, что если вы в следующем письме оспорите ее право распоряжаться мной по своему усмотрению, то она без колебаний отправится в Берри-Хилл и покажет вам, кто она такая.

Я буду безмерно огорчена, если она выполнит свою угрозу – ее буйный нрав и болтливость приведут вас в ужас.

Не умея ни действовать самостоятельно, ни судить, что правильно, а что нет, как же я благодарна, что у меня есть такой наставник и духовный отец, как вы – способный и дать совет, и научить, что делать!

Прощайте, мой дорогой сэр! Верю, Небеса никогда не допустят, чтобы я была отвергнута и осмеяна вами, в письме к которому я подпишусь как всецело ваша,

Эвелина

Письмо VI

Мистер Вилларс – к Эвелине. Берри-Хилл, 21 мая

Да не будет моя Эвелина удручена ударом судьбы, в котором она неповинна. Бессердечие, с которым ты столкнулась, не вызвано недостойным дочери поведением; ты не сделала ничего неподобающего, чтобы заслужить осуждение или упрек. Поэтому я заклинаю тебя, дорогое дитя, мужайся! И да придаст тебе сил осознание того, что ты безгрешна. Горюй же лишь о том несчастном, кто лишен этого утешения и кто однажды слишком остро ощутит, как в нем нуждается.

Намек в письме касательно меня мне совершенно не понятен. Хотя в сердце своем я знаю, что пороков чужд, я никогда не дерзну утверждать, что лишен недостатков. Кажется, однако, что в дальнейшем сэр Джон намерен выразиться более ясно. И тогда, даже если вдруг окажется, что в несчастьях, которые мы оплакиваем, есть доля и моей вины, позволь мне по крайней мере сказать: даже самые мои любящие друзья не были бы так удивлены этому открытию, как я сам.

Упоминание о каких-либо новыхпопытках тебя облагодетельствоватьтакже выше моего понимания. Но я умолкаю: ведь мысли, приходящие мне на ум в связи с этим письмом, могут ранить сердце, столь склонное к дочерней нежности, как сердце моей Эвелины. Все письмо словно окутано тайной, и я буду молча ждать, пока она прояснится.

План мадам Дюваль как раз таков, какой можно ожидать от особы, столь мало привыкшей обманываться в своих ожиданиях и совершенно не способной осознать деликатность твоего положения. Я рад, что ты не одобряешь ее замысел, равно как и я. Почему бы ей не отправиться в Париж одной? Никто не выскажет ни малейшего возражения. И тогда моя девочка и я снова вернемся к нашей спокойной, мирной, счастливой жизни, которую только одна мадам Дюваль и нарушает. Что до ее визита ко мне, то я бы, право, прекрасно обошелся без него. Но если ее не удовлетворит мой письменный отказ отпустить тебя во Францию, мне придется выразить ей свое несогласие лично.

Из-за твоего рассказа о приезде сэра Клемента Уиллоби в Говард-Гроув я с еще большим нетерпением жду возвращения моей Эвелины. Я нисколько не удивлен тем, как усердно и настойчиво он стремится завоевать твое расположение, и мне очень больно, что ты вынуждена сносить его оскорбительные ухаживания, тем более наедине! Родная моя, будь же крайне осмотрительна! Такой человек немедленно воспользуется малейшей твоей неосторожностью. Просто сдержанности с твоей стороны недостаточно: он обращается с тобой так, что тебе подобает выказать возмущение. А когда он снова (ведь наверняка так и будет) попытается вести с тобой подобные беседы тет-а-тет, не сдерживай ни негодования, ни гнева – дабы он был вынужден пересмотреть свое поведение. Однако, ежели во время твоего пребывания в Говард-Гроув он нанесет еще один визит, да простит меня леди Говард, – я призову тебя домой.

Прощай, дитя мое. Как всегда, передавай мое почтение гостеприимной семье, которой мы так обязаны.

Письмо VII

Мистер Вилларс – к леди Говард. Берри-Хилл, 27 мая

Дорогая сударыня!

Полагаю, ваша светлость не будет удивлена, узнав, что мне нанесла визит мадам Дюваль, которая наверняка не умолчала об этом своем намерении, покидая Говард-Гроув. Я бы с радостью уклонился от встречи с ней, если бы мог подобающе сделать это, не погрешив против вежливости, но после того, как она проделала такой долгий путь, я был вынужден принять ее.

Мадам Дюваль сказала, что приехала в Берри-Хилл из-за моего письма к ее внучке, в котором я запретил Эвелине ехать в Париж. Она бесцеремонно потребовала сообщить, почему я распоряжаюсь Эвелиной, и, если бы я вступил с ней в спор, непременно поставила бы мои права под сомнение. Но я воздержался от препирательств и слушал ее, ни произнося ни слова, пока она не выговорилась. В конце концов она утомилась и сама была рада умолкнуть. Тогда я попросил ее объяснить цель своего визита.

По ее словам, она явилась, чтобы заставить меня отказаться от власти над ее внучкой, которую я, дескать, узурпировал, и заверила, что не сдвинется с места, пока не преуспеет.

Я не буду утомлять вашу светлость подробностями этой тягостной беседы, мне вовсе не стоило писать вам на столь неприятную тему, если бы не необходимость сообщить, чем все закончилось. Постараюсь быть кратким, чтобы не отнимать драгоценное время вашей светлости.

Когда мадам Дюваль поняла, что я непреклонен и ни за что не разрешу Эвелине сопровождать ее в Париж, она решительно потребовала, чтобы Эвелина по меньшей мере пожила с ней в Лондоне, пока не вернется сэр Джон Белмонт. Я возражал, как только мог, но напрасно. Мадам Дюваль потеряла терпение, а я – время. Она пригрозила, что, если я откажу, она немедленно составит завещание, в котором отпишет все свое состояние чужим людям, хотя изначально собиралась сделать внучку своей единственной наследницей.

Признаюсь, что меня эта угроза не напугала. Я давно привык думать, что с тем небольшим достатком, который я ей обеспечу, моя девочка будет так же счастлива, как если бы обладала миллионами. Но ее будущее настолько туманно, что я не могу с уверенностью следовать своим теперешним

Я никогда не шел на уступки менее любезно или с таким сожалением. Неистовый нрав и вульгарность мадам Дюваль, ее полное непонимание того, что пристойно, а что нет, ее родственники и общество, в котором она, скорее всего, вращается, являются крайне серьезными препятствиями к тому, чтобы вверить ей мое дорогое дитя: и я выслушал предложение мадам Дюваль лишь потому, что усомнился в своем праве лишить Эвелину такого большого состояния. В конце концов мы расстались, оба недовольные, она – тем, в чем ей отказано, а я – тем, на что согласился.

Теперь мне остается лишь выразить вашей светлости мою смиренную признательность за доброту, которой вы так щедро одарили мою воспитанницу. Покорно прошу вас отпустить ее, когда мадам Дюваль посчитает нужным воспользоваться обещанием, которое она у меня исторгла. Остаюсь искренне ваш и т. п.,

А. Вилларс

Письмо VIII

Мистер Вилларс – к Эвелине, Берри-Хилл, 28 мая

Скрепя сердце и изнывая от невыразимой тревоги, я был вынужден согласиться, чтобы Эвелина покинула кров гостеприимной и уважаемой леди Говард и сопровождала мадам Дюваль в город, куда, как я надеялся, моя воспитанница никогда больше не вернется. Но, увы, мое дорогое дитя! Все мы – рабы условностей и жертвы предубеждений, и не осмеливаемся противостоять суетному миру, хотя сами себя порицаем за уступчивость! Однако жребий брошен, и мы должны проявить стойкость перед лицом испытаний.

На протяжении того месяца, что ты проведешь с мадам Дюваль, тебе понадобятся все твои осмотрительность и благоразумие. Я знаю, она не будет предлагать ничего такого, что сама считает дурным, но ты должна научиться не толькосудить, но идействоватьсамостоятельно. Если зародятся какие-то замыслы или возникнут какие-то договоренности, которые покажутся тебе неподобающими, постарайся решительно избегать их. Не будь слишком уступчивой и легковерной, иначе тебе не миновать как порицания света, так и сожалений в будущем.

Ты должна со всей мыслимой почтительностью угождать самой мадам Дюваль, но я бы хотел, чтобы ты как можно меньше общалась с ее знакомыми. Едва ли они из тех людей, дружба с которыми сделает тебе честь. Помни, моя дорогая Эвелина, нет ничего более уязвимого, нежели женская репутация: это одновременно одна из самых прекрасных и самых хрупких вещей на свете.

Прощай, мое любимое дитя, не знать мне покоя, пока этот месяц не закончится.

А. Вилларс

Письмо IX

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Лондон, 6 июня

Снова, мой дорогой сэр, я пишу вам из этого большого города. Вчера поутру с искренней печалью я покинула милых моему сердцу обитателей Говард-Гроув и буду нетерпеливо считать дни, пока снова их не увижу. Леди Говард и миссис Мирван распрощались со мной очень по-доброму, но я не знала, как расстаться с Марией, чья грусть в преддверии разлуки лишь усиливала мое собственное горе. Она взяла с меня обещание посылать ей письмо с каждой почтой, и я стану писать ей так же искренне и почти с таким же доверием, какое с вашего позволения проявляю в посланиях к вам.

Капитан был со мной очень любезен, но бранился с бедной мадам Дюваль до самого нашего отъезда. Отведя меня в сторонку прямо перед тем, как мы сели в экипаж, он сказал:

– Послушайте-ка, мисс Энвилл, я бы хотел попросить вас вот о чем: черкните нам словечко о том, как поведет себя пожилая дама, когда поймет, что все это был розыгрыш, и что скажет эта сухопутная крыса месье Дюбуа, и все такое.

Я пообещала, что напишу, хотя просьба его меня огорчила: она, по моему мнению, крайне неприлична. Но он по-прежнему упрямо пытается сделать меня либо своей осведомительницей, либо соучастницей своих проделок.

Как только мы отъехали, мадам Дюваль удовлетворенно воскликнула:

–Dieu merci[80], наконец-то мы тронулись! Глаза бы мои больше не видели этой глухомани! Хорошо еще, что я выбралась живой, потому что с тех пор, как я переступила порог этого дома, на мою голову так и сыпались несчастья! И зачем я только приезжала! В придачу это скучнейшее место в мире: никаких развлечений, да вообще ничегошеньки!

На протяжении всего оставшегося пути она скорбела по месье Дюбуа и гадала о том, что же все-таки с ним приключилось.

Я спросила мадам Дюваль, в какой части Лондона мы остановимся. Она сообщила, что мистер Брэнгтон встретит нас в гостинице, а затем отвезет в наше жилье. Поэтому мы поехали на Бишопсгейт-стрит. Слуга проводил нас в комнату, где мы и встретились с мистером Брэнгтоном.

Он принял нас очень любезно, но при виде меня явно удивился:

– Я и не думал, что вы привезете с собой мисс. Но как бы то ни было, мы ей очень рады.

– Я вам расскажу, как так вышло, – сказала мадам Дюваль. – Вы знаете, что я надумала взять ее с собой в Париж: пусть повидает свет да пообтешется малость. У меня есть и другая причина, которую мы с вами еще обсудим. А этот старый священник, который вечно сует свой нос в чужие дела, – да я вам о нем говорила, – никак не отпускал ее. Но я с ним поквитаюсь: просто увезу девчонку с собой, никому ни слова не сказав.

Ее слова испугали и удивили меня. Но я очень рада, что она раскрыла свои намерения, так как теперь я буду настороже и никуда не поеду с ней из города.

Мистер Брэнгтон выразил надежду, что мы приятно провели время в деревне.

– О боже, кузен! – воскликнула мадам Дюваль. – Уж я настрадалась! Да все лошади Лондона ни за что на свете не смогли бы меня туда снова затащить! Догадайтесь-ка, как там со мной обошлись?

– Право, кузина, откуда ж мне знать?

– Тогда я расскажу вам. Так вот: меня ограбили! Точнее, гнусный негодяй ограбил бы меня, если бы смог, но я денежки все же сберегла.

– Тогда, кузина, выходит, вы немного потеряли.

– Боже, вы сами не знаете, о чем говорите! Вы несете преневероятнейшую чушь! Вся беда как раз в том, что денег у меня при себе не было!

– Как это, кузина?

– Ничего-то вы не знаете! Кровожадный разбойник напал на экипаж, а у нас нечего было ему дать, хотя вообще-то он не денег заслуживал, а виселицы! Так вот, представляете, он дико разъярился, и то-то мне досталось: он швырнул меня в канаву и притащил веревку, чтобы повесить меня! Сущий кошмар, говорю я вам!

– В самом деле, кузина, невероятная дикость! Но почему вы не обратились к судье Филдингу?

– К нему-то я и поеду, но сначала хочу повидаться с месье Дюбуа. Странная история: он мне написал, но ничего не сказал ни о том, где он, ни о том, что с ним сталось, ничегошеньки.

– Месье Дюбуа! Так он же сейчас у меня дома!

– Месье Дюбуа? У вас дома? Да быть того не может! Но вообще-то мог бы и заехать за мной с вами вместе, учитывая, сколько я ради него выстрадала! Сказать по правде, только из-за него я и попала в передрягу. Не очень-то любезно с его стороны!

– Но, кузина, расскажите мне обо всем поподробнее!

– Да от подробностей у вас волосы на голове встанут дыбом, когда дослушаете до конца. А началось все из-за месье Дюбуа. Дальше пущай сам заботится о своей шкуре, раз не приехал узнать, жива я или окочурилась! Так вот, я ради него потащилась к мировому судье, да в такую даль, прям наизнанку вывернулась, а меня избили, как собаку, и все потому, что я пыталась его спасти! А теперь, видите ли, ему и вовсе наплевать… Дура я дура, что так переживала! Но пусть в следующий раз кто-то другой бежит хлопотать за него, пусть его кидают в тюрьму хоть каждый день, я и с места ради него не сдвинусь!

Последовало объяснение, и мадам Дюваль, к ее крайнему удивлению, услышала, что месье Дюбуа вовсе не покидал Лондона во время ее отсутствия! Мистер Брэнгтон также сообщил, что месье Дюбуа едва ли когда-либо бывал в Тауэре и что ничего плохого с ним не случалось.

Мадам Дюваль тут же обо всем догадалась и пришла в неописуемый гнев. Она засыпала меня вопросами, не переводя дыхания, но, к счастью, слишком неистовствовала, чтобы заметить мое смущение, которое в противном случае выдало бы меня с головой: ведь я-то знала об обмане. Она мгновенно загорелась желанием отомстить и заявила, что завтра же утром поедет к судье Филдингу разузнать, какое наказание грозит капитану по закону.

Мы пробыли на Бишопсгейт-стрит около часа, прежде чем бедная мадам Дюваль позволила вставить хоть слово о чем-то еще. Наконец мистер Брэнгтон сказал, что вся его семья и месье Дюбуа ждут ее на Сноу-Хилл. Вызвали наемный экипаж, и мы поехали к Брэнгтонам.

Дом мистера Брэнгтона маленький и неудобный, хотя его магазин, который занимает весь первый этаж, напротив, большой, просторный и прекрасно обустроен. Кажется, я упоминала прежде, что родственник мадам Дюваль – серебряных дел мастер.

Нас провели на третий этаж, потому что, как сказал мистер Брэнгтон, столовая сдается внаем. Две его дочери, их брат, месье Дюбуа и незнакомый молодой человек пили чай. Они ждали мадам Дюваль, но, как я поняла, даже не подозревали, что ее буду сопровождать я. Девицы, судя по всему, скорее удивились, нежели обрадовались моему появлению. Видимо, им было неприятно, что я увидела, как они живут. Я бы с радостью избавила их от огорчения, если бы это было в моих силах.

Первым меня заметил месье Дюбуа.

– Ah, mon Dieu!– воскликнул он. –Voilà Mademoi-selle![81]

– Боже мой, – удивился молодой Брэнгтон, – да это ж мисс!

– Господи, это и впрямь она! – сказала мисс Полли. – Я и подумать не могла, что она приедет.

– И я тоже, – добавила мисс Брэнгтон, – иначе я бы не принимала ее в этой комнате. Мне, право же, стыдно: я-то ждала только тетю. Том, это все ты виноват! Ты же знаешь, я хотела временно занять комнату мистера Смита, да только ты разворчался и меня не пустил.

– Ей-богу, да какая разница? – отвечал ее брат. – Наверняка мисс и раньше приходилось карабкаться по лестницам! Ну скажите же, мисс?

Я заверила его, что не хочу причинять ни малейших неудобств, и заверила, что мне совершенно все равно, где находиться.

– Что ж, – сказала мисс Полли, – когда вы приедете в следующий раз, мисс, мы займем комнату мистера Смита. Она премиленькая, и меблирована хорошо, и подниматься всего на один этаж, и все такое.

– Сказать по правде, – отметила мисс Брэнгтон, – я думала, что моя кузина ни за что на свете не приедет в город летом, ведь это совсем немодно. Она небось теперь останется до сентября, пока не откроются театры.

Вот такой прием мне оказали, и вы едва ли назовете его сердечным. Мадам Дюваль, сурово выбранив месье Дюбуа за небрежение к ней, принялась рассказывать о своих злоключениях и тут же завладела вниманием всех присутствующих.

Месье Дюбуа был в ужасе и постоянно воздевал глаза и руки к небу, восклицая:«O ciel! Quel barbare![82]».Молодые леди слушали мадам Дюваль с большим интересом, но их брат и незнакомец широко ухмылялись во время всего ее рассказа. Однако она была слишком поглощена повествованием, чтобы заметить это. И все же, когда она пожаловалась, как ее связали и бросили в канаву, молодой Брэнгтон, не в силах больше сдерживаться, покатился со смеху, заявив, что никогда в жизни не слышал ничего более забавного! Его друг вторил заливистым хохотом. Молодые мисс Брэнгтон тоже последовали его примеру. Все они веселились столь бурно, что совсем заглушили бедную мадам Дюваль, и она в крайнем изумлении вынуждена была умолкнуть.

Поднялся несусветный шум. Ярость мадам Дюваль, потрясение месье Дюбуа и расспросы возмущенного мистера Брэнгтона с одной стороны, неуемное хихиканье сестер и громкий хохот молодых людей с другой – все это вылилось в такую неразбериху, галдеж и сумятицу, что если бы кто-то в эту минуту услышал их снаружи с лестницы, то подумал бы, что попал в Бедлам. Наконец отец призвал детей к порядку, и, напуганные его выговором, но с трудом сдерживая смех, они принесли мадам Дюваль свои неловкие извинения. Ничто не могло убедить ее продолжить свое повествование, пока они не заверили, что смеялись вовсе не над ней, а над капитаном. Задобренная их словами, мадам Дюваль вернулась к своей истории. Прижимая ко рту носовые платки, молодежь дослушала ее достаточно пристойно.

Все согласились, что ужасное обращение капитана дает мадам Дюваль право преследовать его по закону, а мистер Брэнгтон

Мадам Дюваль с превеликой радостью заявила, что отомстит, и очень хорошо. Она поклялась, что потребует половину его состояния и никак не меньше.

– Деньги для меня не важны,Dieu merci, своих хватает, но руки так и чешутся наказать этого негодяя! Ума не приложу, с чего бы, но ей-богу, он меня ненавидит. С первой же встречи он только и делает, что пытается мне насолить.

После чая мисс Брэнгтон, улучив минутку, шепнула мне, что присутствующий здесь молодой человек – ухажер ее сестры, что фамилия его – Браун, что он галантерейщик, и поведала множество других подробностей, касающихся его обстоятельств и семьи. У нее, дескать, подобный союз вызывает только отвращение, а вот у ее младшей сестры нет ни характера, ни честолюбия. Сама же она скорее умрет старой девой, чем выйдет замуж за не пойми кого: ей подавай джентльмена и не иначе!

– Думаю, – добавила она, – Полли не особо его любит; она так торопится, потому что хочет выскочить замуж раньше меня. Что ж, пожалуйста! Я-то ни капельки не беспокоюсь, выйду ли я замуж или нет: мне совершенно все равно!

Затем и мисс Полли поведала мне свою историю. Хихикая, она заверила меня, что сестра ее, дескать, ужасно боится, что она, Полли, выйдет замуж первой.

– Потому я и убедила ее, что сделаю это, – продолжила она, – я ведь просто обожаю ее поддразнивать! Но на самом деле я не собираюсь выходить за мистера Брауна: он мне не очень-то нравится. А вам, мисс?

– Я не могу судить о его достоинствах, – отвечала я, – ведь я его совершенно не знаю.

– Но что вы думаете о нем, мисс?

– Право же, я… Я не имею понятия…

– По-вашему, разве он не красив? Некоторые считают, что он хорош собой, но, как по мне, он чудовищно уродлив. А вы как думаете, мисс?

– Я не могу судить… Но, думаю, он… он… недурен…

– Недурен! Ну-с, мисс, – обиделась мисс Полли. – И какие же у него недостатки?

– О, вовсе никаких!

– С вашей стороны было бы очень нелюбезно обнаружить в нем недостатки! Вот и Бидди говорит, что он ей не нравится, но это она мне назло! Знайте, мисс, ее ужасно бесит, что у меня появился поклонник раньше, чем у нее. Ведь она такая гордячка, что никто не станет за ней ухаживать, я часто ей говорю, что она так и помрет старой девой. А вообще-то она вбила себе в голову, будто бы ей приглянулся мистер Смит, наш жилец со второго этажа. Боже, да он никогда и не взглянет на нее, он ведь настоящий джентльмен! А еще однажды мистер Браун услыхал, как мистер Смит сказал, что никогда не женится, потому что невысокого мнения о браке.

– Вы передали это своей сестре?

– Конечно, я сразу ей все пересказала, но она меня и слушать не стала. Раз уж Бидди решила позориться, то пусть!

Полное отсутствие любви и доброты лишь усилило неприязнь, которую я уже испытывала к этим нелюбезным девицам. А их откровенность со мной, совершенно непрошенная и неуместная, продемонстрировала равно их глупость и недостаток благопристойности.

Я очень обрадовалась, когда пришло время уезжать. Мистер Брэнгтон сказал, что дом для нас сняли в Холборне, чтобы нам жить по соседству. Он сам проводил нас туда.

Комнаты здесь просторные и достаточно удобные. Наш домовладелец – чулочник. У меня есть множество причин порадоваться тому, что меня мало кто знает, ведь мое настоящее положение во всех отношениях незавидное. Ни за что на свете я бы не показалась никому из знакомых миссис Мирван.

Сегодня утром мадам Дюваль в сопровождении всех Брэнгтонов в самом деле пошла к судье, чтобы заявить о дурном обращении с ней капитана. Мне с трудом удалось избежать этой поездки, которая бы меня крайне смутила. Но и оставаясь дома, я очень тревожилась, пока не услышала, чем все закончилось: я боялась, что дело причинит неудобства любезной миссис Мирван. К счастью, планы мадам Дюваль засудить капитана не получили одобрения со стороны магистрата. Ей сообщили, что, так как она не слышала голоса и не видела лица подозреваемого, ей будет трудно опознать его, полагаясь лишь на догадки. Посему очень маловероятно, что его удастся призвать к ответу, если не будут найдены свидетели. Мистер Брэнгтон, оценив обстоятельства дела, придерживается мнения, что судебный процесс не только потребует больших затрат, но и окажется утомительным и рискованным. Он высказался против. Мадам Дюваль, хоть и неохотно, отказалась от своих намерений, но заявила, что, если еще раз подвергнется такому оскорблению, отомстит даже ценой собственного разорения. Я очень рада, что это нелепое приключение, кажется, закончилось без серьезных последствий.

Прощайте, мой дражайший сэр. Пишите мне на адрес мистера Доукинза, чулочника из Верхнего Холборна[83].

Письмо X

Эвелина – к мисс Мирван, 7 июня

У меня нет слов, моя любезная Мария, чтобы выразить благодарность за безграничную доброту, которую вы, ваша дорогая матушка и высокочтимая леди Говард проявили ко мне. Еще труднее описать, с какой неохотой я покинула таких милых и заботливых друзей, чье великодушие одновременно делает честь и им самим, и той, кому оно было щедро выказано. Но я не стану повторять все то, что уже написала доброй миссис Мирван. Я буду помнить ваши увещевания; я молча сберегу теплую признательность к вам в своем сердце и постараюсь приучить свое перо писать о предметах менее огорчительных для моей милой подруги.

О Мария! Лондон уже не кажется мне тем же местом, где я недавно была так счастлива. Все здесь для меня ново и странно. Даже сам город выглядит по-другому. Как изменилось мое положение! Как отличается мое жилище! Мое окружение тоже совсем иное! Но вы и без того хорошо знаете, что я была против этой поездки.

Лондон для меня теперь – все равно что пустыня. Еще недавно веселый, полный радостной суматохи, теперь он средоточие мрака, скуки и уныния. Воздух кажется застоявшимся, жара – нестерпимой, пыль – невыносимой, а жители – невежественными и дурно воспитанными; по крайней мере, в той части города, где я теперь живу.

Моя дорогая Мария, вспоминаете ли вы то время, что мы провели здесь вместе? Я – частенько, и кажется, будто бы это был сон или видение, а не реальность. То, что когда-то я была знакома с лордом Орвиллом, что я разговаривала, танцевала с ним, представляется мне лишь

У меня нет новостей для вас, добрая моя мисс Мирван. Все, что я осмелюсь сказать о мадам Дюваль, я уже написала вашей любезной матушке. Что до приключений, то мне нечего поведать: надеюсь, пока я остаюсь здесь, со мной ничего не произойдет. Я бы хотела жить скромно и оставаться незамеченной.

Прощайте! Простите серьезный тон этого письма и поверьте, что я остаюсь вашей искренне преданной и обязанной вам Эвелиной Энвилл.

Письмо XI

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу, Холборн, 9 июня

Вчера утром нас пригласили отобедать и провести день у Брэнгтонов, и месье Дюбуа, которого тоже позвали, пришел, чтобы проводить нас на Сноу-Хилл.

Молодой Брэнгтон встретил нас у дверей и прежде всего оповестил:

– Представьте себе, а сестры-то еще не готовы!

Увлекая нас внутрь, он добавил:

– Пойдемте, мисс, вы должны скорей подняться и застукать их, они наверняка крутятся перед зеркалом.

Он взял бы меня за руку, но я отклонила эту любезность и предпочла пойти следом за мадам Дюваль.

Тут появился мистер Брэнгтон и сам провел нас в дом. Как и в прошлый раз, мы поднялись на третий этаж; как только отец открыл дверь, дочери громко завизжали. Мы все остановились, а мисс Брэнгтон раздраженно крикнула:

– Боже, отец, зачем вы их сюда привели? Полли и я еще вовсе не одеты.

– Тем хуже для вас, – отвечал он. – Здесь ваша тетя, кузина и месье Дюбуа, и они все ждут, а проводить-то их больше и некуда.

– Кто ж знал, что они заявятся так рано! – отвечала она. – Я-то была уверена, что мисс привыкла наносить визиты в строго отведенные часы, как оно принято у знати[84].

– Я буду готова не раньше, чем через полчаса, – добавила мисс Полли. – Они не могут подождать в магазине, пока мы оденемся?

Мистер Брэнгтон очень рассердился и сурово выбранил дочерей, но все же нам пришлось спуститься. В магазине нам предложили стулья. Молодой Брэнгтон был очень рад, что его сестер «застукали», и счел нужным развлечь меня долгим рассказом о том, какие они несносные девицы и как часто он с ними ругается.

В конце концов эти леди закончили прихорашиваться и сошли к нам, но прежде чем мы успели перемолвиться хотя бы словом, они принялись препираться с мистером Брэнгтоном, и эта неприятная перебранка затянулась надолго. В ответ на заслуженный выговор своего отца дочери только и знали, что дерзили и грубили, в то время как их брат покатывался со смеху.

Заметив это, сестры так оскорбились, что вместо того, чтобы принести свои извинения мадам Дюваль, принялись ругаться с молодым человеком.

– Над чем это ты смеешься, Том? С чего это ты вечно веселишься, когда папа нас бранит!

– А с чего это вы вечно так копаетесь? Вы постоянно всех задерживаете, крутясь перед зеркалом!

– Боже, сэр, а вам-то что до того! Лучше бы ты занимался своими делами, а не совал свой длинный нос в наши. Да и вообще, что такой мальчишка, как ты, понимает?

– Мальчишка, скажете еще! Не такой уж и мальчишка! Вот останетесь старыми девами, еще позавидуете моей молодости!

Такими разговорами нас развлекали вплоть до обеда. Мы снова поднялись на третий этаж.

По пути мисс Полли сказала мне, что ее сестра попросила мистера Смита временно уступить свою комнату для обеда, но он отказался.

– Это потому что однажды, так уж вышло, там немножко напачкали… И все же мы там выпьем чаю, и, может быть, вы повидаете и самого мистера Смита. Он прям как будто из благородных, и одевается так же шикарно, а еще ездит на балы, и танцует, и все такое прочее – у него бездна вкуса! А еще, мисс, он держит мальчишку-лакея.

Обед был дурно сервирован, дурно приготовлен и дурно подан. Служанка постоянно что-то забывала и бегала вниз, и Брэнгтоны то и дело вынуждены были сами вставать из-за стола, чтобы взять тарелки, ножи, вилки, хлеб или пиво. Не претендуй они на изысканность, все это не имело бы никакого значения, но они явно старались показать себя с лучшей стороны и даже мнили, будто им это удалось. Однако самой неприятной частью обеда оказались споры о том, кому сидеть, а кому быть на побегушках на сей раз.

По окончании трапезы мадам Дюваль, всегда готовая пообсуждать свои путешествия, вступила в спор с мистером Брэнгтоном о французской нации. К разговору присоединился и месье Дюбуа, изъяснявшийся на ломаном английском. Тогда мисс Полли обратилась ко мне:

– Мисс, разве не скучно сидеть тут, наверху? Может, спустимся в магазин и поглядим в окно на прохожих?

– Боже, Полл, – вмешался ее брат, – тебе только глазеть на улицу да рот разевать. Нечего выставлять себя напоказ, ты страшна как пугало – аж лошади шарахаются!

– Страшна, как бы не так! Ты на себя посмотри! Слушай, Том, не вздумай задаваться, а то я расскажу мисс о… Сам знаешь о чем!

– Да пожалуйста, на здоровье! Можешь рассказывать что угодно, мне все равно.

– Мне не интересны чужие секреты, – запротестовала я.

– А я обязательно расскажу, потому что Том такой злюка! Так вот, вчера вечером, мисс…

– Полл, – вскричал ее брат, – если разболтаешь про вчера, то мисс узнает, что ты встречалась с молодым Брауном сама знаешь когда! Так что мы будем квиты!

Мисс Полли покраснела и снова предложила пойти вниз, пока комната мистера Смита не будет готова.

– Так мы и сделаем, – сказала мисс Брэнгтон. – Уверяю вас, кузина, мимо нашего магазина иногда проходят самые что ни на есть благородные люди. Полл и я всегда там сидим, как приведем себя в порядок.

– Да уж, мисс, – вскричал брат, – они целыми днями ничего больше не делают, ежели отец их не ругает. Торчат тут растрепанные в грязной одежде, а самая потеха начинается, когда я к ним посылаю молодого Брауна – вы бы слышали, какой поднимается кавардак! Они и прячутся, и убегают, и верещат, и пищат, как безумные! Тогда-то я запускаю в комнату двух кошек, даю им хорошего пинка – и они тоже давай визжать и орать, шум и гам стоят на весь дом! Ей-богу, мисс, вы и не представляете, как

Тут разгорелась очередная перепалка, после чего все-таки было решено пойти в магазин.

По пути вниз мисс Брэнгтон громко спросила:

– Ну когда же будет готова комната мистера Смита?

– И впрямь, когда же? – подхватила Полли. – На сей раз уж будем там поаккуратнее.

Намек этот остался незамеченным, и мы спокойно спустились вниз.

В магазине я заметила молодого человека в глубоком трауре. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди и потупив взор. Незнакомец, судя по всему, пребывал в глубокой и меланхолической задумчивости. При виде нас он вздрогнул и, коротко поклонившись, тут же ушел. Так как никто его мне не представил и не обратил на него внимания, я не могла не поинтересоваться, кто это.

– Господи, – отвечала мисс Брэнгтон, – да это всего лишь нищий поэт-шотландец!

– Я лично думаю, что он голодает, ведь жить ему не на что, – добавила мисс Полли.

– Не на что жить! – вскричал брат. – Он же поэт, значит, может жить своей ученостью!

– Вот и пущай! – подхватила мисс Брэнгтон. – Он хоть и беден, но гордец тот еще.

– Похоже на то, – отвечал брат. – Но как бы там ни было, без еды и питья он точно не протянет. Шотландцы-то выпить и закусить горазды, за этим сюда и едут!

– Неужто папа окажется таким дураком, что позволит ему здесь остаться? Ведь за комнату-то наверняка не расплатится! – недоумевала мисс Брэнгтон.

– Отец бы его тогда быстро выставил, найди он другого жильца. Ты же знаешь, объявление вывесили уже две недели как. Мисс, если кому-то нужна комната внаем, вы уж посоветуйте нашу: отличное жилье, хоть и на четвертом этаже!

Я ответила, что у меня нет знакомых в Лондоне, и потому я едва ли могу чем-то помочь. Но этот бедный молодой человек пробудил во мне сострадание и любопытство. Я попросила Брэнгтонов рассказать, что еще о нем известно.

По их словам, они знали своего постояльца всего три месяца. Заселившись, он собирался столоваться у Брэнгтонов, но позже сказал, что будет питаться отдельно. Они полагали, что тот и кусочка мяса не съел с тех пор, как перестал обедать с хозяевами. Он будто бы всегда подавлен, а в последний месяц стал мрачнее прежнего и внезапно оделся в траур. По кому – они не знали и решили, что это только удобства ради, ведь никто никогда не приходил к нему и не справлялся о нем с тех пор, как он здесь остановился. Брэнгтоны были уверены, что молодой человек крайне беден, ведь последние три недели за жилье он не платил. Его считали поэтом или вовсе полоумным: случалось, в его комнате находили обрывки бумаги со стихами.

Затем Брэнгтоны принесли несколько разрозненных и незаконченных стихотворений самого меланхолического толка, написанных на клочках бумаги. Среди них был фрагмент оды, которую, по моей просьбе, они позволили мне переписать. Так как вы, возможно, пожелаете его прочесть, я включу его в свое послание.

О жизнь, ты – сон, исполненный тревог,

Бессвязный бред, неумолимый рок,

Твои пути темны!

Надеждой мимолетною маня,

Ввергаешь вновь в отчаянье меня,

Раба Гордыни, мать Вины,

Ты возвышаешь Подлость, топчешь Честь;

Как своевольное дитя,

Упрямо о несбыточном грустя,

Не ценишь то, что есть!

Тебя морочит Блажь, Порок – грязнит,

Язвят Раскаянье и Стыд

В преддверии бесславного конца;

Ты лжива, и убога, и жалка;

Благоуханный цвет – в глазах юнца,

И гноище – для старика;

Бессолнечный и безотрадный дол,

Гнездилище неисчислимых зол![85]

Эти горькие строки говорят о том, что человек, написавший их, глубоко несчастен. Признаюсь, они тронули меня. Наверняка этого юношу постигло большое горе, но я и представить не могу, что побуждает его жить у этой бесчувственной семьи, где его незаслуженно презирают за бедность и по невежеству ненавидят за шотландское происхождение. Наверняка у него есть какие-то непреодолимые причины все это сносить. Какими бы они ни были, я искренне сочувствую ему и хотела бы хоть чем-то облегчить его страдания.

Во время нашей беседы прибежал мальчишка-лакей мистера Смита и доложил мисс Брэнгтон, что его хозяин как раз собирается уходить, и она может воспользоваться комнатой, коли ей так угодно.

Сие любезнейшее приглашение совершенно удовлетворило обеих мисс Брэнгтон. А вот у меня вовсе не прибавилось желания быть представленной этому джентльмену. Поэтому, когда они встали, чтобы направиться наверх, я извинилась и сказала, что посижу с мадам Дюваль до тех пор, пока не будет готов чай.

Я вновь поднялась на третий этаж с молодым Брэнгтоном, которому непременно захотелось пойти со мной. Там мы и оставались, пока мальчишка не позвал нас к чаю. Я последовала за мадам Дюваль в столовую.

Обе мисс Брэнгтон устроились возле одного окна, а мистер Смит праздно глядел в другое. При нашем появлении все встали, и мистер Смит, вероятно, чтобы продемонстрировать, кто тут хозяин, непременно возжелал проводить меня к парадному стулу в дальнем конце комнаты, вовсе не замечая мадам Дюваль, пока я не предложила это место ей.

Предоставив всем остальным развлекаться самостоятельно, мистер Смит ни с того ни с сего заговорил со мной. Его напыщенная манера изъясняться была для меня столь же нова, сколь и неприятна. Да, никто никогда не отвешивал мне бо́льших комплиментов, не произносил более пышных речей, нежели сэр Клемент Уиллоби. И все же его язык, хоть и слишком цветистый, всегда был языком джентльмена. Его обращение и манеры настолько изысканнее тех, что присущи обитателям этого дома! Было бы крайне несправедливо сравнивать сэра Клемента с мистером Смитом. Последний изо всех сил старается казаться веселым и остроумным, но его живость такого дурного толка, а ведет он себя так дерзко и нагло, что я бы предпочла компанию «самой скуки», пусть даже в виде поуповской богини[86], нежели общество этого бойкого молодого человека.

Мистер Смит принес тысячу извинений за то, что не предоставил комнату для нашего обеда: по его словам, непременно сделал бы это, если бы только увидел меня раньше. Он заверил, что, когда я приеду снова, он будет рад мне услужить.

Я отвечала ему со всей искренностью, что мне совершенно все равно, в какой части дома находиться.

– Сударыня, правда в том, что мисс Бидди и мисс Полли очень неряшливы. В противном случае я всегда был бы рад принимать их у себя, ведь ничто так не радует мою душу, как возможность

За этой элегантной речью последовало так много других в том же стиле, что излагать их здесь было бы излишним. Поскольку мистер Смит не позволил мне и словом перемолвиться с кем-то еще, остаток вечера прошел в неприятной компании этого надоедливого молодого человека, который постоянно оказывал мне внимание и старался выказать себя передо мной в наилучшем свете.

Прощайте, мой дорогой сэр. Боюсь, вам уже надоело читать о Брэнгтонах. И все же я должна писать либо о них, либо ни о ком другом, ведь я больше ни с кем не вижусь. Как же счастлива я буду, когда с ними распрощаюсь и снова вернусь в Берри-Хилл!

Письмо XII

Эвелина – в продолжение, 10 июня

Сегодня утром нас навестил мистер Смит с целью, как сам он сказал, предложить мне билет на следующий публичный бал в Хэмпстеде[87]. Я поблагодарила его, но отклонила приглашение. Мистер Смит, однако, не сдавался. Он упорно и дерзко продолжал уговаривать и настаивать, пока не утомил меня до смерти. Однако, обнаружив, что я настроена решительно, он поразился до глубины души и пожелал узнать причины моего отказа.

Для любого другого они были бы очевидны, но, как озвучить их такому человеку, я не знала. Заметив мои колебания, он сказал:

– Сударыня, вы слишком скромны. Уверяю вас, билет ваш, и я буду счастлив танцевать с вами! Так что не ломайтесь.

– Право же, сэр, – отвечала я, – вы заблуждаетесь. Я и подумать не могла, что вы предлагаете мне билет, не желая, чтобы он был принят. Но причины, по которым я не могу им воспользоваться, непреодолимы, поэтому нет смысла их упоминать.

Кажется, мои слова сильно задели его. Однако едва ли это моя вина: ему не стоило вести себя со мной столь вольно. В конце концов, когда мистер Смит убедился, что я непреклонна, он обратился к мадам Дюваль и попросил, чтобы она меня уговорила, предложив достать еще один билет для нее самой.

–Ma foi, сэр, – отвечала мадам Дюваль сердито. – Могли бы для начала догадаться спросить меня. Вы подумайте, наглость какая! А билеты свои оставьте себе, нам они не сдались.

При этом упреке мистер Смит заметно смутился. Он рассыпался в извинениях: разумеется, он должен был прежде всего обратиться к ней, но не ожидал, что молодая леди откажет ему! Напротив, он, дескать, полагал, что это я помогла бы ему уговорить саму мадам Дюваль.

Извинения были приняты, и она сменила гнев на милость. Мистер Смит добился своего: к моему большому огорчению, мадам Дюваль пообещала поехать на хэмпстедский бал сама и взять меня с собой, когда он того пожелает.

Подойдя ко мне с торжествующим видом, мистер Смит заявил:

– Ну-с, сударыня, теперь-то вам придется согласиться!

Я не ответила. Он скоро ушел – но не раньше, чем добился расположения мадам Дюваль. Когда за ним закрылась дверь, она объявила, что мистер Смит – наимилейший молодой человек из всех, что она видела в Англии.

Как только выдался случай, я робко попробовала убедить мадам Дюваль не заставлять меня ехать с ней на бал. Насколько это было в моих силах, я обрисовала ей, как неприлично принимать подарок от человека совершенно незнакомого. Однако она посмеялась над моей щепетильностью, назвала меня глупой, невежественной деревенской девчонкой и сказала, что сама научит меня как принято вести себя в свете.

Бал состоится на следующей неделе. Я уверена, что поездка эта для меня неприлична, – и в придачу окажется весьма неприятной; я изо всех сил постараюсь ее избежать. Возможно, я обращусь к мисс Брэнгтон за советом: она наверняка захочет мне помочь. Ей, как и мне, не понравится, что я должна буду танцевать с мистером Смитом.

11 июня

О мой дорогой сэр! Я потрясена до глубины души, но при этом невыразимо счастлива: кажется, я смогла спасти человека от погибели!

Этим утром мадам Дюваль сказала, что завтра хочет позвать Брэнгтонов к нам – теперь, мол, их черед нас навестить! – и послала меня отнести приглашение. Сама же она вставать не пожелала – первую половину дня она обычно проводит в постели. Месье Дюбуа, который как раз пришел, вызвался проводить меня.

Мистер Брэнгтон был в магазине и сообщил, что его сын и дочери отлучились, но скоро вернутся, а меня попросил подняться наверх и подождать их. Так я и сделала, оставив месье Дюбуа внизу. Я отправилась в комнату, где мы обедали днем ранее. По счастливой случайности я села так, что через приоткрытую дверь видела лестницу, в то время как меня самой видно не было.

Минут через десять мимо прошел тот самый молодой человек, которого я упоминала в своем последнем письме: вид у него был взволнованный и испуганный. Поднимаясь по узкой винтовой лестнице, не глядя под ноги, он оступился и упал. Юноша тут же вскочил, но я успела заметить дуло пистолета, высунувшееся из его кармана при падении!

Я похолодела от ужаса! Мне тут же вспомнились все его несчастья, и я решила, что он в этот самый момент задумывает покончить с собой! Я так испугалась, что чуть не лишилась чувств, молодой человек между тем медленно поднялся по лестнице и вскоре скрылся из виду. А я сидела, окаменев от страха, не в силах тронуться с места, пока мне не пришло в голову, что роковой поступок еще можно предотвратить. Вместе с надеждой спасти несчастного ко мне вернулись силы.

Сперва я подумала побежать к мистеру Брэнгтону, но каждая минута была на счету, медлить я не могла. Подгоняемая тревогой, цепляясь за перила, я тихонько проследовала за незнакомцем.

Почти дойдя до лестничной площадки, я остановилась. Дверь в его комнату была открыта, и я могла видеть происходившее там.

Молодой человек положил пистолет на стол и достал из кармана второй такой же. Затем он высыпал что-то из маленького кожаного мешочка, взял по пистолету в каждую руку, рухнул на колени и вскричал:

– Господи, прости меня!

Сей же миг ко мне, слово по наитию, вернулись и силы, и храбрость.

Не желая оставлять их там и не в состоянии двинуться с места, я оперлась рукой на стол и застыла неподвижно, в то время как несчастный не спускал с меня изумленного взгляда: казалось, он слишком потрясен, чтобы говорить или действовать.

Так прошло несколько минут, но наконец, опомнившись, я почувствовала одновременно стыд и неловкость. Слегка поклонившись, я направилась к двери. Молодой человек дал мне пройти. Бледный как смерть, он не шевельнулся, не произнес ни слова: и в самом деле являл собою

бескровный лик отчаянья немого[88].

У двери я обернулась и с опаской взглянула на пистолеты. Повинуясь неодолимому порыву, я бросилась назад, чтобы забрать их. Однако несчастный разгадал мое намерение и, стряхнув с себя оцепенение, успел поднять оружие первым.

Обезумев от страха, едва сознавая, что делаю, я безотчетно схватила его за обе руки и вскричала:

– О сэр! Пощадите себя!

Он выронил эти жуткие пистолеты. Высвободившись, он с жаром всплеснул руками и воскликнул:

– Господи милосердный, не Твой ли это ангел?

Осмелев от такой кротости, я снова попыталась завладеть пистолетами, но безуспешно. Глядя на меня, как безумный, он спросил:

– Что вы делаете?

– Пытаюсь пробудить в вас более достойные мысли и спасти вашу душу от погибели! – вскричала я с решительностью, которая сейчас меня изумляет.

И я схватила пистолеты. Молодой человек не сказал ни слова, не порывался остановить меня. Я быстро проскользнула мимо него и, вся дрожа, сбежала вниз прежде, чем он оправился от удивления.

Вновь оказавшись в комнате, которую я в таком страхе покинула несколько мгновений назад, я бросила пистолеты на пол. Рухнув на первый же попавшийся стул, я дала волю чувствам, которые с таким трудом сдерживала до сих пор: слезы хлынули из моих глаз и принесли мне облегчение.

Какое-то время я плакала, но когда в конце концов подняла голову, первое, что я увидела, был несчастный молодой человек, так меня напугавший. Как каменное изваяние, он застыл в дверях – и смотрел на меня безумным взглядом.

Я попыталась встать, но меня била такая дрожь, что я тут же снова упала на стул. Незнакомец, не трогаясь с места, срывающимся голосом произнес:

– Не знаю, кто вы, дева или ангел, но, прошу вас, избавьте меня от мучительной неизвестности! Скажите, неужели это не сон?

На такое странное и торжественное обращение мне не хватило духа ответить. Тут я заметила, что незнакомец перевел взгляд с меня на пистолеты, и, по-видимому, намеревается снова их забрать. Я собралась с силами и взмолилась:

– О, ради всего святого, остановитесь!

Я встала и подобрала пистолеты сама.

– Неужто мои чувства меня обманывают? Я все еще жив? А вы – создание из плоти и крови?

С этими словами он подошел ко мне, в то время как я, не выпуская из рук оружие, сделала шаг назад.

– Нет-нет, вам не следует… Я вам их не отдам!

– Почему? Зачем вы их забрали?

– Чтобы дать вам время подумать, чтобы спасти вас от вечных мук и, надеюсь, чтобы уберечь вас для господней милости и прощения.

– О диво! – вскричал он, воздевая глаза и руки к небу. – О дивное диво!

Казалось, он был погружен в глубокое раздумье, пока снизу не донеслись голоса, возвещая о приближении Брэнгтонов. Тогда молодой человек стряхнул с себя забытье, бросился вперед, упал на одно колено и прижал к губам край моего платья. Затем быстро, как молния, он поднялся и кинулся наверх в свою комнату.

Это невероятное и жуткое происшествие совсем меня подкосило. Силы мои и вся моя смелость иссякли, и прежде, чем пришли Брэнгтоны, я рухнула на пол без чувств.

Наверняка они очень перепугались при виде такого зрелища. Казалось, будто меня настигла смерть: либо в результате моего собственного безрассудства, либо от руки жестокого убийцы, ведь пистолеты лежали неподалеку от меня.

Как скоро я очнулась, мне неведомо. Вероятно, это произошло благодаря громким крикам Брэнгтонов, а не их помощи: ведь они все решили, что я умерла, и поначалу даже не пытались привести меня в чувство.

Едва я осознала, кто я и где нахожусь, они обрушили на меня такую лавину вопросов, что почти оглушили. Как только дар речи вернулся ко мне, я постаралась удовлетворить их любопытство. Настолько внятно, насколько это было в моих силах, я поведала о том, что произошло. Брэнгтоны пришли в ужас от услышанного, а так как я все еще была слишком слаба и не могла долго разговаривать, я попросила найти мне портшез, чтобы немедленно отправиться домой.

Прежде чем уехать, я настоятельно попросила хозяев дома не спускать глаз с несчастного постояльца и постараться держать от него подальше любые инструменты, какими можно лишить себя жизни.

Месье Дюбуа, который, по-видимому, очень беспокоился за меня, благополучно проводил меня до дома: он шел пешком рядом с портшезом.

Отчаянный поступок и несчастье бедного молодого человека занимают все мои мысли. Если он и впрямь твердо вознамерился лишить себя жизни, все попытки спасти его окажутся тщетны. Вот бы узнать природу недуга, который доводит его до безумия, вот бы облегчить его страдания! Я уверена, мой дражайший сэр, что вы тоже будете крайне обеспокоены судьбой этого юноши. Не сомневаюсь: будь вы здесь, вы нашли бы какой-нибудь способ вывести его из заблуждения, которое ослепляет его, и пролить бальзам спокойствия и утешения на его больную душу.

Письмо XIII

Эвелина – в продолжение, Холборн, 13 июня

Вчера все Брэнгтоны обедали у нас. Беседовали мы главным образом о событиях предыдущего дня. Мистер Брэнгтон заявил, что его первой мыслью было немедленно выставить жильца.

– Я опасался, – пояснил он, – как бы самоубийство в моем доме не навлекло на меня неприятностей, но потом испугался, что тогда не видать мне тех денег, которые он мне должен. А вот если он помрет под моей крышей, я буду иметь право на все, что после него останется, в счет погашения долга. Я бы отправил его за решетку, да что толку-то? Там он ни гроша не заработает, чтобы со мной рассчитаться. Я немного пораскинул мозгами и решил

– Десять к одному, отец, что кольцо он где-то стащил! – предположил молодой Брэнгтон.

– Может, и так, – отвечал отец, – но какая разница, ведь я все равно докажу свое право на этот перстенек!

Какая беспринципность! Я с трудом удержалась, чтобы не выбежать из комнаты.

– Ух, и задам я ему жару при первой же возможности! – пригрозил сын. – Теперь-то я знаю, что он беден, как церковная мышь, а когда только въехал, строил из себя бог знает кого!

– И как же он себя вел, дитя? – поинтересовалась мадам Дюваль.

– Вы и представить себе не можете, какую бучу устроил этот тип! Однажды за столом я предположил, что, едва ли случалось так сытно обедать до того, как приехал в Англию. А он возьми и раскипятись – вы и представить себе не можете, насколько! Я тогда закрыл на это глаза: он наверняка джентльмен, подумал я, иначе б так не взбесился. Но нет, больше ему меня не провести!

– Ну, теперь-то его не узнать: от нас не убегает, не прячется, ничего такого. Разговаривает всегда очень вежливо, целыми днями сидит в магазине или возле лестницы да наблюдает за всеми, кто заходит, – подметила мисс Полли.

– Ну, тут дело ясное, – хмыкнул мистер Брэнгтон. – Он хочет снова повидаться с мисс.

– Ха-ха-ха! Боже, да я бы со смеху помер, если бы он влюбился в мисс! – заявил сын.

– Ну и пожалуйста, но я лично стыдилась бы такой жалкой победы! Невелика честь – завоевать сердце бедняка! – фыркнула мисс Брэнгтон.

Вот какие разговоры велись до чая, когда появление мистера Смита придало беседе новый поворот.

Мисс Брэнгтон обратила мое внимание на то, с каким элегантным видом он вошел в комнату: ну прямо настоящий джентльмен!

– Право же, леди, вы не должны сидеть рядом! – вскричал он, подходя к нам. – Куда б я ни пришел, всегда разбиваю компанию дам!

И предложив мисс Брэнгтон соседний стул, он уселся между нами.

– Вот теперь, леди, мы устроились как нельзя лучше. Что скажете? Думаю, так куда удобнее.

– Если кузине это по душе, – сказала мисс Брэнгтон, – то я не возражаю.

– О, – отвечал мистер Смит, – я всегда подмечаю, что нравится дамам: только об этом и думаю. И разве это не естественно: сидеть рядом с джентльменами? Вам ведь друг дружке и сказать нечего.

– Сказать! – воскликнул молодой Брэнгтон. – Чепуха, у них предостаточно тем для разговора, ей-богу! Женщины, знаете ли, всегда трещать горазды!

– Ну-ну, Том, – вмешался мистер Смит, – не будь так суров к дамам; пока я рядом, я всегда на их стороне.

Чуть позже, когда мисс Брэнгтон предложила мне кусочек пирога, этот галантный кавалер заявил:

– На месте этой юной леди я никогда не принял бы угощения из рук женщины.

– Почему нет, сэр?

– Я побоялся бы, что меня отравят из зависти к моей красоте.

– И кто же на самом деле суров к дамам? – откликнулась я.

– Сударыня, оно само вырвалось, я не собирался говорить ничего подобного, но невозможно же уследить за каждым словом!

Затем зашел разговор о лондонских развлечениях, и молодой Брэнгтон спросил, была ли я когда-нибудь в Новой Джорджии[89] в Хэмпстеде?

– Я никогда прежде не слышала об этом месте.

– Неужто, мисс? – воскликнул он в изумлении. – Тогда вам обязательно стоит туда съездить, будет очень весело, ручаюсь! Вот что: я сам вас свожу туда в скором времени, в какое-нибудь воскресенье. Бид, Полл, не вздумайте проболтаться мисс о портшезах и всем таком! Я хочу ее удивить, а коли я плачу, то уж имею право сделать по-своему!

– Новая Джорджия в Хэмпстеде! – презрительно повторил мистер Смит. – С чего ты взял, что эта молодая леди захочет поехать в такое низкопробное место! Кстати, сударыня, бывали ли вы в кофейне «Дон Сальтеро» в Челси[90]?

– Нет, сэр.

– Нет? В таком случае я сочту за честь сводить вас туда – нет-нет, я настаиваю! Честное слово, сударыня, туда и благородные ходят, иначе, ей-богу, я бы не советовал это заведение.

– Скажите, кузина, – спросил мистер Брэнгтон, – а на Седлерские источники[91] вы ездили?

– Нет, сэр.

– Нет? Да вы же ничего не видели в городе!

– А как вам понравился лондонский Тауэр? – поинтересовался сын.

– Я никогда там не была, сэр.

– Боже правый! – воскликнул он. – Как, она не видела Тауэра? Ну так, может, вы и на лондонский Монумент[92] не поднимались?

– Не поднималась.

– В таком случае могли бы и вовсе не приезжать в Лондон: ничего-то вы не видели!

– Мисс, – сказала Полли, – а в соборе святого Павла вы были?

– Нет, сударыня.

– Сударыня, – сказал мистер Смит, – а как вам понравились сады Воксхолл и Мэрибоун[93]?

– Я там не бывала, сэр.

– Не бывали! Боже правый! Вот удивили! Да лучше Воскхолла ничего нет! Он ни с чем не сравнится. Вы, сударыня, наверное, гостили у странных людей, раз они не свозили вас в Воксхолл. Да вы Лондона, почитай, и не видели! Что ж, попробуем исправить дело!

Во время этого допроса были упомянуты многие другие места, названия которых я позабыла. Я очень повеселилась, видя недоумение и презрение на лицах моих собеседников, когда снова и снова отвечала, что нигде не была.

– Ну-с, – заключил мистер Смит после чая, – раз эта леди жила в компании таких чудаков, давайте покажем ей разницу. Поедемте куда-нибудь – сегодня же вечером! Люблю поразвлечься на широкую ногу! Ну-с, сударыни, куда же мы отправимся? Я лично предпочел бы театр Фута[94], но выбор за дамами, я не буду ничего предлагать.

– Мистер Смит всегда такой весельчак! – восхитилась мисс Брэнгтон.

– Да уж, сударыня, да! Слава богу, я и впрямь повеселиться горазд! Ведь я ж не женат и покамест забот не знаю! Ха-ха-ха! Простите, дамы, но как удержаться от смеха?

К моему большому облегчению, все сошлись на том, чтобы отправиться в Маленький театр на Хеймаркете[95]. Там мы посмотрели «Несовершеннолетнего» и «Комиссара»[96] – я посмеялась от души!

Ужинали все у нас.

Письмо XIV

Вчера утром мадам Дюваль снова отправила меня к Брэнгтонам в сопровождении месье Дюбуа, чтобы договориться, где провести вместе вечер, потому что накануне на нее напала хандра от сидения взаперти.

Войдя в магазин, я заметила несчастного шотландца: он устроился в углу с книгой в руке. При нашем появлении он поднял печальный взгляд и, полагаю, немедленно узнал меня, так как вздрогнул и побледнел. Я вручила мистеру Брэнгтону записку от мадам Дюваль. Полли, сообщил он, наверху, а все остальные вышли.

Я поднялась наверх и застала мистера Брауна с мисс Полли сидящими в оконной нише. Мне было немного неловко их беспокоить, а они так себя вели, что мое смущение лишь усилилось. Как только мы поздоровались и обменялись общими фразами, мистер Браун начал миловаться с мисс Полли и вести себя так нелепо, что мне стало противно. Полли все это время притворно отталкивала его со словами: «О, мистер Браун, угомонитесь, полно вам! Ведите себя прилично, мы не одни! Что мисс подумает обо мне?» – но при этом она всем своим видом давала понять, как ей приятны его ласки и как она гордится оказанным ей вниманием.

Наблюдать за этой парочкой и их нежничаньем было бы для меня сущим наказанием, поэтому я вскоре снова спустилась в магазин, дескать, чтобы узнать, не вернулась ли мисс Брэнгтон.

– Мисс, вы снова здесь, – сказал мистер Брэнгтон. – Решили посидеть немного в магазине, поглазеть на прохожих, а, мисс?

Я не ответила, и месье Дюбуа немедленно принес мне стул.

Несчастный незнакомец, который встал было, когда я вошла, опять занял свое место. Хоть он и склонился над книгой, я заметила, что он пристально и внимательно смотрит в мою сторону.

Месье Дюбуа, насколько позволял его ломаный английский, старался развлечь нас беседой, пока не вернулись мисс Брэнгтон и ее брат.

– Боже, как я устала! – вскричала мисс Брэнгтон. – Прям с ног валюсь!

И она без всяких церемоний рухнула на тот самый стул, с которого я поднялась, чтобы поприветствовать ее.

– Ты устала! – фыркнул ее брат. – А мне-то каково, ведь я прошел в два раза больше!

И он плюхнулся на место месье Дюбуа, поступив с ним так же любезно, как его сестра – со мной.

В магазине было всего два стула и три табуретки, и мистер Брэнгтон, который предпочел не вставать, предложил месье Дюбуа занять свободную табуретку. Заметив, что я осталась стоять, он обратился к шотландцу:

– Эй, мистер Макартни, уступите-ка нам ваш табурет!

Пораженная его грубостью, я отказалась садиться и, подойдя к мисс Брэнгтон, предложила:

– Если вы будете столь добры немного подвинуться, нам не придется беспокоить этого джентльмена.

– Господи, это что еще за глупости такие? – вскричал ее брат. – Он уже достаточно насиделся!

– А даже если и нет, – согласилась сестра, – у него есть стул наверху, а магазин-то как-никак наш.

До глубины души возмущенная такой невоспитанностью, я взяла табуретку и отнесла ее обратно мистеру Макартни, вежливо поблагодарив его за любезность и сказала, что лучше постою.

Он посмотрел на меня так, как будто не привык к такому обращению, почтительно поклонился, но ничего не ответил и тоже остался на ногах.

Вскоре я обнаружила, что все, кроме месье Дюбуа, принялись потешаться надо мной. Желая поскорее вернуться домой, я попросила мистера Брэнгтона дать мне ответ для мадам Дюваль.

– Ну что ж, Том, Бидди, куда сегодня пойдем? Ваша тетушка и мисс хотят, чтобы мы составили им компанию.

– Тогда, папа, – сказала мисс Брэнгтон, – поехали к «Дону Сальтеро». Кстати, мистер Смит любит это место, может быть, он к нам присоединится?

– Ну нет, – запротестовал сын, – я за Уайт-Кондуит-Хаус[97], поедемте туда.

– Уайт-Кондуит-Хаус, вот еще! – вскричала его сестра. – Нет, Том, я туда ни ногой!

– Ну тогда и сиди дома, никому ты не сдалась! Обойдемся и без тебя, честное слово, скучать не станем!

– Берегись, Том: если ты не придержишь язык, я тебе такое устрою – уж ты у меня попляшешь!

Тут в магазине появился мистер Смит: он, по-видимому, собирался уходить. Однако, завидев меня, этот любезник остановился и подчеркнуто вежливо поинтересовался моим здоровьем. Дескать, знай он, что я здесь, спустился бы раньше.

– Но бога ради, сударыня, – поинтересовался мистер Смит, – почему же вы стоите?

И он поспешил предложить мне табуретку, от которой я только что отказалась.

– Мистер Смит, вы как раз вовремя! Помогите-ка положить конец спору между моими сыном и дочерью о том, куда сегодня поехать, – попросил мистер Брэнгтон.

– Фи, фи, Том! Спорить с прекрасным полом! – вскричал мистер Смит. – Что до меня, то я поеду куда пожелаете, но при условии, что эта юная леди составит нам компанию. Что театр, что кофейня – для меня все одно, поэтому пусть выбирают дамы! С вами, сударыня (обращаясь ко мне), куда угодно – кроме церкви. Ха-ха-ха! Вы уж простите меня, сударыня: я ужасно боюсь священников! Ха-ха-ха! В самом деле, дамы, извините за грубость, но как тут не смеяться!

– Я как раз говорила, что съездила бы в кофейню «Дон Сальтеро», – сказала мисс Брэнгтон. – А вы, мистер Смит, куда бы вы хотели отправиться?

– Мисс Бидди, вы же знаете, я всегда позволяю решать дамам, сам я никогда не вмешиваюсь. Но предположу-таки, что в кофейне будет очень душно… Впрочем, леди, решайте сами, я на все согласен!

Я сразу поняла: этот человек, хотя и твердит, что готов во всем уступить, в действительности отказывается от любых предложений, которые не исходят от него самого. И при этом Брэнгтоны настолько восхищаются его мнимым аристократизмом, что он в самом деле считает себя настоящим джентльменом!

– Тогда устроим голосование, и каждый выскажется, – предложил мистер Брэнгтон. – Бидди, позови Полл, пусть спустится. Голосовать будем честно.

– Ну папа, сколько можно-то! – запротестовала мисс Брэнгтон. – Почему ты не пошлешь Тома? Вечно я у тебя на побегушках!

Последовал спор между отцом и дочерью, но мисс Брэнгтон была вынуждена сдаться.

Полли спустилась вместе с мистером Брауном. Она ныла и жаловалась, что ее заставили прийти: ей, дескать, и наверху было очень даже хорошо.

– Леди, проголосуйте же! – вскричал мистер Смит. – Итак, сударыня (обращаясь ко мне), начнем с вас. Куда вам больше хочется поехать? – и шепотом добавил:

– Обещаю, я вас в любом случае поддержу, что бы вы ни выбрали.

Я сказала, что совсем не знаю Лондона и пожелала сначала выслушать мнения присутствующих. Они неохотно согласились. Тогда мисс Брэнгтон проголосовала за кофейню «Дон Сальтеро», ее сестра – за поездку в «Матушкин красный колпак»[98], брат

– Ну-с, сударыня, – сказал мистер Смит, – теперь решающий голос за вами. На чем вы остановитесь?

– Сэр, – отвечала я, – я должна выбирать последней.

– Так и будет, – кивнула мисс Брэнгтон, – мы-то уже высказались.

– Простите, – возразила я, – но еще не все проголосовали.

И я повернулась к мистеру Макартни. Мне хотелось показать ему, как я не похожа на тех, кто обращается с ним так грубо и невоспитанно.

– Кого же мы забыли? – недоумевал мистер Брэнгтон. – Может, еще уличных кошек да собак спросить?

– Да нет же, сэр, – вскричала я, – я хотела бы, чтобы и этот джентльмен проголосовал, если, конечно, он не откажется присоединиться к нам.

Все посмотрели на меня, словно ушам своим не веря, но вскоре их удивление сменилось громким хохотом.

Крайне раздосадованная, я спросила месье Дюбуа, готов ли он уходить, и если нет, то нельзя ли найти для меня экипаж.

О да, заверил мой спутник, он всегда готов сопровождать меня.

Ко мне подошел мистер Смит: он попытался завладеть моей рукой и умолял не уходить, пока я не определилась с планами на вечер.

– Решайте сами, я собираюсь остаться дома. Мистер Брэнгтон, будьте столь любезны, при возможности известите мадам Дюваль о месте встречи.

И, сделав небольшой реверанс, я покинула магазин.

Мне так отвратительны обитатели дома на Сноу-Хилл, что с каждым днем я все больше сочувствую бедному мистеру Макартни. Я постараюсь избегать их, но всегда буду исключительно любезна с несчастным шотландцем, над чьими бедами они насмехаются. Зато меня приятно удивило поведение месье Дюбуа: он не только не поддержал неуместное веселье, но был возмущен полным отсутствием манер и воспитания у Брэнгтонов и мистера Смита.

Мы не прошли и десяти ярдов, как этот дерзкий молодой человек догнал нас. Он, дескать, хотел принести свои извинения, ведь все просто шутили, и выразил надежду, что я не обиделась. В противном случае он бы скорее рассорился с Брэнгтонами, лишь бы меня не задеть.

Я попросила его не беспокоиться: я и не думала обижаться из-за таких пустяков. В ответ мистер Смит был столь любезен, что наотрез отказался повернуть обратно, пока не дошел с нами до дома мистера Доукинза.

Мадам Дюваль осталась крайне недовольна, что я вернулась без определенного ответа. В конце концов было решено отправиться в Уайт-Кондуит-Хаус, и, несмотря на мою нелюбовь к подобному обществу и подобным местам, мне пришлось поехать со всеми остальными.

Как я и ожидала, вечер оказался пренеприятным. В садах толпились люди, так щеголевато и безвкусно одетые, такие дерзкие и дурно воспитанные, что мне невыносимо было среди них находиться. Но компания, к которой я, увы, принадлежала, по-видимому, чувствовала себя там как дома.

Письмо XV

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Холборн, 17 июня

Вчера мистер Смит исполнил свое обещание и отвез в Воксхолл всю компанию: мадам Дюваль, месье Дюбуа, Брэнгтонов, мистера Брауна, себя самого и… меня! Ведь все попытки избежать их общества и никуда не ездить с ними, увы, тщетны.

Прежде, чем мы выдвинулись, разгорелась тысяча споров. Сначала о том, когда мы должны были ехать: мистер Брэнгтон, его сын и молодой Браун были за шесть часов, а дамы и мистер Смит – за восемь. В итоге остановились на последнем.

Затем не могли уговориться о том, как добраться. Кто-то был за лодку, кто-то за экипаж, а мистер Брэнгтон и вовсе хотел идти пешком. В конце концов все же выбрали речной путь[101]. Только эта часть поездки и доставила мне удовольствие: вечерняя Темза была прекрасна!

Сам сад очень красивый, но слишком уж правильный. Мне же по душе, когда прямых аллей меньше, а не когда

тропа – к тропе, у рощицы – двойник.[102]

Деревья, украшенные сияющими гирляндами, и толпа, собравшаяся вокруг оркестра, в самом деле смотрятся блестяще и нарядно. Будь я в более приятной компании, то сочла бы Воксхолл чудесным местом, просто созданным для развлечений и удовольствия. Давали восхитительный гобойный концерт: я была в таком восторге, что будто бы перенеслась в зачарованную страну! Не хватало лишь утонченных спутников, с которыми можно было бы разделить это наслаждение! Слушать гобой на свежем воздухе – божественно!

Мистер Смит весь вечер держался возле меня и был так назойлив и дерзок, что надоел мне до смерти. Месье Дюбуа – единственный, к кому я обращалась по доброй воле. Он вежлив и любезен. С тех пор, как я покинула Говард-Гроув, я не встречала подобного собеседника. Разговариваем мы по-английски. Несмотря на то, что месье Дюбуа плохо владеет языком, изъясняться по-французски я все-таки стесняюсь. Мы часто общаемся: так можно избежать общества Брэнгтонов, мистера Смита и мистера Брауна, а заодно угодить мадам Дюваль: она всегда радуется, когда месье Дюбуа уделяют внимание.

Когда мы прогуливались возле сцены, раздался звон колокольчика. Сию минуту мистер Смит подошел ко мне, схватил меня за руку, да так быстро, что я никак не могла увернуться, и увлек меня за собой. Мы пробежали несколько ярдов, прежде чем я сумела спросить, куда мы направлялись. Разумеется, все это время я пыталась высвободиться, и в конце концов преуспела: мы остановились.

– Вы просите остановиться, сударыня! – вскричал он. – Да надо мчаться со всех ног, иначе пропустим каскад[103]!

С этими словами он снова потащил меня куда-то, и мы снова куда-то побежали в толпе. Я недоумевала, что же вызвало такую сумятицу. Вскоре к нам присоединились мадам Дюваль и Брэнгтоны. Мое удивление и неведение так развеселили их, что они до конца вечера подшучивали надо мной. Молодой Брэнгтон так хохотал, что едва держался на ногах.

Каскад произвел на меня большое впечатление: он бесподобно красив!

Но не только мои восторги по поводу каскада позабавили моих спутников. Они специально водили меня по саду, чтобы понаблюдать за моей реакцией на многие другие развлечения и иллюзии Воксхолла.

Около десяти часов вечера мистер Смит выбрал ложу[104] на самом видном месте, и мы отправились ужинать. Каждое кушанье подвергалось критике, хотя в итоге все было съедено до крошки. На протяжении всей трапезы беседа шла о том, как дорого стоила еда и какая прибыль при этом была извлечена хозяевами заведения.

Когда принесли вино и сидр, мистер Смит сказал:

– Давайте же развлекаться! Сейчас или никогда! Ну, сударыня, как вам нравится Воскхолл?

– Нравится! – вскричал

– Лично мне Воксхолл по душе, потому что это место для изысканной публики, а не для плебеев, – сказала мисс Брэнгтон.

– Наверное, быть здесь для вас – огромная радость, мисс? – спросил мистер Брэнгтон. – Вы, небось, никогда не бывали так счастливы?

Я постаралась выразить согласие, и все же они, кажется, были удивлены моей сдержанностью.

– Мисс должна задержаться в Лондоне до конца сезона, – настаивал молодой Брэнгтон, – уж тогда-то ей будет что сказать! Ей-богу, последняя ночь лучше всех прочих, вместе взятых: шум, гам, тарарам[105], все вокруг бегают, визжат, кричат, бьют лампочки, женщины носятся туда-сюда, как ужаленные! Я б и за пять гиней не пропустил такое зрелище!

Я была очень рада, когда всем надоело сидеть. Подозвали официанта, чтобы он принес счет. Мисс Брэнгтон захотели прогуляться, пока джентльмены платили за обед, и предложили мне пойти с ними. Однако я отказалась.

– Вы, девочки, делайте, что хотите, – сказала мадам Дюваль. – Что до меня, то я без кавалеров и с места не сдвинусь.

– Думаю, кузина тоже останется, – сказала мисс Брэнгтон, с упреком глядя на мистера Смита.

Я испугалась, как бы подобная мысль – будто я не хочу уходить из-за него – не пришла в голову и не польстила мистеру Смиту. Поэтому я, к несчастью, попросила мадам Дюваль отпустить меня с сестрами Брэнгтон. Разрешение было получено, и мы разошлись, договорившись позже встретиться в картинной галерее.

Туда бы я немедленно и направилась, но сестры сказали, что для начала немного развлекутся. Они хихикали и разговаривали так громко, что на нас начали оборачиваться.

– Ну, Полли, – сказала старшая, – пойдем-ка прогуляемся по темным аллеям[106]!

– Да, давай, – согласилась младшая, – там-то мы и спрячемся! Тогда мистер Браун подумает, что мы заблудились.

Я горячо запротестовала против этого плана, сказав, что так мы до конца вечера не вернемся к мадам Дюваль и остальным.

– О господи, – вскричала мисс Брэнгтон, – я так и знала, что мисс обязательно начнет кочевряжиться без кавалера!

Я не сочла нужным отвечать на эту дерзость и вынуждена была последовать за ними в длинную аллею, в которой было почти совсем темно.

Мы почти дошли до конца, когда столкнулись с большой шумной компанией джентльменов, внезапно появившейся из-за деревьев. Они что-то громко кричали, опершись один на другого, и неудержимо хохотали. Завидев меня и сестер Брэнгтон, они взялись за руки и окружили нас: мы не могли ни идти дальше, ни вырваться из этого кольца. Мои спутницы завопили, я тоже была крайне напугана. Ответом на наши возгласы послужили взрывы смеха, и на протяжении нескольких минут мы были пленницами, пока один из джентльменов не схватил меня и не сказал, что я «прехорошенькое создание».

Напуганная до смерти, я изо всех сил пыталась вырваться и преуспела, несмотря на его попытки меня удержать. Со всей резвостью, которую способен придать лишь страх, я почти бегом поспешила назад по аллее, надеясь вернуться в освещенное место, к компании, которую мы по глупости покинули. Но до того, как я оказалась в безопасности, я столкнулась с группой мужчин, один из которых преградил мне путь и крикнул:

– Куда это ты так торопишься, красотка?

Увы, он стоял прямо передо мной, и бежать мне было некуда, кроме как прямиком в его объятия! Я остановилась.

Тут два каких-то человека схватили меня за руки, один из них дерзко предложил поиграть со мной в догонялки, в то время как остальные стояли вокруг и смеялись.

Я растерялась от ужаса и так задыхалась от бега, что не могла говорить, в то время как другой мужчина, приблизившись, сказал, что я «прекрасна, как ангел», и пригласил присоединиться к ним. Тогда я пролепетала:

– Ради всего святого, джентльмены, позвольте мне пройти!

Тогда один из них внезапно выбежал вперед и вскричал:

– Боже правый! Что это за голос?

– Голос прелестнейшей актриски[107], какую я когда-либо видел, – отвечал один из моих преследователей.

– Нет-нет-нет, – выпалила я, – я не актриса, отпустите меня, дайте мне пройти!

– Ради всего святого! – воскликнул тот, в ком я вскоре узнала сэра Клемента Уиллоби. – Это она!

– Сэр Клемент Уиллоби! – вскричала я. – О сэр, помогите мне! Помогите мне, или я умру от страха!

– Джентльмены, – воскликнул он, немедленно оттеснив своих спутников от меня, – пожалуйста, предоставьте эту леди мне.

Все вокруг громко рассмеялись, двое или трое сказали, что Уиллоби «настоящий везунчик». Но один из них возмутился и сказал, что не отпустит меня, потому что за ним – право первенства, и он его не отдаст!

– Вы ошибаетесь, – сказал сэр Клемент, – эта леди… Я объясню вам позже, но, я уверяю вас, вы ошибаетесь.

Затем, взяв меня за руку, которую я ему охотно протянула, он увел меня под шумное одобрение, громкий хохот и улюлюканье его наглых спутников.

Как только мы от них оторвались, сэр Клемент удивленно воскликнул:

– Мое прелестнейшее создание, какое чудо, какой странный поворот судьбы привел вас в такое место?

Сгорая со стыда от того, при каких обстоятельствах мы столкнулись, я какое-то время молчала. Тогда он повторил свой вопрос, но я лишь пролепетала:

– Я… Я даже не знаю, как, но… я потеряла своих спутников.

Он схватил меня за руку и, пылко сжав ее, страстно сказал:

– Как жаль, что мы не встретились ранее!

Удивленная такой неожиданной вольностью, я в гневе вырвала руку.

– Так вот какой вы защитник, сэр Клемент?

Тогда я заметила то, о чем из-за смятения не догадалась раньше: он ведет меня вовсе не на свет, а наоборот, еще глубже в темные аллеи!

– Боже правый! – вскричала я. – Где я? Куда мы идем?

– Туда, – отвечал он, – где нас не увидят.

Пораженная, я резко остановилась и сказала, что не сдвинусь с места.

– Почему нет, ангел мой? – спросил сэр Клемент, снова пытаясь завладеть моей рукой.

Сердце мое забилось от негодования, я изо всех сил оттолкнула его и возмутилась, как смел он так нагло себя вести со мной.

– Нагло? – переспросил он.

– Да, сэр Клемент, нагло! От вас, моего знакомого, я ожидаю защиты, а не подобного недостойного обращения!

– Ради всего святого, – страстно вскричал он, – вы уходите от разговора! Скажите, почему, как вы здесь оказались? Разве это место для мисс Энвилл? Эти темные аллеи! Без компании! Без сопровождения! Я едва верю своим глазам!

До глубины души оскорбленная, я в гневе отвернулась от него, не соблаговолив что-либо ответить, и пошла в освещенную часть сада, туда, где были

Сэр Клемент последовал за мной, но какое-то время мы оба молчали.

– Так вы не объясните, как здесь оказались? – спросил он наконец.

– Нет, сэр! – с презрением ответила я.

– И в то же время не позволите мне самому сделать выводы?

Его возмутительная манера изъясняться привела меня в такое негодование, что в груди у меня стеснилось, и я залилась слезами.

Сэр Клемент бросился ко мне и упал передо мной на колени, будто бы ему было все равно, даже если бы его застали в этом положении, и взмолился:

– О мисс Энвилл! Прекраснейшая из женщин! Простите мое… мое… Я прошу, простите меня, если я оскорбил, если я задел вас! Я… я готов был убить себя при одной мысли о…

– Неважно, сэр, все это неважно! Если я смогу найти своих друзей, я никогда больше не заговорю с вами, никогда больше не взгляну на вас! – воскликнула я.

– Боже правый! Святые небеса! Жизнь моя, что же я такого сделал? Что же я такого сказал?

– Вы сами знаете, сэр, что и почему. Но не удерживайте меня здесь, позвольте же мне уйти и уходите сами!

– Я не сдвинусь с места, не добившись прощения! Я не могу расстаться с вами, пока вы гневаетесь!

– Постыдитесь, сэр, постыдитесь! – возмутилась я. – По-вашему, я заслуживаю такого обращения? Вы решили воспользоваться тем, что я одна, и оскорбить меня?

– Нет, сударыня, – запротестовал сэр Клемент, поднимаясь с колен. – Я бы скорее поплатился жизнью, чем поступил так дурно. Но я был настолько изумлен, а вы не снизошли объяснить, как вы здесь оказались…

– Сэр, вы задали свой вопрос в такой манере, – сказала я, – что я не считаю нужным на него отвечать.

– Не считаете нужным! Признаюсь, я не ожидал вызвать такое неудовольствие у мисс Энвилл.

– Возможно, сэр, если бы вы этого ожидали, поступили бы иначе.

– Жизнь моя, разумеется, вы знаете, что нет на земле человека, кто обожает вас так же страстно, так же пылко, так же нежно, как я! Почему же вам нравится меня мучить? Держать в неизвестности? Терзать подозрениями?

– Я, сэр? Мучаю вас? Вы заблуждаетесь. Ваши домыслы, ваши подозрения, ваше недоумение – не более чем плод вашего воображения, и, поверьте мне, сэр, они не радуют, но лишь оскорбляют меня. Но так как вы сами все это выдумали, вам стоит самому ответить на все свои вопросы.

– Боже правый! Как такое высокомерие и такое очарование могут сочетаться в одном человеке!

Я не ответила, но, ускорив шаг, угрюмо двинулась вперед, не говоря ни слова. Так я шла, пока наглец не схватил меня за руку, не сжал ее изо всех сил и не принялся столь настойчиво молить меня о снисхождении, что я была вынуждена нарушить молчание и, только чтобы избавиться от его назойливости, крайне неохотно даровать ему прощение: право, я не знала, как иначе противостоять его бесконечным уговорам. Каждый раз, когда я вспоминаю тот вечер, вновь испытываю отвращение!

Вскоре мы оказались в середине толпы, и теперь, будучи вне опасности, я забеспокоилась за сестер Брэнгтон. Хотя это была их вина, что подвергли себя опасности, я переживала за них. При этой мысли все мои колебания, вызванные гордостью, испарились. Я решила как можно скорее найти своих спутников. Вздохнув, я вспомнила о бесплодных попытках тогда, после оперы, утаить свое злополучное знакомство с людьми совсем иного круга. Теперь мне ничего не оставалось, кроме как признать горькую правду.

Поэтому я поспешила в залу с целью послать молодого Брэнгтона на помощь своим сестрам. Вскоре я заметила мадам Дюваль и остальных, рассматривавших одну из картин.

Признаюсь честно, мой дорогой сэр: я ничего не могла с собой поделать, мне очень не хотелось представлять такое общество сэру Клементу. Ему, который привык видеть меня в совсем другой компании! Шаг мой замедлился, когда я подошла к ним, но они сами меня заметили.

– Ah, Mademoiselle!– вскричал месье Дюбуа. –Que je suis charmé de vous voir![108]

– Мисс, а где же мисс Полли? – спросил мистер Браун.

– Вас так долго не было, мисс, – сказал мистер Брэнгтон, – мы уж было подумали, что вы заблудились. Но где вы потеряли своих кузин?

Сэр Клемент удивленно посмотрел на меня. Я не знала, что ответить.

–Pardi, – воскликнула мадам Дюваль, – да чтобы я еще раз вас отпустила! Мы все так перепугались! А вы наверняка и думать про нас забыли!

– Ну, мисс вернулась – это главное! – сказал молодой Брэнгтон. – Что до Бид и Полл, они-то уж как-нибудь сами о себе позаботятся. А знаете, что самое смешное? Мистер Смит пошел вас искать!

Все это они выпалили на одном дыхании, но в конце концов мне дали возможность ответить. Тогда я пояснила, что мы зашли в темные аллеи, нас напугали какие-то люди, и поэтому мы разделились.

– Темные аллеи! – повторил мистер Брэнгтон. – Скажите на милость, что завело вас туда? Вы, небось, сами искали приключений на свою голову!

Это оскорбительное предположение настолько же задело меня, насколько удивило сэра Клемента, который смотрел на всех в очевидном замешательстве. Однако я сказала молодому Брэнгтону, что не стоит терять времени, ведь его сестры прямо сейчас нуждаются в его помощи и защите.

– Да как же я их защищу? – поинтересовался их грубиян-брат. – Пусть сами себя и защищают, раз надумали шляться в темноте, мне все равно!

– Ну, – сказал простодушный мистер Браун, – вы как хотите, а я, пожалуй, пойду поищу мисс Полли.

Тогда вмешался отец и настоял, чтобы сын тоже отправился на поиски. Мистер Браун и молодой Брэнгтон ушли.

Теперь мадам Дюваль впервые заметила сэра Клемента. Повернувшись к нему с видом крайне недовольным, она выпалила:

–Ma foi, так это вы! Ну и ну! Удивительно, дитя, как ты позволяешь этому… этому человеку с тобой общаться.

– Мне очень жаль, сударыня, – сказал сэр Клемент с деланным изумлением, – если я имел несчастье обидеть вас. Но когда вы узнаете, что мне выпала честь помочь мисс Энвилл, вы едва ли пожалеете о нашей с ней встрече.

Мадам Дюваль уже начала было со своего привычного«ma foi», когда внимание сэра Клемента полностью переключилось на мистера Смита. Внезапно подойдя ко мне сзади и бесцеремонно положив руки мне на плечи, он провозгласил:

– Ага, моя прекрасная беглянка, наконец-то я вас нашел! Уж я решил во что бы то ни стало вас отыскать, даже если бы вы под землю провалились, я все сады обшарил! Жестокая, как вы могли нас бросить?

Я обернулась и посмотрела на него. Взгляд мой

– С виду такая скромная леди, кто бы мог подумать, что устроите нам такую свистопляску! Ну-ну, не жеманничайте, только подумайте, как я утрудился, бегая за вами по всему саду!

– Это, сэр, вы сделали по своей собственной воле, – отвечала я.

Я отошла от мистера Смита и встала с другой стороны от мадам Дюваль.

Возможно, я слишком горда, но я не могла выносить, как этот человек так дерзко и фамильярно обращался со мной при сэре Клементе, который наблюдал за мистером Смитом с крайним удивлением.

Когда я отвязалась от мистера Смита, сэр Клемент подошел ко мне и тихо спросил:

– Так вы здесь не с Мирванами?

– Нет, сэр.

– Скажите… Могу ли я спросить, давно ли вы их покинули?

– Нет, сэр.

– Какой я невезучий! Вчера я послал уведомление капитану, что буду в Говард-Гроув завтра утром! Однако я уеду оттуда как можно скорее. Вы долго пробудете в городе?

– Полагаю, что нет, сэр.

– А затем, когда покинете город… В какую сторону… Позволите ли вы мне спросить, куда вы поедете?

– Право, я не знаю.

– Не знаете! Но вы больше не вернетесь к Мирванам?

– Я… Я не могу сказать, сэр.

Затем я повернулась к мадам Дюваль и заговорила с ней будто бы о чем-то важном, так что сэр Клемент был вынужден прерваться.

Конечно, он не мог не заметить необъяснимых перемен в моем положении. В этих его вопросах, в его неуемном любопытстве есть что-то, чего я никак не ожидала от человека, который при желании может быть столь любезен, как сэр Клемент Уиллоби. Видимо, он думает, что, раз мое окружение переменилось, это позволяет ему обращаться со мной иначе. Правда, он всегда был необыкновенно дерзок по отношению ко мне, но никогда – столь неуважителен и груб. Теперь я поняла, что он изменчив, какфлюгер, и это наблюдение уронило его в моих глазах еще больше, нежели все его прошлое поведение.

И все же, взглянув на мистера Смита, я едва не рассмеялась. Заметив, что сэр Клемент заговорил со мной, он отошел в сторону и, казалось, немедленно растерял всю свою самоуверенность и спесь. Сравнивая себя с баронетом, видя его платье, пораженный его видом, манерами, осанкой, непринужденной веселостью, он наблюдал за сэром Клементом с завистливым восхищением, а сам, сознавая свое ничтожество, как будто превратился в пустое место.

Вскоре мистер Браун подбежал к нам:

– Ого, так что ж, мисс Полли еще не вернулась?

– Вернулась? – удивился мистер Брэнгтон. – Я думал, вы пошли искать ее сами, разве нет?

– Да, но я не сумел ее найти, хотя обежал полсада.

– Полсада? Почему же вы не обошли весь?

– Так я и сделаю, но я для начала решил зайти и посмотреть, не вернулась ли она сама.

– А где Том?

– Не знаю, но мы разошлись. Мы встретили каких-то джентльменов, его знакомых, и он сказал мне ступать и искать мисс Полл самому. Говорит, мол, есть развлечения и получше! Прям так и сказал!

Закончив говорить, этот глупец снова ушел, а разгневанный мистер Брэнгтон сказал, что сам примется за поиски.

– Ну вот! – вскричала мадам Дюваль. – И этот нас бросил! Если дело так пойдет, нам всю ночь придется ждать, пока все они вернутся!

Заметив, что сэр Клемент вновь собирается засыпать меня вопросами, я повернулась к одной из картин. Притворившись крайне заинтересованной, я спросила у месье Дюбуа кое-что относительно изображенных фигур.

– O!Mon Dieu!– вскричала мадам Дюваль. – Не спрашивайте его. Лучше спросите мистера Смита, он-то здесь частехонько бывает! Пожалуйте, мистер Смит, вы же наверняка сможете рассказать нам все об этих картинах.

– Да, сударыня, о да, – откликнулся мистер Смит, просияв, когда к нему обратились.

Он подошел с напускной важностью, которая, однако, придавала ему очень нелепый вид, и пожелал узнать, что же надо объяснить в первую очередь.

– Я уже видел все эти картины и превосходно знаю каждую деталь, ведь я очень люблю живопись, сударыня! И, натурально, скажу я вам… я думаю, что красивая картина это… Это очень… Действительно, очень… Что-то очень красивое.

– Я тоже так считаю. Но, сэр, что же символизирует эта фигура? – спросила мадам Дюваль, указывая на Нептуна[109].

– Что! Ну, это, сударыня, это… Боже правый, я не понимаю, что со мной, но я совершенно забыл его имя… И все же я знаю это имя так же хорошо, как и мое собственное… Вообще-то он генерал, сударыня! Все они – те, что на картинах, – все они генералы, да!

Я заметила, что сэр Клемент закусил губу, чтобы не рассмеяться. Я последовала его примеру.

– В жизни не видывала, чтобы генералы в этаком чудно́м наряде расхаживали! – удивилась мадам Дюваль.

– Какой внушительный! – обратился сэр Клемент к мистеру Смиту. – Не иначе как генералиссимус всей армии!

– Да, сэр, да, – отвечал мистер Смит, почтительно кивая и крайне довольный тем, что к нему обратились так уважительно. – Вы совершенно правы, но я не могу припомнить его имя… Возможно, вам, сэр, это удастся?

– Нет, увы, – отвечал сэр Клемент, – мои знакомства среди генералов не настолько широки.

Ироничный тон сэра Клемента совсем обескуражил мистера Смита. Он снова отошел на почтительное расстояние: его, по-видимому, сильно уязвило, что ему так и не удалось доказать значимость своей персоны.

Вскоре мистер Брэнгтон вернулся с младшей сестрой Брэнгтон, которую он спас от группы дерзких молодых людей, но так и не смог найти старшую. Мисс Полли была по-настоящему напугана и пообещала, что никогда больше не пойдет гулять по неосвещенным аллеям. Ее отец, оставив дочь с нами, отправился на поиски ее сестры.

Пока мисс Полли рассказывала о своих приключениях (причем самым внимательным слушателем был сэр Клемент), мы заметили вошедшего мистера Брауна.

– О, это он! – вскричала мисс Полли. – Дайте-ка я спрячусь, только не говорите ему, что я здесь.

Тогда она встала за мадам Дюваль так, что ее совершенно не было видно.

– Так мисс Полли все еще не вернулась! – сказал ее простодушный обожатель. – Ума не приложу, куда она подевалась! Я искал, искал и искал повсюду, но не могу ее найти, ну никак не могу!

– Мистер Браун, не стоит ли вам пойти и продолжить поиски юной леди? – предложил мистер Смит.

– Да, сэр, – отвечал он, садясь, – но для начала я маленько передохну. Вы не представляете, как я устал.

– О, фи, мистер Браун, фи! – вскричал мистер Смит, подмигивая нам. – Устали искать даму!

– Ну сейчас, сэр, сейчас! Но вы бы тоже устали, если бы сделали столько кругов по саду. И вообще, думается мне, она куда-то ушла из Воксхолла, иначе я бы уж точно ее приметил.

Неудержимое хихиканье Полли наконец выдало ее. Тем и закончилась ее остроумная выходка.

Наконец появился мистер Брэнгтон с мисс Бидди. В гневе и замешательстве она накинулась на меня:

– Значит, мисс, вот так-то вы меня бросили! Ну-с, однажды я отплачу вам той же монетой! Так я и знала: вам неохота было покидать джентльменов, а от меня вы сразу сбежали!

Я так удивилась этому нападению, что и не знала, как ответить. Мисс Брэнгтон продолжила свой рассказ о том, как с ней дурно обошлись, как два молодых человека таскали ее взад и вперед по дорожкам в темноте, да так быстро, что чуть на клочки не разорвали, и множество других подробностей, которыми я не буду вас утомлять. В заключение, глядя на мистера Смита, она сказала:

– Но я определенно считала, что все уж точно будут меня искать. Я не ожидала застать вас здесь за спокойной беседой. Спасибо моей дорогой кузине!

Я поразилась ее словам и ответила:

– Если вы имеете в виду меня, сударыня, то я совершенно не понимаю, каким образом посодействовала вашему несчастью.

– Да это все потому, что вы убежали! Если бы вы остались с нами, наверняка мистер Смит и месье Дюбуа пошли бы нас искать! А раз вы были тут, они никак не могли покинуть вашу светлость!

Обвинения эти были так глупы и беспочвенны, что не заслуживали никакого ответа. Но что за сцена развернулась перед сэром Клементом! Он был настолько же явно удивлен, насколько я – смущена.

Теперь мы должны были подождать молодого Брэнгтона, который еще не вернулся. Все это время я с трудом избегала сэра Клемента, который был вне себя от любопытства и умирал от желания поговорить со мной.

Когда в конце концов подающий надежды юноша вернулся, разразился настоящий скандал между ним и его отцом, который отчитывал его за пренебрежительное отношение к сестрам. Вскоре последние и сами присоединились к перебранке, но Брэнгтон-младший лишь грубо отшучивался и потешался над ними.

Все уже были бы не прочь отправиться домой, но снова возник спор о том, как же поехать: в экипаже или на лодке. После долгой перебранки было решено разбиться на две компании: одни выбрали Темзу, другие – сухопутный маршрут, так как мадам Дюваль наотрез отказалась садиться в лодку ночью.

Тогда сэр Клемент предложил доставить нас с ней домой в безопасности. Его карета, дескать, в нашем распоряжении, раз мадам Дюваль не располагает своим экипажем.

Глаза мадам Дюваль вспыхнули от гнева, а лицо исказилось:

–Pardi, ни за какие коврижки! Ты, дитя, поступай как знаешь, но я ему не доверяю и ни за что с ним не поеду!

Сэр Клемент сделал вид, что не понял, о чем шла речь, но спорить и настаивать не стал. В экипаже должны были ехать мадам Дюваль, месье Дюбуа, мисс Брэнгтон и я.

Я порадовалась про себя, что так баронет во всяком случае не узнает, где мы живем. Вскоре нам попался наемный экипаж, сэр Клемент помог мне сесть внутрь, и мы тронулись.

Мадам Дюваль уже дала указания кучеру, тот взобрался на козлы и мы отъезжали, когда сэр Клемент воскликнул:

– Боже, да это тот самый экипаж, который я заказал для себя!

– Это мой-то, ваша честь? – запротестовал кучер. – Не, да вы что!

Сэр Клемент, однако, клялся в обратном. Наконец кучер признал его правоту и извинился: мол, и в самом деле он запамятовал, что экипаж был за сэром Клементом.

Не сомневаюсь, что он придумал это прямо на месте. Наверняка он сделал какой-то знак кучеру, чтобы тот согласился подыграть. Маловероятно, чтобы экипаж в самом деле был занят, скорее всего, сэра Клемента ждала его собственная карета.

Тогда кучер открыл дверцу, и сэр Клемент, подойдя, заявил:

– Я ни в коем случае не стал бы вас затруднять, но сейчас едва ли получится найти другой экипаж. Вам, вероятно, не захочется ждать здесь, поэтому, прошу, не выходите! Сначала я завезу вас, а потом поеду к себе, если вы будете столь добры и потеснитесь.

С этими словами Клемент натурально запрыгнул в карету и уселся между месье Дюбуа и мной, в то время как мы онемели от изумления. Тогда он приказал кучеру ехать по уже названному адресу.

Первые десять минут сохранялось полное молчание. Наконец мадам Дюваль не сдержалась и воскликнула:

–Ma foi, да я такойнеслыханнейшейнаглости в жизни не видывала!

Сэр Клемент оставил без ответа ее упрек; разговаривал он только со мной. Я же старалась молчать, когда это было возможно. Мисс Брэнгтон многократно пыталась привлечь внимание сэра Клемента, но тщетно: он на нее даже не взглянул.

Весь остаток пути мадам Дюваль беседовала с месье Дюбуа по-французски, гневно порицая дерзость и самоуверенность.

Я порадовалась, что наше путешествие почти закончилось: мне было крайне не по себе, потому что сэр Клемент постоянно пытался взять меня за руку. Я выглянула из окна, чтобы посмотреть, приближались ли мы к дому. Сэр Клемент, подсев ко мне еще ближе, сделал то же самое, а затем удивленно воскликнул:

– Куда, черт возьми, он нас везет? Да мы же на Брод-стрит-Сент-Джайлз[110]!

– Туда-то нам и надо! – вскричала мадам Дюваль. – А вы свой нос в наши дела не суйте, уж по вашим указаниям я ни в жисть никуда не поеду!

Когда наконец мы остановились возле дома чулочника в Верхнем Холборне, сэр Клемент ничего не сказал, но внимательно осмотрелся по сторонам, изучая район и расположение здания. Затем он сказал, что кучера нанял сам, поэтому сам заплатит за поездку, сел в экипаж и уехал. Месье Дюбуа пошел домой с мисс Брэнгтон, а мадам Дюваль и я вернулись в наши комнаты.

Что за неприятное приключение! Никто из присутствовавших не казался довольным, кроме сэра Клемента, который был в хорошем настроении. Мадам Дюваль была в ярости от встречи с ним; мистер Брэнгтон злился на своих детей; выходка сестер Брэнгтон зашла слишком далеко и чуть не закончилась для них плохо; их брат расстроился, что в Воксхолле не было ночной потасовки; мистер Браун утомился, а мистер Смит чувствовал себя униженным. Для меня же самым неприятным оказалось то, что сэр Клемент Уиллоби увидел меня в окружении таких невоспитанных и пошлых людей, с которыми я словно бы

Я уверена, мой дорогой сэр, вы, как и я, огорчитесь, что я встретилась с сэром Клементом. Однако нечего опасаться его визита сюда: мадам Дюваль слишком зла на него, чтобы принять у нас.

Письмо XVI

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу, Холборн, 18 июня

Мадам Дюваль встала сегодня очень поздно, мы едва закончили завтракать в час дня, когда мисс Брэнгтон, ее брат, мистер Смит и месье Дюбуа зашли, чтобы справиться о нашем здоровье.

Молодой Брэнгтон, подозреваю, явился по указанию своего отца, а вот его сестра и мистер Смит, как я вскоре обнаружила, имели свои причины, чтобы посетить нас. Они едва перемолвились парой слов с мадам Дюваль и тут же бросились ко мне с вопросами:

– Прошу, сударыня, – сказал мистер Смит, – кто был тот джентльмен?

– Кузина, – вскричала мисс Брэнгтон, – разве это был не тот самый, с которым вы сбежали тогда вечером из оперы?

– Точно! Это он и был! – вставил молодой Брэнгтон. – Клянусь, я его едва увидел и сразу понял, что это лицо мне знакомо!

– Даже если и так, забудь об этом! – приказала его сестра. – Да он самый настоящий джентльмен из всех, кого я когда-либо видела. Вы согласны, мистер Смит?

– Но вы не дали этой леди ответить. Сударыня, так как зовут этого джентльмена?

– Уиллоби, сэр.

– Уиллоби! Кажется, я слыхал это имя. Сударыня, он женат?

– Боже, нет же, он не женат! – вскричала мисс Брэнгтон. – Он слишком элегантен для женатого. Кузина, а как вы с ним познакомились?

– Скажите, мисс, – выпалил молодой Брэнгтон на одном дыхании, – чем он занимается[111]?

– Право, я не знаю, – отвечала я.

– Чем-нибудь очень аристократичным, осмелюсь сказать, – добавила мисс Брэнгтон. – Он так прекрасно одет!

– Это явно что-то, что приносит кругленькую сумму, – сказал мистер Смит. – Наряд его стоит не меньше тридцати-сорока фунтов, уж я-то в туалетах разбираюсь! Сударыня, сколько у него годового дохода?

– Да хватит уже о нем! – воскликнула мадам Дюваль. – Слышать не могу это имя! Наимерзейший человек! Я ему ничего плохого не делала, я и пальцем его не тронула, а он стал сообщником этого негодяя, капитана Мирвана, чтобы меня прирезать!

Все, кроме меня, столпились вокруг нее и засыпали вопросами, поэтому никто не услышал громкого стука в дверь. Так прямо в середине рассказа мадам Дюваль в комнату неожиданно вошел сэр Клемент Уиллоби. Все удивились, и, с видом смущенным и виноватым, словно боялись, как бы он не рассердился на них за то, что слушали мадам Дюваль, отступили к своим стульям и через мгновение уже чинно расселись.

Поклонившись всем присутствовавшим, сэр Клемент, обращаясь к мадам Дюваль, как всегда непринужденно сказал:

– Я имею честь нанести вам визит, сударыня, чтобы спросить, нет ли у вас посланий в Говард-Гроув, куда я отправляюсь завтра утром.

Увидев вспышку ярости в ее глазах, он не дождался ответа и повернулся ко мне.

– Ежели вы, сударыня, имеете распоряжения для меня, я буду рад иметь честь их исполнить.

– У меня их нет, сэр.

– Нет! Даже к мисс Мирван! Ни сообщения? Ни письма?

– Я отправила письмо мисс Мирван вчера по почте.

– Я бы вызвался быть вашим гонцом, если бы только раньше знал ваш адрес.

–Ma foi!– воскликнула мадам Дюваль, оправившись от удивления. – Да такого свет не видывал!

– Чего – такого, сударыня? – воскликнул неустрашимый сэр Клемент, быстро оборачиваясь к ней. – Надеюсь, никто вас не обидел?

– Что? Вы-то надеетесь?! – вскричала она, задыхаясь от ярости и вскакивая со стула. Так же поступили и остальные: через мгновение все были на ногах.

Но и это не смутило сэра Клемента. Он притворился, будто бы признательно кланяется всем присутствовавшим в благодарность за их любезность.

– Пожалуйста, господа… Прошу, не беспокойтесь. Продолжайте сидеть.

– Извольте, сэр, – сказала мисс Брэнгтон, предлагая ему стул, – не желаете ли сесть?

– Вы очень добры, сударыня. В самом деле, я лучше сяду, чтобы никого не беспокоить.

С этими словами этот чудак уселся, все остальные тут же последовали его примеру. Даже мадам Дюваль была так ошеломлена его дерзостью, что не могла и слова вымолвить.

Тогда сэр Клемент, словно званый и желанный гость, невозмутимо завел беседу о погоде, ее переменчивости, о летней жаре, царящей в публичных местах, о пустынности города и прочих незначимых вещах.

Никто, однако, ему не отвечал. Мистер Смит казался напуганным, молодой Брэнгтон – пристыженным, месье Дюбуа – удивленным, мадам Дюваль – разгневанной, а я решила не вмешиваться. Все, чего сэр Клемент смог добиться, так это внимание мисс Брэнгтон, чьи кивки и улыбки могли сойти за подобие разговора.

В конце концов, по-видимому, устав от того, что все на него смотрят, но никто не отвечает, он обратился к нам с мадам Дюваль.

– Как жаль, сударыни, что я назначил визит в Говард-Гроув, когда вас там не будет.

– Вот именно, сэр, именно! – воскликнула мадам Дюваль, вскакивая со стула и мгновенно садясь. – Вам нужен кто-то, над кем вы сможете потешаться, и вы наверняка подумываете о том, как бы снова заманить меня туда. Но нетушки, сэр, вам меня не одурачить! Кроме того, – добавила она, повысив голос, – я вас раскрыла! Так что только попробуйте снова поиздеваться надо мной, за мной дело не станет: я сразу же пойду в суд! Если вы только и думаете о том, как бы заставить людей в ночи разъезжать по полям и лесам просто вашей потехи ради, то учтите: я знакома кое с кем из судейских, в том числе с судьей Тайреллом!

Сэр Клемент был явно обескуражен этим отпором, и все же попытался изобразить изумление и заявил, что ничего не понимает.

– Невероятно, и откуда только берутся такие наглецы! Врет мне в лицо и не краснеет, да он ни перед чем не остановится! Хоть всеми святыми клянитесь, пока язык не отсохнет, меня не проймешь! Уж я-то в своем уме!

– Разумеется, сударыня, – слегка колеблясь, ответил сэр Клемент, – я надеюсь, вы не подозреваете, будто бы я когда-либо имел подобные намерения! Мое уважение к вам…

– Эвона, сэр, как вы запели! Но я-то знаю, почему – все это только чтобы добиться своего! В Говард-Гроув вы могли обращаться со мной как с пустым местом, а тут у меня есть свой собственный дом, и вы решили втереться в доверие, чтобы проникнуть сюда! Но я вас раскусила! Зря стараетесь: под моей крышей вы ничего не добьетесь, даже чашки чаю! Видите, сэр, у меня есть, чем крыть: око за око, зуб за зуб!

В этом отпоре

Было любопытно понаблюдать, как присутствовавшие отреагируют на замешательство сэра Клемента и на решительный и дерзкий отпор мадам Дюваль. Все, кто до того, казалось, не знали, сидеть или стоять, теперь совершенно спокойно устроились на стульях, а мистер Смит, чье выражение лица прежде являло собою воплощение равно униженности и зависти, снова принял свой довольный и заносчивый вид. Молодой Брэнгтон, который явно испытывал благоговейный страх в присутствии такого утонченного джентльмена, как сэр Клемент, снова стал собой: грубым и наглым. Его рот растянулся в широкой ухмылке, когда он услышал, как его тетка показала этому щеголю, где раки зимуют!

Удовлетворенная своим успехом, мадам Дюваль посмотрела вокруг с торжествующим видом и продолжила:

– Так вот, сэр, вы-то небось уже подумали, что все будет по-вашему, вот и решили вломиться ко мне домой и приходить, когда вам вздумается, а потом снова затащить меня в Говард-Гроув, чтобы опять взяться за старое! Но нет, я тоже не лыком шита, так что найдите себе кого-нибудь другого, на кого нападать! Хоть месяц рассказывайте байки про Тауэр, теперь меня не проймешь! Думаете, мне эти ваши шуточки по душе? Ну уж нет, не такая я дура!

– Я уверяю вас, сударыня… Клянусь честью, я в самом деле не понимаю… Я полагаю, возникло какое-то недоразумение…

– А дальше вы небось скажете, что ни словечка не поняли?

– Ни единого, клянусь честью.

«О сэр Клемент! – подумала я. – Вот как высоко вы цените свою честь!»

–Pardi, – вскричала мадам Дюваль. – Какая неслыханная наглость! Вы еще скажите, что я не знаю, как меня зовут!

– Здесь определенно есть какая-то ошибка… Уверяю вас, сударыня…

– Нечего мне зубы заговаривать! – крикнула мадам Дюваль. – Я знаю, о чем я говорю, и вы тоже все понимаете! Это ж вы мне рассказали эту дурацкую историю про Тауэр и про месье Дюбуа! Да там и ноги его не было, всю эту чушь вы сами выдумали!

– Разве не бывает двух людей с одинаковыми именами? Это самая обыкновенная ошибка…

– «Ошибка», как бы не так! Все это было подстроено нарочно! И разве вы не подбежали тогда в маске и не помогли этому капитану, чтобы меня швырнули в канаву? С тех пор я сплю и вижу, как бы вас засудить! Только пальцем меня троньте – и от наказания вам не отвертеться!

Тут мисс Брэнгтон захихикала, мистер Смит презрительно улыбнулся, а молодой Брэнгтон прижал свой платок ко рту, чтобы удержаться от смеха.

Вот теперь сэр Клемент и впрямь оказался в незавидном положении. Он даже смутился и, запинаясь, пробормотал:

– В самом деле, сударыня… В самом деле, вы… Вы не можете быть так несправедливы ко мне и думать… Что я каким-то образом участвовал в… в… в злоключении, которое…

–Ma foi, сэр! – воскликнула мадам Дюваль, все больше распаляясь. – Лучше бы вам попридержать язык! Я знаю, что это были вы, и если вы останетесь здесь и будете надо мной издеваться, я немедленно пошлю за констеблем!

При этих словах молодой Брэнгтон, несмотря на все свои усилия, разразился громким хохотом. От смеха не удержались ни его сестра, ни мистер Смит, который тоже веселился вместе со всеми, пусть и менее бурно.

Сэр Клемент бросил на них взгляд, полный гневного презрения, а затем сказал мадам Дюваль, что не будет просить помиловать его сейчас, но пообещал навестить ее в другой раз, когда она будет одна.

– О,pardi, сэр! Я не желаю вас видеть, и, если бы вы не были самым наглым дерзецом на свете, вы бы со стыда померли, глядя мне в глаза!

Чем больше молодые люди и девицы пытались сдержаться, тем более безудержными становились их «ха-ха-ха!» и «хи-хи-хи!». Сэр Клемент больше не мог терпеть насмешки над собой. Не зная, что ответить мадам Дюваль, он стремительно подошел к мистеру Смиту и молодому Брэнгтону и сурово спросил их, что же их так развеселило.

Его серьезность и разгневанный тон поразили и напугали их. Они немедленно умолкли, как будто по щелчку, и с глупым видом глядели то на него, то друг на друга, сказав лишь:

– Ничего, сэр.

– O,pour le coup[112], – вскричала мадам Дюваль, – это уже слишком! А ну-ка, сэр, по какому такому праву вы явились сюда и указываете моим гостям, что им делать? Скоро уже никому нельзя будет смеяться, кроме вас!

– Леди, сударыня, может вести себя со мной как угодно, – кланяясь, отвечал сэр Клемент. – Следовательно, нет вольности, которой я бы не был рад позволить вам. Однако я не привык давать такого права джентльменам.

Затем, подойдя ко мне, все это время сидевшей в оконной нише, он спросил:

– Мисс Энвилл, могу ли я по меньшей мере сообщить нашим друзьям в Говард-Гроув, что я имел честь покинуть вас в добром здравии?

Он тихо добавил:

– Ради всего святого, мое дражайшее создание, кто эти люди? Как вы оказались в таком странном обществе?

– Передавайте мое почтение всему семейству, сэр, – отвечала я громко. – Надеюсь, у них все благополучно.

Сэр Клемент посмотрел на меня с упреком, но поцеловал мне руку. Затем, поклонившись мадам Дюваль и мисс Брэнгтон, он быстро прошел мимо мужчин и покинул комнату.

Думаю, едва ли он пожелает нанести повторный визит. Едва ли он часто (если вообще когда-либо) оказывался в такой неловкой и неприятной ситуации.

С тех пор как он побывал у нас, мадам Дюваль воодушевлена и пребывает в прекрасном настроении. Она только и мечтает о том, чтобы сюда явился капитан, и уж тогда она ему покажет!.. Мистер Смит, обнаружив, что сэр Клемент – баронет, и увидев, как он уезжает в красивом экипаже, заявил, что ни в коем случае не смеялся бы над незваным гостем, если бы знал о его титуле. Он сокрушался, что упустил такую возможность свести знакомство со столь знатным джентльменом. Молодой Брэнгтон клялся и божился: если бы он только догадывался о высоком положении сэра Клемента, то предложил бы ему заглянуть в магазин на Сноу-Хилл. А его сестра теперь постоянно поет дифирамбы сэру Клементу, говоря, что она сразу поняла по его внешности: он из благородных.

Письмо XVII

Эвелина – в продолжение. 21 июня

Последние три вечера прошли достаточно спокойно: воксхоллские приключения пробудили в мадам Дюваль отвращение к публичным увеселениям. Однако вскоре ей надоело сидеть дома, и она сказала, что сегодня собирается развеять своюennui[113] и поразвлечься. Так что было

Прежде чем мы достигли Сноу-Хилл, пошел дождь. Мы поспешили в магазин. Первым, кого я там увидела, был мистер Макартни с книгой в руке, сидевший в том же углу, что и в последний раз. Он выглядел еще более несчастным, чем прежде, его лицо стало еще более худым, а глаза – запавшими. Он поднял взгляд на нас, когда мы вошли, и мне даже показалось, что в них промелькнула радость. Невольно я первая сделала реверанс. То, как поспешно он встал и поклонился, говорило о его смятении и удивлении.

Вскоре к нам присоединилась вся семья, но без мистера Смита, который, к счастью, был занят.

К погоде в тот вечер отнеслись с такой серьезностью, как если бы от нее зависели наши жизни.

– Определенно, ужасное невезение!

– Боже, ну и досада!

– Потом пусть льет хоть целую вечность, только бы сейчас дождь прекратился!

Вот так они охали и ахали, сокрушаясь по поводу погоды и выражая беспокойство насчет водосточных желобов, пока ливень не прошел.

Тогда разгорелся жаркий спор: стоит ли последовать плану или отложить его на вечер. Сестры Брэнгтон были за то, чтобы ехать сейчас же; их отец был уверен, что снова пойдет дождь; мадам Дюваль, хоть и не хотела возвращаться домой, все же опасалась, что в садах будет сыро.

Месье Дюбуа предложил подняться на верхний этаж, чтобы посмотреть, улучшается ли погода. Мисс Брэнгтон подскочила при этих словах и сказала, чтобы мы шли в комнату мистера Макартни, но ни в коем случае не к ней.

Ее брат сразу же ухватился за эту идею: расхохотавшись, он заявил, что не прочь повеселиться. Он немедленно встал и велел нам следовать за ним. Обе сестры побежали следом, но никто другой не сдвинулся с места.

Вскоре молодой Брэнгтон, спустившись на несколько ступеней, крикнул с лестницы:

– Боже, ну что же вы не идете? Гляньте, тут барахло Полл раскидано по всей комнате!

Мистер Брэнгтон последовал за сыном, а за ним – мадам Дюваль, которая терпеть не могла отбиваться от всех. Месье Дюбуа проводил ее наверх.

Несколько мгновений я колебалась, не зная, стоит ли мне присоединиться. Однако заметив, что мистер Макартни опустил книгу и пристально наблюдал за мной, я смутилась и решила все-таки подняться вслед за остальными.

По пути я услышала, как молодой человек встал со стула и медленно последовал за мной. Решив, что он хотел что-то мне сказать, и желая узнать, не могла бы я (с вашей помощью) оказать ему какую-нибудь услугу, я сначала замедлила шаг, а затем вернулась обратно. Хоть мы и столкнулись лицом к лицу, ему, казалось, не хватило смелости или решимости, чтобы обратиться ко мне: увидев, что я вернулась, он в крайнем смятении поспешил прочь.

Не зная, что делать, я дошла до двери, ведущей на улицу, и побыла там какое-то время, надеясь, что он придет в себя. Но наоборот, его волнение с каждым моментом возрастало, он ходил взад-вперед по комнате быстрым, но нетвердым шагом. Казалось, несчастный страдал и при этом мучился от нерешительности. В конце концов он с глубоким вздохом упал на стул.

Мне было так тяжело видеть, как сильно он мучается, что я не могла дольше оставаться в комнате: я проскользнула мимо мистера Макартни и пошла наверх. Едва я поднялась на пять ступенек, как он поспешил за мной и, задыхаясь, обратился ко мне:

– Сударыня! Ради бога…

Он остановился, но я немедленно спустилась, скрывая, насколько возможно, свое собственное волнение. Какое-то время я пребывала в мучительном ожидании, надеясь, что он заговорит. Я вспомнила все, что слышала о его бедности, и была уже готова отдать ему свой кошелек, но удержалась из страха оскорбить его. Однако, так как он продолжал молчать, я все же решилась спросить:

– Сэр, вы хотели мне что-то сказать?

– Хотел! – мгновенно откликнулся он. – Но теперь… Я не могу!

– Возможно, сэр, когда-нибудь в другой раз… Возможно, когда вы соберетесь с силами…

– В другой раз? – повторил он печально. – Увы! Я не жду ничего, кроме бед и отчаяния!

– О сэр! – потрясенно вскричала я. – Вы не должны так говорить! Если вы отрекаетесь от самого себя, как вы можете ожидать, что…

Я замолчала.

– Скажите же, скажите мне! – вскричал он пылко. – Кто вы? Откуда вы явились? Что за непостижимая причина сделала вас судьей и вершительницей судьбы такого несчастного, как я?

– Если бы, ради всего святого, я могла помочь вам!

– Вы можете!

– Но чем? Молю, скажите же, чем?

– Рассказать об этом равносильно смерти!.. И все же вам я откроюсь. У меня есть право на вашу помощь: вы лишили меня единственного спасения, к которому я мог прибегнуть, и поэтому…

– Пожалуйста, пожалуйста, говорите! – поторопила я, опуская руку в карман. – Они спустятся через минуту!

– Я скажу, сударыня. Сможете ли вы… Будете ли вы… Я думаю, да! Могу ли я тогда?..

Мистер Макартни остановился и умолк.

– Скажите, вы…

Затем он внезапно отвернулся и воскликнул:

– Боже правый, я не могу! – и снова пошел в магазин.

Кошелек уже был в моей руке и, проследовав за мистером Макартни, я сказала:

– Если я действительно могу помочь вам, сэр, почему вы отказываете мне в этой радости? Позволите ли вы мне…

Я не осмелилась продолжать. Лицо мистера Макартни просветлело, он сам подошел ко мне и сказал:

– Сударыня, ваш голос – это глас сострадания! Как давно мне не доводилось его слышать!..

В этот момент раздался громкий крик молодого Брэнгтона: меня звали наверх. Я воспользовалась возможностью уйти, промолвив: «Сэр, да защитят и утешат вас небеса!», уронила кошелек на пол, не осмелившись дать его мистеру Макартни в руки, и побежала по лестнице как можно быстрее.

Я слишком хорошо знаю вас, мой глубокоуважаемый сэр, и уверена: мне нечего бояться, вы не осудите меня за этот поступок. И все же я должна вас заверить, что мне не потребуются дополнительные деньги на время моего пребывания в городе, ведь я очень мало трачу и надеюсь вскоре вернуться в Говард-Гроув.

Я написала «вскоре», хотя не прошло еще и двух недель из долгого утомительного месяца, который я вынуждена здесь провести!

Брэнгтоны еще долго подтрунивали надо мной, что я так долго оставалась с «нытиком-шотландцем», но я не обращала на них внимания: сердце мое было исполнено жалости и тревоги за молодого человека. Я очень обрадовалась, что от поездки в Мэрибоун пришлось отказаться: очередной ливень положил конец всем спорам. Остаток вечера

Мы рано вернулись домой. Я ускользнула от мадам Дюваль и месье Дюбуа, который почти постоянно находится у нас, чтобы написать моему лучшему другу.

Я искренне рада, что мне представилась возможность хоть немного облегчить судьбу несчастного мистера Макартни. Надеюсь, этих денег хватит, чтобы вернуть долги этой бессердечной семье.

Письмо XVIII

Мистер Вилларс – к Эвелине, Берри-Хилл

Осудить тебя? Моя Эвелина, ты сделала именно то, что должна была сделать! Ты всего лишь проявила человечность: не обладай ты ею, я бы краснел за свою девочку. Теперь, впрочем, пришла моя очередь позаботиться, чтобы твой благородный порыв не лишил тебя возможности проявлять великодушие и в будущем. Поэтому посылаю тебе не только знак своего одобрения, но и подтверждение моей готовности поучаствовать в этом добром деле.

О, дитя мое, будь мое состояние так же велико, как моя уверенность в твоем желании помогать ближним, как охотно я бы с твоей помощью употребил его на то, чтобы поддержать нуждающуюся добродетель. И все же не будем роптать на ограниченность наших доходов, ведь пока наша щедрость соотносится с нашими возможностями, на весах справедливости не будет такой уж разницы между малым и большим даянием.

Читая рассказ об этом заблудшем человеке, чьи горести возбудили твое живое сочувствие, я склонен думать, что его бедственное положение является скорее следствием собственных ошибок, нежели несчастий. Если он настолько беден, как уверяют Брэнгтоны, то должен постараться трудом и прилежанием наладить свои дела, а не праздно проводить время за книгой прямо в магазине своего кредитора.

Сцена с пистолетами заставила меня содрогнуться. Храбрость, с которой ты последовала за этим отчаянным юношей, одновременно восхитила и ужаснула меня. Будь же всегда такой, моя дорогая Эвелина: отважной даже в столь страшных обстоятельствах! Не позволяй ни сомнениям, ни страхам, ни робости отвратить тебя от исполнения долга, внушенного тебе Природой. Хотя мягкость и скромность являются отличительными свойствами твоего пола, все же сила духа и стойкость, когда ситуация того требует, – достоинства столь же благородные и уместные в женщинах, как и в мужчинах. Поступать правильно присуще и тем и другим, пусть и по-разному, в меру сил или слабости каждого из путников сей земной юдоли.

Однако во всем, что ты видела и слышала об этом несчастном, ощущается что-то крайне загадочное, и я не хочу думать о нем дурно, зная его так мало. Где есть место сомнениям, там общество и законы милосердия требуют толковать факты в пользу человека, но помни, мое дорогое дитя, что и об осторожности забывать нельзя.

Что до сэра Клемента Уиллоби, то я не знаю, как выразить свое негодование в связи с его поведением. Такая невыносимая наглость, такие оскорбительные подозрения приводят меня в гнев, который, как мне казалось, я уже не способен снова испытать. Ты не должна больше с ним беседовать. Из-за мягкости твоего нрава он считает, что может оскорблять тебя безнаказанно, но его поведение оправдывает, нет, требует твоего открытого возмущения. Поэтому, не колеблясь, откажись видеться с ним!

Брэнгтоны, мистер Смит и молодой Браун, как бы дурно воспитаны и неприятны ни были, слишком презренные люди, чтобы заслуживать серьезного неудовольствия. И все же я очень сожалею, что моя Эвелина должна сносить их грубость и дерзость.

В тот самый день, когда этот тягостный месяц истечет, я пошлю миссис Клинтон в город, и она сопроводит тебя в Говард-Гроув. Твое пребывание там, надеюсь, долго не продлится, потому что с каждым днем мне все больше не терпится прижать мое любимое дитя к своей груди!

А. Вилларс

Письмо XIX

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Холборн, 27 июня

Я только что получила, мой дражайший сэр, ваш подарок и доброе письмо. Ни одной сироте не доводилось испытывать меньше сожалений, чем вашей благодарной Эвелине! Потерявшая мать, лишенная отца (о, хуже, чем лишенная!), с детства оставшаяся без главного благословения всей жизни – родительской опеки, она никогда не имела повода жалеть о своей утрате, никогда не испытывала недостатка в нежности, заботе или снисходительности. Разлученная с родителями, Эвелина горевала лишь за них самих. С глубокой признательностью я принимаю знак вашего одобрения и постараюсь распорядиться этим даром наилучшим образом, чтобы оправдать ваше доверие ко мне.

Ваши сомнения относительно мистера Макартни немного смутили меня. В самом деле, сэр, он не выглядит, как тот, кто сам виноват в собственных бедах. Но, надеюсь, до отъезда из города я лучше узнаю о его обстоятельствах и, убедившись в том, что он достойный человек, смогу с большей уверенностью отрекомендовать его вам.

Я и сама очень хотела бы избежать всякого общения с сэром Клементом Уиллоби, если только это будет зависеть от меня. Однако, право, я не знаю, как раз и навсегда запретить ему видеться со мной.

Мисс Мирван в своем последнем письме сообщает, что он нынче в Говард-Гроув, где по-прежнему пользуется крайним расположением капитана и является душой компании. С последнего моего письма дни проходили размеренно и спокойно: мадам Дюваль была вынуждена оставаться дома из-за сильной простуды, а Брэнгтоны – из-за плохой погоды. Правда, два-три раза с визитом заходил этот нелепый молодой человек, мистер Смит, и вел себя еще более странно, чем прежде. Он очень мало говорит, едва замечает мадам Дюваль, а на меня смотрит с неизменной широкой ухмылкой. Иногда он подходит, как будто бы желая сказать что-то важное, а затем, резко останавливаясь, грубо смеется мне прямо в лицо.

О, как я буду счастлива, когда за мной приедет достойная миссис Клинтон!

29 июня

Вчера утром зашел мистер Смит. Он сообщил, что хэмпстедский бал состоится в тот же вечер, протянул один билет мадам Дюваль, а другой вручил мне. Я поблагодарила его за любезность, но выразила удивление, что он так быстро забыл о моем отказе.

– Боже, сударыня! – вскричал он. – Да я и не думал, что это было всерьез! Ну-ну, не злитесь, ваша бабушка будет вас сопровождать, так что у вас нет причин отпираться. Она-то уж присмотрит за тем, чтобы я с вами не сбежал! К тому же, сударыня, я приобрел билеты специально для вас.

– Если вы, сэр, – отвечала я, – были намерены пригласить меня на бал и не оставить мне права принять приглашение или отклонить, я испытываю меньшую благодарность, нежели хотела бы.

– Дорогая сударыня! – восхитился он. – Вы так

Мадам Дюваль с готовностью вмешалась. Она потребовала, чтобы я больше не отнекивалась, сказала, что поедет на бал сама, и настояла, чтобы я ее сопровождала. Сопротивление оказалось напрасным: я лишь разгневала ее. Мистер Смит, с торжествующим видом отдав оба билета мадам Дюваль, сказал, что зайдет за нами вечером, и ушел.

Я очень огорчилась, что таким образом оказалась хоть чем-то обязана столь наглому молодому человеку. Но я решила ни за что не танцевать с ним, даже если это его оскорбит.

Вечером, когда мистер Смит вернулся, было очевидно, что он хочет очаровать и поразить меня своим внешним видом. Он был разодет в пух и прах, но совершенно безвкусно. Его напыщенные манеры и нарочитые попытки казаться благородным джентльменом вопреки полученному воспитанию вкупе с тем, как он постоянно осматривал непривычный для себя костюм, полностью разрушили его намерения и сделали все усилия напрасными.

Во время чая вошли мисс Брэнгтон и ее брат. Мне было жаль видеть, как она поразилась и расстроилась, увидев мистера Смита. Я хотела загодя спросить у нее совета, как лучше с ним себя вести, но так и не смогла: ее резкость и нелюбезность всякий раз отпугивали меня. Она несколько раз взглянула то на мистера Смита, то на меня, и с явным неудовольствием уселась в оконной нише, едва отвечая на вопросы мадам Дюваль. Когда же я с ней заговорила, она и вовсе отвернулась.

Мистер Смит, истолковав это поведение как подтверждение того, что его считали важной персоной, возликовал и лениво развалился на стуле, стараясь скорее выразить свое удовлетворение, нежели скрыть его.

– Боже правый! – вскричал молодой Брэнгтон. – Да вы весь сияете, как новехонький пятипенсовик! Куда это вы собрались?

– На хэмпстэдский бал, – отвечал мистер Смит.

– На бал! Это что же, тетушка тоже едет на бал? Ха-ха-ха!

– Да, конечно, – вскричала мадам Дюваль, – с чего бы мне не поехать?

– И что же, тетушка, может быть, вы еще и танцевать будете?

– Может быть, и буду! Но, сэр, думается мне, не ваше это дело – буду я танцевать или нет.

– Боже! Я бы тоже съездил! Я бы все отдал, лишь бы глянуть, как тетушка пляшет. Но загвоздка в том, что вряд ли она найдет себе кавалера!

– В жизни не видывала такого грубого мальчишки! – гневно воскликнула мадам Дюваль. – Вот возьму и расскажу твоему отцу, что ты тут наболтал, уж я такой дерзости не потерплю!

– Тетушка, с чего это вы так злитесь? Я и слова не сказал, а вы уже на взводе! Вы такая же злюка, как Бидди или Полл – вечно бранитесь!

– Говори за себя, Том, – вмешалась мисс Полли, – нечего меня почем зря приплетать.

– Ну вот, и эта взвилась! Женщины только и знают, что цапаться, мне кажется, их хлебом не корми, только дай устроить перебранку.

– Фи, Том! – вскричал мистер Смит. – Вечно вы забываете о манерах при леди. Посмотрите на меня, уж я-то такого себе при дамах не позволяю.

– Боже, да вы же тот еще франт! А мне все равно. Так что, если хотите, будьте любезны и потанцуйте с тетушкой сами!

И, громко рассмеявшись, он заявил, что было бы очень весело на них поглазеть.

– Весело или не очень, но вам того не видать! Придержите свои грубые шуточки, мне они не по вкусу! А что до моих танцев с мистером Смитом – тоже мне чудеса! Да каждый день и не на такое насмотришься!

– Сударыня, – сказал мистер Смит в изумлении, – я думал, что вы собираетесь играть в карты, и намеревался танцевать с молодой леди.

Я с радостью воспользовалась возможностью заявить, что не собиралась танцевать вовсе.

– Не собиралась танцевать! – повторила мисс Брэнгтон. – Ну конечно, для того-то люди и ездят на балы!

– А я бы хотел, чтобы она и впрямь не танцевала, – сказал брат, – тогда мистеру Смиту не с кем будет плясать, кроме как с тетушкой. Боже, как же он взбесится!

– Я уверен, – парировал мистер Смит, – что сумею переубедить молодую леди, когда введу ее в бальную залу.

– В самом деле, сэр! – вскричала я, крайне задетая его дерзостью. – Вы ошибаетесь, поэтому я хотела бы вывести вас из заблуждения: уверяю вас, что мое решение не изменится.

– Не сочтите за наглость, мисс, – с насмешкой вскричала мисс Брэнгтон, – зачем же вы тогда едете?

– Лишь потому, что я подчиняюсь требованию мадам Дюваль.

– Мисс, – воскликнул молодой Брэнгтон, – Бид только и мечтает быть на вашем месте, она-то давно положила глаз на мистера Смита!

– Томас! – возмутилась его сестра, вскакивая с места. – Я сейчас надеру тебе уши! Да как ты смеешь такое говорить про меня?

– Черт подери, Том, это нехорошо! – сказал мистер Смит, жеманно улыбаясь. – Это дурно – разбалтывать секреты леди. Но не переживайте, мисс Бидди, я ему не поверю.

– Бид бы все отдала, лишь бы поехать, – не сдавался брат, – вот только мистеру Смиту, как и всем остальным, куда больше нравится мисс!

Пока его сестра злобно осаживала молодого Брэнгтона, мистер Смит тихо сказал мне:

– Сударыня, как вы можете быть настолько более красивой по сравнению с вашими кузинами и при этом настолько жестокой? Да на них никто и не смотрит, когда вы рядом!

– Мисс, – вмешался молодой Брэнгтон, – что бы он вам ни плел, вы ему не верьте, замыслы у него недобрые! Клянусь, он никогда на вас не женится. Он мне сотню раз повторял, что ни в жисть не пойдет под венец. А если бы он надумал, то Бид уже давно бы его прибрала к рукам и глазом не моргнула!

– Ну-ну, Том, не рассказывайте чужих секретов, иначе девицы будут меня бояться. Но, уверяю вас, – сказал ему мистер Смит шепотом, – если бы я и женился, то только на вашей кузине.

«Если бы!» Вы когда-нибудь слышали, мой дорогой сэр, такую непозволительную дерзость? Я посмотрела на мистера Смита с презрением, которое и не думала скрывать, и отошла в другой конец комнаты.

Он послал за наемным экипажем. Когда я попрощалась с мисс Брэнгтон, она гневно отвернулась от меня, ничего не ответив. Наверное, она считает, что я скорее искала, нежели пыталась избежать внимания и любезностей этого самоуверенного молодого человека.

Бал давали в длинной комнате в Хэмпстэде.

Комната – наиболее подходящее слово. Трудно было бы описать ее иначе, ведь она не была ни украшена, ни элегантна, в общем, ничем

В начале вечера я была избавлена от назойливости мистера Смита, ведь мадам Дюваль заявила, что сама намеревается танцевать с ним первые два танца. Мистер Смит явно огорчился, но она не обратила на это внимания, и ему больше ничего не оставалось.

Однако я огорчилась, услышав, что она собирается танцевать менуэт[114]. Я очень удивилась, потому что и представить себе не могла, что она согласится, или тем более сама предложит выставить себя напоказ подобным образом. Ей пришлось самой сообщить о своих намерениях, так как мистер Смит не захотел разговаривать с распорядителем бала[115].

Как же я радовалась во время менуэта, что вокруг меня не было никого из знакомых! Мадам Дюваль двигалась так странно; ее возраст, пышное платье, обилиерумянпривлекло к ней взгляды и, боюсь, вызвало насмешки всех присутствовавших. С кем она танцевала, я не знаю, но мистер Смит столь дурно воспитан, что без стеснения подтрунивал над ней и всячески высмеивал. Но я не желала ни смотреть на этого странного молодого человека, ни слушать, и прервала его, когда он начал было жаловаться, что вынужден танцевать с мадам Дюваль. Я сурово отвечала, что было бы более прилично адресовать свои сетования кому угодно из присутствующих, но только не мне.

Когда менуэт закончился, мадам Дюваль вернулась к нам и смутила меня вопросом о том, понравилось ли мне, как она танцевала. Я отвечала настолько вежливо, насколько могла, но моя холодность явно ее огорчила. Тогда она попросила мистера Смита занять хорошее место в контрдансе[116], и они ушли. До этого он имел наглость шепнуть мне:

– Сударыня, я умру со стыда, если кто-нибудь из моих знакомых увидит меня в танце со старой леди!

Какое-то время я радовалась, что освободилась от этого назойливого человека, но едва я вздохнула с облегчением, как ко мне обратился другой, которыйиспросил чести сплясать со мной.

Я отвечала, что не собираюсь танцевать, но он принялся надоедать мне и нагло требовать, чтобы я сменила гнев на милость. Мне пришлось напустить на себя крайне высокомерный вид, чтобы убедить его в серьезности моего отказа.

Позже ко мне в той же манере обращались и многие другие молодые люди. Их внешность и речи были и грубы, и вульгарны. Вскоре я обнаружила, что находиться там одной в равной степени и неприятно, и неприлично. Без сопровождения я скорее привлекала к себе внимание и непрошеные приглашения. Я так хотела этого избежать, что старалась выглядеть очень гордой и суровой – увидь вы меня в тот момент, вы бы наверняка посмеялись над вашей Эвелиной!

Я не знала, радоваться или огорчаться, когда мадам Дюваль и мистер Смит вернулись. Последний продолжал мучить меня назойливыми уговорами, а мадам Дюваль сказала, что пойдет играть в карты. Усевшись за карточный стол, она пожелала, чтобы мы пошли танцевать.

Не буду утомлять вас пересказом воспоследовавших споров. Мистер Смит требовал, чтобы я составила ему пару, до тех пор, пока я не утомилась. Мне пришлось бы согласиться, не приди мне на ум случай с мистером Ловелом. Тогда я сообщила своему преследователю, что никак не могу с ним танцевать, даже если бы хотела, потому что в его отсутствие отказала многим другим кавалерам.

Мистер Смит не только крайне огорчился, но и позволил себе вольность открыто и гневно упрекать меня: мне, мол, следовало отвечать, что я уже приглашена.

Я слушала его с таким равнодушием, что вскоре ему пришлось сменить тему. У меня не было сил с ним разговаривать: все мои мысли были заняты воспоминаниями о последних двух балах, которые я посетила. Компания, беседа, общество! О, сколь велика разница!

Однако вскоре мистер Смит повел себя настолько омерзительно, что мне пришлось высказаться: он выразил свое так называемое восхищение мной так дерзко и фамильярно, что мне ничего не оставалось, кроме как столь же явно выразить свое неудовольствие.

Но каково было мое удивление, когда я обнаружила, что он имел наглость (ибо как еще я могу это назвать?) думать, будто бы я злюсь потому, что сомневаюсь в честности его намерений!

– Моя дорогая сударыня, – сказал он, – имейте чуточку терпения! У меня нет дурных помыслов, даю слово. Но в самом деле, невозможно же решиться на такой поступок, как брак, в один момент. Утрата свободы… Насмешки всех знакомых… Я уверяю вас, сударыня, вы – первая дама, которая заставила меня задуматься об этом! Ведь в конце концов, дорогая моя сударыня, женитьба – это дьявольское изобретение!

– Ваше мнение, сэр, – отвечала я, – как о замужней, так и о холостой жизни, для меня совершенно ничего не значит. Прошу, не утруждайтесь рассуждениями об их достоинствах и недостатках.

– Ну вы даете, сударыня! Что вы не в духе, так я тому не удивлен, ведь свадьба, ясное дело, для леди святая святых! Но для нас-то, для джентльменов, все совсем иначе! Вы только поставьте себя на мое место. Предположим, у вас есть куча знакомых среди джентльменов, как у меня, и вы всегда вели себя среди них… всегда казались немного… немного мудрее остальных. И как тут всех разочаровать и вдруг взять да и жениться?

Я не знала, что сказать. Его тщеславие и заносчивость поразили меня и лишили дара речи.

– Ей-богу, сударыня, – добавил он, – не только мисс Бидди (хоть мне и не следовало вообще упоминать ее, да вот только ее братец проболтался, а сам-то я щепетилен в вопросах дамских секретов)… Так вот, не только мисс Бидди, но и многих других дам прочили мне в жены. Но я никогда и не думал о них – то есть не думал всерьез, – так что вы можете собой гордиться.

Тут он попытался завладеть моей рукой.

– Вряд ли у кого-то кроме вас получилось бы захомутать меня!

– Сэр, – вскричала я, отстраняясь с самым высокомерным видом, – вы заблуждаетесь, если думаете, что заставили меня гордиться собой больше, чем до этой беседы. Напротив, я нахожу этот разговор унизительным и невыносимым!

Тогда я заняла место за стулом мадам Дюваль. Узнав, что я отказала нескольким кавалерам, она посетовала на мое незнание света, но больше не настаивала, чтобы я танцевала.

Невероятное тщеславие этого человека требует от меня проявления такой силы духа, какой я в себе и не подозревала. Но я не могу допустить, чтобы он думал, будто бы я у его ног.

Вечер закончился очень спокойно. Мистер Смит больше не предпринимал попыток заговорить за мной, за исключением момента, когда

– В следующий раз, когда буду доставать билеты на бал для молодой леди, заключу сделку заблаговременно, чтобы мне не отказали и не заставили плясать со своей бабкой!

Мы благополучно доехали домой; так и закончился этот давно запланированный и крайне неприятный бал.

Письмо XX

Эвелина – в продолжение

Я только что получила очень трогательное письмо от мистера Макартни. Перешлю его вам, сэр, вместе со своим, чтобы вы смогли его прочесть. Теперь у меня еще больше причин радоваться тому, что я помогла ему.

Мистер Макартни – к мисс Энвилл

Сударыня!

Пораженный глубочайшей, идущей от самого сердца человечностью, с которой вы спасли несчастного незнакомца от погибели, прошу вашего дозволения с покорнейшей благодарностью выразить вам пылкую признательность и умолять о прощении за тот ужас, в который я вас поверг.

Сударыня, вы просите меня жить. Теперь я действительно обрел смысл жизни. Я не соглашусь покинуть этот мир по доброй воле, пока на меня распространяется милосердие и благорасположение, которые иначе могли бы быть дарованы другим нуждающимся и страждущим.

Доброжелательность, с которой вы интересовались моими делами, побуждает меня предположить, что вы хотели бы узнать причину отчаяния, от которого вы меня спасли, и об обстоятельствах трагедии, свидетельницей которой вы оказались. И все же, поскольку объяснение потребует, чтобы я раскрыл секреты крайне деликатного свойства, я вынужден умолять вас священно хранить их, хоть я и воздержусь от упоминания имен.

Я вырос в Шотландии, но моя мать, которая растила меня одна, была англичанкой и не имела ни одного родственника в той стране. Она посвятила мне все свое время. По ее словам, мы жили уединенно и вдали от друзей, поскольку она не переставала оплакивать моего отца, который внезапно умер вскоре после моего рождения.

В Абердине, где я завершил свое образование, я подружился с состоятельным молодым человеком и эту дружбу считал счастьем всей моей жизни. Но когда он закончил учебу, общение наше обернулось для меня величайшим горем: он, по указаниям своих родственников, стал немедленно готовиться к путешествию по Европе[117]. Так как я предполагал стать служителем церкви и должен был сам зарабатывать себе на хлеб, я не допускал и мысли о том, чтобы поехать с ним. Он с радостью оплатил бы мои расходы, но моя привязанность была так же бескорыстна, как и его, поэтому я твердо решил никогда не осквернять нашу дружбу денежными обязательствами.

Мы регулярно переписывались, поверяя друг другу все на протяжении двух лет, и тут мой друг приехал в Лион по пути домой. Оттуда он прислал мне настойчивое приглашение встретиться с ним в Париже, где он намеревался пробыть какое-то время. Я так хотел сократить время нашей разлуки, что моя добрая мать, всегда потакавшая моим желаниям, дала мне столько денег, сколько могла, и в роковой день я отправился в Париж.

Встреча моя с дорогим другом стала счастливейшим событием в моей жизни. Он представил меня всем своим знакомым. Шесть восхитительных недель, что я провел во французской столице, пролетели, словно один миг. Признаюсь, что не только общество лучшего друга было источником моего счастья. Я встретил молодую леди, дочь знатного англичанина, и полюбил ее. Полюбил любовью, в которой тысячу раз клялся, и тысячу раз искренне думал, что она будет длиться, пока я жив. Моя избранница только что покинула монастырь, в который ее отдали еще ребенком, и, хоть и англичанка по рождению, она едва разговаривает на своем родном языке. Характер и наружность этой девушки равно прекрасны, но еще больше меня восхитило то, что она была готова ради меня отказаться от огромного наследства и положения в обществе.

Когда время моего пребывания в Париже истекло, я совершенно растерялся при мысли о том, что мне придется покинуть свою возлюбленную. И все же у меня не хватало смелости открыться ее отцу, ведь он, вероятно, иначе представлял будущность своей дочери; на предложение руки и сердца от такого человека, как я, он посмотрел бы лишь с презрением… Что за невыносимая мысль! И все же я по-прежнему был вхож в дом этой девушки, где она жила под присмотром, по-видимому, одной-единственной старой служанки, которая мне благоволила.

Я буду краток: внезапное и неожиданное возвращение отца в одно роковое утро положило начало моим несчастьям, которые с тех пор так и преследуют меня. Наверняка он услышал наш разговор: он ворвался в комнату вне себя от ярости. Боже! Что за сцена за этим последовала! Какими словами он бранил нашу тайную связь! Осознание того, что я поступил дурно, вынуждало меня сносить его речи, но в конце концов, когда он в гневе назвал меня нищим подлым шотландцем, терпение мое лопнуло. Вспыхнув, я обнажил шпагу. Так же проворно, как и я, он выхватил свою (ведь он вовсе не стар и равен мне по силе и ловкости). Напрасно дочь его умоляла, напрасно умолял я, сожалея о своей несдержанности. Он продолжал упрекать меня, поносить мою страну и сыпать оскорблениями. Я не мог более сдерживаться. Мы дрались, и он пал!

В тот момент я готов был наложить на себя руки! Молодая леди лишилась чувств от ужаса, на шум стычки прибежала старая служанка, убедила меня скрыться и пообещала известить об исходе дела. В доме поднялась суматоха, и я, не помня себя от горя, согласился уйти.

Мой друг, которого я застал дома, вскоре узнал о произошедшем. Была почти полночь, когда пришла служанка. Она сообщила, что ее хозяин жив, а молодая леди пришла в чувство. Друг убеждал меня, что мне абсолютно необходимо покинуть Париж, пока оставалась хоть какая-то опасность. Служанка дала слово сообщать ему все, что произойдет, а он – передавать мне эти новости. Вот так с помощью моего дорогого друга я покинул Париж и вскоре вернулся в Шотландию. Я бы с радостью остановился в пути, чтобы быть ближе к тому месту, на котором были сосредоточены все мои мысли, но у меня было так мало денег, что я не мог себе этого позволить.

Вскоре мать заметила мои страдания: она не успокоилась, пока я все ей не рассказал. Волнение, с которым она выслушала мою историю, удивило меня. Имена людей, замешанных в ней, казалось, ужаснули ее, а когда я сказал «мы дрались, и он пал», она вскричала:

– Сын мой! В таком случае вы убили своего отца!

И она рухнула

Это горе было столь велико, что мой разум совершенно покинул меня; более недели я пролежал в бреду. Еще тяжелее пришлось моей бедной матери: она так жестоко страдала, так горько упрекала себя, что ради сохранения своей старой тайны подвергла меня опасности! Придя в себя, я чуть было снова не обезумел в ожидании новостей из Парижа. Возможно, письма с континента так сильно задержались из-за непопутных ветров, но я едва сдерживался, чтобы не бросить все и не поехать во Францию самому, чего бы мне это ни стоило! В конце концов пришло несколько писем сразу. Самого невыносимого, самого мучительного я избежал: я не стал отцеубийцей, он был жив. Мой друг писал, что, как только раны заживут, отец собирается отправиться в Англию, где моя несчастная сестра будет жить со своей тетей.

С этими новостями я испытал некоторое облегчение и немедленно задумал отправиться в Лондон, рассказать им всю свою ужасную историю и убедить моего разгневанного родителя, что ему больше нечего беспокоиться из-за неудачного выбора своей дочери. Матушка согласилась и написала письмо как свидетельство правдивости моих слов. Как только я, хоть и с трудом, смог себе это позволить, я отправился в Лондон на перекладных, стараясь тратить как можно меньше. Я подыскал себе темное жилище – мне не нужно говорить вам, сударыня, где – и столовался с хозяевами дома.

Здесь я чах неделю за неделей в тщетной надежде на прибытие… моей семьи. Вскоре я понял, что в ослеплении поступил неосмотрительно, так поспешно покинув Шотландию. Отцу снова стало хуже. Я в тревоге ждал его уже целых шесть недель, когда мой друг написал мне, что поездка все еще откладывается.

К тому времени мои средства почти совсем истощились, и я был вынужден скрепя сердце попросить помощи у матери, чтобы вернуться в Шотландию. Ах, сударыня! Ответ был написан не ее рукой, а рукой ее давней компаньонки. В письме говорилось, что матушка внезапно заболела горячкой и… скончалась!

Я видел вашу невероятную способность сочувствовать, которую вы столь благородно продемонстрировали, и это подсказывает мне, что нет нужды описывать все муки человека, перенесшего столько горестей.

В письмо было вложено и другое – к близкому родственнику, которое моя умирающая мать написала с большим трудом. В этом втором письме с глубочайшей материнской нежностью она описывала мое жалкое положение и умоляла его посодействовать мне в поиске какого-нибудь занятия. Но я был настолько сокрушен, что прошло две недели, прежде чем мне хватило смелости и силы духа, чтобы попытаться отнести его адресату. Нужда побудила меня решиться на этот шаг. Чтобы пойти к этому родственнику в пристойном виде, я заставил себя облачиться в траур. Тогда, наконец, я отправился по указанному адресу.

Мне сообщили, что человека этого не было в городе.

Я был в отчаянии. Гордость моя, непоколебимая прежде перед всеми невзгодами, пошатнулась. Я решил просить о поддержке своего друга, чью помощь я тысячу раз отвергал. Однако, сударыня, это невероятно трудно – отказаться от своих главных принципов (или предубеждений – назовите их, как хотите)! Поэтому я медлил еще неделю, прежде чем решился отправить письмо, в котором содержался смертный приговор моей независимости.

В конце концов, когда у меня остался последний шиллинг, когда хозяева дома стали обращаться со мной надменно и пренебрежительно, когда я едва не умирал от голода, я запечатал роковое послание и с тяжелым сердцем спустился, чтобы отнести его на почту. Но мистер Брэнгтон и его сын не позволили мне спокойно пройти через магазин. Они оскорбляли и унижали меня, они угрожали мне тюрьмой, если я немедленно не заплачу. Уязвленный до глубины души, я попросил у них подождать всего один день и вырвался от них в состоянии такого отчаянии, которое не в силах описать!

Я посчитал, что письмо теперь будет получено слишком поздно и потому не спасет меня от бесчестья. Я разорвал его на тысячу кусочков и едва смог удержаться от того, чтобы немедленно и бесславно не наложить на себя руки.

Пребывая в замешательстве и отчаянии, я задумал ужасное: я решил стать разбойником. Я вернулся на квартиру и собрал всю одежду, с какой мог расстаться. Немедленно продав ее, я приобрел пистолеты, порох и пули. Надеюсь, вы поверите мне, если я священно поклянусь, что моим единственным намерением было лишьпугатьпутешественников, на которых я напал бы с этим опасным оружием. Зарядить я его планировал лишь с целью (признаю, с жуткой целью!) защититься от постыдной смерти, если меня поймают. Я хотел лишь добыть достаточно денег, чтобы заплатить мистеру Брэнгтону и уехать в Шотландию. Из газет я собирался узнать имена своих жертв и впоследствии тайно возместить им все украденное.

Однако, сударыня, любое злодейство было мне в новинку. Смятение мое было столь велико, что я едва мог идти, хотя Брэнгтоны этого и не заметили, когда я прошел через магазин.

Здесь я остановлюсь. Что было дальше, вы знаете лучше меня. Время никогда не изгладит из моей памяти тот момент, когда я готовился к самоубийству или к тому, чтобы стать разбойником, а вы вбежали в комнату и остановили меня! О, это был поистине ужасный момент! Сама Рука Провидения, казалось, вмешалась, встала между мной и бесконечностью. Я принял вас за ангела! Я думал, что вы спустились с Небес! Я никогда прежде не видел создания столь неземного! Удивительно ли, что в моем смятенном состоянии вы показались мне слишком прекрасной для смертной девушки?

А теперь, сударыня, справившись с трудной задачей, написав это письмо, я должен приступить к еще одной. Преисполненный благодарности, я обещаю вам, что ваши доброта и щедрость не пропали зря. Вы открыли мне глаза: я был ведом ложной гордостью. Гордостью, из-за которой я отказывался от помощи друга и из-за которой был вынужден умолять о ней у вас – у незнакомки! – чуть было не повергнув вас в такое же отчаяние! И все же – о! – через какую внутреннюю борьбу мне пришлось

Я отдал мистеру Брэнгтону кольцо, подарок моей горячо оплакиваемой матушки, и тем самым в настоящее время удовлетворил притязания мистера Брэнгтона. С помощью денег, которые вы из сострадания дали мне, я надеюсь прожить до тех пор, пока не придет ответ от моего друга, которому я все-таки написал, или пока родственник моей матери не вернется в город.

Говорить, сударыня, о возвращении долга было бы напрасно. Я никогда не смогу это сделать! Услуга, которую вы мне оказали, столь велика, что я не в силах отплатить за нее. Вы вернули меня в чувство, вы научили меня смирять страсти, которые лишили меня разума! Вы показали мне, что, раз я не могу избежать горя, я должен сносить его, как мужчина! Ваше вмешательство в мою судьбу при столь чудесных обстоятельствах оказалось для меня не иначе как величайшим благом! И все же позвольте мне вас заверить, что денежную часть моего долга я верну, как только смогу.

Остаюсь, сударыня, с глубочайшим уважением и сердечной благодарностью ваш покорный и преданный смиренный слуга,

Дж. Макартни

Письмо XXI

Эвелина – в продолжение. Холборн, 1 июля, 5 часов утра

О сэр, что за приключение я должна описать! Всю ночь оно занимало мои мысли, и я так рано встала, чтобы рассказать обо всем вам.

Вчера мы решили провести вечер в садах Мэрибоун[118], где месье Торре[119], известный иностранец, должен был продемонстрировать фейерверки. Компания состояла из мадам Дюваль, всех Брэнгтонов, месье Дюбуа, мистера Смита и мистера Брауна.

Мы были чуть ли не первыми посетителями. Мистер Брэнгтон заявил, что собирается получить все причитающееся за свои деньги, которые вечно тратятся на всякую ерунду в таких глупых и бестолковых местах.

Мы прогуливались группками. Мистер Браун и мисс Полли шли отдельно, мисс Брэнгтон и мистер Смит следовали за ними: последний, казалось, мстил мне за мое поведение на балу, переключив все свое внимание на торжествующую мисс Брэнгтон. Частенько оба, хоть и под разными предлогами, оборачивались, чтобы посмотреть, отметила ли я их хитроумную уловку. Мадам Дюваль шла с месье Дюбуа, а мистер Брэнгтон – сам по себе. Его сын с радостью провел бы весь вечер со мной. Он то и дело повторял:

– Пойдемте же, мисс, повеселимся вместе: вы и я! Глядите, они все нас бросили, так давайте и мы от них уйдем!

Я отказалась и пошла с другой стороны от мадам Дюваль.

Эти сады, как их называют, не пленяют ни великолепием, ни роскошью, и вскоре мы так соскучились и устали, что я обрадовалась, когда нас пригласили к сцене: начиналось выступление. Я с удовольствием прослушала скрипичный концерт мистера Бартелемона[120] – этот музыкант одарен самым утонченным воображением и так хорошо передает глубину и все оттенки чувств!

Когда объявили, что скоро будут фейерверки, мы поспешили занять лучшие места, но вскоре нас окружила толпа, и стало очень тесно. Мистер Смит предложил дамам встать на скамьи: так мы и поступили. Тогда джентльмены нас покинули, чтобы тоже расположиться поудобнее, и пообещали вернуться, когда представление закончится.

Фейерверк был действительно прекрасен и замечательно отобразил историю Орфея и Эвридики[121]. Но в миг, когда роковой взгляд разлучил их навеки, прогремел такой взрыв, раздался такой жуткий шум, что все мы, как по приказу, спешно соскочили со скамей и отбежали в сторону, испугавшись бесчисленных огненных искр, сверкавших в воздухе.

Минуту или две я не знала и не думала о том, куда бежала, но вскоре какой-то незнакомец вывел меня из забытья словами:

– Пойдемте со мной, моя дорогая, я о вас позабочусь.

Я вздрогнула и, к своему ужасу, заметила, что обогнала всех моих спутниц: вокруг не было никого из знакомых! Забыв о своем первоначальном страхе, я кинулась к скамьям, но обнаружила, что там были совершенно чужие люди.

Напрасно я оглядывалась в поисках тех, с кем приехала. Я оказалась среди чужаков, без сопровождения, без компании, без друзей! Я металась в толпе, не зная, куда же свернуть, куда идти. Время от времени со мной заговаривали какие-то наглые и грубые мужчины; мое смятение лишь давало им повод отпускать дерзкие остроты в мой адрес или проявлять фамильярную галантность.

В конце концов какой-то молодой офицер, решительно подойдя ко мне, заявил:

– Милая крошка, я вербую тебя к себе на службу!

Затем он грубо схватил меня за руку. Я закричала от страха. Решительно вырвавшись, я поспешила к двум незнакомым леди[122] и взмолилась:

– Ради всего святого, любезные дамы, защитите меня!

Они рассмеялись, но с готовностью ответили:

– Да, пусть пойдет с нами.

И каждая взяла меня под руку.

Насмешливо и нараспев они поинтересовались, что же так напугаломою светлость? Я искренне рассказала им о произошедшем и попросила их оказать добрую услугу: помочь мне найти моих друзей.

О да, разумеется, пообещали они, пока я с ними, в друзьях у меня не будет недостатка. Я отвечала, что буду крайне благодарна за любую помощь. Но как же я смутилась, дорогой сэр, заметив, что каждое мое слово вызывало взрыв хохота! Однако я не буду останавливаться на беседе, которая вскоре, к невыразимому ужасу, дала мне понять, что я искала защиты от оскорблений у тех, кто сами были готовы оскорбить меня! Вы, мой дорогой сэр, я знаю, поймете и посочувствуете мне: я будто оказалась в кошмаре наяву – я не могу описать его словами!

Сделав это ужасное открытие, я бы немедленно убежала от них, но они крепко держали меня под руки, и это было совершенно невозможно. Я так боялась гнева этих женщин или оскорблений, что не пыталась вырваться.

Они осыпали меня вопросами, сопровождая их громкими восклицаниями: а как меня зовут? А кто я? А откуда я? Мои ответы были крайне путаными, но – святые небеса! – что же я испытала, когда через несколько мгновений заметила приближающегося к нам… лорда Орвилла!

Никогда не забуду то, что почувствовала в тот момент. Если бы ваша Эвелина в самом деле была виновна в том, на что его мог натолкнуть вид моих спутниц, едва ли я страдала бы менее жестоко!

К моей безграничной радости, он прошел мимо, не заметив меня, хотя я и увидела, что его взгляд небрежно скользнул по нам.

Как только он ушел, одна из этих несчастных женщин сказала:

– Так вы знаете этого молодчика?

Не подумав,

– Нет, сударыня.

– В таком случае вы больно хорошо научились стрелять глазами – для скромной-то провинциалочки!

Тогда я поняла, что невольно обманула ее, но была этому даже рада.

Как же я возликовала, когда через несколько минут услышала голос мистера Брауна:

– Боже, да это ж мисс!.. Как ее там звать?..

– О господи, – вскричала я, вырываясь от незнакомок, – слава Богу, я нашла своих спутников!

Мистер Браун, однако, был один. Не до конца осознавая, что делаю, я взяла его под руку.

– Боже, мисс, мы повсюду вас искали, представьте себе! Кто-то подумал, что вы домой поехали, но я сказал… То бишь, сказал я, что не думаю… не думаю, говорю, что она совсем одна уехала. Так и сказал, да!

– Так этот джентельмен ваш знакомый, мисс, не так ли? – спросила одна из женщин.

– Да, сударыня, – отвечала я. – Благодарю вас за вашу любезность, но теперь я в полной безопасности и больше вас не затрудню.

Я слегка поклонилась и отошла бы, но, увы, тут к нам присоединились мадам Дюваль и обе мисс Брэнгтон.

Они принялись наперебой расспрашивать меня, что случилось. Я кратко отвечала, что обязана этим двум леди, взявшим меня под свою опеку, и что остальное расскажу позже. Не то чтобы я робела, но постеснялась говорить более открыто в присутствии этих женщин.

Тем не менее, я рискнула снова попрощаться с моими спутницами и предложила поискать мистера Брэнгтона. Эти несчастные выслушали меня с наглым любопытством, но, казалось, не понимали никаких намеков. Как же я оскорбилась, когда, пошептавшись о чем-то между собой, они заявили, что решили присоединиться к нам! Одна из незнакомок нагло взяла под руку меня, а вторая оперлась на руку мистера Брауна. Сами того не желая, мы оказались между ними, а мадам Дюваль и сестры Брэнгтон последовали за нами.

Сложно сказать, кто испугался больше: я или мистер Браун, который не оказал ни малейшего сопротивления, хотя весь дрожал от смущения, как и я. Я бы немедленно вырвалась, но меня так крепко держали, что я даже не могла пошевелиться. А бедного мистера Брауна так зажали, что он не вытерпел и воскликнул:

– Боже, сударыня, не надо так сжимать мою руку!

Так мы не прошли и трех шагов – о сэр! – когда снова встретили лорда Орвилла! На этот раз он не прошел мимо молча. Увы! Я встретилась с ним взглядом и немедленно опустила глаза. Он подошел, и все мы остановились.

Я посмотрела на него. Он поклонился. Боже правый, как выразительно он взглянул на меня! Никогда еще я не видела в его глазах такого удивления и тревоги. Да, мой дорогой сэр, он выгляделкрайневстревоженным, и воспоминание об этом – единственное утешение после этого ужасного, мучительного вечера!..

Что он сказал, я не знаю: казалось, я лишилась и слуха, и разума. Помню лишь, что молча сделала реверанс. Лорд Орвилл остановился на секунду, как если бы… а может быть, мне показалось… как если бы не хотел уходить. Увидев, однако, что задерживает всю компанию, он все же откланялся и удалился.

Право, мой дорогой сэр, я думала, что упаду в обморок, так сильны были мои эмоции, мой стыд, моя досада и тысяча других чувств – я не способна их описать. Я резко вырвалась сначала из рук незнакомки, а затем и мистера Брауна, подошла к мадам Дюваль и попросила, чтобы в дальнейшем она не отпускала меня от себя.

Полагаю, лорд Орвилл заметил, что произошло: едва я освободилась, он вернулся. Мой дорогой сэр, моя радость, мое удивление в тот момент мгновенно искупили все огорчение, что я испытала до этого. Разве то, что такой спокойный, такой сдержанный человек, как лорд Орвилл, вернулся, не говорит о том, что он… беспокоился за меня? По крайней мере, так я невольно подумала, снова увидев его.

С любезностью, какую мне в последнее время редко приходится наблюдать, он извинился, что побеспокоил нас, а затем осведомился о здоровье миссис Мирван и остальных обитателях Говард-Гроув. Моя лестная догадка придала мне сил, и я, кажется, отвечала с готовностью и почти что спокойно. Однако наша беседа была очень короткой: к сожалению, вскоре нас прервали.

Хотя сестры Брэнгтон почти немедленно поняли, кем были женщины, к которым я по несчастью обратилась, они были столь неразумны и глупы, что просто хихикали над ними. На мадам Дюваль же эти незнакомки и вовсе произвели впечатление: она какое-то время действительно принимала их за благородных дам. Право, удивительно, как легко ее обмануть, как часто она заблуждается! Вскоре все мы пришли в еще большее замешательство: молодой Браун не мог и пошевелиться, так крепко его держали с обеих сторон. Поначалу он тихонько жаловался, но в конце концов не выдержал и вскричал:

– Боже, дамы, вы делаете мне больно! Я дальше и шагу не смогу сделать, если вы продолжите так щипать меня за руки!

Незнакомки громко расхохотались, сестры Брэнгтон принялись еще пуще хихикать, я очень смутилась, а на лице лорда Орвилла отразилось негодование и удивление. С тех пор он ни разу не обратился ко мне.

Мадам Дюваль, которая тоже начала подозревать, кем были наши незваные спутницы, предложила сесть в первую же свободную ложу, заказать ужин и подождать мистера Брэнгтона.

Мисс Полли сказала, что видела такую ложу; туда мы и направились. Мадам Дюваль немедленно села, а наглые женщины, усадив между собой напуганного мистера Брауна, последовали ее примеру.

Лорд Орвилл так холодно пожелал мне хорошего вечера, что ранил меня до глубины души. Я ничего не ответила, но мое лицо, если оно хоть немного отражает то, что у меня на сердце, наверняка затуманилось печалью. У меня есть некоторое основание думать, что так оно и было: ведь он куда мягче, но с не меньшим достоинством, поинтересовался:

– Позволит ли мне мисс Энвилл спросить ее адрес, чтобы я мог навестить ее до того, как покину город?

О, как я покраснела! Какое унижение я испытала, когда ответила:

– Милорд, я живу… в Холборне.

Тогда он поклонился и покинул нас.

О, что же он подумает об этом приключении! Какое странное, какое жестокое стечение обстоятельств – и все против меня! Если бы у меня была сила духа, я бы немедленно объяснила, как оказалась в такой ужасной компании, но – увы! – мне не хватило смелости!

Я не стану распространяться о том, чем закончился вечер. Я всегда вам пишу о том, что занимает мои мысли,

Что бы ни подумал о произошедшем лорд Орвилл, едва ли у него сложилось благоприятное впечатление. Быть увиденной якобы гуляющей – боже правый! – с женщинами такого толка! Как тщеславна, как горда я была, когда пыталась избежать встречи с лордом Орвиллом, будучи в обществе Брэнгтонов и мадам Дюваль! Как счастлива бы я была теперь, не застань он меня с такими ужасными спутницами! И Холборн! Что за адрес! Он, кто всегда… Но я не буду больше мучить вас, мой дорогой сэр, своими предположениями и опасениями. Возможно, он навестит меня, и тогда мне выпадет шанс объяснить ему, как случилось такое ужасное недоразумение. И все же я не назвала номер дома: возможно, лорд Орвилл не сможет разыскать меня. Я упомянула, что живу «в Холборне», и он не стал задавать дальнейших вопросов: наверное, заметил мое смущение…

Что ж, пусть мне повезет!

И все же позвольте мне, отдав должное лорду Орвиллу, учитывая высокое мнение, которое у меня сложилось о его чести и деликатности, – позвольте мне отметить разницу в его поведении и поведении сэра Клемента Уиллоби. В схожих обстоятельствах лорд Орвилл, по меньшей мере, имел повод подумать обо мне плохо и унизить меня. Однако он поступил совершенно иначе. В самом деле, он выглядел взволнованным и крайне удивленным, но вел себя вовсе не нагло – нет! – он был любезен и вежлив. Осмелюсь предположить, что он даже пожалел меня и встревожился, ведь еще совсем недавно я была в компании достойных людей и вдруг оказалась в таком странном, таком нелестном положении! Но какими бы ни были сомнения и подозрения лорда Орвилла, он вовсе не позволил им повлиять на его обращение со мной. Он говорил и держался с такой же вежливостью и внимательностью, какими всегда удостаивал меня, когда я была под опекой миссис Мирван.

Но позвольте мне оставить эту тему.

В каждый унизительный или тревожный момент как исполнено благодарности мое сердце, как я радуюсь, что могу быть уверена в ваших непреходящих нежности, сочувствии и защите! О сэр, если бы я могла выразить на бумаге то, что я чувствую, каким ярким был бы язык вашей преданной Эвелины!

Письмо XXII

Эвелина – в продолжение. Холборн, 1 июля

С момента моего последнего письма к вам меня одолевали тревога и беспокойство. Не имея ни сил, ни смелости чем-то заняться, я бездельно сидела у окна. Ожидая, что мадам Дюваль позовет меня к завтраку, я заметила среди проезжавших экипажей карету с гербом, а через несколько минут и ее пассажира – лорда Орвилла! Я немедленно отпрянула, но все же он меня увидел, ведь карета вскоре остановилась у наших дверей.

Мой дорогой сэр, должна признаться: я была очень взволнована. Мысль, что я буду принимать лорда Орвилла сама, понимание, что он приехал исключительно ради меня, желание объяснить случившееся накануне, унизительность моего текущего положения… Эти мысли захлестнули меня и вызвали такое смущение и замешательство, что я не в силах их описать.

Полагаю, он сообщил свое имя служанке, но та, непривычная к таким церемониям, забыла его по пути и сказала мне только, что внизу ждет важный лорд и хочет меня видеть, а вскоре появился и он сам.

Даже когда я вращалась в высшем обществе и была привычна к принятым там манерам, я восхищалась любезностью и элегантностью лорда Орвилла. Представьте же себе, сэр, как они поразили меня теперь! Теперь, когда я отброшена далеко за пределы блестящего круга и живу с людьми, которым чужды даже обычные вежливость и приличия!

Что за неловкость я испытывала, принимая такого гостя! Могла ли я вести себя иначе, находясь в столь незавидном положении? Когда мы поздоровались и обменялись общепринятыми вопросами, лорд Орвилл сказал:

– Мне очень повезло, что я застал мисс Энвилл дома. Еще более я рад, что вы оказались не заняты.

Я лишь поклонилась. Затем лорд Орвилл заговорил о миссис Мирван, спросил, как давно я в городе и прочее. Это оказалось очень кстати и дало мне время прийти в себя.

– Если мисс Энвилл окажет мне честь и позволит присесть на несколько минут (мы оба стояли), то я рискну поведать ей причину, которая, помимо желания справиться о вашем здоровье, побудила меня явиться так рано.

Тогда мы оба сели. Вскоре лорд Орвилл продолжил:

– Я даже не знаю, как мне просить прощения за вольность, которую я собираюсь совершить. Могу ли я полностью положиться на ваше великодушие и не извиняться вовсе?

Я лишь кивнула.

– Боюсь, вы осудите меня за дерзость, но все же я не могу не вмешаться…

– Дерзость? О милорд, я уверена, что это невозможно!

– Вы очень добры и поощряете меня говорить откровенно…

Он снова остановился, но я промолчала: так напряженно я ждала, что же он скажет. В конце концов, отведя взгляд и колеблясь, он тихо спросил:

– Те леди, с которыми я видел вас вчера, – ваши давние знакомые?..

– Нет, милорд, – вскричала я, вскакивая и густо краснея, – и никогда ими не будут!

Лорд Орвилл тоже встал и с самым сердечным сочувствием произнес:

– Простите, сударыня, за прямоту этого вопроса, но я не знал, как задать его иначе. Мне нет прощения. Я могу лишь сослаться на свое уважение к миссис Мирван и на мое искреннее желание, чтобы вы были счастливы. И все же, боюсь, я зашел слишком далеко!

– Я крайне благодарна за честь, которую ваша светлость оказывает мне своим вниманием, но…

– Позвольте мне заверить вас, – воскликнул он, заметив мои колебания, – что мне не свойственна назойливость, что я ни в коем случае не рискнул бы вызвать ваше неудовольствие, если бы не был уверен: вы слишком добры, чтобы обидеться без серьезного на то повода.

– Обидеться! – вскричала я. – Нет, милорд, я лишь удручена, в самом деле удручена, что оказалась в таком ужасном положении и что вынуждена давать объяснения… Как это огорчает и унижает меня!

– Лишь я один, – воскликнул он с некоторым жаром, – огорчен, лишь я заслуживаю унижения! Я не жду объяснений, потому что не сомневаюсь в вас, но заблуждаясь в моих намерениях, мисс Энвилл ранит саму себя. Поэтому

Я кивнула, и мы снова сели.

– Признаюсь, я был очень удивлен, – продолжал он, – когда встретил вас вчера вечером в обществе двух особ, которые, я уверен, не заслуживали чести прогуливаться с вами. Мне было непросто даже предположить, почему так случилось, и все же, поверьте, я ни на мгновение не подумал о вас плохо. Я был уверен, что вы не догадываетесь, с кем имеете дело, и понимал, каким ударом для вас явится осознание того, кто такие ваши спутницы. И все же при столь коротком знакомстве я не имел права заводить такой разговор, не имел права высказывать свое непрошеное мнение по теме столь деликатной… если бы не знал, что доверчивость – сестра невинности. Я опасался, что вас ввели в заблуждение. Я был просто вынужден взять на себя смелость предостеречь вас. Но я не прощу себя, если, к несчастью, причинил вам боль.

Чувство гордости, вызванное его первым вопросом, сменилось радостью и благодарностью, и я немедленно как можно подробнее описала лорду Орвиллу обстоятельства, из-за которых оказалась в компании этих несчастных женщин. Он слушал с таким лестным вниманием, казался таким заинтересованным в рассказе, так вежливо поблагодарил меня за мою снисходительность, когда я закончила! Мне было стыдно даже поднять на него глаза; я с замирающим сердцем ждала, что он скажет.

Тут пришла служанка и сообщила, что мадам Дюваль желает, чтобы мы позавтракали в ее комнате.

– Боюсь, – воскликнул лорд Орвилл, немедленно вставая, – что я злоупотребил вашим временем. И все же мог ли я поступить иначе?

Затем, взяв меня за руку, он спросил:

– Позволит ли мисс Энвилл мне таким образом скрепить наш мир?

Затем он прижал ее к губам и ушел.

Великодушный, благородный лорд Орвилл! Какое бескорыстное поведение! Какое деликатное! Он хотел дать мне совет, но при этом боялся ранить меня! Смогу ли я в будущем сожалеть о приключении в Мэрибоуне, если после него мне нанесли столь лестный визит? Даже если бы мои огорчение и унижение были еще больше, даже если бы мне пришлось пережить больший ужас, такой знак уважения (ведь я могу так сказать?..) от лорда Орвилла полностью окупил все тревоги.

Однозначно, сэр, мне понадобится утешение, ведь сейчас я нахожусь в незавидном положении. Когда он ушел, произошли два события, которые, не будь я в приподнятом настроении, крайне расстроили бы меня.

Во время завтрака мадам Дюваль внезапно спросила, не желаю ли я выйти замуж, и добавила, что мистер Брэнгтон предложил мне вступить в брак с его сыном. Удивленная и, признаюсь, задетая, я заверила, что мистер Брэнгтон лишь потратит свое время впустую, рассматривая меня как будущую невестку.

– Ну, у меня самой-то были планы получше, если бы я могла отвезти тебя в Париж и заставить отца признать тебя. Но раз так не получается, ты не нашла жениха получше, а вы оба мне родня, я и подумала: разделю-ка свое состояние между вами! Когда поженитесь – дом будет полная чаша, ни в чем нужды знать не будете.

Я попросила мадам Дюваль не продолжать, заверив ее, что мистер Брэнгтон-младший был мне совершенно не приятен. Однако она не прекращала увещевать меня и раздумывать над этим замыслом, как всегда, не обращая внимания на любые мои возражения. Она строго велела мне ни принимать предложения, ни отказывать мистеру Брэнгтону, пока она не решит, что еще можно для меня сделать. Молодой человек, добавила она, часто порывался сам поговорить со мной, но не зная, как подступиться к вопросу, поручил ей замолвить за него словечко.

Не колеблясь, я пылко и открыто сказала, что это предложение мне отвратительно, но все было тщетно. В конце концов мадам Дюваль повторила то же, с чего и начала: я, дескать, могу не выходить за мистера Брэнгтона, коли найду жениха получше.

Однако я ни за что не стану слушать чьи-либо еще убеждения относительно этого гнусного плана.

Вторая причина моих затруднений, – что весьма неожиданно! – кроется в месье Дюбуа. К моему огромному удивлению, когда мадам Дюваль вышла из столовой после обеда, он вложил в мою руку записку и немедленно откланялся.

В записке было откровенное признание в любви. По его словам, он никогда не открыл бы мне своих чувств, если бы не знал, что мадам Дюваль решила отдать меня за молодого Брэнгтона – мысль об этом союзе оказалась для него невыносима. Месье Дюбуа настоятельно просит меня простить его безрассудство, уверяет в своем неколебимом уважении ко мне и вверяет свою судьбу времени, спокойствию и состраданию.

Я крайне обеспокоена этим поступком месье Дюбуа – ведь я была о нем такого высокого мнения! Мне нетрудно будет сообщить о своем отказе, так что я не стану говорить мадам Дюваль об этом письме, тем более что у меня есть причины думать, что все это ей очень не понравится.

Письмо XXIII

Эвелина – в продолжение, 3 июля

О сэр, какая же невыносимая тревога стала расплатой за счастье одного короткого утра!

Вчера мистер Брэнгтон предложил поехать в Кенсингтонские сады, и, как всегда, мадам Дюваль настояла, чтобы я тоже присоединилась.

Мы отправились на Пикадилли в наемном экипаже, а затем прогулялись по Гайд-парку. В любой другой компании прогулка была бы восхитительной: мне очень понравились Кенсингтонские сады[123], они однозначно лучше Воксхолла.

Молодой Брэнгтон постоянно докучал мне. Он шел рядом со мной и буквально принуждал разговаривать с ним. И все же моя сдержанность и холодность не дали ему заговорить о ненавистном плане, которого я опасалась после разговора с мадам Дюваль. Когда я случайно отстала от остальных на несколько ярдов, он сказал было:

– Полагаю, мисс, тетушка сказала вам о… Вы сами знаете о чем? Правда ведь, мисс?

Но я отвернулась и ничего не ответила. Ни мистера Смита, ни мистера Брауна не было с нами, и бедный месье Дюбуа, обнаружив, что я его избегаю, выглядел таким грустным, что мне стало действительно жаль его.

Пока мы прохаживались по саду, я заметила лорда Орвилла, гуляющего в отдалении с несколькими леди. Я немедленно спряталась за мисс Брэнгтон и постаралась незаметно пройти мимо: я боялась, что он снова увидит меня на публике в обществе людей, которых я стыжусь.

К счастью, моя уловка удалась, и я его больше не видела: внезапный сильный ливень заставил нас поспешить прочь из сада. Мы бежали до тех пор, пока не укрылись в маленькой лавке зеленщика. Здесь мы

Боясь быть узнанной, я шепотом попросила мисс Брэнгтон не называть моего имени. Если бы я хоть немного подумала, то поняла бы: это было ни к чему, ведь никто из присутствовавших никогда не обращался ко мне кроме как к «кузине» или «мисс». Но я вечно попадаю в неловкие и затруднительные ситуации по собственной глупости.

Мои слова пробудили ее любопытство. Она замучила меня настойчивыми и глупыми вопросами, и мне пришлось рассказать причину своей просьбы. Я сообщила ей, что знаю лорда Орвилла. Напрасно я это сделала! Ведь она не успокоилась, пока не выпытала у меня подробности нашего знакомства. Затем, подозвав свою сестру, она выпалила:

– Лорд, Полли, ты только подумай! Мисс танцевала с лордом!

– Ничего себе, – вскричала Полли, – никогда бы не подумала! Мисс, а о чем вы разговаривали?

Ответить было не так-то просто. Обе сестры начали засыпать меня вопросами, да так настойчиво, что вскоре привлекли внимание мадам Дюваль и всех остальных. Они разболтали им все, что выпытали у меня.

– Боже, – воскликнул молодой Брэнгтон, – тогда на месте мисс я бы воспользовался экипажем его светлости, чтобы добраться до города[124].

– И правда! – поддержал его отец. – В этом есть смысл! Так от знакомства с этим лордом будет толк: сэкономим на экипаже!

– Господи, мисс, – поддержала мисс Полли, – было бы здорово, я ух как хотела бы прокатиться в карете с гербом!

– Ей-богу, – присоединилась мадам Дюваль, – здорово придумано! Отличная мысль! Давайте кликнем кучера.

– Ни за что на свете! – воскликнула я, крайне встревоженная. – Право, это совершенно невозможно!

– Почему это? – спросил мистер Брэнгтон. – Какой смысл быть знакомой с лордом, если никакой выгоды тебе с того нет?

–Ma foi, дитя, – вмешалась мадам Дюваль, – ты все равно что младенец, ничего-то не знаешь о том, как оно заведено в свете! Эй, человек, – крикнула она одному из лакеев, – позовите-ка сюда кучера, я хочу с ним потолковать.

Лакей удивился, но не двинулся с места.

– Пожалуйста, прошу, сударыня… Прошу, мистер Брэнгтон, ради всего святого, оставьте эту затею! Я очень мало знаю его светлость и никак не могу себе позволить обратиться к нему с такой дерзкой просьбой.

– Молчи, дитя! – сказала мадам Дюваль. – Я знаю, что делаю! Коли вы, любезный, не позовете кучера, я сама это сделаю!

Лакей дерзко рассмеялся и развернулся на каблуках. Разъяренная мадам Дюваль сама выбежала под дождь и обратилась к кучеру, который немедленно подчинился ее приказам. В ужасе я бросилась за ней, я молила ее вернуться домой в наемном экипаже, но – увы! – мадам Дюваль глуха ко всем убеждениям! Она сказала кучеру, чтобы он отвез нас прямо в город и что она замолвит за него словечко перед лордом Орвиллом. Кучер, ухмыльнувшись, поблагодарил ее, но отвечал, что постоит за себя сам, и уже было тронулся с места, когда другой лакей подошел с сообщением: лорд Орвилл отправился в Кенсингтонский дворец[125] и экипаж ему не понадобится еще час-другой.

– Тогда, дружище, – вмешался мистер Брэнгтон (поскольку все остальные последовали за мадам Дюваль и мной), – что тебе будет стоить отвезти нас в город?

– А с меня кружка пива! – добавил сын.

Кучер лишь расхохотался в ответ, а наглый лакей присоединился к нему. Я порадовалась, что они не соглашались везти нас, хоть и была уверена, что если бы его светлость видел такое наглое поведение, то немедленно рассчитал бы их.

– Pardi, – возмутилась мадам Дюваль, – во всем королевстве не сыщешь таких нахалов, как эти лакеи! Но за мной дело не станет, я доложу хозяину о вашем гоноре, и тогда-то вы еще попляшете!

– Но разве милорд давал вам разрешение воспользоваться его каретой? – слегка обеспокоенно спросил кучер.

– Неважно! – сказала она. – Коли он джентльмен, то наверняка подвез бы нас, уж не позволил бы, чтобы мы промокли до нитки. Ей-богу, он еще узнает, как нагло вы себя вели! Вот эта молодая леди хорошо с ним знакома.

– Да, она его знает, – подтвердила мисс Полли, – а еще она два раза с ним танцевала!

О, какую же глупость я свершила! Как же я жалела об этом! Слуги кусали губы и смотрели друг на друга в замешательстве. Мои спутники заметили это и, воспользовавшись их растерянностью, заявили, что незамедлительно напишут лорду Орвиллу об их плохом поведении. Это сильно напугало их, и один из лакеев предложил сбегать во дворец, чтобы спросить разрешения его светлости воспользоваться экипажем.

Я вся задрожала при одной мысли об этом, Брэнгтоны заколебались, но если мадам Дюваль что-то вбила себе в голову, то ее не переубедишь.

– Бегите шустро, да передавайте поклон от этой вот леди вашему хозяину и скажите ему, что у нас нет экипажа и что мы с удовольствием прокатимся в его карете до Холборна, – приказала она.

– Нет-нет-нет! – вскричала я. – Остановитесь! Я совсем не знаю его светлость! Я не посылаю ему никаких сообщений! Мне совершенно нечего ему сказать!

Крайне озадаченные, слуги не сдержались и вновь разразились наглым хохотом. Мадам Дюваль яростно выбранила меня, а затем приказала лакеям, чтобы они немедленно ступали во дворец.

– А какое имя назвать милорду? – поинтересовался кучер.

– Энвилл, – отвечала мадам Дюваль. – Скажите ему, что мисс Энвилл просит об экипаже, молодая леди, с которой он однажды танцевал.

Я была в ужасе, но скорее ветер внял бы моим просьбам, нежели те, к кому я взывала! Поэтому лакей, подстегиваемый повторяющимися угрозами мадам Дюваль и, вероятно, вспомнивший мое имя сам, действительно побежал во дворец, чтобы передать эту нелепую просьбу!

Он вернулся через несколько минут и, со всей учтивостью поклонившись мне, сказал:

– Милорд просит засвидетельствовать вам свое почтение и говорит, что его экипаж всегда в распоряжении мисс Энвилл.

Я была так тронута любезностью лорда Орвилла и так огорчена всем произошедшим, что едва могла удержаться от слез. Мадам Дюваль и сестры Брэнгтон резво запрыгнули в экипаж и потребовали, чтобы я последовала их примеру. Я бы с радостью подверглась самому суровому наказанию, лишь бы этого не делать, но сопротивляться было бесполезно.

Во время всей поездки я не произнесла ни слова, но никто этого не заметил: вся компания трещала без умолку. Мы остановились около нашего дома, но, когда мадам Дюваль и я вышли, Брэнгтоны поинтересовались, нельзя ли довезти их до Сноу-Хилл. Теперь слуги были очень любезны и не

Нечасто выпадала мне такая беспокойная ночь! Едва я восстановила доброе мнение лорда Орвилла обо мне, как сразу же утратила его! Дать ему повод думать, будто бы я хотела похвастаться знакомством с ним! Обнародовать, что он танцевал со мной! Позволить себе такую вольность, какой я бы устыдилась, даже иди речь о моих самых близких друзьях! Допустить такую дерзость по отношению к тому, кто проявил ко мне исключительное уважение! В самом деле, сэр, сложно себе представить положение более неловкое и мучительное!

Если тогда мои чувства были таковы, то представьте себе, как я страдала во время сцены, которую собираюсь описать. Я просто не в силах передать свою досаду!

Сегодня утром, пока я была одна в столовой, явился молодой Брэнгтон. Он вошел с крайне важным видом, медленно подошел ко мне и заявил:

– Мисс, сам лорд Орвилл шлет вам свой поклон.

– Лорд Орвилл! – повторила я в изумлении.

– Да, мисс, лорд Орвилл. Теперь я знаю его светлость так же хорошо, как и вы. Он очень любезный джентльмен, хоть и лорд!

– Ради всего святого, объяснитесь!

– Так вот, мисс, после того, как вы вышли из экипажа, кое-что случилось… Ну да теперь это неважно, ведь все хорошо закончилось! В общем, когда мы взбирались на Сноу-Хилл, то врезались прямиком в телегу, и от толчка чуть колесо не слетело. Дальше – хуже: я бросился открыть дверь, подумал, что карета того – совсем сломалась, да вот ведь досада: я совсем забыл, что окно было закрыто, и как врезался головой прям в стекло! Взгляните, мисс, мне весь лоб рассекло!

Случись с Брэнгтоном что-то похуже, в тот момент я едва ли стала переживать за него больше. Он продолжил свой рассказ, а я не вымолвила ни слова: мое смятение было слишком велико.

– Боже, мисс, там была такая куча-мала: и мы, и слуги, и все вокруг бегали, вы и представить себе не можете! Мало того, что стекло разбилось! Кучер сказал, что возвращаться в этой карете в Кенсингтон опасно. Мы все стояли и не знали, что делать, а лакеи сказали, что пойдут да расскажут все его светлости. Отец испугался, что милорд оскорбится, и тогда нашему делу и магазину несдобровать! Так что он велел мне ступать и принести извинения за то, что я разбил стекло. Лакей сказал, что лорд Орвилл живет на Беркли-сквер[126], так что сегодня с утра я туда пошел и нашел его дом.

– Вы пошли домой к лорду Орвиллу? – вскричала я, задыхаясь от страха.

– Да, мисс, и дом-то очень даже ничего, такой элегантный! Вы когда-нибудь там были?

– Нет.

– Нет? Тогда, мисс, я знаю его светлость лучше, чем вы, хоть вы и встретились с ним первая. Так вот, когда я подошел к двери, я малость задумался, что же мне сказать, но слуги меня не пускали к своему хозяину. Он, дескать, занят, но я могу оставить сообщение. Я чуть было не ушел, но тут решил: скажу, мол, пришел от вас.

– От меня!

– Да, мисс, ну не зря же я так далеко промотался? Тогда я сказал привратнику, мол, передай его светлости, что один человек хочет поговорить с ним и что пришел он от мисс Энвилл.

– Боже правый! – вскричала я. – По какому же праву вы позволили себе такую дерзость?

– Боже, мисс, да не торопитесь же! Вы порадуетесь, как и я, когда услышите, чем все закончилось. Слуги тотчас пропустили меня и сказали, что его светлость немедленно меня примет. Я прошел через такую толпу слуг и через столько комнат, что даже малость струхнул: а вдруг этот лорд будет весь такой надменный и слова не даст сказать? Но он оказался совсем не надменный и ко мне был так вежлив, как если бы я сам был лордом. Тогда-то я и сказал, что, мол, надеюсь, он не злится из-за стекла, что я его разбил случайно. А он и говорит: мол, не переживайте, это неважно. Он еще спросил, благополучно ли вы добрались до дома, а я и скажи, что да, и передал ему ваше почтение.

– Мое почтение! – воскликнула я. – Но кто вам позволил? Кто вас просил?

– Да это я сам придумал, просто чтобы он решил, что я пришел от вас. Но я вот еще что забыл: лакей сказал, что лорд Орвилл уезжает завтра вечером, его сестра скоро выходит замуж, поэтому он заказывает кучу вещей к свадьбе. Так вот, мне в голову пришла мысль: раз он весь такой вежливый, чего бы не предложить ему что-нибудь у нас? И говорю: мол, милорд, так и так, если ваша светлость еще нигде не сделали заказ, мой отец серебряных дел мастер и будет рад вам услужить. А мисс Энвилл, которая с вами танцевала, с ним в родстве, да и мне родней приходится, и уж тут она будет вам обязана.

– Да вы меня с ума сведете! – воскликнула я, вскакивая со стула. – Вы все испортили – навсегда! Я не могу больше это слушать!

И я убежала в свою комнату.

Я была вне себя от ярости! Доброе мнение лорда Орвилла, казалось, навсегда мною утрачено. Утром я все еще лелеяла слабую надежду снова увидеть его, объяснить, что случилось – но теперь она растаяла: он уезжает из города! Я решила, что он до конца моей жизни будет презирать меня.

Сама эта мысль ранила меня, как кинжал, она была совершенно невыносима! И… я стесняюсь продолжать, потому что… боюсь вашего неодобрения. Хоть я и не заслуживаю упрека, но нежелание рассказывать о своем поступке заставляет меня подозревать, что я допустила ошибку. Простите ли вы меня, если я признаюсь, чтов первую очередьнаписала об этом мисс Мирван? И что мне даже пришла в голову мысльскрытьэто от вас? И все же эта неблагодарная идея прожила недолго: я лучше вызову ваше справедливое неудовольствие, нежели предам ваше великодушное доверие.

Теперь вы наверняка готовы к тому, что последует, а последует письмо. Поспешное письмо, которое в крайнем волнении я написала лорду Орвиллу.

Милорд,

Мне так бесконечно стыдно за ту просьбу, что была адресована к вашей светлости от моего лица касательно экипажа, я в таком ужасе от того, что случилось с каретой – я не могу удержаться и не написать несколько строк в оправдание столь неслыханной

Мне очень жаль, что я, пусть и невольно, доставила столько хлопот вашей светлости, но прошу вас, поверьте: необходимость прочесть это письмо – единственное неудобство из тех, что я причинила намеренно.

Остаюсь, милорд, покорнейшей слугой вашей светлости,

Эвелина Энвилл

Я попросила служанку отнести эту записку на Беркли-сквер, но тут же пожалела об этом. Я бросилась вниз, чтобы вернуть письмо, когда меня остановил голос сэра Клемента Уиллоби. Мадам Дюваль приказала, чтобы его не пускали, и мне пришлось подняться наверх, а когда он ушел, было поздно: горничная уже отдала письмо посыльному.

Я ждала его в тревоге. Он вернулся и сообщил лишь, что его светлости не было дома. Ответит ли лорд Орвилл или снизойдет нанести визит, или же все останется так, как есть, я не знаю и очень переживаю.

Письмо XXIV

Эвелина – в продолжение, 4 июля

Теперь, мой дорогой сэр, вы можете послать миссис Клинтон за вашей Эвелиной. Она может приехать, как только ей будет удобно, ведь больше ничто не удерживает меня в Лондоне. Возможно, было бы лучше, не приезжай я сюда вовсе!

Сегодня утром мадам Дюваль отправила меня на Сноу-Хилл с приглашением к Брэнгтонам и мистеру Смиту провести с ней вечер. Она велела месье Дюбуа, который позавтракал с нами, сопровождать меня. Я очень не хотела выполнять это поручение, не хотела идти с месье Дюбуа и тем более не хотела встречаться с молодым Брэнгтоном. Была и еще одна важная причина. Я думала, что лорд Орвилл пришлет ответ или нанесет визит, пока меня не будет. Однако я не решилась пойти против воли мадам Дюваль.

Бедный месье Дюбуа не произнес ни слова, пока мы шли. Полагаю, прогулка была равно неприятна для нас обоих. Мы застали всю семью в магазине. Мистер Смит, едва заметив меня, заговорил с мисс Брэнгтон, которую развлекал со всей галантностью, на какую был способен. Я порадовалась, обнаружив, что мое поведение на хэмпстэдском балу отвратило его от меня. А вот молодой Брэнгтон был крайне назойлив: он постоянно смеялся мне в лицо и напускал на себя такой важный вид, что я была вынуждена заговорить с месье Дюбуа только для того, чтобы избежать наглости дерзкого юноши.

– Мисс, – сказал мистер Брэнгтон, – мне жаль было услышать от сына, что его визит и разговор с этим лордом Орвиллом пришелся вам не по нраву. Хотел бы я знать, что же вам не понравилось, ведь мы постарались все уладить наилучшим образом.

– Боже! – вскричал сын. – Да вы бы глазам своим не поверили, как мисс вспылила! Она выбежала из комнаты в гневе, как будто…

– Теперь уже слишком поздно рассуждать об этом, – отвечала я. – Но позволю себе попросить вас в дальнейшем никогда не ссылаться на меня без моего ведома. Могу ли я сказать мадам Дюваль, что вы окажете ей любезность и примете ее приглашение?

– Что до меня, сударыня, – сказал мистер Смит, – то я очень благодарен пожилой леди, но у меня нет настроения наносить ей визит, прошу прощения, сударыня.

Все остальные пообещали прийти, и я откланялась. Покидая магазин, я услышала, как мистер Брэнгтон говорил: «Мужайся, Том, она просто жеманничает». Мы с месье Дюбуа не прошли и десяти ярдов, как молодой человек догнал нас.

Я была так задета, что даже не смотрела на него. Вместо этого я заговорила с месье Дюбуа: прежде он никогда не был таким оживленным. Увы, он неправильно истолковал причину моего внимания к нему.

Придя домой, я узнала, что два джентльмена нанесли визит. Они оставили карточки: это были лорд Орвилл и сэр Клемент Уиллоби. То, что я не увиделась с последним, нисколько меня не огорчило, но как же сокрушалась, что упустила возможность поговорить с милордом! Наверное, он уехал из Лондона, и мы больше никогда не встретимся!

– Боже, – вскричал молодой Брэнгтон, злобно глядя на меня, – вы только подумайте, что это тут понадобилось лорду! Он, наверное, надумал сделать заказ у отца и решил зайти, чтобы разузнать, правда ли мы держим магазин.

– Скажите, Бетти, давно ли он уехал?

– Не прошло и двух минут, сударыня.

– Тогда, держу пари, – сказал молодой Брэнгтон, – он видел, как мы вместе взбирались на Холборн-Хилл.

– Боже упаси! – вскричала я и, не будучи в силах слушать его разглагольствования, побежала наверх. Но я слышала, как он пожаловался месье Дюбуа: «Мисс сегодня так задирает нос! Я еще подумаю, может, вообще больше не стану с ней разговаривать!»

Мне бы хотелось, чтобы и месье Дюбуа принял такое же решение. Но он последовал за мной в столовую, где застал меня одну.

– Vous ne l’aimez donc pas, ce garçon, Mademoiselle![127]

– Люблю? Да я терпеть его не могу! – вскричала я, не сдержавшись, так мне было тяжело на душе.

– Ah, tu me rends la vie![128] – возликовал месье Дюбуа и, бросившись к моим ногам, схватил меня за руку. В этот момент дверь открылась и появилась мадам Дюваль.

Смущенный и виноватый, он быстро поднялся. Я изумилась, как велика была ярость мадам Дюваль! Надвигаясь на отступавшего месье Дюбуа, она принялась отчитывать его на французском. Она осыпала его бесконечными злобными упреками, и было почти невозможно понять, что именно она говорила. И все же я уловила достаточно: по ее словам стало ясно, что она сама мнила себя объектом его привязанности.

Месье Дюбуа слабо пытался что-то сказать в свою защиту, как-то уклониться, и, как только мадам Дюваль сказала, чтобы он убирался с глаз долой, охотно удалился. Тут она обрушила потоки брани уже на меня: она ругала вашу Эвелину за то, что я якобысоблазнилаего, назвала меня неблагодарной хитрой девчонкой и наконец заявила, что не возьмет меня в Париж и пальцем о палец для меня не ударит, если я немедленно не выйду за молодого Брэнгтона.

Как бы она ни бесновалась, как бы я ни была напугана, этот приказ придал мне смелости. Я открыто заявила, что в этом вопросе никогда не подчинюсь ей. Разгневавшись пуще прежнего, она приказала мне выйти вон из комнаты.

Вот так сейчас обстоят дела. Сегодня я не пойду к Брэнгтонам: право, я больше не желаю их видеть. Мне жаль, что я, хоть и не нарочно, огорчила мадам Дюваль, и

Прощайте, мой дорогой сэр. Близится время, когда я надеюсь снова получить ваше благословение. Я с нетерпением жду того мига, когда всей своей радостью, всем своим счастьем я буду вновь обязана лишь вашей доброте.

Письмо XXV

Мистер Вилларс – к Эвелине. Берри-Хилл, 7 июля

Добро пожаловать, трижды добро пожаловать, моя дорогая Эвелина, в объятия истинного и самого любящего из твоих друзей! Миссис Клинтон, которая поспешит к тебе с этими строками, отвезет тебя прямиком сюда: я больше не в силах выносить разлуку с моей милой девочкой, моим чудесным утешением в болезни и старости! Да простят мне твои почтенные друзья в Говард-Гроув, что я лишаю их твоего общества и что, вопреки обещанию, ты не навестишь их в Берри-Хилл: я совсем заждался тебя, поэтому поезжай сразу домой.

Мне нужно многое тебе сказать, поделиться мыслями относительно твоих последних писем, ведь некоторые твои рассказы меня сильно встревожили. Но я приберегу свои советы для наших будущих бесед. Посему поспеши туда, где ты появилась на свет, в колыбель твоей юности, где до сих пор ты не знала ни забот, ни горя. О, хоть бы врата в это мирное жилище были навсегда закрыты для них!

Прощай, моя дражайшая Эвелина! Я надеюсь лишь, что твоя радость от нашей скорой встречи хоть немного сравнится с моей!

А. Вилларс

Письмо XXVI

Эвелина – к мисс Мирван, Берри-Хилл, 14 июля

Моя дорогая Мария будет удивлена и, надеюсь, опечалена, когда вместо своей подруги увидит это письмо: холодный, неодушевленный лист бумаги, на котором я с трудом смогла описать свои чувства.

Когда я написала вам в последнюю пятницу, я с часу на час ожидала миссис Клинтон, с которой намеревалась отправиться в Говард-Гроув. Миссис Клинтон приехала, но наш план изменился. Мистер Вилларс, лучший и добрейший друг, какой только мог бы быть у сироты, передал мне нежное письмо, в котором немедленно призывал меня в Берри-Хилл.

Я послушалась. И – простите меня! – послушалась охотно. Я была бы самой неблагодарной из смертных, если бы после столь долгой разлуки рассудила иначе. И все же – о Мария! – хоть я и хотела покинуть Лондон, отъезд не сделал меня счастливой! Мне в самом деле не терпелось вернуться в Берри-Хилл, но никакие слова не смогут описать ту тяжесть на сердце, с которой я уехала. Думаю, вы едва узнали бы меня. Право, я и сама себя не узнаю… Возможно, если бы я сначала увидела вас, моя добрая и участливая подруга, вам бы я поверила все секреты моего сердца, и тогда… Но позвольте мне продолжить.

Миссис Клинтон доставила мадам Дюваль письмо от мистера Вилларса, в котором он просил отпустить меня в Берри-Хилл, на что она охотно согласилась. И все же, заметив, как охотно я готова покинуть город, она поняла, что месье Дюбуа в самом деле мне безразличен. Несколько смягчившись, мадам Дюваль заявила, что согласилась «похоронить меня в деревне», лишь чтобы наказать его за безрассудные мысли о такой девчонке, как я.

Брэнгтоны заявились проститься со мной, но я и слова больше о них не напишу! Я не способна думать об этой семье и сохранять спокойствие, ведь это по их вине, из-за их развязности и наглости я так тревожусь, так страдаю!

В дороге я была так подавлена, что с огромным трудом смогла убедить достойную миссис Клинтон, что не больна. Увы! Я так терзалась, что порадовалась бы любой телесной боли вместо тех душевных мук, которые испытывала!

И все же, когда мы приехали в Берри-Хилл, когда экипаж остановился у дверей дома, я затрепетала от радости! Когда в окне я заметила самого дорогого, самого почтенного человека из всех – мистера Вилларса – с воздетыми к небу руками в благодарность небу за то, что я благополучно добралась – боже правый! – я думала, мое сердце разорвется! Я сама открыла дверь экипажа; я влетела (да-да, мне казалось, что мои ноги не касались земли) в гостиную. Мой покровитель поднялся было мне навстречу, но снова упал в кресло. Лицо его сияло от радости, и он с глубоким вздохом произнес: «Господи, благодарю Тебя!»

Я бросилась к нему. В исступлении я обнимала его колени, я целовала его руки и поливала их слезами, но говорить не могла. Почтенный мистер Вилларс то поднимал глаза к небу, то склонялся надо мной и заключал меня в объятия. Он едва сумел произнести слова благословения, переполнявшие его великодушное сердце.

О мисс Мирван, разве я не должна быть счастлива, что меня так любит лучший из людей? Чего еще мне остается желать, кроме как заслужить его доброту? Не сочтите меня неблагодарной – о нет, я не такова! – хотя затаенная грусть сейчас мешает мне возрадоваться невероятной щедрости Провидения.

Я не в силах ни записать свои мысли в дневник, ни привести их в порядок.

Как мало значит для счастья то, где мы находимся! Я надеялась, что, вернувшись в Берри-Хилл, вновь обрету спокойствие. Но все оказалось совсем не так: никогда прежде Эвелина не была столь далека от него.

Я пишу это и краснею. Сможете ли вы, Мария, простить серьезный и грустный тон моего письма? Но я с таким трудом скрываю свою печаль в присутствии мистера Вилларса, что не могу отказать себе в утешении и не поверить ее вам.

Прощайте, моя дорогая мисс Мирван.

Добавлю еще кое-что: пусть невеселый настрой этого письма не введет вас в заблуждение, не приписывайте заведомо ложной причине меланхолию, о которой я вам поведала. Не думайте, что подруга ваша оплакивает потерю своего сердца – нет, о нет! Поверьте, сердцу своему она единовластная хозяйка – так было, есть и будет всегда. Клянусь вам, это правда. Любящая вас Эвелина.

Прошу, принесите извинения от моего лица уважаемой леди Говард и вашей дорогой матушке.

Письмо XXVII

Эвелина – к мисс Мирван. Берри-Хилл, 21 июля

Вы обвиняете меня в загадочности и скрытности. Без сомнений, я заслужила этот упрек и должна

Я не знаю, с чего начать. Я пыталась раз двадцать, и все напрасно! Но язаставлюсебя продолжить.

О, мисс Мирван, поверите ли вы, что тот, кто казался вам идеальным человеком, тот, чью утонченность невозможно описать словами, тот, чьи любезные манеры ни с чем не сравнимы, – о, Мария! – сможете ли вы поверить, что лорд Орвилл повел себя со мной недостойно?

Никогда, никогда больше я не поверю наружности, никогда не поверю сама себе и своему слабому рассудку, что человек, кажущийся любезным, на самом деле добр! Что за суровые уроки преподает нам свет! Но я пустилась в рассуждения и отвлеклась, забыв, что все еще держу вас в неведении.

Я едва закончила последнее письмо, которое написала вам из Лондона, когда служанка принесла мне записку. Она сказала, что ее доставил лакей, обещавший вернуться за ответом на следующий день.

Эта записка… Вы сами все поймете, прочитав ее.

К мисс Энвилл.

С восторгом, очаровательнейшая из женщин, я прочел письмо, которым вы почтили меня вчера утром. Мне жаль, что происшествие с экипажем хоть сколько-то вас обеспокоило, но я крайне польщен тревогой, которую вы столь любезно выразили. Поверьте, моя очаровательная девочка, я крайне ценю ваше высокое мнение и сам глубоко проникнут любовью и благодарностью. Я буду рад продолжать переписку, которую вы так любезно начали. Я имею стойкое впечатление, что вы ко мне расположены, и поэтому надеюсь, вы не положите ей конец. Будьте уверены: я ничего так пылко не желаю, как излить мою благодарность у ваших ног и произнести те клятвы, кои являются справедливой данью вашему очарованию и достоинствам. Умоляю вас изложить в вашем следующем письме, как долго вы останетесь в городе. Мой слуга доставит мне ваш ответ. Нетерпение, с которым я жду весточки от вас, огромно, но оно не сравнится с тем, как страстно я желаю сказать вам лично, моя милая девочка, насколько пылким вашим обожателем являюсь я, Орвилл.

Что за письмо! Как негодовало мое гордое сердце, когда я переписывала каждую строку! Что́ я изначально написала лорду Орвиллу, вы знаете. Так скажите мне, мой дорогой друг, как вы думаете, заслужила ли я подобный ответ[129]? Неужели я достойна такого вольного обращения? Я хотела лишь извиниться, я решилась написать потому, что посчитала это правильным поступком, понятным для нас обоих. Но, судя по его домыслам, он как будто решил, что я призналась ему в чувствах, которые, конечно же, вызвали бы его презрение!

Получив письмо, я пошла в свою комнату. Поначалу мне так не терпелось его прочесть (да, мне стыдно в этом признаться!), что я испытала лишь радость. Не ожидая бестактности от лорда Орвилла, я не сразу заметила дерзость его слов, обратив внимание лишь на знаки уважения. Я так удивилась, что некоторое время не могла прийти в себя и перечитать письмо. Я только ходила взад-вперед по комнате, повторяя: «Боже правый, возможно ли это? Значит, лорд Орвилл любит меня?»

Но вскоре сон рассеялся, сменившись совсем другими чувствами. При втором прочтении каждое слово будто изменилось. Мне казалось, что я читаю совсем другое письмо, я краснела от каждой строчки. Я изумилась и пришла в глубокое негодование.

Если я совершила ошибку, написав к лорду Орвиллу, я охотно это признаю. Но разве ему стоило наказывать меня за нее? Если он оскорбился, почему не промолчал? Если он счел мое письмо неосмотрительным, разве не следовало ему посочувствовать моему незнанию приличий, ведь я так юна и неопытна?

О Мария! Как я разочаровалась в этом человеке! Слова не способны передать, сколь высокого мнения я была о нем. Потому я тогда и приняла поспешное решение написать к нему, и буду в этом вечно раскаиваться!..

Но я должна скорее радоваться, нежели горевать, ведь эта история показала его истинное отношение ко мне и устранила всякую мою склонность к нему. Прежде я закрывала глаза на все недостатки лорда Орвилла, я подмечала лишь его добродетели и положительные качества. Если бы заблуждение длилось дольше, если бы возник какой-то повод думать о нем еще лучше, кто знает, куда эти ложные мысли завели бы меня? Боюсь, я подвергалась большей опасности, нежели сознавала сама, но теперь все страхи позади. Ведь если бы мое глупое сердце было покорено его мнимыми достоинствами, я навсегда утратила бы покой и счастье.

Я бы с радостью думала о хорошем, с радостью изгнала бы из души меланхолию, но не могу: помимо чувства униженности, что мучает меня, есть и другая причина для грусти. Увы, моя дорогая Мария, я нарушила душевный покой лучшего из людей – мистера Вилларса!

Мне не хватило смелости показать ему это жестокое письмо. Я не могла вынести, чтобы тот, кого я восхваляла, так резко упал в его глазах. Поначалу я хотела хранить свое горе лишь в моем сердце, но ваши дружеские расспросы заставили меня все рассказать. Лучше бы я с самого начала ничего не скрывала… Теперь я не знаю, как объяснить глубокую печаль, которую не могу ни утаить, ни подавить, несмотря на все свои усилия.

Больше всего я опасаюсь, как бы мой покровитель не подумал, что, побывав в Лондоне, я разлюбила деревню. Все здесь подмечают, что я изменилась, выгляжу бледной и нездоровой. Я была бы абсолютно равнодушна к этим наблюдениям, если бы не обнаружила, что из-за этого мистер Вилларс все чаще с нежною тревогой наблюдает за мной.

Сегодня утром в разговоре о моей поездке в Лондон он упомянул лорда Орвилла. Я очень смутилась и немедленно сменила бы тему, но мистер Вилларс внезапно начал панегирик в его честь. В самых пылких выражениях он превозносил его мужественное и благородное поведение в Мэрибоуне. Я краснела при каждом слове! Ведь совсем недавно я думала, будто лорд Орвилл – благороднейший из джентльменов, а теперь точно знаю, что ошиблась. Было невыносимо слушать эти незаслуженные похвалы

Что мистер Вилларс подумал о моем молчании и замешательстве, я боюсь себе представить, но, надеюсь, он больше не заговорит о лорде Орвилле. Я постараюсь не быть неблагодарной и больше не предаваться грусти, ведь мистер Вилларс беспокоится за меня. Он заслуживает, чтобы я приложила усилия и постаралась выглядеть более радостной. Хорошо, что он не стал бередить мою рану. Я вылечу ее осознанием, что не заслужила нанесенного мне оскорбления. И все же я глубоко опечалена, что живу в таком лживом мире, где мы не должны доверять ни тому, что видим, ни тому, что слышим, ни даже тому, что чувствуем!

Письмо XXVIII

Эвелина – в продолжение, Берри-Хилл, 29 июля

Я должна признаться, что затрудняюсь ответить на вашу шутку. И все же поверьте, моя дорогая Мария, ваши предположения – лишьфантазия, а неправда. Я не понимаю, в какой слабости вы меня подозреваете, но, чтобы развеять ваши подозрения, я еще больше постараюсь одолеть свою печаль и вернуть себе бодрое расположение духа.

Вы недоумеваете, почему эта история так огорчила меня, раз мое сердце не затронуто. Но разве вы не знаете, какого высокого мнения я была о лорде Орвилле? Разве удивительно, что такое глубокое разочарование поразило меня? Получи я подобное письмо от кого угодно, оно все равно задело бы меня. Могла ли я быть меньше ранена оскорблением от человека, от которого ожидала этого меньше всего на свете?

Вы рады, что я не ответила лорду Орвиллу. Уверяю вас, мой дорогой друг, даже если бы его письмо было написано в самой почтительной манере, сам ореол тайны, само предложение отправить слугу за ответом вместо того, чтобы ждать его по обычной почте, ни за что не позволили бы мне продолжить переписку. Я испытываю глубокое отвращение ко всякого рода загадкам и тайнам. Но я сама поступила глупо и заслуживаю упрека, что тогда написала ему и отклонилась от открытого пути, к которому была приучена с раннего детства.

Лорд Орвилл говорит, что яначала переписку с ним. Как он мог такое подумать? Как мог счесть меня такой дерзкой, такой наглой, такой глупой? Я не знаю, заходил ли после его слуга за ответом, но рада, что покинула Лондон до визита лорда Орвилла, не оставив никаких сообщений. Право, что я могла сказать? Подобное письмо не заслуживает ни малейшего внимания: это было бы слишком большим снисхождением с моей стороны.

Я никогда не перестану удивляться, как же он мог написать его. Ах, Мария! Что же, что могло побудить его беспричинно ранить и оскорбить ту, что прежде была готова скорее умереть, нежели задеть его? Что за унизительный, дерзкий тон! Какие жестокие намеки под видом благодарности! Невероятно, как человек, кажущийся таким скромным, оказался таким себялюбивым!

Я постоянно жалею о том, что утаила все от моего дорогого мистера Вилларса. Я не знаю, что на меня нашло, но поначалу я так не хотела разглашать случившееся, что просто не смогла себя заставить открыть ему душу. Теперь же я стыжусь признаться в том, что мне есть в чем признаваться! Я сама виновата, что молчала из-за ложного стыда: раз лорд Орвилл настолько не дорожит своей репутацией джентльмена, почему я должна в ущерб себе поддерживать ее в глазах моего доброго опекуна?

Теперь, когда первое потрясение позади, когда я с заслуженным негодованием смотрю на все случившееся, мне полегчало бы, если бы только любезные наши соседи не подмечали постоянно, какой печальной и похудевшей я выгляжу. Это мучает мистера Вилларса. Едва об этом заходит речь, как его достойные черты омрачаются и он смотрит на меня с такой грустью! Невыносимо осознавать, что причиной его тревоги являюсь я сама!

Миссис Селвин, богатая леди, которая живет примерно в трех милях от Берри-Хилл и которая всегда была ко мне расположена, собирается ненадолго поехать в Бристоль и предложила мистеру Вилларсу взять меня с собой, чтобы я поправила свое здоровье. Он мучительно колебался, не зная, согласиться или отказаться, но я решительно и горячо выступила против такого плана, заявив, что ничего лучше здешнего свежего воздуха для моего здоровья нет. Мистер Вилларс даже поблагодарил меня за готовность остаться с ним: он и есть сама доброта! О, если бы я и впрямь могла быть для него, как он сам говорит, его утешением в болезни и старости!

Никогда больше я не хочу разлучаться с моим покровителем. Если в Берри-Хилл я серьезна и печальна, то в любом другом месте я была бы несчастна. Когда он рядом, стоит мне сделать небольшое усилие, как вся моя прежняя жизнерадостность, кажется, готова вернуться. Его добродушное лицо воскрешает мои силы, его нрав – успокаивает меня, его духовная чистота служит мне примером! Я обязана ему всем! Мой долг перед ним – вовсе не тяжелое обязательство. Напротив, это главная гордость и радость моей жизни – осознание, как я обязана мистеру Вилларсу за его несравнимую доброту ко мне.

Раньше я думала, что существует и другой такой человек… Который, когдавремя посеребрило бы его виски, выделялся бы среди прочих таким же достоинством и благородством, что и мой глубокоуважаемый мистер Вилларс. Выделялся бы не телесной ста́тью, живостью ума или воображения. Выделялся бы не потому, что расточает улыбки и тщится завоевать восхищение остротами. Мне казалось, что он обладает тем благородством, которое озаряет истинным лучезарным светом все человечество! О, как же сильно я заблуждалась! Как ошиблась в суждениях! Как жестоко я разочарована!

Я не поеду в Бристоль, хотя миссис Селвин очень настаивает. Не хочу больше выходить в свет! Тех нескольких месяцев, что я провела в обществе, хватило, чтобы я испытывала отвращение при одном этом слове.

Также я надеюсь, что никогда больше не увижу лорда Орвилла. Привыкнув с самого начала рассматривать его, как человека, стоящего выше всех других, возможно, в его присутствии я позабуду свое негодование, позабуду о его недостойном поведении. Ведь – о, Мария! – я не смогу видеть лорда Орвилла и сердиться на него!

Я любила его как сестра. Я бы поверила ему каждую свою мысль, если бы он снизошел и пожелал моего доверия. Его честь казалась мне незыблемой, в деликатности он мог сравниться с женщиной; лорд Орвилл виделся мне воплощением доброты и любезности! Я тысячу думала о том, что намерением и целью всей его жизни являются лишь благополучие и счастье окружающих. Но

Письмо XXIX

Эвелина – в продолжение. Берри-Хилл, 10 августа

Вы сетуете на мое молчание, моя дорогая мисс Мирван, – но о чем же мне писать? Мне нечего рассказать, и даже живое воображение не способно восполнить нехватку событий. Однако теперь мне есть, о чем поведать: вчера у нас состоялся важный разговор с мистером Вилларсом.

Это был самый веселый завтрак с тех пор, как я вернулась в Берри-Хилл. По его окончании мистер Вилларс не удалился, как обычно, к себе, но продолжил беседовать со мной, пока я шила. Возможно, он провел бы так все утро, если бы не фермер, который пришел за советом: вместе они ушли в кабинет.

Оставшись одна, я снова загрустила. Я так пыталась быть жизнерадостной, что даже утомилась. Отложив работу и облокотившись на стол, я предалась мрачным мыслям. Эти размышления, более ничем не сдерживаемые, повергли меня в глубокую печаль.

Так я сидела, пока не заметила мистера Вилларса, внимательно меня разглядывавшего через открытую дверь.

– Фермер Смит ушел, сэр? – воскликнула я, вскакивая и хватаясь за работу.

– Я не хочу тебя отвлекать, – сказал он серьезно. – Я вернусь в кабинет.

– Да, сэр? Я надеялась, что вы останетесь тут.

– Надеялась! И почему же, Эвелина, ты на это надеялась?

Вопрос был такой неожиданный, что я не знала, как ответить. Однако, заметив, что мистер Вилларс собирается уйти, я удержала его и попросила вернуться.

– Нет, моя дорогая, нет, – сказал он с вымученной улыбкой. – Я лишь мешаю твоим размышлениям.

Снова я колебалась, не зная, что сказать, и он ушел. Сердце мое было с мистером Вилларсом, но мне не хватило смелости последовать за ним. Мысль о важном разговоре, начатом столь серьезно, напугала меня. Я вспомнила вывод, которыйвысделали из моего рассказа, и побоялась, что и он истолкует его так же.

Я провела остаток утра у себя в комнате, погруженная в задумчивость. За обедом я снова попыталась быть веселой, но сам мистер Вилларс грустил. У меня не хватало сил, чтобы поддерживать беседу одной. Как только обед закончился, он взял книгу, а я подошла к окну. Так я простояла, наверное, около часа. Я задавалась вопросом, как рассеять возможные подозрения мистера Вилларса, не упоминая о том, что я с таким трудом пыталась скрыть. Но, размышляя о будущем, я совсем позабыла о настоящем! Я так задумалась, что от меня ускользнуло, насколько странно выглядели мои необычное бездействие и крайняя задумчивость. Когда я в конце концов пришла в себя и обернулась, я заметила, что мистер Вилларс, который отложил книгу, внимательно смотрит на меня. Я очнулась и, едва осознавая, что говорю, спросила, читал ли он.

Он немного помедлил, а затем ответил:

– Да, дитя мое, книгу, которая причиняет мне боль и беспокоит меня.

Он имеет в виду меня, подумала я, и не ответила.

– Что, если мы почитаем ее вместе? – предложил он. – Поможешь ли ты мне разобраться в том, что тут написано?

Я не знала, что ответить, но вздох невольно вырвался из моей груди. Он встал и, подойдя ко мне, с чувством произнес:

– Дитя мое, я не могу дольше быть молчаливым свидетелем твоей печали. Разве горе твое не будет моим горем? Разве не должен я знать о его причине? Ведь я так сопереживаю тебе!

– Причине, сэр! – вскричала я, крайне встревоженная. – Что за причина? Я не знаю, я не могу сказать, я…

– Не бойся довериться мне, моя дорогая Эвелина, – сказал добрый мистер Вилларс. – Открой мне свое сердце. В нем не может быть чувств, которые я не одобрил бы. Расскажи мне, что же случилось, что так мучает нас обоих! Кто знает, возможно, я смогу чем-то облегчить твою боль?

– Вы слишком, слишком великодушны! – в замешательстве воскликнула я. – Но, право же, я не знаю, что вы имеете в виду.

– Я вижу, – отвечал он, – что тебе тяжело говорить. Тогда я попробую избавить тебя от необходимости объяснять и догадаюсь сам.

– Это невозможно! Ни один человек не сможет ни догадаться, ни даже предположить… – Тут я резко остановилась: я дала мистеру Вилларсу понять, что ему действительно было, о чем догадываться. Однако он не заметил моей ошибки.

– По крайней мере, позволь мне попробовать, – мягко продолжил он. – Возможно, я буду отгадывать лучше, чем ты ожидаешь. Если я перепробую все, определенно, я приближусь к истине. Скажи честно, дорогая, не таясь: после веселья и разнообразия лондонской жизни не кажется ли тебе, что деревня скучна и утомительна?

– Конечно, нет! Я люблю Берри-Хилл еще больше, чем прежде, и еще больше, чем прежде, я бы хотела никогда не уезжать отсюда!

– О дитя мое! Если бы я мог запретить ту поездку! Я всегда был решительно против нее, но не смог противостоять твоим уговорам.

– Мне стыдно вспоминать о том, как я просила отпустить меня, но в конце концов сама себя наказала за это!

– Теперь слишком поздно рассуждать об этом. Иногда не стоит сожалеть о том, что сделано, ведь, если бы мы не совершали ошибок, нам неоткуда было бы выносить уроки.

Опустившись в кресло и сказав мне сесть рядом, он продолжил:

– Итак, я продолжу угадывать. Возможно, ты сожалеешь о разлуке с друзьями, которых завела в городе. Возможно, ты скучаешь по их обществу и боишься, что больше не увидишься с ними. Возможно, с лордом Орвиллом…

Я не могла удержаться и вскочила.

– Дорогой сэр, больше не спрашивайте меня ни о чем! Мне не в чем признаваться, нечего сказать. Это всего лишь случайность, я сама не знаю, почему загрустила! Мне принести вам другую книгу? Или снова возьмете эту?

Несколько минут мистер Вилларс молчал, а я сделала вид, что выбираю том. В конце концов с глубоким вздохом он сказал:

– Я вижу, я слишком хорошо вижу, что, хотя Эвелина и вернулась, я потерял свое дитя!

– Нет, сэр, нет! – вскричала я в ужасе. – Она все еще ваше дитя, больше, чем когда бы то ни было! Без вас мир был бы для нее пустыней, а жизнь – тяжкой ношей. Простите ее и, если сможете, снизойдите еще раз и позвольте ей поверить вам все свои мысли!

– Как высоко я ценю доверие моей Эвелины, как сильно я его жажду, она и представить себе не может, – отвечал мистер Вилларс. – И все же вытягивать, вырывать у нее признания… Чувство справедливости и моя любовь к тебе не позволят мне этого сделать.

– Так вы отказываетесь выслушать меня?

– Нет, но я не хочу принуждать тебя. Я давно заметил, что ты в смятении, и это огорчило меня. Я удерживался от расспросов. Я наделся, что вдалеке от причины твоей печали и благодаря времени все наладится само собой без разговоров, но увы! Ты, кажется, все больше грустишь, твое здоровье угасает, ты изменилась даже внешне! О, Эвелина, при виде этого мое старое сердце обливается кровью! Я, с любовью взрастивший тебя, давший тебе опору, теперь сломлен годами и болезнями, и сердце мое скорбит! Оно кровоточит, видя свою дорогую девочку, пытающуюся скрыть то, чем она должна была бы поделиться! Но ступай, дорогая, к себе в комнату, нам обоим нужно успокоиться, мы поговорим об этом в другой раз.

– О сэр! – вскричала я, тронутая до глубины души. – Не просите меня оставить вас! Не думайте, будто бы я не люблю вас, будто бы мне чужда благодарность…

– Ни слова об этом! – перебил он. – Мне больно, что ты говоришь о благодарности. Мне больно, когда ты упоминаешь, что не имеешь природного, естественного дочернего права на все, что в моих силах сделать для тебя. Я не хотел задеть мою девочку, а лишь надеялся ее утешить!.. Я так беспокоился, что поспешил и огорчил тебя. Успокойся, моя милая, не сомневайся: время излечит твои раны, и все будет хорошо.

Я залилась слезами: как давно я их подавляла! Сердце мое было переполнено нежностью и благодарностью, но вместе с тем я чувствовала себя недостойной такого великодушного покровителя.

– Вы – сама доброта! – прошептала я. – Я не заслуживаю ее, я неспособна отплатить вам за нее, но я всей душой признательна вам за все!

– Мое дорогое дитя, – вскричал мистер Вилларс, – я не могу выносить вида твоих слез, ради меня, прошу, осуши их! Это слишком! Подумай об этом, Эвелина, и успокойся, я требую!

– В таком случае, – воскликнула я, падая на колени у его ног, – скажите, что вы прощаете меня! Что вы прощаете мою скрытность, что вы позволите мне поведать вам мои самые секретные мысли, что поверите в мое обещание никогда больше не предавать вашего доверия! Отец мой! Защитник мой! Мой самый уважаемый, самый любимый, мой лучший и единственный друг! Скажите, что вы прощаете свою Эвелину, и она изо всех сил постарается заслужить вашу доброту!

Мистер Вилларс поднял меня и заключил в объятия, назвал своей единственной радостью, своей единственной земной надеждой и своей родной девочкой! Он прижал меня к сердцу и, пока я плакала, нежно утешал и успокаивал.

Я навсегда сохраню в памяти тот драгоценный момент, когда, отринув всю неразумную скрытность, которая мне так мучительно давалась, вернула себе доверие лучшего из людей!

Когда в конце концов мы снова спокойно уселись рядом, и мистер Вилларс приготовился слушать объяснение, я оказалась в крайнем замешательстве. Я не знала, как заговорить, с чего начать. Он видел мою неловкость и добродушно спросил, не позволю ли я ему еще поугадывать? Я молча кивнула.

– Тогда не вернуться ли мне к тому месту, где мы остановились?

– Если… Если изволите, да, – сказала я, запинаясь.

– Хорошо, моя милая. Кажется, я говорил о сожалении, которое ты естественно должна испытывать, покинув тех, кто был так любезен и добр с тобой, не зная, увидишь ли ты их снова, сможешь ли отплатить за их расположение. Когда мы юны, мы не можем не печалиться, расставшись со своими друзьями, и такая разлука вдвойне ранит нежное любящее сердце моей Эвелины. Ты молчишь, дорогая. Должен ли я назвать имя того, которого считаю наиболее достойным таких чувств? Посмотрим, одинаково ли мы мыслим?

Я по-прежнему ничего не ответила, и он продолжил.

– В твоем лондонском дневнике нет человека, кто казался бы более любезным, более достойным, нежели лорд Орвилл, и возможно…

– Я знала, что вы это скажете! – вскричала я. – Я давно боялась, что ваши подозрения приведут вас к этой мысли. Но, определенно, сэр, вы ошибаетесь! Я ненавижу лорда Орвилла – он последний человек в мире, о ком я могла бы думать благосклонно.

Я умолкла. Мистер Вилларс посмотрел на меня с таким безграничным удивлением, что я устыдилась своей пылкости и покраснела.

– Ты ненавидишь лорда Орвилла! – повторил он.

Я не ответила, но достала из моей записной книжки письмо и, протянув его мистеру Вилларсу, сказала:

– Смотрите, сэр, сколь разные вещи один и тот же человек может говорить и писать!

Мистер Вилларс прочел письмо три раза, прежде чем заговорил.

– Я настолько изумлен, что сам не понимаю, что читаю. Когда ты получила это письмо?

Я рассказала. Мистер Вилларс еще раз перечитал письмо и, немного подумав, промолвил:

– У меня есть лишь одно предположение относительно этого невероятного послания: наверняка он был пьян, когда писал его.

– Лорд Орвилл – пьян! – повторила я. – Прежде я думала, что невоздержанность чужда ему, но это возможно: теперь я готова поверить во что угодно.

– Я не могу поверить, чтобы человек, который вел себя так воспитанно и деликатно, – продолжал мистер Вилларс, – который при каждом случае проявлял благородство, мог в здравом уме так нагло и беспричинно оскорбить скромную девушку. Но, моя дорогая, ты должна была завернуть письмо в чистый лист[130] и вернуть ему. Твое негодование было бы уместно и дало бы ему возможность в какой-то мере оправдаться. Прочтя это письмо на следующее утро, он бы отдал себе отчет в его непристойности.

О, Мария! Почему эта мысль не пришла мне в голову? Тогда я могла бы получить извинения, и унижение пришлось бы испытать ему, а не мне! Это верно, что он уже никогда не поднялся бы в моих глазах настолько высоко, ведь если он был невоздержан, то является всего лишь одним из множества представителей его несовершенного пола. И все же, признай он свою вину, это пролило бы бальзам на мою израненную гордость.

Но с какой стати мне чувствовать себя оскорбленной человеком, который так неосмотрителен, что готов затмить свой разум возлияниями, ведь рядом со мной лучший в мире покровитель? Когда меня утешил сам мистер Вилларс, который о пороках и заблуждениях если и знает, то лишь понаслышке? Одна только мысль о его великодушии и о его добром мнении обо мне немедленно подбадривает и успокаивает меня даже в скорби.

– Твое возмущение порождено добродетелью, – сказал мистер Вилларс. – Ты думала, лорд Орвилл лишен недостатков. У него такой благородный вид,

Вот бы эти слова навсегда отпечатались в моей памяти, чтобы меня поддерживать, воодушевлять и возвращать к жизни! Хотя разговор с мистером Вилларсом и был очень тяжелым, многие мои тревожные мысли рассеялись. Скрытность, моя дорогая Мария, враг спокойствия. Какие бы ошибки я ни совершила в будущем, я никогда больше не стану их утаивать. Торжественно обещаю: впредь вы и мистер Вилларс будете пользоваться моим безграничным доверием.

Хоть мне и легче, все же я не могу сказать, что пребываю в хорошем настроении. Я так долго писала это письмо!.. Надеюсь, вскоре мой тон станет более жизнерадостным.

Прощайте, моя милая подруга. Умоляю, не говорите даже вашей дорогой матушке о случившемся. Лорд Орвилл – ее любимец, и я не хочу разглашать, что он не заслуживает такой чести.

Письмо XXX

Эвелина – в продолжение. Бристоль, Хотуэллз[131], 28 августа

Вы снова удивитесь, моя дорогая Мария, увидев, откуда я отправляю письмо. Я была очень больна. Мистер Вилларс так беспокоился, что не только настоял, чтобы я сопровождала миссис Селвин в ее путешествии, но и пожелал, чтобы мы отправились на воды поскорее.

Мы ехали очень медленно, и я не так устала, как ожидала. Мы живем в восхитительном месте. Виды здесь прекрасные, воздух чистый, и погода крайне благоприятна для больных. Мне уже лучше, не сомневаюсь, что вскоре оправлюсь: во всяком случае, физически.

Я с большой неохотой рассталась с моим любимым и почитаемым мистером Вилларсом. Это было не так, как в прошлом апреле перед поездкой в Говард-Гроув. Хоть я и плакала тогда, но и радовалась тоже, полная ожиданий и надежд. Да, я была огорчена предстоящей разлукой с мистером Вилларсом, но мне хотелось уехать. Теперь же я только грустила, не испытывая никакого счастья, никакого предвкушения. Ожидания рассеялись, надежды рухнули! Я покинула самого дорогого для меня человека и все ради незначимой для меня цели: ради восстановления здоровья. Впрочем, я не стала бы так сожалеть об отъезде из Берри-Хилл, если бы я поехала навестить мою дорогую Марию или ее милую матушку.

Миссис Селвин очень добра и внимательна ко мне. Она очень умна. Ее ум определенно можно назвать мужским. К сожалению, манеры ее заслуживают этого же эпитета. Стремясь стать такой же сведущей во всем, как представители противоположного пола, она утратила всю женскую мягкость[132]. Впрочем, миссис Селвин ни разу не задела меня грубостью, ни разу не ранила меня недостатком деликатности, ведь у меня нет ни смелости, ни желания спорить с ней. Нежность и деликатность, однако, являются столь неотъемлемой частью женского характера, что я чувствую себя более странно и неловко с женщиной, лишенной их, чем рядом с мужчиной. Миссис Селвин вовсе не любимица мистера Вилларса: она часто вызывала у него отторжение своей неумолимой склонностью к иронии. Но его горячее желание поскорее отправить меня на бристольские воды заставило его перебороть неприязнь и вверить меня ее заботам. Миссис Клинтон тоже здесь, так что обо мне позаботятся так, как того желает его любящее сердце.

Я продолжу писать вам, моя дорогая мисс Мирван, с тем же постоянством, как если бы у меня не было никакого другого корреспондента. Однако, пока я не в Берри-Хилл, мои письма, возможно, будут более короткими из-за дневника, который я должна вести для моего любимого мистера Вилларса. Вы знаете, как он надеется регулярно получать мои подробные отчеты, вы знаете, скольким я ему обязана и потому должна оправдать его надежду, и уверена, скорее простите любой пробел в моем послании к вам, нежели небрежность по отношению к моему опекуну.

Книга III

Письмо I

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Бристоль, Хотуэллз, 12 сентября

Первые две недели, что я провела здесь, были такими мирными, такими безмятежными, и я уже решила, будто все мое пребывание в Бристоле пройдет спокойно. Но, судя по тому, как дела обстоят сейчас, по тому, как я взволнована, боюсь, скоро штиль сменится неистовым штормом!

Сегодня утром по пути в павильон минеральных вод[133] мы с миссис Селвин столкнулись с тремя джентльменами. Они прогуливались по берегу реки Эйвон[134], хохотали, громко разговаривали и так шатались из стороны в сторону, что мы не знали, как пройти мимо них. Все трое нагло уставились на меня: они то заглядывали мне под шляпку, то о чем-то перешептывались. Миссис Селвин напустила на себя суровый вид и потребовала:

– Прошу, джентльмены, либо пройдите дальше сами, либо пропустите нас.

– О, сударыня! – вскричал один из них. –Васмы пропустим с величайшим удовольствием.

– Вы позволите пройтинам обеими не иначе, – строго отвечала она. – Очень советую вам вести себя пристойно: не хотелось бы мне утруждать моего слугу, чтобы он поучил вас хорошим манерам.

Ее властный тон удивил их, но все же они рассмеялись в ответ. Один из них даже сказал: мол, пусть слуга начинает свой урок, уж я охотно скину его в реку! В то время как другой, подойдя ко мне, произнес с напугавшей меня дерзостью:

– Ей-богу, я вас не узнал! Но нет, я не могу ошибаться! Не имел ли я честь однажды видеть вас в Пантеоне?

Тогда я признала в нем аристократа, который однажды так смутил меня в Лондоне. Я молча сделала реверанс. Все джентльмены поклонились в ответ, и хоть и нагло, но все-таки извинились перед миссис Селвин. Затем они дали нам пройти, но увязались за нами следом.

– И где же вы так долго прятались? – поинтересовался его милость. – Да я вас давным-давно ищу, но безуспешно! О вас не было никаких новостей, никто не знал, где вы и что с вами стало. Где же вы скрывались? Я каждый вечер разъезжал туда-сюда по Лондону в надежде встретить вас. Так вы уехали оттуда?

– Да, милорд.

– Так рано, в начале сезона! Но что заставило вас уехать до дня рождения его величества?

– Я не имею никакого касательства ко дню рождения его величества.

– Ей-богу, все дамы, которые имеют, должны порадоваться, что вы были далеко. Давно ли вы здесь?

– Не больше двух недель, милорд.

– Двух недель! Как жаль, что я не встретил вас раньше!

– Право, я не знаю, милорд.

– Надеюсь, недель шесть, потому что, когда вы уедете, я пошлю здешний городишко к дьяволу!

– Так вы надеетесь, милорд, – вмешалась миссис Селвин, которая до сих пор слушала его с молчаливым презрением, – что, навещая владения дьявола, окажетесь в таком же, живописном уголке, как этот?

– Ха-ха-ха! Клянусь, милорд, эта леди довольно сурова к вам! – подметил один из спутников лорда, который по-прежнему шел с нами (второй куда-то исчез).

– Вовсе нет, – отвечала миссис Селвин, – ведь я не сомневаюсь, что титул и положение его милости обеспечат ему местечко там. Его милость, конечно же, достаточно предусмотрителен, чтобы пожелать расширить и украсить свое будущее жилище.

Какое бы отвращение ни вызывал у меня этот лорд, я должна признать, что суровость миссис Селвин меня поразила. Но вы ее хорошо знаете и не удивитесь, что она воспользовалась такой прекрасной возможностью проявить свое остроумие.

– Куда я отправлюсь, мне совершенно все равно, – невозмутимо отвечал лорд. – Пусть хоть сам черт меня заберет! Другое дело – окружение, тут я куда более придирчив. Надеюсь, те ангелы, чьей красотой я так восхищаюсь здесь и сейчас, будут добры и хоть немного утешат меня в ином мире.

– Как, милорд? – воскликнула миссис Селвин. – Неужто вы хотели бы, чтобы обиталище вашего друга осквернили скучные обитатели вышних сфер?

– Что вы делаете сегодня вечером? – спросил меня лорд, повернувшись ко мне.

– Я останусь дома, ваша милость.

– О, да,à propos[135], а где вы обретаетесь?

– Где обретаются молодые леди, милорд, – вмешалась миссис Селвин, – не ваше дело.

– Скажите, – прошептал его милость, – эта странная женщина – ваша мать?

Боже правый, сэр, что за слова для вопроса о матери!

– Нет, милорд.

– Ваша незамужняя тетушка?

– Нет.

– Кем бы она ни была, я хотел бы, чтобы она не совала свой нос в чужие дела. Не знаю, какого черта женщины живут после тридцати – только под ногами путаются. Вы будете на балу в ассамблее?

– Полагаю, что нет, милорд.

– Нет! Так как же вы коротаете время?

– Очень необычно для вашей милости: представьте себе, молодая ледичитает, – ответила миссис Селвин.

– Ха-ха-ха! Ей-богу, милорд, – вскричал веселый спутник лорда. – Ну вы и влипли!

– Сударыня, нападайте лучше на Джека Коверли, а я вам не по зубам – меня вам не задеть!

– Задеть вас, милорд! – воскликнула миссис Селвин. – Помилуй боже, столь тщетной надежды я и не питала! Я всего лишь глупая женщина и мелю всякую чепуху. Я не такого низкого мнения о вашей милости, чтобы предположить, будто вас можно задеть упреками.

– Сударыня, обратитесь лучше к Джеку Коверли, он как раз тот человек, который вам нужен! Он был бы воплощением остроумия, если бы не скромничал.

– Прошу, милорд, тише, – отвечал второй джентльмен, – если леди желает оказывать все знаки внимания вам, почему вы должны делиться со мной?

– Не бойтесь, джентльмены, – сухо сказала миссис Селвин, – я не романтична и не собираюсь облагодетельствовать никого из вас.

– Вы болели с тех пор, как мы виделись? – спросил его милость, снова обращаясь ко мне.

– Да, милорд.

– Я так и подумал, вы бледнее, чем тогда. Наверное, поэтому я не сразу вас узнал.

– Не слишком ли смело со стороны вашей милости – судить о нездоровье леди по ее внешнему виду? – воскликнула миссис Селвин.

– Черт возьми, этой женщине слова не скажи! – пробормотал он вполголоса. – Джек, возьмите-ка ее на себя!

– Простите, милорд? – переспросил мистер Коверли.

– Когда я снова увижу вас? – продолжал его милость, обращаясь ко мне. – Вы ходите в павильон каждое утро?

– Нет, милорд.

– Вы выезжаете?

– Нет, милорд.

Тут мы подошли к павильону, и нашей беседе подошел конец, если можно так назвать череду наглых вопросов и фривольных комплиментов.

У лорда не было возможности сказать мне что-то еще: мы с миссис Селвин присоединились к большой компании людей. Домой я возвращалась об руку с двумя дамами, но дерзкий аристократ был так любопытен, что проводил нас до самых дверей.

Миссис Селвин поинтересовалась, как я познакомилась с этим человеком, чьи манеры ясно говорили о том, что он – убежденный либертин[136]. Я рассказала, но едва ли смогла полностью удовлетворить ее любопытство, ведь даже не знала его имени. Но во второй половине дня благодаря мистеру Риджвею, аптекарю, мы многое узнали о нем.

Он сразу понял, о ком идет речь, ведь этот лорд отличается высоким ростом. Мистер Риджвей поведал, что фамилия его – Мертон, что титул он получил совсем недавно, но уже растратил больше половины своего состояния. Этот беспутный повеса считается признанным ценителем красоты. Лорд Мертон вращается в основном среди мужчин, большинство его друзей – игроки и мошенники, а в дамское общество его допускают редко.

– Ну что ж, мисс Энвилл, – сказала миссис Селвин, – я рада, что не была с ним более любезна. Вы можете рассчитывать на меня: я позабочусь, чтобы он держался от вас подальше.

– О сударыня, – возразил мистер Риджвей, – теперь его будут пускать всюду, ведь он встал на путь исправления!

– То есть он убедил какую-то глупую девицу выйти за него замуж?

– Еще нет, сударыня, но свадьба ожидается в скором времени. Брак обсуждался уже давно, но друзья и родственники юной леди убедили ее повременить, пока она не достигнет совершеннолетия. Теперь, когда она уже почти самостоятельна, ее брат перестал возражать, хотя изначально был решительно против этого союза. Она очень красива и получит большое состояние. Мы ожидаем ее здесь, на водах, со дня на день.

– Как ее зовут? – спросила миссис Селвин.

– Ларпент, леди Луиза Ларпент, сестра лорда Орвилла.

– Лорда Орвилла! – повторила я в изумлении.

– Да, сударыня, его светлость прибудет с ней. Я не знаю, когда именно. Они остановятся у почтенной миссис Бомонт. Она родственница милорда, у нее прекрасный дом на Клифтон-Хилл[137].

Его светлость прибудет с ней! Боже правый, что я почувствовала, когда услышала эти слова! Как странно, мой дорогой сэр, что он должен посетить Бристоль именно сейчас! Избежать встречи с ним будет невозможно, ведь миссис Селвин хорошо знакома с миссис Бомонт. К счастью, мне не придется жить с ним под одной крышей: когда мы приехали, миссис Бомонт пригласила нас к себе, но она живет так далеко от павильона минеральных вод, что миссис Селвин отклонила ее любезное предложение.

О, скорее бы первая встреча оказалась позади! О, если бы я только могла покинуть Бристоль, не видясь с ним! Я ужасно, ужасно боюсь разговора с лордом Орвиллом!

Конечно же, он, как и я, при встрече вспомнит о письме и наверняка постарается понять по моему виду, что я о нем думаю. О, если бы только я могла донести до него свое глубочайшее отвращение к наглости и тщеславию! Тогда бы он увидел, как сильно ошибся в моем характере, когда вообразил, будто польстил мне своими фривольными любезностями!

Раньше сама мысль, что такой человек, как лорд Мертон, может как-то быть связан с лордом Орвиллом, поразила бы меня до глубины души. Даже сейчас я порадовалась, услышав, что он не одобряет этот брак.

До чего же странно, что такой распутный человек – жених сестры лорда Орвилла! Как странно, что незадолго до свадьбы лорд Мертон так настойчиво расточает комплименты другой женщине! Как ужасен мир, в котором мы живем! Как порочно, как беспринципно общество! Я была бы счастлива удалиться от света навсегда! Если я обнаружу, что глаза лорда Орвилла говорят то же самое, что и его перо, я буду знать, что на земле существует единственный добродетельный человек, и живет он в Берри-Хилл.

Письмо II

Эвелина – в продолжение, Бристоль, Хотуэллз, 16 сентября

О сэр, лорд Орвилл все тот же! Он такой же, каким я увидела его в первый же миг – само воплощение любезности! Ваша счастливая Эвелина, вновь радостная и спокойная, уже не чувствует себя униженной, уже не сетует на мир! Она больше не горюет и не собирается провести жизнь в печали, сомнениях и подозрениях! С новыми силами она смотрит в будущее и надеется, что добрые люди еще не перевелись, хотя по-прежнему ясно понимает, что человеческая природа, увы, несовершенна, и глупо уповать на иное!

Ваше предположение наверняка верно. Лорд Орвилл, когда писал письмо, по-видимому, был не в себе. О, как же низко такой благородный человек поступил – и все из-за невоздержанности!

Сегодня утром мы с миссис Селвин отправились на Клифтон-Хилл, где расположен дом миссис Бомонт. Место это очень живописное. Тревога одолевала меня, пока мы медленно поднимались на холм, и я осознала, что все еще очень слаба. По прибытии я собралась с духом и вознамерилась скорее умереть, нежели дать лорду Орвиллу повод неверно истолковать причину своего недомогания. К счастью, миссис Бомонт была одна, что спасло меня от замешательства. Мы с миссис Селвин пробыли с ней около часа, когда к воротам подъехал фаэтон[138], из которого вышли леди и джентльмен.

Они непринужденно вошли в гостиную и явно чувствовали себя как дома. Джентльменом был лорд Мертон. Он заявился, шаркая, прямо в сапогах, с хлыстом в руке, и отвесил нечто вроде поклона миссис Бомонт, а затем повернулся ко мне. Очень удивившись, он сделал вид, будто не заметил меня. Наверное, милорд для начала решил узнать, что же привело меня в дом, где он вовсе не был рад столкнуться со мной. Затем сей джентльмен невозмутимо уселся у окна, не сказав никому ни слова.

Его спутница, выглядевшая очень юной, вошла в комнату волоча ноги, будто каждый шаг давался ей с трудом. Сделав небрежный реверанс миссис Бомонт и промолвив лишь «как поживаете, сударыня», она утомленно упала на диван, не поздоровавшись ни с кем другим. Затем она жеманно и едва слышно прошептала, что устала до смерти.

– Право, сударыня, дороги чудовищно пыльные, вы не представляете, как неприятно, когда пыль попадает в глаза! И это несносное солнце – ужасно! Я так загорю, что в ближайшее время не смогу показаться никому на глаза. Нет, милорд, я с вами никуда больше не поеду, вы даже и не задумываетесь, понравится ли даме, куда вы ее везете!

– Клянусь честью, – возразил лорд Мертон, – мы совершили наприятнейшую прогулку по самым красивым местам Англии, во всем виновато солнце, а не я!

– Действительно, ваша милость вправе свалить всю вину на это небесное светило, ведь оно столь прекрасно, что любые мелкие неудобства искупаются его бессчетными достоинствами, – парировала миссис Селвин. – Так что ваш пустячный упрек никак не сможет повредить солнцу в наших глазах.

Лорд Мертон был явно недоволен ехидной нападкой. Полагаю, миссис Селвин не сказала бы этого, не желай она отомстить за его пренебрежение по отношению к нам.

– Не встретились ли вы по дороге с вашим братом, леди Луиза? – спросила миссис Бомонт.

– Нет, сударыня. А разве он выезжал нынче утром?

Тогда я убедилась, что была права и что эта леди – сестра лорда Орвилла. Удивительно, что такие близкие родственники могут так отличаться от друга! Определенно, в их чертах есть некоторое сходство, но в том, что касается манер, они совершенно разные.

– Да, – отвечала миссис Бомонт, – и, думаю, он хотел застать вас.

– Милорд так быстро ехал, – сказала леди Луиза, – что, возможно, мы проехали мимо, не заметив брата. Его милость напугал меня до смерти: ах, как кружится голова!.. Сударыня, мы все утро только и делали, что ссорились! Вы не можете представить, как я ругалась, не так ли, милорд?

Она выразительно улыбнулась лорду Мертону.

– О, вы, как всегда, сама кротость! – отвечал он, вертя хлыст в руках.

– Фи, фи, милорд, – вскричала леди Луиза, – вы так не думаете! Я знаю, вы считаете, что у меня очень дурной характер. Не так ли, милорд?

– Нет, клянусь честью, как ваша светлость может задавать подобный вопрос? Но сколько сейчас времени? Мои часы стоят.

– Почти три, – ответила миссис Бомонт.

– Боже, сударыня, какой ужас! – воскликнула леди Луиза, а затем обратилась к лорду Мертону:

– Как же так! Разве вы, негодник, не говорили мне, что сейчас всего лишь час?

Миссис Селвин поднялась, чтобы откланяться, но миссис Бомонт спросила, не желает ли она взглянуть на обсаженную кустарником аллею.

– Я бы с удовольствием, – отвечала она, – но, боюсь, мисс Энвилл устанет.

Тогда леди Луиза, которая до того лежала на диване, подперев голову рукой, приподнялась и повернулась, чтобы посмотреть на меня. Удовлетворив свое любопытство и будто не заметив, как

Я сказала, что вполне могу прогуляться, и попросила, чтобы миссис Бомонт и миссис Селвин взяли меня с собой.

– А что вы скажете о прогулке по саду, леди Луиза? – предложила миссис Бомонт.

– Я, сударыня? Я и шага не могу ступить, эта жара убьет меня! Я уже едва дышу! К тому же, у меня не будет времени переодеться. Ожидаются ли сегодня гости, сударыня?

– Полагаю, нет, если только лорд Мертон не почтит нас своим присутствием.

– С радостью, сударыня.

– Вы вовсе не заслуживаете приглашения! – отрезала леди Луиза. – Вы, негодное созданье! Сударыня, я вам все расскажу – вы и вообразить не можете, насколько он несносен! Представляете, мы встретили мистера Ловела в его новом фаэтоне, и милорд задумал устроить соревнование! Мы почти летели! У меня даже дыхание перехватило! Клянусь, милорд, я никогда больше никуда с вами не поеду, ни за что на свете!

Мы вышли в сад, оставив жениха и невесту обсуждать их приключение в свое удовольствие.

Помнитехорошенькую, но жеманнуюмолодую леди, которую я видела в компании лорда Орвилла в Пантеоне? Я тогда и представить себе не могла, что это его сестра, леди Луиза Ларпент! И все же это действительно так. Теперь я понимаю, почему она так разобиженно разговаривала с лордом Мертоном в тот вечер; теперь мне ясно, почему лорд Орвилл выглядел таким недовольным, заметив чрезмерное внимание ко мне со стороны своего будущего зятя.

Мы гуляли совсем недолго, когда издалека я заметила лорда Орвилла. Он, судя по всему, только что спешился и входил в сад. При виде его я снова заволновалась, но все же постаралась подавить все чувства, кроме возмущения. Подойдя к нам, он поклонился, а я отвернулась, чтобы не обмениваться с ним любезностями. Тогда он обратился к миссис Бомонт и спросил о своей сестре, но, увидев меня, внезапно воскликнул: «Мисс Энвилл!», а затем подошел и поздоровался! Поздоровался не самоуверенно и нагло, но и без стеснения. Лицо его было таким открытым, таким мужественным и приятным! Он радостно улыбнулся мне, а глаза его сияли! В тот момент лишь я хорошо помнила о случившемся; он же, я уверена, полностью забыл о письме.

Как вежливо он обратился ко мне! Как по-доброму смотрел на меня! Как приятно мне было слышать его голос! Он поздравил себя с удачей, что встретил меня, выразил надежду, что я пробуду какое-то время в Бристоле, и спросил (с некоторой тревогой!), не приехала ли я сюда поправить здоровье. В таком случае, сказал лорд Орвилл, его радость сменится беспокойством за меня.

И все же как бы я ни была впечатлена его манерами, как бы ни была счастлива, что он будто бы не изменился, не думайте, мой дорогой сэр, что я забыла свое негодование или то возмутительное письмо. Вы наверняка одобрили бы мое поведение: я была серьезна и холодна; я едва смотрела на лорда Орвилла, когда он говорил, и едва отвечала, когда он молчал.

Наверняка он заметит перемену в моем обращении с ним. Наверняка у меня получится заставить его вспомнить и пожалеть об оскорблении, которое он беспричинно нанес мне! Ведь он не настолько потерял рассудок, чтобы не понимать, что глубоко задел меня.

Как только я смогла отвернуться от лорда Орвилла, не нарушив приличий, я спросила у миссис Селвин, не пора ли нам домой. Как выглядел при этом лорд Орвилл, я не знаю: я избегала встречаться с ним взглядом, но он больше ни слова не сказал, пока мы шли к садовой калитке. Наверное, моя резкость удивила его, и он не ожидал встретить во мне такую силу духа. По правде сказать, хоть я и убеждена в том, что мне подобало… Нет, было необходимо продемонстрировать мое неудовольствие, я почти ненавидела себя за то, что так нелюбезно отвечала на его вежливость.

Когда мы уже прощались, я случайно встретилась взглядом с лордом Орвиллом и заметила, что он, как и я, посерьезнел, а улыбка и хорошее расположение духа, с которыми он меня поприветствовал, исчезли.

– Боюсь, что эта молодая леди слишком слаба, чтобы отправиться домой пешком, сперва не отдохнув, – сказала миссис Селвин.

– Дамы, если вы мне доверитесь и не побоитесь поехать со мной в фаэтоне, он будет готов через минуту, – предложил лорд Орвилл.

– Вы очень добры, милорд, – отметила миссис Селвин, – но я еще не составила завещание и поэтому не рискну сесть в фаэтон с молодым человеком.

– О, – вскричала миссис Бомонт, – не бойтесь ехать с лордом Орвиллом, он очень осторожен!

– Ну, мисс Энвилл, – спросила миссис Селвин, – что скажете?

– Право, я лучше пройдусь! – отрезала я.

Взглянув на лорда Орвилла, я заметила, что он глубоко уязвлен моим резким отказом, и, не удержавшись, добавила:

– …ведь мне не хотелось бы никого утруждать.

Лорд Орвилл просиял при этих словах. Он подошел к нам и так настаивал на своем предложении, что фаэтон в самом деле был подан! Право, мой дорогой сэр, я не знаю, как это произошло, но постепенно вся моя холодность и сдержанность улетучились! Не сердитесь же на меня! Я не только намеревалась, но и изо всех сил старалась держаться отстраненно и сурово, но тогда я думала лишь о письме, а не о самом лорде Орвилле! Да и как гневаться без причины? Но, поверьте, мой дорогой сэр, если бы он вел себя как тогда, когда написал это заслуживающее вечного забвения письмо, ваша Эвелина не потерпела бы неуважительного к себе отношения. О нет, она не обманула бы ваших надежд, не упала бы в ваших глазах!

Мы гуляли в саду, пока готовили фаэтон. При прощании миссис Бомонт снова пригласила миссис Селвин погостить у нее, но та отказалась по уже упомянутой причине.

Лорд Орвилл ехал так медленно и осторожно, что, даже несмотря на высоту экипажа, бояться было бы просто глупо. Я не принимала участия в беседе, но миссис Селвин прекрасно справлялась без меня. Сам лорд Орвилл говорил мало, но его острый ум и прекрасное воспитание отражаются в каждом его слове и придаютвесвсему, что бы он ни произнес.

– Полагаю, милорд, – сказала миссис Селвин, когда мы остановились возле нашего дома, – вы бы крайне смутились, если бы по пути мы встретили кого-нибудь из ваших знакомых джентльменов.

– Я бы скорее посочувствовал им, ведь они бы позавидовали мне, – галантно отвечал он.

– Нет, милорд, вам было бы стыдно, что в таком молодом возрасте вы один так струсили,

– О, – вскричал лорд Орвилл со смехом, – когда сам за себя боишься, у леди точно нет повода для страха! Вы и вполовину так не опасались за свою жизнь, как я – за свое сердце.

Он сошел, помог нам выйти и тотчас уехал.

– Определенно, – сказала миссис Селвин, – этот молодой человек родился не в тот век! Он действительно вежлив и будто пришел из прошлого.

А теперь скажите, мой дорогой сэр, судя по тому, что произошло, могу ли я отбросить негодование? Будет ли это благоразумно и подобающе? Надеюсь, вы меня не осудите. Право, если бы вы видели, как уважительно лорд Орвилл ведет себя со мной, то убедились бы: сердиться уже невозможно.

Письмо III

Эвелина – в продолжение, Бристоль, Хотуэллз, 19 сентября

Вчера утром миссис Селвин получила карточку от миссис Бомонт с приглашением на сегодняшний обед. Вторая, с таким же приглашением, пришла мне. Оба были приняты, и мы только что вернулись из Клифтон-Хилл.

Миссис Бомонт была одна в гостиной. Я опишу вам характер этой леди словами нашей ироничной подруги миссис Селвин.

«Она ярая фанатичка Придворного календаря[139]: ей повезло родиться в благородной и старинной семье, поэтому она придерживается мнения, что происхождение и добродетель – одно и то же. У нее есть некоторые достоинства, но они скорее вытекают из гордости, чем из принципов, ведь она мнит себя слишком высокорожденной для любого недостойного поступка и почитает своим священным долгом поддерживать честь предков. К счастью для окружающих, она вбила себе в голову, что снисходительность – высшая добродетель светского человека. Поэтому та фамильная гордость, которая делает других властными, ее побуждает быть любезной. Однако любезность эта слишком формальна, слишком искусственна, чтобы общение с миссис Бомонт действительно приносило удовольствие. То, что она так вежлива со мной, связано со случаем, который ей наверняка неприятен. Тогда я оказала ей одну услугу относительно апартаментов в Саутгемптоне, и она думала, будто я знатная дама. Наверняка миссис Бомонт очень огорчилась, узнав, что я всего лишь простая провинциалка, но представления о приличиях с тех пор вынуждают ее осыпа́ть меня милостями. Однако ее вежливость не трогает меня: причиной ей ни симпатия, ни благодарность, а лишь нежелание чувствовать себя обязанной мне, ведь это для нее невыносимо: быть в долгу перед женщиной, чьего имени нет в Придворном календаре!»

Вам хорошо известно, сэр, как миссис Селвин склонна иронизировать!

Миссис Бомонт приняла нас очень любезно, хотя и несколько расстроила меня расспросами о моей семье: «А не родственница ли я тех Энвиллов из северной Англии?», «Не живет ли кто-то из моих родственников в Линкольншире?» и многими другими, которые крайне смутили меня.

Затем речь зашла о грядущей свадьбе в ее семье. Миссис Бомонт говорила об этом сдержанно, но очевидно, она не одобряет выбор леди Луизы. Лорда Орвилла она упомянула с большим уважением, назвав его, как у Мармонтеля[140], «Un jeune homme comme il y en a peu»[141].

Беседа была некстати прервана появлением мистера Ловела. Право, я так огорчена, что он сейчас в Бристоле! С подобострастным уважением он поздоровался с миссис Бомонт, но не почтил своим вниманием никого другого из присутствующих.

Через несколько минут вошла леди Луиза Ларпент. Она вела себя так же, как и в прошлый раз, и, сделав реверанс миссис Бомонт со словами «надеюсь, вы здоровы, сударыня», проследовала к дивану. Там она уселась на прежнем месте, облокотившись головой на руку, и лениво обвела комнату пустым взглядом, как будто вознамерившись никого не замечать.

К ней подошел мистер Ловел и с глубочайшим поклоном выразил надежду, что ее светлость здорова.

– Мистер Ловел! – вскричала она, приподнявшись. – Я вас не заметила, давно вы здесь?

– Если верить часам, сударыня, всего пять минут, но, когда вас нет, кажется, будто бы прошла целая вечность!

– О, теперь я вспомнила! Как же я зла на вас! Идите прочь, ступайте, идите отсюда! Я сегодня и слова вам не скажу!

– Не дай бог, чтобы гнев вашей светлости продлился так долго! День покажется мне целым веком! Но что же я сделал, что так обидел вас?

– О, из-за вас я чуть не умерла от ужаса вчера утром! Я еще не пришла в себя от испуга. Как вы могли поехать наперегонки с милордом Мертоном?

– Клянусь честью, сударыня, ваша светлость ошибается! Это все лошади, их было совершенно невозможно удержать! Я пострадал куда больше, чем ваша светлость, а все от ужаса, что мог напугать вас.

Тут вошел лорд Мертон. Он поклонился только миссис Бомонт и выразил надежду, что не заставил ее ждать. Затем, подойдя к леди Луизе, он небрежно спросил:

– Как сегодня поживает миледи?

– Очень дурно, – отвечала она, – я умираю от головной боли с самого утра.

– Неужели! – воскликнул он с абсолютно невозмутимым выражением лица. – Мне очень жаль это слышать. Не стоит ли вашей светлости обратиться к врачу?

– Я устала от врачей. Мистер Риджвей только что ушел, но ничем не помог. Никто не знает, что со мной, хотя все видят, как я плоха.

– Ваша светлость отличается крайне хрупким здоровьем, – сказал мистер Ловел.

– Определенно, – страдальчески прошептала она. – О, я вся – сплошные нервы!

– Я рад, – заявил лорд Мертон, – что вы не поехали кататься сегодня утром: Коверли гнался за мной, как безумный. У него лучшие лошади, каких я когда-либо видел.

– Милорд, – спросила леди Луиза, – почему же вы не взяли мистера Коверли с собой? Он забавный и ужасно мне нравится.

– Он обещал приехать тогда же, когда и я. Думаю, он будет здесь еще до окончания обеда.

Во время этой пустой беседы появился лорд Орвилл. О, насколько иначе он себя вел! Насколько благороднее он и выглядел, и двигался, и говорил! Поздоровавшись с миссис Бомонт, а затем с миссис Селвин, он подошел ко мне и осведомился:

– Надеюсь, на мисс Энвилл не сказалась усталость понедельничного утра и вы хорошо себя чувствуете?

Затем, повернувшись к леди Луизе, которая явно удивилась, что он со мной заговорил, лорд Орвилл продолжил:

– Сестра, позволь представить тебе мисс Энвилл.

Приподнявшись, леди Луиза очень холодно отвечала, что рада иметь честь познакомиться со мной, и, тут же отвернувшись к лорду Мертону и мистеру Ловелу, продолжила вполголоса беседовать с ними.

Я же встала, поклонилась и, почувствовав себя очень глупо, снова села. Поначалу я покраснела из-за неожиданной любезности лорда Орвилла, а затем – из-за пренебрежения и невежливости его сестры. Как

Уверена, лорд Орвилл обиделся и расстроился. Он кусал губы и, отвернувшись от сестры, общался только со мной, пока нас не позвали к обеду. Думаете, я не была благодарна ему за внимание? Разумеется, и я немедленно позабыла все свое негодование.

Мы как раз садились за стол, когда в комнату вошел мистер Коверли. Он принес тысячу извинений за опоздание и сказал, что его задержало небольшое происшествие: его фаэтон перевернулся и разбился. Леди Луиза вскрикнула и, посмотрев на лорда Мертона, пообещала, что больше никогда никуда не поедет на фаэтоне.

– О, – вскричал он, – да это все потому, что Джек Коверли не умеет править!

– Милорд, – отвечал мистер Коверли, – спорим на тысячу фунтов, что я вас обгоню!

– Спорим! – согласился лорд Мертон. – Назовите день, и каждый выберет судью.

– Чем раньше, тем лучше: завтра, если мой экипаж починят.

– Прекрасная затея для аристократов! – сказала миссис Селвин. – Сто к одному, что оба покалечатся и уже никогда больше ни на что полезное не сгодятся.

– Ради всего святого, – вскричала леди Луиза, покраснев, – не говорите таких ужасных вещей! Прошу вас, милорд, прошу, мистер Коверли, не пугайте меня так.

– Успокойтесь, леди Луиза, – сказала миссис Бомонт, – джентльмены одумаются, они говорят не всерьез.

– Я вся дрожу от одного упоминания гонки на фаэтонах! – заявила леди Луиза, доставая свои нюхательные соли. – Право, милорд, вы напугали меня до смерти! За обедом я и кусочка не смогу проглотить!

– Давайте мы сменим тему, – вмешался лорд Орвилл, – а к этому предмету вернемся в другой раз.

– Прости меня, братец, но милорд должен дать мне слово, что откажется от этого пари, потому что, право же, мне смертельно дурно!

– Раз обе стороны не хотят отказываться от спора, но дамы так беспокоятся, я предлагаю найти решение, которое устроит всех, – сказал лорд Орвилл. – Сменим же езду наперегонки на что-то менее опасное.

Все так дружно поддержали его, что и лорд Мертон, и мистер Коверли были вынуждены согласиться. Они договорились, что придумают новые условия пари вечером.

– Теперь я снова противница фаэтонов, – отметила миссис Селвин, – хотя лорд Орвилл почти примирил меня с ними.

– Милорд Орвилл! – вскричал остроумный мистер Коверли. – Да он правит, как… как какая-нибудь дряхлая старушенция! Я бы поставил сто гиней, что обгоню фаэтон лорда Орвилла даже на телеге, запряженной всего одной лошадью!

Все рассмеялись. Мистер Коверли, как я поняла, славится прекрасным чувством юмора.

– Возможно, сэр, – сказала миссис Селвин, – вам неизвестна причина, по которой милорд Орвилл так осторожен?

– Нет, сударыня, вынужден признаться, что этого я не знаю.

– Тогда, сэр, я вам ее поведаю. Причина эта, вы убедитесь, очень весомая: друзья его светлости еще не устали от его общества.

Лорд Орвилл засмеялся и поклонился. Немного смутившись, мистер Коверли повернулся к лорду Мертону и пожаловался:

– Так нечестно, милорд! Помнится, ваша милость обратили на меня внимание этой леди вчера утром, и, ей-богу, похоже, сегодня вы снова подставляете меня под удар!

– Наслаждайтесь, Джек! – воскликнул лорд Мертон, расхохотавшись.

Затем разговор пошел исключительно о еде, которую обсуждали с огромным удовольствием. Если бы я не знала, что присутствовавшие – люди титулованные и светские, то подумала бы, что лорд Мертон, мистер Ловел и мистер Коверли – заправские повара, ведь они продемонстрировали такие глубокие познания в соусах, блюдах и способах сервировки! Не сомневаюсь, им пришлось потратить много времени и усилий, чтобы стать такими знатоками кулинарного искусства. Трудно сказать, стоит отнести их к чревоугодникам или же эпикурейцам[142]: эти джентльмены одновременно и гурманы, и обжоры. Отмечая достоинства и недостатки каждого блюда, они с одинаковой охотой съедали все, что подавали к столу. Я бы очень утомилась от этих разговоров, если бы не заметила, что лорд Орвилл испытывал такое же отвращение. Похоже, он не только читал мои мысли, но, судя по выражению лица, хотел также поделиться со мной своими.

Когда обед закончился, миссис Бомонт препоручила джентльменов заботам лорда Орвилла, а сама проводила дам в гостиную[143].

Вплоть до чая мне было очень скучно. Миссис Селвин берегла остроумные замечания для кавалеров, миссис Бомонт была серьезна, а леди Луиза – апатична.

За чаем же все оживились: к нам присоединились джентльмены, и на смену унынию пришло веселье.

Как говорил мистер Ловел, я «никто и ничто», и поэтому уселась у окна в отдалении от всех. Лорд Мертон, мистер Коверли и мистер Ловел несколько раз прошли мимо, не заметив меня, и окружили стул леди Луизы Ларпент. Признаюсь, я была сильно задета поведением мистера Ловела, ведь мы с ним знакомы. Это правда: я искренне презираю его фатовство, и все же пренебрежение расстраивает меня. Однако я нисколько не огорчилась, что лорд Мертон перед леди Луизой сделал вид, что не знает меня: так я избежала очередного повода для смущения. Что до мистера Коверли, то мне все равно, любезен он со мной или нет. И все-таки я чувствовала себя крайне неловко, обнаружив, что ко мне относились, как к самой недостойной из присутствующих.

Но все изменилось, когда появился лорд Орвилл. Он поднялся в гостиную последним и, увидев, что я сижу одна, не просто обратился напрямую ко мне, но пододвинул стул к моему и посвятил мне все свое внимание.

Он подробно расспросил меня о моем здоровье и выразил надежду, что бристольский воздух уже пошел мне на пользу.

– Когда я последний раз видел вас в Лондоне, – добавил он, – я и предположить не мог, что слабое здоровье приведет вас сюда в столь скором времени! Мне стыдно признаться, что я рад видеть вас здесь, но все же это так.

Затем он спросил о Мирванах и упомянул миссис Мирван в самых лестных выражениях.

– Она деликатная и любезная дама, и в полной мере наделена всеми женскими добродетелями.

– Да, в самом деле, – отвечала я. – А ее милая дочь, мисс Мирван, полностью достойна такой замечательной матери.

– Я рад за них обеих. Ведь столь близкие родственники либо делают друг другу честь, либо навлекают друг на друга позор.

Затем лорд Орвилл заговорил о красотах Клифтона, но через несколько минут его призвали обсудить пари. Лорд Мертон и мистер Коверли, хоть и пытались найти решение, так и не сумели договориться о чем-то, что удовлетворило бы их обоих, поэтому попросили о помощи лорда Орвилла. Он предложил, чтобы каждый из присутствующих придумал свой вариант поединка, а затем джентльмены выбрали бы один из них, вытянув

– Нам стоит начать с дам, – сказал лорд Орвилл и обратился к миссис Селвин.

– Охотно, – с неизменной готовностью отвечала она. – Раз джентльменам не позволено рисковать своими шеями, что будет, если они рискнут своими головами?

– Головами? – вскричал мистер Коверли. – Ей-богу, я вас не понимаю.

– Я поясню. Не сомневаюсь, вы оба – прекрасные знатоки античности. Чтобы потренировать память, а также удивить и доставить удовольствие всей компании, почему бы не присудить тысячу фунтов тому, кто сможет рассказать наизусть длиннейшую оду Горация[144]?

Все рассмеялись, за исключением двух спорщиков, которые растерялись, услышав такое предложение. В конце концов мистер Коверли, низко поклонившись, сказал:

– Не изволит ли ваша милость начать?

– Нет, черт меня подери! – отвечал его противник, развернувшись на каблуках и отойдя к окну.

– Ну же, джентльмены, – спросила миссис Селвин, – почему вы колеблетесь? Не можете же вы бояться слабой женщины? А если вы решитесь выступить, мистер Ловел, мы вам с удовольствием поможем.

Теперь все смеялись над мистером Ловелом: он изменился в лице, и было заметно, что он не рад такому предложению.

– Я, сударыня? – сказал он, покраснев. – Нет… право же, прошу прощения, но я вынужден отказаться.

– Почему же, сэр?

– Почему, сударыня? Ну, потому… Что до этого – клянусь честью, сударыня, вы несколько… очень суровы! Когда человеку, заседающему в парламенте, учить стихи? Уверяю вас, сударыня, – продолжал он, притворно пожав плечами, – моя бедная голова и без того достаточно загружена, ведь я занимаюсь политикой!

– Разве вы не изучали политику в школе и в университете?

– В университете! – повторил мистер Ловел растерянно. – Что до этого, сударыня… нет, я не могу сказать, что изучал… То верховая езда, то… И… И… И так далее! Право, у меня было не так уж много времени для чтения, даже в университете.

– Но, сэр, вы, конечно, читали античных авторов?

– О боже, ну разумеется, сударыня! Частенько. Но… Но довольно давно.

– С какой же оды вы посоветуете начать этим джентльменам?

– С какой оды? В самом деле, сударыня, я не могу выбрать, ведь, признаться честно, я никогда особо не любил Горация.

– Право, я вам верю, – сухо сказала миссис Селвин.

Лорд Мертон, снова вернувшись к остальным, усмехнулся:

– Наслаждайтесь, Ловел!

Тогда лорд Орвилл обратился к миссис Бомонт.

– Я бы с удовольствием вспомнила минувшие времена, когда поклоны были в моде. Выиграл бы тот, чей поклон оказался самым изящным.

– Ей-богу, милорд! – вскричал мистер Коверли. – Тут уж я вас разгромлю в пух и прах, потому что ваша милость никогда не кланяетесь.

– А вы сами, сэр? – поинтересовалась миссис Селвин.

– Я, сударыня? Взгляните-ка!

– Я протестую, – вскричала она. – Не знай я, что это поклон, я бы подумала, что вы просто пожали плечами!

– Милорд, – отвечал мистер Коверли, – давайте же практиковаться!

Тут оба принялись нелепо скакать по комнате, отвешивая поклоны.

– Теперь, – сказал лорд Орвилл, повернувшись ко мне, – мы должны спросить мисс Энвилл.

– О нет, милорд, – отказалась я, – право, мне нечего предложить!

Но он не потерпел отказа и так упрашивал меня что-нибудь сказать! В конце концов, чтобы не заставлять лорда Орвилла слишком долго ждать, я осмелилась предложить джентльменам сложить стихи на какую-нибудь тему. Мистер Коверли немедленно поклонился мне или, как сказала бы миссис Селвин, «пожал плечами»:

– Спасибо, сударыня! Ей-богу, это моя сильная сторона! Милорд, кажется, сами парки[145] против вас.

Затем обратились к леди Луизе: все очень хотели услышать ее мнение.

– Я и не знаю, что сказать! – жеманно воскликнула она. – Может быть, вы меня пропустите?

– Ни в коем случае, – отказался лорд Мертон.

– Как ваша светлость можете быть столь жестоки, чтобы просить об этом? – спросил мистер Ловел.

– Ей-богу, – присоединился мистер Коверли, – если ваша светлость не поможет, нам придется вернуться к фаэтонам!

– О, – вскричала леди Луиза, – что за ужасный человек! Как вы можете быть таким гадким?

Этот бессмысленный разговор длился почти полчаса. В конце концов все утомились уговаривать леди Луизу, и она сказала, что подумает о теме для пари позже.

Теперь лорд Орвилл воззвал к мистеру Ловелу, который, поразмыслив минут десять, с важным видом выдвинул предложение посчитать победителем того, кто вытащит длинную соломинку!

Я едва не рассмеялась, услышав эту бессмыслицу, но, к моему большому удивлению, заметила, что никто другой не изменился в лице. Когда мы вернулись домой, миссис Селвин пояснила, что тащить соломинку на спор очень модно. Боже правый! Мой дорогой сэр, кажется, будто деньги вовсе не ценны и ничего не значат, раз те, кто ими обладают, так бездарно их проматывают!

Теперь оставалось высказаться только лорду Орвиллу. Все присутствовавшие обратили взоры на него, и, судя по всеобщему вниманию, на него возлагались большие надежды. Как же они удивились, выслушав его идею! Он предложил отдать деньги тому, кто, по мнению судей, выберет наиболее достойного человека, чтобы разделить с ним выигрыш!

Все молча уставились на лорда Орвилла. Наверняка каждый хотя бы на мгновение устыдился, что предложил или одобрил бессмысленное и легкомысленное расточительство. Я же была так поражена и тронута таким благородным упреком этим сумасбродам, что глаза мои наполнились слезами.

Мистер Коверли первым нарушил короткую тишину и задумчивость, в которую все погрузились:

– Ей-богу, милорд, вы предложили очень странное пари!

– Верно, – согласился неисправимый лорд Мертон, – если выберут этот вариант, то я разделю выигрыш со своим слугой-швейцарцем! Во всем свете не найти такого достойного парня!

Обменявшись парой подобных острот, спорщики договорились, что выберут тему пари завтра утром.

Тут беседа пошла о чем-то другом, но я не уделила ей достаточного внимания, поэтому мне нечего рассказать о ней. Затем лорд Орвилл, снова сев рядом со мной, поинтересовался:

– Почему мисс Энвилл так задумчива?

– Мне жаль, милорд, – отвечала я, – что я была среди тех, кто заслужил ваше справедливое порицание.

– Мое порицание! Вы удивляете меня!

– В самом деле, милорд, вы пристыдили меня. Я предложила такую глупость, хотя у меня, как и у вашей светлости, была возможность проявить человеколюбие.

– Вы слишком серьезно к этому относитесь, – улыбнулся лорд Орвилл, – и я не понимаю, уж не пытаетесь ли вы сейчас упрекнуть меня.

– Вас, милорд?

– Кто больше заслуживает упрека: тот, кто подстраивается под общество или тот, кто ставит себя выше его?

– О милорд, как вы несправедливы к себе!

– Надеюсь, на самом деле наши мнения по этому вопросу одинаковы, хотя вы и снизошли к большинству, и подстроились под него. Так что это я должен извиниться, что проявил такую неуместную серьезность. Я сделал это лишь потому, что теперь особенно заинтересован в делах лорда Мертона.

Эта любезность помогла мне примириться

Во время поездки миссис Селвин очень удивила меня. Она спросила, не позволит ли теперь мое здоровье отказаться от утренних посещений павильона, чтобы мы провели неделю в Клифтоне?

– Бедняжке миссис Бомонт, – пояснила она, – так тягостно быть передо мной в долгу, что я намерена согласиться из чистого сострадания. К тому же в ее доме всегда много людей: в основном это дураки и фаты, но есть своя прелесть в том, чтобы посмеяться над ними.

Я отвечала, что готова исполнить ее желание, потому что уже полностью поправилась. Поэтому, мой дорогой сэр, завтра мы в самом деле поедем погостить у миссис Бомонт.

Я не очень рада. Как бы мне ни льстило внимание лорда Орвилла, пренебрежение со стороны всех остальных крайне неприятно. К тому же я уверена: его исключительная обходительность вызвана сочувствием, и мне не стоит надеяться, что она продлится целую неделю.

Пока я далеко от вас, как бы мне хотелось вновь оказаться под защитой миссис Мирван! Да, миссис Селвин очень любезна и относится ко мне как к равной, но она занята сама собой и не помогает мне в обществе с изысканной деликатностью, присущей миссис Мирван. Я не виню ее, я знаю: она мой искренний друг. И все же это правда: миссис Селвин обычно так вовлечена в беседу, что у нее нет ни времени, ни желания поддержать меня, когда я молчу.

Ну что же, попытаю удачи! До сих пор я и не подозревала, что уважения и вежливости достойны лишь те, кто может похвастаться благородным происхождением и состоянием.

Письмо IV

Эвелина – в продолжение. Клифтон, 20 сентября

И вот я здесь, мой дорогой сэр! Я нахожусь под одной крышей, я живу в том же доме, что и лорд Орвилл! Право, если бы не это, мое положение было бы крайне незавидным. Вы легко меня поймете, когда я расскажу вам, как ко мне тут относятся.

– Моя дорогая, – спросила миссис Селвин, – вы когда-нибудь прежде встречались с этим напыщенным хлыщом, Ловелом?

Я охотно поведала ей о своем знакомстве с ним.

– О, в таком случае, – сказала она, – я не так удивлена его грубости, раз он и прежде вас оскорблял.

Я попросила ее объясниться. Она рассказала мне, что, пока лорд Орвилл беседовал со мной, леди Луиза спросила у мистера Ловела про меня:

– Кто она?

– Клянусь честью, сударыня, – отвечал он, – я не знаю наверняка… чья-то приживалка[146], впервые появилась в этой роли прошлой весной, когда сопровождала мисс Мирван, молодую леди из Кента.

Как это больно, мой дорогой сэр – подвергаться наглым предположеням человека, который намерен делать мне пакости! Леди Луиза может сколько угодно презирать «приживалку», но – слава богу! – ее брат не слышал этого уничижительного описания или не поверил в него. Миссис Селвин посоветовала мне вести себя с мистером Ловелом уважительно.

– Он злопамятный и неприятный человек, но вращается в обществе и может навредить вам.

Но я бы презирала себя так же сильно, как презираю Ловела, будь я способна лицемерно льстить человеку, которого терпеть не могу.

Мисс Бомонт встретила нас очень любезно, а лорд Орвилл был еще более вежлив. Что до леди Луизы, то она едва заметила наше присутствие.

Весь день в доме толпились гости. Часть вечера я провела очень приятно: после чая леди сели за карты, а лорд Орвилл, который не играет, и я, которая не умеет играть, были предоставлены сами себе. Его светлость заговорил со мной, и мы беседовали вплоть до ужина.

Постепенно, незаметно для меня самой, стеснение, которое я обычно испытывала рядом с ним, и напряженная сдержанность улетучились. Лорд Орвилл так вежлив и любезен, что я вновь становлюсь жизнерадостной и даже чувствую себя почти так же непринужденно, как и он, ведь, судя по его обращению, ваша Эвелина скорее поднялась в его мнении, нежели упала.

Я спросила лорда Орвилла, что же решили относительно пари. Он поведал, что, к его большой радости, удалось уговорить спорщиков снизить сумму с тысячи до ста фунтов. Было решено устроить бега двух старушек, каждой из которых не менее восьмидесяти лет, хотя в остальном они должны быть настолько сильны и здоровы, насколько возможно.

Когда я поразилась этому невероятному способу выбросить на ветер столько денег, лорд Орвилл сказал:

– Я счастлив встретить ту, для кого светские обычаи в новинку, ту, что еще не забыла о голосе разума под влиянием привычки. Ведь мода заставляет людей свершать большие безрассудства, но никто их не порицает, и мы привыкаем даже к самым нелепым глупостям, если они происходят постоянно.

– Я надеялась, – сказала я, – что человеколюбивое предложение вашей светлости окажет на них большее влияние.

– О, – рассмеялся лорд Орвилл, – я совсем не верил в успех и сочту, что мне посчастливится, если я избегну колкого пасквиля со стороны мистера Коверли. И все же вчера я высказался откровенно, потому что не одобряю азартные игры и не собираюсь этого скрывать.

Затем лорд Орвилл открыл «Новый путеводитель по Бату»[147] и читал его со мной вплоть до ужина. Когда мы спускались, леди Луиза спросила:

– Я думала, братец, ты сегодня вечером занят?

– Да, сестра, – отвечал он, – я и в самом деле был занят.

Тут он очень галантно поклонился мне, и я очень сильно смутилась.

23 сентября

Почти незаметно пролетели три дня с тех пор, как я писала в последний раз, и прошли они так безоблачно, что мне не на что пожаловаться, кроме как на ваше отсутствие. Я здесь куда счастливее, чем ожидала. Лорд Орвилл очень внимателен к вашей Эвелине, что крайне ей льстит. Думаю, это потому, что у него доброе сердце: ему равно чужды как капризы, так и гордость. Наверняка он негодует, что ко мне относятся так пренебрежительно, и поэтому особенно любезен со мной. Так оно и будет до тех пор, пока я нуждаюсь в его сочувствии. В присутствии лорда Орвилла я не только чувствую себя свободно и непринужденно, но и весела. Скованность и неловкость исчезают под влиянием искренней вежливости! На прогулках лорд Орвилл сопровождает меня и всегда идет рядом. Когда мы читаем, он отмечает отрывки, на которые стоит обратить внимание, расспрашивает меня о моих впечатлениях и делится своими. За столом он непременно сидит со мной и тысячекратно, всякий

Письмо V

Эвелина – в продолжение. Клифтон, 24 сентября

Сегодня утром я спустилась очень рано. Решив, что семья еще не скоро соберется в столовой, я вышла на улицу, чтобы совершить длинную прогулку, как обычно делала в Берри-Хилл до завтрака. Едва я притворила за собой садовую калитку, как увидела какого-то джентльмена. Он тотчас поклонился, и я узнала несчастного мистера Макартни. Удивившись, я остановилась и сделала реверанс. Он подошел ко мне. Бедный шотландец все еще носил траур, но выглядел лучше, чем в последнюю нашу встречу. И все же лицо его было печально, как и тогда, когда я впервые поразилась его меланхолическому виду.

Почтительно поздоровавшись со мною, он сказал:

– Я рад, сударыня, так скоро встретиться с вами. Я только вчера приехал в Бристоль и с трудом нашел вас в Клифтоне.

– Так вы узнали о том, что я здесь?

– Да, сударыня. Единственной причиной моей поездки было желание увидеть вас. Я был в Берри-Хилл, и там мне сообщили печальное известие о вашем нездоровье и о том, где вы находитесь.

– Боже правый! Сэр, и вы так утрудились, вы проделали весь этот путь ради меня?

– Утрудился? О нет, для меня в радость воспользоваться первой представившейся возможностью и лично отблагодарить вас за вашу доброту!

Тогда я спросила о том, как поживает мадам Дюваль и обитатели Сноу-Хилл. Молодой человек сообщил, что у них все хорошо и что мадам Дюваль намеревается вскоре вернуться в Париж. Я отметила, что мистер Макартни выглядит гораздо лучше.

– Сударыня, – отвечал он, – это все ваша заслуга! Ведь я сейчас живу лишь благодаря вашему человеколюбию!

По его словам, теперь его дела менее безнадежны. Он надеется, что время и здравый смысл помогут ему свыкнуться со своей судьбой и принять ее более жизнерадостно.

– Вы с таким сочувственным вниманием отнеслись к моим горестям, что я смею надеяться, вы не будете против услышать о том, что моя жизнь изменилась к лучшему. Потому я так стремился рассказать вам все лично, – пояснил он.

Мистер Макартни поведал мне, что его друг, как только получил письмо, сразу же выехал из Парижа и лично поспешил в Лондон, чтобы оказать поддержку и утешить товарища. С тяжелым сердцем гордый шотландец принял эту великодушную помощь.

– И все же, – продолжил он, – я ее принял, и поэтому, руководствуясь принципами и честью, первым делом отправился к моей благодетельнице, чтобы отдать ей (тут он протянул мне что-то, завернутое в бумагу) ту часть долга, которую действительно можно вернуть. За остальное я никогда не смогу расплатиться ничем, кроме моей бесконечной благодарности, поэтому останусь вашим должником навеки.

Я от души поздравила мистера Макартни с грядущими улучшениями в его жизни и попросила, чтобы он по-прежнему рассматривал меня как своего друга. Я отказалась забрать деньги, пока все окончательно не наладится.

Мы как раз спорили об этом, когда я услышала голос лорда Орвилла: он спрашивал у садовника, не видел ли тот меня. Я немедленно открыла калитку, и его светлость, бросившись ко мне, спросил:

– Боже правый! Мисс Энвилл, вы гуляли одна? Завтрак уже давно подан, я искал вас в саду.

– Ваша светлость очень добры, надеюсь, вы начали без меня.

– Начали без вас! – повторил он, улыбаясь. – Так вы думаете, что мы могли спокойно приняться за завтрак с мыслью, что вы нас покинули? Но пойдемте же, – сказал он, предложив мне руку, – если мы не вернемся, они подумают, что я тоже сбежал, и это неудивительно. Ведь все знают, что притягивает меня, как магнит…

– Я последую за вами, милорд, через пару минут, – смущенно пролепетала я.

Затем, смутившись еще больше, я пожелала доброго утра мистеру Макартни.

Он подошел к садовой изгороди, по-прежнему держа бумажный конверт.

– Нет-нет, – воскликнула я, – в другой раз!

– В таком случае, сударыня, могу ли я надеяться увидеть вас снова?

Я не осмелилась пригласить кого-либо в дом миссис Бомонт, но и отказать мне не хватило духа. Растерявшись, я сказала:

– Возможно, вы могли бы прийти сюда же завтра утром… Полагаю, я смогу быть здесь до завтрака.

Мистер Макартни откланялся и ушел. Я вновь повернулась к лорду Орвиллу и заметила, что выражение его лица сильно изменилось. Тут я испугалась, что напрасно дала несчастному юноше такое неосмотрительное обещание. Лорд Орвилл больше не предложил мне руки, но тихо и медленно пошел рядом. Боже правый, подумала я, что он подумает о случившемся? Не решил ли он, раз я назначила встречу джентльмену, что и сегодня я вышла погулять, чтобы увидеться с ним? Терзаемая этими опасениями, я решила прибегнуть к доверительной откровенности, которую он так поощрял с тех пор, как я поселилась в Клифтоне. Так как лорд Орвилл не задавал никаких вопросов, я решила объясниться сама. Поэтому я замедлила шаг, чтобы выиграть время и спросила:

– Ваша светлость не удивились, застав меня разговаривающей с незнакомцем?

– Незнакомцем? – повторил он. – Возможно ли, что этот джентльмен вам не знаком?

– Нет, милорд, – сказала я, запнувшись, – не мне… Но ведь это могло выглядеть… Могло показаться, что…

– Нет, поверьте, – сказал лорд Орвилл с вымученной улыбкой, – я бы никогда не подумал, будто мисс Энвилл могла назначить свидание незнакомцу.

– Свидание? – переспросила я, густо покраснев.

– Простите меня, сударыня, – отвечал он, – но мне показалось, будто я слышал это своими ушами?

Я была так сбита с толку, что потеряла дар речи. Лорд Орвилл спокойно шел по направлению к дому, но я никак не могла позволить, чтобы он сам сделал выводы из моего молчания, поэтому, оправившись от удивления, я попыталась все объяснить.

Я так запиналась, что не смогла закончить фразы.

– Мне очень жаль, – сказал лорд Орвилл, – что я имел неосторожность расстроить вас, мне не следовало за вами идти. Я решил, что вы просто вышли подышать свежим воздухом…

– Так оно и было! – пылко вскричала я. – В самом деле, так и было! Моя встреча с мистером Макартни была совершенно случайна, и если ваша светлость думает, что есть что-то неподобающее в том, чтобы я увиделась с ним завтра, я готова этого не делать!

– Если я думаю! – удивленно откликнулся лорд Орвилл. – Право, мисс Энвилл, человек, который пребывает в неведении обо всех обстоятельствах столь деликатного дела, не может выступать судьей.

– Будь эти обстоятельства достойны внимания вашей светлости, я бы все объяснила, и вы не остались бы в неведении.

– Любезность мисс Энвилл, – отвечал лорд Орвилл уже более мягко, – всегда восхищала меня. Я так благодарен за то, что вы оказали мне честь и предложили рассказать обо всем, что я не могу не ухватиться за такую возможность.

Тут миссис Селвин открыла окно гостиной, и наш разговор прервался. Все посмеялись над моей любовью к прогулкам в одиночестве, но никто ничего не спросил.

После завтрака я надеялась поговорить с лордом Орвиллом, но пришли лорд Мертон и мистер Коверли. Они стали требовать, чтобы он высказался относительно места для бегов. Дамы заявили, что тоже хотят взглянуть, и все отправились туда.

Гонка должна состояться в саду миссис Бомонт. Оба джентльмена так волнуются, как будто их собственные жизни зависят от этого пари. Они оба уже выбрали себе по старухе, но оценить выносливость этих несчастных женщин невозможно: они наотрез отказались практиковаться в беге. Великое состязание назначили на следующий четверг.

Когда мы вернулись домой, пришли новые гости, и я снова не смогла поговорить с лордом Орвиллом. Я очень огорчилась, поскольку знала, что вечером он приглашен в Хотуэллз, и мне едва ли представится возможность поговорить с ним до встречи с мистером Макартни, так что я решила не ходить завтра в сад, чтобы лорд Орвилл не подумал обо мне дурно. Пусть мистер Макартни сам догадывается, почему я не пришла!

И все же, когда я вспомнила об уязвимом положении моего знакомого, о его бедности, его горестях и особенно о том, что он считал себя обязанным мне, я не решилась просто нарушить свое обещание. Мистер Макартни, кого несчастье сделало таким чувствительным к презрению и пренебрежению, мог бы счесть это оскорбительным.

После нелегких размышлений я в конце концов решила написать ему и извиниться, чтобы не обидеть его и избавиться от необходимости встречаться с ним. Я попросила у миссис Селвин разрешения послать ее слугу в Хотуэллз, на что она немедленно согласилась. Вот что я написала:

Мистеру Макартни.

Сэр, так как я не смогу выйти на прогулку завтра утром, я ни в коем случае не хотела бы, чтобы вы напрасно приходили в Клифтон. Надеюсь, однако, иметь удовольствие вновь увидеть вас до того, как вы покинете Бристоль. Остаюсь, сэр, вашей покорной слугой,

Эвелина Энвилл

Я попросила слугу разузнать в павильоне, где живет мистер Макартни[148], и отправить ему записку, после чего вернулась в гостиную.

Как только общество разъехалось, леди ушли переодеваться. Тогда я неожиданно оказалась наедине с лордом Орвиллом. Я уже встала было, чтобы последовать за миссис Селвин, когда он обратился ко мне:

– Простит ли мисс Энвилл мое нетерпение, если я напомню ей об обещании, которое она была столь добра дать мне сегодня утром?

Я остановилась и вернулась бы на свое место, но тут пришли слуги, чтобы расстелить скатерть. Лорд Орвилл отошел к окну, а пока я думала, как начать рассказ, поневоле задавалась вопросом: а есть ли у меня право говорить о делах мистера Макартни? Я испугалась, как бы, избежав одного опрометчивого поступка, не совершить другой.

Расстроенная этой мыслью, я решила ускользнуть и подумать немного, прежде чем начать разговор. Сказав лишь, что мне надо переодеться, я быстро убежала наверх – довольно внезапно, надо признаться, и лорд Орвилл наверняка это заметил. И все же, что мне еще оставалось? Непривычная ко всему тому, с чем жизнь сталкивает меня каждый день, я то и дело попадаю в неловкое положение, малейшие сложности пугают меня, и я не всегда понимаю, как следует себя вести, пока не становится слишком поздно.

Когда все собрались к обеду, слуга миссис Селвин вошел в гостиную, протянул мне письмо и доложил:

– Я не смог найти адрес мистера Макартни, сударыня, но на почте уведомят вас, если что-то узнают.

Мне было очень стыдно за это сообщение, сделанное при всех! Встретившись взглядом с лордом Орвиллом, который пристально смотрел на меня, я еще больше смутилась и не знала, куда деваться. За обедом он был так же молчалив, как и я, и как только я смогла встать из-за стола, сразу же ушла в свою комнату. Миссис Селвин тотчас же последовала за мной и вынудила меня рассказать почти все о моем знакомстве с мистером Макартни. Мне пришлось это сделать, чтобы объяснить, почему я писала к нему. Она сурово отвечала, что все это очень романтично, но она не сомневается: мистер Макартни – авантюрист и обманщик.

Теперь, мой дорогой сэр, я совершенно не знаю, что мне делать. Чем больше я думаю, тем яснее осознаю: я не смогу открыть все лорду Орвиллу. Я поступила бы неподобающе, даже вероломно, поведав целиком историю, описав злоключения и финансовое положение мистера Макартни, который имеет неоспоримое право на то, чтобы я со всей деликатностью хранила его секрет. То, что он написал мне в своем письме, – священная тайна. Однако, если я промолчу, эта история покажется лорду Орвиллу загадочной, если не хуже! Он так серьезно все воспринял! И я уже дала ему слово! Нет-нет, я должна все рассказать милорду с откровенностью, какую он вправе от меня ожидать.

К тому же, я сомневаюсь, стоит ли мне встречаться с мистером Макартни завтра утром.

О сэр, если бы вы дали мне совет и наставили на путь истинный, это спасло бы меня от стольких тревог и беспокойства!

Но вот что я решила: я не могу предать мистера Макартни и не обману его доверия, ведь когда-то он положился на мою

Теперь мне стало легче. Но я не закончу письма, пока все не разрешится.

25 сентября

Сегодня утром я проснулась очень рано. Я перебрала в уме сотню планов, гадая, как бы не дать бедному мистеру Макартни повода подумать, будто бы я пренебрегла им. Но слово надо было сдержать, ведь он так и не получил мою записку. Поэтому я решила, что не пробуду с ним и двух минут, извинюсь и сообщу, что мы больше не сможем увидеться.

И все же я не была до конца уверена в правильности этого шага: садовую калитку я отворила, дрожа от страха. Представьте себе мои чувства, когда первым, кого я увидела, был лорд Орвилл! Он тоже выглядел крайне смущенным и пробормотал:

– Простите меня, сударыня… Я не намеревался… Я не думал, что вы будете здесь столь рано… иначе… Иначе я бы не пришел.

Затем, быстро поклонившись, он вернулся в сад.

Я едва держалась на ногах от ужаса, и слова «О милорд!» невольно сорвались с моих уст. Тогда он обернулся, и, немного помолчав, спросил:

– Вы что-то сказали, сударыня?

Я не смогла сразу же ответить и была вынуждена опереться на калитку. Мне казалось, что я задыхаюсь.

Лорд Орвилл, взяв себя в руки, с достоинством произнес:

– Я не знаю, как оправдать мое появление здесь в этот час… если я вообще когда-нибудь смогу оправдаться в ваших глазах: ведь вы наверняка сочли мое любопытство дерзостью… Однако теперь я лишь умоляю вас простить меня! Я больше вас не задержу.

Он снова поклонился и ушел.

На несколько мгновений я застыла на месте, как если бы превратилась в камень. Я хотела тут же позвать его обратно и немедленно рассказать обо всем, но сдержалась, хотя желала этого больше всего на свете! Сдержалась, ведь я была обязана молчать из чувства долга по отношению к мистеру Макартни. К тому же мне на помощь пришла гордость: я решила отложить любые объяснения с лордом Орвиллом, пока он не попросит меня об этом.

Лорд Орвилл шел медленно и, прежде чем войти в дом, на мгновение оглянулся. Впрочем, он сразу же отвел взгляд, заметив, что я смотрю ему вслед.

Право, мой дорогой сэр, вы не можете себе представить, в каком ужасном положении тогда оказалась ваша Эвелина! Сердце мое разрывалось, ведь лорд Орвилл подозревал, что я замешана в какой-то тайной истории. Я была слишком расстроена, чтобы ждать мистера Макартни, но и мысль о том, что кто-то знает о нашей назначенной встрече, была невыносима! Судя по всему, лорд Орвилл заметил из окна, что я едва держусь на ногах, и сразу же поспешил ко мне:

– Боюсь, вам дурно! Прошу, позвольте мне (предложив свою руку) помочь вам.

– Нет, милорд! – отказалась я настолько решительно, насколько могла. И все же эта неожиданная забота так тронула меня, что мне пришлось отвернуться, чтобы скрыть свои чувства.

– Выдолжны, – пылко настаивал он, – в самом деле, вы должны… Я уверен, вам дурно!.. Прошу, не отказывайте мне, позвольте же помочь вам…

Тут он почти насильно взял меня под руку, вынуждая на нее опереться. Я подчинилась: отчасти потому, что удивилась непривычно пылкому тону лорда Орвилла, отчасти потому, что просто не была в силах что-то возразить.

Когда мы вошли в дом, он отвел меня в гостиную, проводил к стулу и спросил, не принести ли мне стакан воды.

– Нет, милорд, благодарю вас, – отвечала я. – Я уже вполне пришла в себя.

Встав, я подошла к окну и сделала вид, что смотрю в сад.

Да, я очень хотела повести себя достойно по отношению к мистеру Макартни, но при этом для меня было очень важно восстановить доброе мнение лорда Орвилла. Однако он был столь молчалив и задумчив, что я так и не решилась заговорить.

Осознав всю неловкость своего положения, я решила вернуться в свою комнату, пока не подадут завтрак. Останься я дольше, лорд Орвилл мог бы подумать, будто я жду его вопросов. Мне же не пристало проявлять бо́льшую готовность рассказывать, нежели он – нетерпение меня выслушать.

Я была в дверях, когда лорд Орвилл резко обернулся и спросил:

– Вы уходите, мисс Энвилл?

– Да, милорд, – сказала я и все же остановилась.

– Возможно, чтобы вернуться в… Простите меня!

Он был так взволнован, что я немедленно поняла: он имеет в виду сад.

– В свою комнату, милорд, – быстро пояснила я.

И снова я попыталась уйти, но, поняв по моему ответу, что я догадалась о его мыслях, лорд Орвилл пожалел о своем намеке и добавил:

– Не знаю, что за злой гений преследует меня сегодня утром: кажется, будто бы невидимая сила вынуждает меня делать или говорить что-то, чего не следовало бы. Мне так стыдно! Я едва осмеливаюсь просить вас о прощении.

– О прощении, милорд? – вскричала я, скорее смущенная, нежели обрадованная его предупредительностью. – Право, ведь вы говорите это не всерьез?

– Разумеется, я никогда еще не был так серьезен! И все же, судя по вашим глазам, мисс Энвилл, вы прощаете меня…

– Милорд, мне нечего прощать, потому что никакой обиды нанесено не было.

– Вы так великодушны!.. Я не мог ожидать меньшего от мисс Энвилл! Вы удивительно добры и любезны… Не сочтите за дерзость, если я положусь на вашу доброту и снова напомню вам об обещании, которое вы дали мне вчера?

– Конечно, нет. Напротив, я буду очень рада оправдаться в глазах вашей светлости.

– Вам не нужно оправдываться, – сказал он, снова подведя меня к окну, – и все же я вынужден признаться: я сгораю от любопытства.

Я опустилась на стул и обнаружила, что не знаю, с чего начать. Призвав на помощь всю свою храбрость, я наконец нарушила молчание:

– Милорд, надеюсь, вы не сочтете меня легкомысленной и капризной, если я признаюсь, что жалею о своем обещании. Могу ли я умолять вашу светлость не настаивать на его строгом исполнении?

Я так поторопилась, что не подумала о том, как неприлично это прозвучало.

Лорд Орвилл не говорил ни слова и внимательно слушал, поэтому я продолжила.

– Если бы ваша светлость каким-то другим образом узнали об обстоятельствах, при которых состоялось наше знакомство с мистером Макартни, я совершенно уверена: вы бы сами не одобрили, расскажи

– Подробности его жизни! – повторил лорд Орвилл. – Ни в коем случае, его жизнь нисколько меня не интересует.

– Я прошу прощения, ваша светлость. Право же, я думала иначе.

– Возможно ли, сударыня, что вы предположили, будто бы дела человека, мне совершенно незнакомого, могли пробудить мое любопытство?

Строгость и холодность его тона совсем смутили меня. Но лорд Орвилл невероятно деликатен! Очень скоро он овладел собою и добавил:

– Я не хотел равнодушно отзываться о ком-либо из ваших друзей, вовсе нет. Любому вашему другу я желаю добра, и все же, признаюсь, я сильно разочарован. Я не сомневаюсь в оправданности вашего решения, которому я полностью подчиняюсь. И все же не удивляйтесь, что я глубоко огорчен утратой доверия, которым вы меня однажды почтили.

Мой дорогой сэр, в тот момент мне пришлось призвать на помощь всю свою решимость, чтобы тотчас не рассказать ему все, что он хотел узнать! И однако же я рада, что не сделала этого. Мало того, что это было бы неправильно – сам лорд Орвилл, выслушав мою историю, наверняка осудил бы меня. К счастью, я вовремя это осознала:

– Ваша светлость, будьте же сами моим судьей! Обещание, которое я дала, хоть и по собственной воле, было опрометчивым и необдуманным. Если бы оно касалось меня одной, я бы не колеблясь исполнила его. Но джентльмен, о чьих делах я была бы вынуждена рассказать…

– Простите, – вскричал лорд Орвилл, – что прерываю вас, но уверяю: у меня нет ни малейшего желания слышать о его делах, за исключением тех причин, по которым вы вчера утром…

Он остановился, но ему не нужно было продолжать.

– На этот вопрос, милорд, я готова честно ответить! У мистера Макартни было ко мне особое дело, но я не взяла бы на себя смелость пригласить его сюда.

– Но почему нет? Миссис Бомонт, я уверен…

– Я не могла, милорд, и подумать о том, чтобы злоупотребить добротой миссис Бомонт. Вот почему я дала ему такое же глупое и поспешное обещание, как и вашей светлости: обещание встретиться с ним утром.

– Так вы увиделись?

– Нет, милорд, – сказала я, покраснев, – я вернулась до того, как он пришел.

Какое-то время мы оба хранили молчание. Не желая, чтобы лорд Орвилл погрузился в размышления, в которых я могла предстать лишь в дурном свете, я нашла в себе смелость добавить:

– В целом мире не найдется другой юной души, которая так сильно нуждается и искренне ищет совета и помощи своих друзей, как я. Мир в новинку для меня, и я не привыкла поступать по собственному разумению. Намерения мои чисты, в них нет ничего предосудительного, но я постоянно ошибаюсь!.. До сих пор у меня был самый любящий, самый лучший и самый мудрый опекун, который наставлял и направлял меня. Но теперь он слишком далеко, чтобы я могла к нему обратиться, когда мне нужна его поддержка, аздесь… Здесь нет ни одного человека, к кому я могла бы прийти за советом.

Холодность и серьезность мгновенно исчезли: теперь взгляд лорда Орвилла светился добротой.

– Дай Бог, чтобы я оказался достоин и способен стать таким другом для мисс Энвилл! – воскликнул он.

– Это слишком большая честь для меня, – отвечала я, – и все же я надеюсь, что великодушие вашей светлости… Возможно, мне следовало бы сказать «снисходительность»… Я надеюсь, вы будете столь снисходительны, чтобы простить мне мою неопытность, мое необдуманное поведение. Могу ли я надеяться на это, милорд?..

– Могу ли я надеяться, – вскричал он, – что вы простите мою бестактность, подсказанную разочарованием? И что вы позволите (целуя мне руку) таким образом скрепить мир?

–Нашмир, милорд! – повторила я, воспрянув духом.

– Вот, – сказал он, снова прижимая мою руку к губам, – знакнашего мира. Ведь теперь мы друзья?

Тут дверь открылась, и я едва успела отнять руку перед тем, как вошли дамы, спустившиеся к завтраку.

В тот день я была счастливее всех на свете! Помириться с лордом Орвиллом и при этом не отступить от своего решения – могла ли я желать большего? Он также был очень весел и еще более внимателен, еще более любезен со мной, чем когда-либо. И все же не дай бог, чтобы я снова угодила в такую беду! Я не могу выразить, как я боялась, что он плохо обо мне подумает!

Но что же бедный мистер Макартни? Как бы я ни была счастлива, мне жаль, что пришлось огорчить его.

Прощайте, мой дорогой сэр.

Письмо VI

Мистер Вилларс – к Эвелине. Берри-Хилл, 28 сентября

Далекий от этого мира, равно безразличный к его удовольствиям и горестям, я давно попрощался со всеми радостями и давно презираю все беды, кроме тех, что связаны с моей Эвелиной, – моим единственным источником земного счастья! Как же странно, что письмо, в котором ты сообщаешь мне, что быласчастливее всех на свете, вызвало во мне мучительную тревогу!

Увы, дитя мое! Невинность – первый и лучший дар Небес, но она слепа, она не замечает угрожающую ей опасность! Она наиболее уязвима для предательства, она не способна защитить себя в этом мире, где встречается столь редко и столь мало ценится!

Боже, хоть бы ты была здесь! Тогда постепенно, мягко, я мог бы завести разговор о вопросе слишком деликатном для обсуждения в письмах. И все же это слишком важно, положение слишком серьезное, чтобы откладывать. О моя Эвелина! Твое положение в самом деле очень серьезно! Твое спокойствие под угрозой! Все твое будущее счастье, вероятно, зависит от того, как ты себя поведешь.

До сих пор я воздерживался от разговоров с тобой о самом важном: о твоем сердце. Увы! Мне все известно! Да, я молчал, но не был слеп.

Уже давно с глубочайшим сожалением я заметил, что лорд Орвилл имеет власть над тобой. Ты трепещешь при упоминании его имени. Ты будешь вздрагивать, читая каждое слово. Мне жаль причинять боль моей нежной Эвелине, но я больше не могу молчать.

Твоя первая встреча с лордом Орвиллом решила все. Веселый, мужественный, независимый от чужого мнения – такой человек, каким ты описываешь его, не мог не вызвать твоего восхищения. Это было тем более опасно, поскольку он, казалось, настолько

Юное, живое, захваченное врасплох и не думающее о последствиях Воображение понеслось вперед без оглядки, в то время как Разум, медленный, хоть и твердо стоящий на ногах, оказался не способен состязаться со своим легкомысленным и взбалмошным товарищем. Как быстро тогда проследовала моя Эвелина в царство фантазии и страсти, куда Воображение – ее новый проводник – увлекло ее! Она увидела лорда Орвилла на балу – и он оказалсясамым любезным из мужчин! Она снова встретила его – и он оказалсянаделен всеми земными добродетелями!

Я не собираюсь обесценивать достоинства лорда Орвилла. За исключением одного загадочного случая, он, видимо, действительно заслужил то мнение, которое у тебя сложилось о нем. Но твое расположение к нему возникло не потому, что ты со временем осознала благородство его характера. О нет! Твой новый друг – Воображение – был нетерпелив и даже не собирался испытывать лорда Орвилла. Окунув перо в яркие краски своих невероятных идей, Воображение в первую же вашу встречу нарисовало идеальную картинку, приписало ему все лучшие и редкие качества, которые можно обнаружить в человеке лишь по прошествии долгого времени и в ходе близкого общения.

Ты надеялась, что твоя склонность – следствие присущего тебе уважения к добродетелям и справедливости. Но, увы, ты ошиблась, и твое сердце было потеряно до того, как ты осознала, что оно в опасности.

Тысячу раз я собирался предостеречь мою девочку, но надеялся, что та же неопытность, из-за которой ты заблуждалась, а также время и разлука послужат тебе лекарством. Право, мне не хотелось разрушать твою иллюзию: я думал, что она-то и поможет тебе восстановить спокойствие. Твое неведение – ведь ты не сознавала, сколь велика опасность и сколь велика сила твоей привязанности, – должно было уберечь тебя от уныния – в то время как многие молодые люди в подобных обстоятельствах впадают в отчаяние и склонны убеждать себя в невозможности того, что просто труднодостижимо.

Но теперь вы снова встретились и стали более близки, чем когда бы то ни было, и вся моя надежда на мое молчание и на твое кажущееся незнание улетучилась.

Так очнись же, мое дорогое, мое заблуждающееся дитя, пробудись же, осознай опасность и постарайся избежать того зла, которое тебе грозит – для такой тонкой души, как твоя, нет большей беды, чем сердечные страдания и тайные, но всепоглощающие сожаления! Попытайся же восстановить свое спокойствие, которое – увы! – как я с прискорбием вижу теперь, полностью зависит от лорда Орвилла. Попытка эта, конечно, причинит тебе боль, но доверься моему опыту: так надо.

Ты должна покинуть лорда Орвилла! Его присутствие губительно для твоего покоя, его общество – смерть твоего будущего счастья! Поверь мне, мое любимое дитя, мое сердце кровоточит, когда я думаю о твоих страданиях, и все же я настаиваю, что через них необходимо пройти.

Если бы я мог надеяться, что лорд Орвилл действительно оценит твои достоинства и проявит благородство, равное твоему собственному, я бы спокойно позволил своей Эвелине наслаждаться обществом и все возрастающим уважением человека, которым она так глубоко восхищается. Но в наше время нельзя полагаться на внешние проявления расположения, за такую опрометчивость пришлось бы дорого расплачиваться! Ты говоришь, что окрепла, так почему бы тебе не вернуться в Берри-Хилл? Не тотчас же (этого я не желаю), но через несколько дней после того, как получишь это письмо? Я напишу миссис Селвин и скажу, что очень жду твоего возвращения. А миссис Клинтон позаботится о тебе и привезет тебя домой.

Я обдумал все возможные средства, которые могли бы поспособствовать твоему счастью, прежде чем предложить отъезд из Бристоля, который, конечно же, причинит тебе боль. Все они не лишены недостатков, но эта мера, во всяком случае, обезопасит тебя. А поможет ли – покажет лишь время.

Я очень рад слышать, что дела мистера Макартни налаживаются.

Прощай, мое дражайшее дитя! Да хранит тебя Бог и да придаст Он тебе сил!

А. Вилларс

Письмо VII

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу, Клифтон, 28 сентября

С момента моего последнего письма прошло еще два дня, и прошли они очень приятно. Увы, я была слишком занята, чтобы старательно вести дневник.

Сегодняшний же день выдался куда менее спокойным. Именно сегодня должно было состояться пари, из-за чего в доме поднялся большой переполох. Забег назначили на пять часов. Лорд Мертон позавтракал в Клифтоне и задержался там до полудня. Он в истинно соревновательном духе убеждал дам сразу «ставить на него», даже не взглянув на старушек – участниц соревнования. На его уговоры поддалась только леди Луиза; миссис Селвин сказала, что никогда не делает ставок, если не хочет, а миссис Бомонт не пожелалапринимать ничью сторону. Меня и вовсе не спросили. Лорд Мертон не мог более явно выразить свое пренебрежение ко мне в присутствии леди Луизы.

Перед обедом же случилось так, что я была одна в гостиной, когда он внезапно вернулся и начал в своей небрежной манере:

– Видите ли, леди Луиза…

Тут он остановился.

– Где же все?

– Право, я не знаю, милорд.

Тогда он закрыл дверь и, изменившись в лице, бросился ко мне:

– Как я счастлив, моя милая девочка, в конце концов застать вас одну! Ей-богу, я уже начал подозревать, что против меня плетется какой-то заговор! Мне никак не удавалось поговорить с вами наедине!

Тут он дерзко схватил меня за руку.

До этого он так долго не замечал меня, что, услышав такие слова, я потеряла дар речи и смотрела на него в неподдельном изумлении.

– Вы самый жестокий ангелок на свете, иначе помогли бы мне улучить момент! Ведь вы видите, как за мной следят: леди Луиза глаз с меня не сводит. Я уже предвкушаю прелести супружеской жизни! Ну да я быстро приструню свою очаровательную женушку!

Что за отвратительные речи! Я попыталась вырваться, но едва ли преуспела бы, если бы не вошла миссис Бомонт. Лорд Мертон тотчас отвернулся от меня и спросил:

– Как поживаете, сударыня? Как леди Луиза? Как видите, меня сюда так и тянет.

Можете ли вы, мой дорогой сэр, поверить в такое бесстыдство?

Перед самым обедом приехал мистер Коверли, а к пяти прибыл мистер Ловел и некоторые другие гости. Для бегов в саду отвели гравиевую дорожку

Все это выглядело крайне нелепо. Все волновались, кто-то делал ставки. Невероятная глупость! «Вы за кого? А вы на чьей стороне?»–раздавалось со всех сторон. Лорд Мертон и мистер Коверли шумели и хохотали: вскоре я поняла, что они немало выпили за свой успех. С громкими криками они провели старух к месту состязания и уговаривали их расстараться, суля хорошее вознаграждение.

Когда дали сигнал начинать, бедняжки, слабые и напуганные, действительно побежали, но вскоре случайно столкнулись и, не удержавшись на ногах, упали.

Лорд Мертон и мистер Коверли поспешили им на помощь. Старых женщин усадили на стулья и принесли им по стакану вина. Несчастные жаловались, что больно ушиблись, всей своей тяжестью рухнув на гравий. Однако, так как они пострадали в равной степени, ни один из спорщиков и не думал отказываться от пари.

Поэтому бега продолжились. Какое-то время злополучные бегуньи ковыляли почти бок о бок. Они то и дело спотыкались и пошатывались к невероятному веселью всех присутствовавших, и возгласы «Вперед, Коверли!», «Вперед, Мертон!» раздавались со всех сторон.

Вскоре старушка, на которую ставил мистер Коверли, подвернула ногу, упала и больно ударилась. Я невольно метнулась вперед, чтобы помочь ей, но лорд Мертон закричал: «Чур, не жульничать! Без жульничества!» – и удержал меня.

Мистер Коверли, повторяя то же самое, велел остановиться второй старухе и подошел сам, чтобы поднять упавшую. Последовал спор, но бедная женщина слишком расшиблась, чтобы бежать дальше, и сказала, что не в силах предпринять новую попытку. Мистер Коверли яростно и грубо бранился и, казалось, едва сдерживался, чтобы не ударить ее.

Тогда лорд Мертон, ликуя, заявил, что это полная победа. Мистер Коверли настаивал, что падение было случайным и что его старухе надо дать время оправиться. Однако все были против, и его объявили проигравшим.

Мы отправились в гостиную пить чай, а затем все вышли в сад, так как вечер выдался очень теплый. Лорд Мертон торжествовал, леди Луиза была в прекрасном настроении, а мистер Коверли тщетно старался скрыть свое огорчение.

Так как лорд Орвилл пребывал в задумчивости и прогуливался в одиночестве, я подумала, что останусь незамеченной и буду предоставлена сама себе. Однако вышло иначе. Лорд Мертон, совершенно позабыв о приличиях, – голова у него кружилась равно от вина и от успеха, – не отходил от меня ни на шаг. Несмотря на присутствие леди Луизы, которое до сих пор удерживало его от любого знака внимания по отношению ко мне, он увязался за мной на прогулке и вел себя с дерзкой галантностью, которая совсем меня смутила. Он расточал мне высокопарные комплименты и постоянно пытался схватить меня за руку, хотя я каждый раз с нескрываемым негодованием вырывалась. Лорд Орвилл внимательно наблюдал за нами, а улыбки леди Луизы сменились презрительными взглядами.

Это было невыносимо. Я сказала, что устала, и поспешила к дому, но лорд Мертон поймал меня за руку и заявил, что сегодня «его день» и он не даст мне уйти.

– Пустите меня, милорд! – вскричала я, напуганная его наглостью.

– Вы самая очаровательная девушка на свете! – сказал он. – Вы никогда не были так прелестны, как в эту минуту!

– Милорд, – вмешалась миссис Селвин, подойдя к нам, – вы забываете, что чем прелестнее выглядит мисс Энвилл, тем ощутимее контраст с вашей милостью. Ради вашего же блага я посоветовала бы вам не удерживать ее.

– Ей-богу, милорд, – добавил мистер Коверли, – с чего это вы решили, что сегодня вам должна достаться и лучшая из старух, и лучшая из девиц?

– Лучшая из девиц! – повторил мистер Ловел. – Что за глупые речи, Джек! Леди Луиза, конечно, простит вас, ведь ее светлость сама доброта! Но не ждите пощады от остальных, нет-нет, ведь вы допустили возмутительный промах! Где ваши манеры?

– С вашего позволения, сэр, – обронила миссис Селвин, – а под какое определение подходит ваша собственная речь?

Мистер Ловел, отвернувшись, сделал вид, что не услышал, а мистер Коверли, кланяясь леди Луизе, сказал:

– Вашей светлости хорошо известна моя преданность, но, ей-богу, я не понимаю, как так получается: у меня и эпиграммы не выходят, да и в игре слов я не мастак.

– Прошу, милорд, – вскричала я, обращаясь к лорду Мертону, – отпустите мою руку! Пожалуйста, миссис Селвин, вступитесь за меня!

– Милорд, – сказала миссис Селвин, – удерживая мисс Энвилл, вы лишь теряете время. Вы уже доказали всем присутствующим, что вы храбры и сильны, как если бы она была вашей пленницей целый век.

– Милорд, – добавила миссис Бомонт, – я вынуждена вмешаться. Я не знаю, простит ли вас леди Луиза, но эта молодая леди – моя гостья, и я не позволю, чтобы ей докучали.

– Прощу ли его я! – вскричала леди Луиза. – Да я только рада от него избавиться!

– Ей-богу, милорд, – воскликнул мистер Коверли, – пока вы тут гоняетесь за тенью, от вас ускользает настоящая добыча! Я бы поскорее помирился с леди Луизой, пока еще не поздно.

– Помолчите, мистер Коверли, – капризно прервала его леди Луиза, – заявляю: я ему и слова не скажу!

Тут она взяла лорда Орвилла под руку.

– Прогуляешься со мной, братец?

– Боже правый! – вскричала я, видя, как пьян лорд Мертон. – Хотела бы и я иметь брата! Тогда никто бы не позволил себе так обращаться со мной!

Лорд Орвилл, немедленно покинув леди Луизу, спросил:

– Позволит ли мисс Энвилл мне побыть ее братом?

И, не дожидаясь ответа, он заставил лорда Мертона выпустить меня. Подведя меня к леди Луизе, он сказал:

– Разрешите же мне позаботиться об обеих моих сестрах.

Тут он велел ей взять его под одну руку, а мне – под другую, и уже через минуту мы оказались дома. Лорд Мертон был так пьян, что едва отдавал себе отчет в происходящем и не пытался нас остановить.

Едва мы вошли в дом, я отняла свою руку и с благодарностью поклонилась. Говорить я не могла, ведь сердце мое было переполнено. Леди Луиза, явно задетая добротой своего брата по отношению ко мне и до глубины души оскорбленная поведением лорда Мертона, с недовольным и обиженным видом кусала губы. Не сказав ни слова, она

Лорд Орвилл осведомился, не придет ли она в гостиную?

– Нет, – высокомерно отвечала она, – я оставлю тебя с твоей новойсестрой.

И она поднялась наверх.

Ее гордость и эти нелюбезные, грубые слова задели меня. Казалось, сам лорд Орвилл тоже очень огорчился. Я пошла в гостиную; он последовал за мной.

– Надо ли мне извиниться перед мисс Энвилл за вольность, которую я допустил, вмешавшись? Или же мне стоит извиниться, что я не вступился за вас раньше, как того хотел?

– О, милорд, – вскричала я, не в силах совладать с чувствами, – вы один относитесь ко мне с уважением, в то время как все остальные так грубы! О, они презирают меня!

Мне жаль, что я не сдержалась, ведь лорд Орвилл мог решить, будто я имела в виду его сестру. Наверняка это очень задело бы его.

– Боже правый, как же так! – вскричал он. – Такая милая и достойная девушка, как вы, заслуживает лишь любви и восхищения! Я не могу, я не смею выразить, как я возмущен!

– Мне жаль, милорд, – сказала я несколько более спокойно, – что я невольно пробудила в вас такие чувства. И все же тогда мне в самом деле нужна была помощь и защита, но я столкнулась лишь с унижениями… Право, я едва способна это выносить!

– Моя дорогая мисс Энвилл, – с жаром сказал лорд Орвилл, – позвольте же мне быть вашим другом. Думайте обо мне, как если бы я действительно был вашим братом, и, умоляю, положитесь на меня!.. Примите мою поддержку. Я буду счастлив доказать, насколько я ценю и уважаю вас!

Я не успела ничего ответить: в этот момент гости вернулись в дом с прогулки. Не желая столкнуться с лордом Мертоном, по крайней мере до того, как он проспится, я собралась уходить. Лорд Орвилл, заметив это, спросил:

– Так вы покидаете меня?

– Разве так не будет лучше, милорд?

– Поскольку теперь я должен говорить как вашбрат, – с улыбкой отвечал он, – думаю, так в самом деле будет лучше. Видите, вы можете мне доверять, раз я советую вам то, что не по душе мне самому.

Тогда я ушла и с тех пор писала это письмо. Нет, я не сожалею о том, что лорд Мертон был так груб со мной, ведь благодаря этому я еще больше убедилась в уважении лорда Орвилла.

Письмо VIII

Эвелина – в продолжение. 30 сентября

О сэр, что за странную историю я должна рассказать! Сколько догадок пронеслось в моей голове!

Вчера вечером мы поехали на бал. Лорд Орвилл преподнес билеты всей семье и, к немалому удивлению окружающих, оказал мне честь и танцевал со мной. Каждый день он осыпает меня знаками уважения, проявляя необыкновенную учтивость, и пользуется каждой возможностью, чтобы назвать меня своимдругоми своейсестрой.

Лорд Мертон преподнес билет леди Луизе, но она так сердита на него, что с негодованием отвергла его дар. Ему также не удалось уговорить ее потанцевать с ним. Весь вечер она просидела на одном месте и не обменялась со своим женихом ни словом, ни взглядом. Впрочем, по-моему, леди Луиза ведет себя почти так же, как обычно: холодная, отстраненная и высокомерная, она смотрит на всех с глубоким презрением. Как бы я была несчастна среди этих людей, не будь здесь лорда Орвилла!

В бальной зале к нам присоединились мистер Коверли, мистер Ловел и лорд Мертон, который будто бы раскаивался и весь вечер просидел подле леди Луизы, тщетно пытаясь заслужить прощение.

Лорд Орвилл танцевал менуэт. Он был в первой паре с юной леди, которая привлекла всеобщее внимание. Никто прежде не видел ее здесь. Она красива и выглядит приятной и добродушной.

– Скажите, мистер Ловел, – сказала леди Луиза, – кто это?

– Мисс Белмонт, – отвечал он. – Молодая наследница, она вчера приехала в Бристоль.

Пораженная, я невольно повторила это имя, но меня никто не услышал.

– Из какой она семьи? – поинтересовалась миссис Бомонт.

– Вы о ней не слышали, сударыня? Она единственная дочь и наследница сэра Джона Белмонта.

Боже правый, я вздрогнула, будто громом пораженная! Миссис Селвин, которая немедленно все поняла, сказала мне:

– Не беспокойтесь, моя дорогая, мы узнаем всю правду.

Прежде я не думала, что она осведомлена о моей истории. Оказалось, она была знакома с моей несчастной матерью, и ей хорошо известны все обстоятельства.

Миссис Селвин расспросила мистера Ловела. Из его ответов стало понятно, что эта юная леди только что приехала из-за границы с сэром Джоном Белмонтом, который сам нынче в Лондоне, что она находится под опекой его сестры, миссис Патерсон, и что ей причитается большое состояние.

Я не в силах описать странные чувства, которые я испытала во время этого рассказа. Что же все это значит, мой дорогой сэр? Вы когда-нибудь слышали о повторном браке? Или, отвергнув родное дитя, мой отец удочерил другую девочку? Я не знаю, что и думать! Я в замешательстве! В моей голове проносятся тысячи предположений!

По приезде домой мы с миссис Селвин закрылись в моей комнате и больше часа обсуждали случившееся. Она считает, что мне стоит немедленно поехать в город, встретиться с отцом и все прояснить. По ее мнению, я слишком похожа на свою дорогую мать, пусть я ее никогда и не видела, и если у сэра Джона возникнет малейшее сомнение в том, что я действительно его дочь, оно развеется, стоит ему на меня взглянуть. Я же собираюсь поступать лишь согласно вашим указаниям.

Мне трудно сказать, как прошел вечер: я была так поражена, все мои мысли были так поглощены этой историей, что я не могла думать ни о чем другом. Я попросила миссис Селвин сохранить все в строжайшей тайне, и она пообещала мне это. Право, она слишком умна, чтобы ненароком проговориться.

Лорд Орвилл заметил, что я молчалива и выгляжу отстраненной, но я не осмелилась поведать ему причины. К счастью, когда мистер Ловел рассказал нам о той девушке, его не было рядом.

Миссис Селвин пообещала, что, если вы одобрите мою поездку в город, она сама сопроводит меня. Я бы предпочла, чтобы со мной была миссис Мирван, но после предложения миссис Селвин это невозможно.

Прощайте, мой дорогой сэр. Я уверена, вы немедленно ответите мне. Я буду с большим нетерпением ждать вашего письма.

Письмо IX

Эвелина – в продолжение. 1 октября

Боже правый, мой дорогой сэр, мне снова придется рассказать вам удивительную историю! Я все еще не

Вчера вечером, как только я закончила свое поспешное письмо, меня позвали прогуляться в Хотуэллз. Компания состояла лишь из миссис Селвин и лорда Орвилла. Он все время шел рядом со мной. Беседа с ним отвлекла меня, и мне стало легче.

В павильоне я встретила мистера Макартни. Я дважды поклонилась ему, прежде чем он заговорил со мной. Тогда я начала извиняться, что не пришла на встречу. Это было нелегко: пока я говорила, лорд Орвилл встревоженно смотрел то на него, то на меня. Однако я знала, что и впрямь подвела мистера Макартни, и искренне попросила прощения. Мои слова не только успокоили его: он даже выразил мне благодарность.

Мистер Макартни попросил меня встретиться с ним завтра, но на сей раз я была более осмотрительна и не допустила ту же ошибку, которая в прошлый раз поставила всех в такое неловкое положение. Я сказала ему начистоту, что никак не смогу встретиться с ним (разве что случайно), и, чтобы он не обиделся, намекнула, почему не смогу принять его так, как хотела бы.

Когда мы все обсудили, я вновь обернулась к лорду Орвиллу и забеспокоилась, заметив, что он помрачнел. Я бы заговорила, но не знала, как. Наверное, он прочел мои мысли и поинтересовался с серьезной улыбкой:

– Мистер Макартни очень сокрушался, что не встретился с вами?

– Не очень, милорд.

– Как же вы утешили его?

Заметив, что я колеблюсь, лорд Орвилл продолжил:

– Разве я не ваш брат? Разве я не могу поинтересоваться вашими делами?

– Определенно, милорд, – ответила я, смеясь. – Я лишь хотела бы, чтобы они были более достойны внимания вашей светлости.

– В таком случае позвольте мне немедленно воспользоваться своей привилегией. Когда вы снова увидитесь с мистером Макартни?

– Ей-богу, милорд, я не знаю.

– Но… Вы же понимаете, что я не позволюсвоей сестревстречаться с мужчиной наедине?

– Прошу, милорд, – вскричала я, – больше никогда не говорите так! Право, вы приводите меня в ужас!

– Я бы никогда себе такого не позволил, но – о – если бы вы знали, как я глубоко заинтересован не только во всех ваших делах, но и во всем, что вы делаете!

Это самые необычные слова, какие я когда-либо слышала от лорда Орвилла в свой адрес. Тогда он больше ничего не сказал, а я была слишком поражена, чтобы что-то ответить.

Вскоре после этого мистер Макартни, подойдя ко мне, тихо попросил меня не отказывать ему в удовольствии вернуть мне деньги. В это время в залу в сопровождении большой компании вошла молодая леди, которую я вчера видела на балу. Мистер Макартни смертельно побледнел, его голос сорвался. Казалось, он сам не знал, что говорит. Я сама совершенно растерялась, в голове у меня пронеслись тысячи путаных мыслей. Боже правый, подумала я, почему он так взволнован? Неужели эта девушка – та, которую он любит?

Через несколько минут мы покинули павильон. Я дважды попрощалась с мистером Макартни, но он даже не услышал.

Мы не сразу вернулись в Клифтон, потому что миссис Селвин надо было зайти в книжную лавку. Пока она искала какие-то новые стихи, лорд Орвилл снова спросил меня, когда я увижусь с мистером Макартни.

– Право же, милорд, – воскликнула я, – я не знаю, но я бы что угодно отдала за пару минут беседы с ним!

Я говорила искренне и не отдавала себе отчета в том, как прозвучали мои слова.

– Отдали бы что угодно! – повторил лорд Орвилл. – Боже правый, мисс Энвилл, и вы говорите это мне?

– Я бы могла повторить это каждому, милорд.

– Я прошу прощения, – сказал он недовольным тоном, – я получил свой ответ.

– Милорд, не осуждайте меня. Я высказалась неосторожно, но, если бы вы знали, как мне сейчас тревожно, вы не удивились бы моим словам.

– Встреча с мистером Макартни сделала бы вас спокойнее?

– Да, милорд, двух слов было бы достаточно.

– Боже, вот бы я был достоин узнать, что это за два слова! – сказал он, немного помолчав.

– Достойны, милорд! О, если бы это было все, я бы охотно ответила вашей светлости! Если бы я могла говорить, я была бы рада вашим вопросам, но, поверьте, я не в силах… У меня нет права разглашать обстоятельства жизни мистера Макартни… Вы же понимаете это, ваша светлость?

– Признаюсь, – отвечал он, – я не знаю, что и думать. И все же, мне кажется, вы искренни даже в своей загадочности, я вижу это по вашим глазам и надеюсь…

Он немного подумал и добавил:

– Эта встреча, как вы говорите, крайне важна для вашего спокойствия?

– Этого я не говорила, милорд, и все же у меня есть действительно серьезные причины желать переговорить с мистером Макартни.

Лорд Орвилл помолчал несколько минут, а затем пылко сказал:

– Да будет так: вы поговорите с ним! Я сам помогу вам! Я убежден, что мисс Энвилл не пожелала бы ничего неподобающего. Я не буду задавать вопросов, но положусь на вашу незапятнанную добродетель. Пребывая в неведении, с завязанными глазами, я сделаю для вас все, что смогу!

Затем лорд Орвилл вошел в лавку, а я осталась снаружи, настолько пораженная его великодушием, что едва не бросилась за ним вслед с выражениями благодарности.

Когда миссис Селвин закончила с покупками, мы поехали домой.

После обеда лорд Орвилл ушел и вернулся лишь к ужину. Это был самый длинный вечер, который он провел вне дома с тех пор, как я жила в Клифтоне, и вы не можете себе представить, мой дорогой сэр, как мне его не хватало. До этого я едва ли осознавала, что ему одному я была бесконечно обязана тем счастьем, которое испытываю с момента прибытия в дом миссис Бомонт.

Обычно к ужину я спускаюсь последней. Когда все дамы уже удалились в столовую, лорд Орвилл подошел ко мне и спросил:

– Вы будете дома завтра утром?

– Думаю, да, милорд.

– И вы примете посетителя ради меня?

– Ради вас, милорд?

– Да, я познакомился с мистером Макартни, и он пообещал, что навестит меня завтра примерно в три часа.

Затем, подав мне руку, он повел меня вниз.

О сэр, кто еще может сравниться с лордом Орвиллом, кроме одного-единственного человека, который живет в Берри-Хилл?

Сегодня утром в Клифтоне было много гостей, но в час, который лорд Орвилл выбрал специально для визита мистера Макартни, в гостиной почти всегда никого нет, потому что все переодеваются.

Однако миссис Бомонт все еще была внизу, когда принесли карточку мистера Макартни.

Лорд Орвилл немедленно сказал:

– Попросите его

– Надеюсь на это, – отвечала миссис Бомонт, – иначе я бы очень огорчилась.

Тут появился мистер Макартни. Мы оба прекрасно знали, ради кого он пришел, но лорд Орвилл принял его, как своего собственного гостя, и не только развлекал его беседой, пока миссис Бомонт оставалась в комнате, но и даже некоторое время после того, как она удалилась. Деликатность лорда Орвилла спасла меня от смущения, которое я испытала бы, если бы он немедленно оставил нас.

Через несколько минут лорд Орвилл предложил мистеру Макартни книгу (я сама все это время оставалась в комнате, делая вид, что читаю). Он сказал, что ему нужно ответить на письмо, что он тотчас вернется, а пока попросил гостя скоротать время за чтением.

Оставшись одни, мы оба отложили книги, и мистер Макартни, снова достав деньги, попросил меня принять их, но я отказалась.

– Скажите, – спросила я, – вы знаете ту юную леди, которая была в павильоне вчера утром?

– Знаю! – повторил он, покраснев. – Знаю, и очень хорошо!

– В самом деле?

– Но почему вы спрашиваете, сударыня?

– Я вынуждена просить вас рассказать мне больше. Кто же она?

– Я должен нерушимо хранить свой секрет, но вам не могу отказать ни в чем! Сударыня, эта леди – дочь сэра Джона Белмонта – моего отца!

– Святые небеса, – вскричала я, невольно кладя руку на его рукав, – так вы…

«Мой брат», хотела сказать я, но голос подвел меня, и я залилась слезами.

– О сударыня, о чем вы? Что так расстроило вас?

Не в силах промолвить ни слова, я протянула ему руку. Мистер Макартни очень удивился и принялся превозносить мое великодушие.

– Забудьте, забудьте об этом! – вскричала я, вытирая глаза. – Вы ошибаетесь! Вы имеете полное право на мою помощь, на все, что я могу сделать для вас! Схожесть наших обстоятельств…

Нас прервала миссис Селвин, и мистер Макартни, понимая, что едва ли мы вновь останемся наедине, был вынужден неохотно откланяться: ведь он так и не понял, почему я так себя повела.

Миссис Селвин засыпала меня вопросами и заставила меня все рассказать. Она так пытлива, что от нее ничего не скроешь.

Как же все это странно! Боже правый! Я и не подозревала, что, с такой неохотой навещая Брэнгтонов, я познакомлюсь с близким родственником – с братом! Теперь я не буду жалеть о своем летнем пребывании в Лондоне – наоборот, мысли о нем будут меня радовать!

* * *

Я только что получила ваше письмо: оно почти разбило мне сердце! О сэр! Иллюзия действительно рассеялась! Как напрасно я льстила себе, как ужасно обманулась! Уже давно я что-то подозревала, но боялась заглянуть вглубь себя. Как долго я избегала этого! Я начала было думать, что мне ничего не угрожает, я начала надеяться, что мои страхи безосновательны, я поверила, что могу без всяких опасений уважать и ценить лорда Орвилла! Как же я заблуждалась, несчастная!

Его присутствие губительно для моего покоя, его общество – смерть моего будущего счастья!О лорд Орвилл! Если бы я знала, что дружба, такая милая моему сердцу, приносящая утешение во всех моих невзгодах, дружба, которой я так горжусь, сделает меня несчастной! Как странно, как прискорбно, что моя благодарность, хоть и совершенно оправданная, станет угрозой для моего душевного мира!

Да, сэр, я сделаю это: япокинуего. Ах, если бы я могла уехать прямо сейчас, не видя его снова, не доверяя моим – теперь уже осознанным – чувствам! О лорд Орвилл, вы и не подозреваете, какое зло причинили мне! Чем больше я гордилась вашим вниманием, тем большей жалости заслуживала! Чем больше вы меня отличали, тем бо́льшим врагом для меня становились!

Вы, сэр, полагались на мое неведение, а я, увы, на ваш опыт. Как бы я ни опасалась за свое сердце, то, что вы не замечали во мне склонности к лорду Орвиллу, придавало мне уверенности и смелости, и я укреплялась в своем заблуждении! И все же благодарю вас за великодушное молчание.

Ах, сэр, зачем я вообще уехала из Берри-Хилл? Зачем подвергла себя опасностям, с которыми мне не справиться?

Но я покину Клифтон, я покину лорда Орвилла, покину, возможно, навсегда!.. Пусть! Ваши советы, ваша доброта помогут мне восстановить душевный покой и безмятежность, которых я по неосторожности лишилась. Лишь вам одному я доверяю, лишь на вас могу положиться, лишь от вас зависит все мое будущее благополучие!

Чем больше я думаю о расставании с лордом Орвиллом, тем невыносимее мысль о грядущей разлуке. Его дружба, его учтивость, его любезность, его участие, его желание угодить мне – от всего этого я должна отказаться!

Нет, я не скажу ему, что уезжаю! Я не смогу с ним попрощаться, я уеду, не видясь с ним. Без колебаний я послушаюсь вас: я буду сторониться лорда Орвилла, избегать его общества!

Завтра утром я отправлюсь в Берри-Хилл. Только миссис Селвин и миссис Бомонт узна́ют об этом. А сегодняшний день я проведу в своей комнате. Моя готовность последовать вашему наставлению – единственное, чем я могу искупить сердечную слабость, из-за которой я и должна пойти на этот мучительно трудный шаг.

Мой уважаемый, дорогой сэр! Вы, единственная опора вашей бедной Эвелины, – сможете ли вы без упреков, без осуждения принять ваше дитя? Вы взрастили меня с такой заботой, столько вложили в мое воспитание, что имеете полное право ожидать лучших плодов своих усилий! О, мне стыдно, мне боязно встретить ваш неизменно добрый взгляд! О да, я уверена: вы меня примете! Ошибки мои – лишь от незрелого ума, а вы прощаете все заблуждения, кроме слепоты сердца!

Письмо X

Эвелина – в продолжение, Клифтон, 1 октября

Мой дорогой сэр, у меня есть время только для того, чтобы черкнуть пару строк вдогонку моему последнему письму и предупредить, чтобы вы не ждали меня в Берри-Хилл немедленно. Когда я сообщила миссис Селвин о своем намерении покинуть Бристоль, она и слушать меня не стала: дескать, будет очень глупо уехать, не узнав больше о вернувшихся из Парижа Белмонтах. Поэтому она настаивает, чтобы я подождала вашего следующего письма. Надеюсь, вы не рассердитесь, что я, пусть и неохотно, послушалась ее. Миссис Селвин все же удалось меня убедить. Однако я намерена видеться с лордом Орвиллом как можно реже: я перестану спускаться до завтрака, откажусь от прогулок в саду, буду сидеть рядом с миссис Селвин, я постараюсь избегать не только разговоров с ним, но и

Прощайте, мой дражайший сэр. Я не покину Клифтон без вашего распоряжения.

Письмо XI

Эвелина – в продолжение, 2 октября

С момента, как я получила ваше доброе, хоть и разбившее мне сердце послание, я оставалась у себя в комнате. Я не могла и не хотела видеть лорда Орвилла. Сегодня же утром, поняв, что мне, скорее всего, придется провести здесь еще несколько дней, я постаралась успокоиться и выглядеть как обычно, но при этом изо всех сил избегать лорда Орвилла. Конечно, когда я спустилась к завтраку, все мысли мои были о вашем письме, и я так смутилась при виде лорда Орвилла, как если бы он знал о его содержании.

Миссис Бомонт любезно поинтересовалась моим здоровьем, потому что я оставалась у себя в комнате, сославшись на недомогание. Леди Луиза не сказала ни слова, но лорд Орвилл, нисколько не подозревая, что сам был причиной этого недомогания, любезно расспросил меня о моем самочувствии. Я едва отвечала и, впервые с тех пор, что живу в Клифтоне, постаралась сесть от него подальше.

Такая холодность удивила его, и все же он продолжал оказывать мне знаки внимания и, казалось, хотел побороть мою сдержанность. Но я не обращала на него внимания и, когда завтрак подошел к концу, вместо того чтобы взять книгу или прогуляться в саду, вернулась к себе.

Миссис Селвин зашла ко мне и сказала, что лорд Орвилл предложил нам поехать покататься в его фаэтоне. Ее лукавый тон заставил меня покраснеть, и она добавила, что прогулка вэкипаже лорда Орвилланаверняка поднимет мне настроение. Миссис Селвин так проницательна, от нее ничего не скроешь: она и раньше подшучивала над вниманием его светлости ко мне и – увы! – над тем, какое удовольствие оно мне доставляло. Однако я наотрез отказалась ехать.

– Ну, – сказала она, смеясь, – я не стану вас уговаривать. По правде говоря, у меня есть дела в Хотуэллзе, и я рада, что мы не поедем. Я бы предложила вам пройтись со мной, но раз уж лорд Орвилл был отвергнут, то я и не надеюсь на успех.

– Право же, – вскричала я, – вы ошибаетесь! Я с удовольствием прогуляюсь с вами.

– О, какое невероятное кокетство! Наверное, у нас, женщин, это в крови: вряд ли вы научились этому в Берри-Хилл!

У меня не было сил спорить, поэтому я молча надела шляпку и плащ.

– Полагаю, – продолжила она сухо, – его светлость может пойти с нами?

– Если так, сударыня, то у вас будет спутник, а я останусь дома.

– Мое дорогое дитя, – вскричала она, – ты привезла с собой свидетельство о рождении?

– Нет, дорогая сударыня.

– В таком случае, когда мы вернемся в Берри-Хилл, вас там не узнают.

Я слишком хорошо поняла, что миссис Селвин имела в виду, и мне было не до смеха. Она же, видимо, решила помучить меня и поинтересовалась: желаю ли я, чтобы она уведомила лорда Орвилла о моем нежелании гулять в его компании?

– Ни в коем случае, сударыня. Вы идите, а я лучше останусь.

– Моя дорогая, право же, я не узнаю вас сегодня! Вы наверняка взяли урок-другой у леди Луизы!

Она отправилась вниз, вскоре вернулась и сказала, что сообщила лорду Орвиллу о моем нежелании кататься в фаэтоне. Дескать, я предпочла прогулку с нейtête-à-têteради разнообразия.

Я ничего не ответила, но была сильно задета. Миссис Селвин велела мне спускаться и сказала, что скоро догонит меня.

В холле я столкнулась с лордом Орвиллом.

– Боюсь, мисс Энвилл все еще недостаточно хорошо себя чувствует? – спросил он и взял бы меня за руку, но я отвернулась и, сделав небольшой реверанс, пошла в гостиную.

Миссис Бомонт и леди Луиза занимались рукоделием. Лорд Мертон беседовал со своей невестой: они наконец-то помирились, и он снова был в фаворе.

Я села, как обычно, у окна. Вскоре лорд Орвилл подошел ко мне и поинтересовался:

– Почему мисс Энвилл так серьезна?

– Не серьезна, милорд, всего лишь грустна, – ответила я и взяла книгу.

– Вы поедете сегодня на бал? – спросил он после короткой паузы.

– Нет, милорд, определенно нет.

– Тогда и я не поеду. Я был так счастлив на последнем балу, что мне жаль портить это впечатление.

Тут вошла миссис Селвин, и все, кроме меня, стали спрашивать друг у друга, кто отправится на бал. Лорд Орвилл тут же сказал, что ему надо остаться дома и написать несколько писем. Все остальные решили поехать.

Я поторопила миссис Селвин, но она спросила у лорда Орвилла:

– Получили ли вы, ваша светлость, позволение мисс Энвилл оказать нам честь и пойти с нами?

– Я не осмелился, сударыня.

Во время нашей прогулки миссис Селвин безжалостно мучила меня. Она сказала, что, раз я отказалась взять лорда Орвилла, значит, уверена в себе и смогу развлечь ее беседой.

– Прошу, не стесняйтесь, начинайте же, – предложила она.

Я тысячу раз пожалела, что согласилась пойти гулять вдвоем! Изо всех сил я старалась делать вид, что пребываю в хорошем настроении, но подтрунивания миссис Селвин очень огорчили меня.

Сначала мы отправились в павильон минеральных вод. Там было полно народу. Когда мы вошли, по зале пронесся шепот: «Это она!» К моему огромному замешательству, все уставились на меня! Я надвинула шляпку на лоб как можно ниже, чтобы скрыть лицо, и с помощью миссис Селвин постаралась сделаться как можно более незаметной. Однако это не помогло: я по-прежнему притягивала к себе все взгляды. Я попросила свою спутницу поспешить прочь. К сожалению, она увлеклась беседой с одним своим знакомым и не стала меня слушать. Ежели я устала, сказала она, я могу пойти к модистке[149] с мисс Уоткинс, двумя юными леди, с которыми познакомилась ранее у миссис Бомонт.

Я с готовностью приняла это предложение. Однако не прошли мы втроем и трех ярдов, как за нами увязалась компания молодых людей. Они не упускали возможности поглазеть на нас, громко переговаривались и несли какую-то бессмыслицу.

– Да, – воскликнул один, – определенно, это она! Только взгляните –совершенство без изъяна!

– А этотпотупленный долу взор стыдливый! – выкрикнул другой.

– И вправду,Грациям сестра!– сказал третий.

–О, что за диво!Похоже, она и впрямьумна, – продолжал первый, – но в том не убедишься, ведь она и слова не проронит!

– Онасмиренна и добра!– вторил другой. – Вы только

Все это время мы быстро шли рука об руку и молчали, потому что понятия не имели, кому именно адресованы эти речи. Нам всем было одинаково стыдно, и мы не хотели выслушивать столь абсурдные комплименты.

Вскоре начался дождь. Мы с обеими мисс Уоткинс прибавили шагу, но нам пришлось разнять руки, ведь нужно было приподнимать платья. Трое молодых людей последовали за нами и назойливо предлагали свою поддержку. Двое особенно досаждали мне: я слишком поторопилась, чтобы избавиться от них, споткнулась и упала. Они помогли мне подняться, и в этот самый момент я подняла глаза и увидела сэра Клемента Уиллоби!

Он вздрогнул, я тоже.

– Боже правый! – воскликнул он со своей привычной горячностью. – Мисс Энвилл! Надеюсь, вы не пострадали?

– Нет, вовсе нет, но я очень испачкалась.

Оба моих мучителя немедленно выпустили меня, уступив место сэру Клементу, и удалились.

Он принялся упрашивать меня взять его под руку, а когда я отказалась, многозначительно спросил, хорошо ли я знаю джентльменов, которые только что ушли.

– Нет, – отвечала я. – Они мне совершенно не знакомы.

– И все же, – сказал сэр Клемент, – им вы позволили себе помочь! О мисс Энвилл, так это лишь ко мне вы так жестоки?

– Право, сэр Клемент, они мне навязались! Да я бы все отдала, лишь бы избавиться от них!

– Боже правый, почему я раньше вас не встретил? Но я приехал только этим утром и еще не разузнал, где вы живете.

– Так вы знали, что я в Бристоле?

– Господи, хоть бы я мог оставаться в неведении относительно ваших дел с тем же равнодушием, что и вы – относительно моих! Тогда я не летел бы на крыльях Надежды на встречу с собственным отчаянием! Вы и представить себе не можете, как жестока ко мне судьба! Вы так спокойны, так безмятежны, что даже не способны посочувствовать моему смятению!

Спокойна и безмятежна!Увы, как мало такое описание подходит Эвелине!

– Но даже если бы я оказался в Бристоле случайно, не зная о вашем пребывании здесь, по прибытии сюда я немедленно узнал бы об этом от самой Славы!

– От самой Славы?.. – повторила я.

– Да, ведь это ваше имя я услышал первым в павильоне. Но даже если бы ваше имя не назвали, подобное описание не могло бы подойти никому другому, кроме вас.

– Я в самом деле не понимаю…

Тут мы пришли к модистке и разговор прервался: я поспешила наверх почистить платье. Я была бы рада не спускаться, пока за мной не придет миссис Селвин, но мои спутницы позвали меня в магазин посмотреть на чепцы и ленты.

Сэр Клемент внимательно разглядывал кружевные оборки. Однако, как только я появилась, он немедленно подошел ко мне и сказал:

– Как я рад видеть вас в полном здравии! Мне сказали, что вы были больны, но я никогда прежде не видел вас такой здоровой, такой восхитительно прекрасной!

Я отвернулась, чтобы взглянуть на ленты, и вскоре вошла миссис Селвин. Оказалось, она знакома с сэром Клементом. По тому, как она разговаривала с ним, я поняла, что он – ее любимчик.

Когда они поприветствовали друг друга, миссис Селвин спросила меня:

– Мисс Энвилл, как долго вы проживете без пищи?

– В самом деле, сударыня, я не знаю, я никогда не пробовала, – рассмеялась я.

– Так вот: вы можете оставаться в Бристоле ровно столько, сколько сможете обойтись без еды и питья!

– Но почему? Что случилось, сударыня?

– Что случилось! Да все дамы настроены против вас, весь павильон в смятении, и вы, прикидывающаяся такой невинной овечкой, тому причина! Последуйте же моему совету: будьте осторожны и следите за тем, что едите и пьете, пока находитесь в Бристоле.

Я попросила ее объясниться. Миссис Селвин рассказала, что в павильоне кто-то обронил листок со стихами, которые зачитали вслух.

– Все красавицы Бристоля упомянуты в них, но вы – та самая Венера[150], которой отдан главный приз.

– Так вы не видели этих стихов? – изумился сэр Клемент.

– Я не уверена, что они вообще существуют.

– Если вы полагаете, будто я все придумала, то оказываете мне честь, которой я нисколько не заслуживаю, – заверила миссис Селвин.

– Сегодня утром, пока был в павильоне, я внес в свою записную книжку стансы, посвященные мисс Энвилл, – сказал сэр Клемент. – Я с удовольствием перепишу их для нее этим же вечером.

– Посвященные мисс Энвилл? – переспросила миссис Селвин. – Так вы знакомы?

– О да, я имел счастье часто видеться с мисс Энвилл в доме капитана Мирвана. Слишком, слишком часто! – добавил он тихо, когда миссис Селвин обратилась к модистке.

Тут она занялась изучением отделки для шляпок, и сэр Клемент, хотела я того или нет, вновь заговорил со мной.

– Мне вам столько всего надо сказать! Где вы живете?

– С миссис Селвин, сэр.

– Вот как! Значит, на этот раз удача улыбнулась мне. И давно ли вы здесь?

– Около трех недель.

– Боже! Как долго я пытался разыскать ваше укрытие, когда вы так внезапно уехали из Лондона! Эта мегера, мадам Дюваль, наотрез отказалась сообщить, где вы. О мисс Энвилл, если бы вы знали, что я перенес! Бессонные ночи, муки неопределенности!.. Как бы вы ни были жестоки, вы бы не приняли меня с таким холодным равнодушием!

– Приняла вас, сэр!

– Конечно, разве я приехал не к вам? Думаете, я проделал весь этот путь для чего-то еще, кроме как чтобы иметь счастье снова видеть вас?

– Разумеется, вы могли приехать сюда по разным причинам, как и все остальные.

– Жестокое, жестокое создание! Ведь вы знаете, что я обожаю вас! Вам хорошо известно, что вы – хозяйка моей души, вершительница моей судьбы!

Тут к нам подошла миссис Селвин. Сэр Клемент сразу же принял отстраненный вид и спросил, будет ли он иметь удовольствие видеть ее сегодня на балу?

– О да, – воскликнула она, – мы определенно туда поедем, так что вы можете принести стихи, если мисс Энвилл изволит подождать до вечера.

– Надеюсь, – обратился сэр Клемент уже ко мне, – вы окажете честь танцевать со мной?

Я поблагодарила его, но сказала, что не поеду на бал.

– Не поедете на бал? – удивилась миссис Селвин. – Неужели и вам нужно писать письма?

Она насмешливо взглянула на меня. Я покраснела и тут же ответила:

– Конечно нет, сударыня!

– Нет? – сухо переспросила миссис Селвин. – Дорогая, так вы собираетесь остаться дома, чтобыпомогатьили чтобымешатьтем, кому все-таки надо написать письма?

– Ни то ни другое, сударыня, – смутилась я. – Если вы не против, я все-таки поеду с

– В таком случае позволите мне потанцевать с вами? – спросил сэр Клемент.

Я лишь кивнула в ответ. Опасаясь насмешек миссис Селвин, я не осмелилась отказать.

Затем мы отправились домой. Сэр Клемент сопровождал нас, и его беседа с миссис Селвин была такой оживленной, что я бы повеселилась, слушая их, если бы меня не мучила тревога. Увы! Я не могу думать ни о чем другом: как вздорно, как необъяснимо выглядит перемена в моем поведении для лорда Орвилла! Да, я изо всех сил стремлюсь избегать его. Да, я ни в коем случае не хочу, чтобы он догадался о моей слабости! Но для меня невыносима сама мысль о том, что он будет думать обо мне дурно. Не зная причин, по которым я так внезапно переменилась к нему, разве он сможет сдержаться и не осудить меня?

Первым, кого мы увидели, войдя в сад, был он: лорд Орвилл. Он вышел к нам навстречу, и я заметила, что при виде друг друга они с сэром Клементом переменились в лице.

Мы прошли в гостиную, где застали все то же общество. Миссис Селвин представила сэра Клемента миссис Бомонт, а с леди Луизой и лордом Мертоном он, видимо, уже знаком.

Беседа велась на общепринятые темы: обсуждали погоду, бристольскую публику и сегодняшние новости. Сэр Клемент же, подвинув свой стул к моему, пользовался каждой возможностью, чтобы побеседовать со мной отдельно от всех прочих.

Я не могла не отметить огромную разницу междуегоповедением и поведением лорда Орвилла. Манеры последнего столь благородны, его поведение столь деликатно, он всегда так вежлив, он никогда не бывает назойлив, проявляя услужливость. Чем более любезен он с окружающими, тем в лучшем свете предстает сам! Сэр Клемент же навязывает свое внимание и вынуждает меня оказывать внимание ему. Он столь подчеркнуто обходителен со мной, что я постоянно смущаюсь, он ухаживает за мной столь публично, что притягивает взгляды окружающих. Иногда мне кажется, что его цель – скорееобнародовать, нежели скрыть свое расположение ко мне. Он изо всех сил старается, чтобы никто, кроме него, не мог со мной заговорить.

Когда он наконец ушел, лорд Орвилл сел рядом со мной и с улыбкой спросил:

– Не позвать ли мне сэра Клемента? Или вы назовете меня узурпатором, потому что я занял его место? Вы молчите?.. В таком случае, предположу, что сэр Клемент…

– Это настолько неважно, что едва ли достойно внимания вашей светлости, – сказала я.

– Простите, но для меня важно все, что касается вас.

На это я ничего не ответила. Он тоже ничего не говорил до тех пор, пока леди не ушли переодеваться. Я последовала было за ними, но лорд Орвилл остановил меня:

– Одну минуту, умоляю вас!

Тогда он продолжил:

– Я очень боюсь, что к несчастью, обидел вас. Сама эта мысль настолько противна мне, что я не в силах понять, как мог нечаянно совершить то, чего изо всех сил стремился избежать.

– Нет, сэр, вы вовсе не обидели меня! – ответила я.

– Вы вздыхаете! – вскричал он, взяв меня за руку. – Боже правый, хоть бы я мог помочь вам, каким бы ни был источник ваших затруднений! Я бы изо всех сил постарался облегчить вашу ношу! Скажите же, моя дорогая мисс Энвилл, моя названая сестра, мой милый и самый любезный друг! Скажите мне, умоляю, могу ли я что-то сделать для вас?

– Нет-нет, милорд! – воскликнула я, вырвалась и поспешила к выходу.

– Значит, я бессилен? Может быть, вы снова хотите увидеть мистера Макартни?

– Нет, милорд.

Я открыла дверь.

– Признаюсь, я об этом не жалею. И все же… Ах, мисс Энвилл, у меня есть вопрос, догадка… Я не знаю, как облечь ее в слова, потому что боюсь услышать ответ! Но вы торопитесь: возможно, вечером мне посчастливится еще побеседовать с вами. И все же позвольте мне спросить одну вещь: сегодня утром, отправляясь в Хотуэллз, знали ли вы, кого встретите там?

– Кого, милорд?

– Я тысячу раз прошу прощения за непозволительное любопытство! Пока я больше ничего не скажу.

Он поклонился, явно ожидая, что я уйду. С тяжелым сердцем я поспешила в свою комнату. Наверняка он имел в виду сэра Клемента! Если бы я не взялась за трудную задачу всячески избегать лорда Орвилла, я бы немедленно обрадовала его, заверив, что вовсе не знала о приезде сэра Клемента. Еще больше мне хотелось поговорить о бале, ведь милорд явно строил свои планы на вечер в зависимости от того, останусь ли я дома.

Я не спускалась, пока все не собрались за обедом. Я заметила, что мой наряд сильно удивил лорда Орвилла. Мне самой было очень стыдно показаться такой непоследовательной чудачкой, я и глаз не могла поднять.

– Мне думалось, мисс Энвилл решила никуда не ехать сегодня вечером, – сказала миссис Бомонт.

– Утром она намеревалась остаться дома, – ответила миссис Селвин. – Но в балах есть что-то настолько притягательное, что устоять невозможно.

– В балах! – вскричал лорд Орвилл. – Так вы едете на бал?

Я не ответила, и мы заняли наши места за столом.

Мне с трудом удалось сесть не на свое привычное место. Но я твердо вознамерилась выполнить обещание, данное вам в письме, хоть и видела, что лорд Орвилл очень огорчен моими явными попытками избегать его.

После обеда все прошли в гостиную: ведь среди нас не было джентльменов, которые могли бы составить компанию лорду Орвиллу. Я не успела ускользнуть, и он спросил меня:

– Вы в самом деле поедете на бал? Собираетесь ли вы танцевать?

– Полагаю, что нет, милорд.

– Если бы я не боялся, – продолжал он, – что вы устанете от одного и того же кавалера на двух балах подряд, я бы отложил написание писем до завтрашнего вечера и попросил бы вас оказать мне честь танцевать со мной.

– Если вдруг я ибудутанцевать, – смущенно сказала я, – то, полагаю, я приглашена.

– Приглашены! – воскликнул он. – Могу ли я спросить, кто вас пригласил?

– Сэр… Сэр Клемент Уиллоби, милорд.

Лорд Орвилл ничего не ответил, но выглядел очень расстроенным. До конца дня он больше ни слова мне не сказал. О сэр! Как же безутешна была ваша Эвелина!

Вечером приехал бесконечно расточающий любезности сэр Клемент, дабы сопроводить нас на бал. Он устроился рядом со мной и засыпал меня комплиментами. Я не знала, куда деваться!

Лорд Орвилл едва произнес пару фраз, он был серьезен и задумчив. И все же, когда я поднимала голову, я замечала, что он смотрит на меня, но стоило нам встретиться

Очень скоро сэр Клемент, достав из кармана сложенный листок, прошептал:

– Вот, прекраснейшая из женщин, безуспешная, слабая попытка изобразить предмет моего обожания! И как бы посредственны ни были эти строки, я бесконечно благодарен тому счастливцу, который осмелился ее предпринять.

– Я прочту когда-нибудь в другой раз.

Зная, что лорд Орвилл наблюдает за мной, я не могла допустить, чтобы он увидел, как я беру какую-то записку от сэра Клемента. Но сэр Клемент такой упрямец! Мне никогда не удавалось расстроить его планы, что бы он ни задумал.

– Нет, – сказал он все еще шепотом. – Вы должны взять стихи сейчас, пока нет леди Луизы: они с миссис Селвин пошли наверх, чтобы завершить туалет. Леди Луиза ни в коем случае не должна увидеть их!

– У меня нет намерения никому их показывать, – заверила я.

– И все же единственный способ избежать подозрений – забрать стихи, пока ее нет. Я бы сам прочел их вслух, но эти строки не подобает видеть никому в этом доме, кроме вас самой и миссис Селвин.

Он снова попытался вручить мне листок со стихами, и мне пришлось его принять: сэр Клемент и слышать не желал об отказе. Со стороны о содержании нашей беседы оставалось только гадать, но, к сожалению, невозможно было не заметить, что я взяла записку из его рук и что мы перешептывались.

Тут сэр Клемент стал требовать, чтобы я прочла стихи немедленно. По его словам, он не мог показать мне их при всех, потому что в числе дам, упомянутых в этих строках, была леди Луиза Ларпент, и говорилось о ней как об отвергнутой. Я очень встревожилась: не сомневаюсь, что она невзлюбит меня еще больше, если узнает об этом.

Сэр Клемент не оставлял меня в покое, пока я не ознакомилась со стихотворением, которое приведу ниже.

Потуплен долу взор стыдливый,

Умна, смиренна и добра —

Кто перед нами? Что за диво?

Мисс Энвилл, Грациям сестра!

Вся – совершенство без изъяна;

Но брошенный случайно взгляд

Смертельные наносит раны

И, рай суля, ввергает в ад.

Уверена, мой дорогой сэр, вы не удивитесь, что я очень смутилась, прочтя подобный панегирик. К сожалению, я не успела закончить до возвращения дам.

– Что это у вас, моя дорогая? – спросила миссис Селвин.

– Ничего, сударыня, – сказала я, быстро складывая листок и пряча его в карман.

– С каких это пор «ничего» действует как румяна?

Я не ответила. Глубокий вздох, который вырвался в этот момент у лорда Орвилла, вызвал у меня такие чувства… О, я не осмелюсь их упомянуть!

Лорд Мертон помог леди Луизе и миссис Бомонт занять места в экипаже. Миссис Селвин шла впереди с сэром Клементом: сначала он подсадил ее, а затем и меня.

Во время поездки я не проронила ни слова, но когда мы вошли в бальную залу, сэр Клемент не позволил мне хранить молчание. Он немедленно пригласил меня на танец. Я попросила извинить меня и найти себе другую партнершу. Мой мучитель, однако, будто бы порадовался: ему-де стольким нужно со мной поделиться!

И он начал рассказывать, как сильно страдал во время моего отсутствия, как встревожился, когда узнал о моем отъезде из Лондона, как чудовищно тяжело ему было найти меня. Ему это удалось лишь проведя целую неделю у капитана Мирвана.

– Говард-Гроув, – продолжал он, – который поначалу мнился мне самым прекрасным уголком на земле, теперь обернулся самым унылым захолустьем. Сама природа будто бы изменилась, прежде очаровательные тропинки стали скучными и дурацкими. Леди Говард, которая виделась мне веселой и уважаемой пожилой леди, теперь превратилась в глупую заурядную старуху. Миссис Мирван, которую я рассматривал как милый предмет интерьера, наскучила мне настолько, что я едва мог сдержаться и не заснуть в ее присутствии. Дочь, которая раньше была для меня добродушной симпатичной девицей, ныне не заслуживала ни малейшего внимания. Что до капитана, то я всегда считал его болваном, но теперь он показался мне сущим дикарем!

– Право, сэр Клемент, – гневно вскричала я, – я не желаю слушать такое о моих лучших друзьях!

– Прошу прощения, – сказал он, – но разница между моими двумя визитами слишком очевидна, чтобы не упомянуть о ней.

Затем он поинтересовался, что я думаю о стихах.

– Либо это ирония, либо их автор – сумасшедший.

На меня обрушился такой поток комплиментов, что я была вынуждена предложить пойти танцевать, чтобы спастись. Когда мы заняли место среди танцующих, он сказал:

– Я надеялся, что сумею вычислить автора этих строк, но вы, словно магнит, притянули всеобщее внимание. Я теряюсь в догадках! Право, вы ведь наверняка подозреваете, кто он?

Я заверила, что знать о том не знаю. И все же, мой дорогой сэр, признаюсь: наверняка стихи написал мистер Макартни. Никто другой не высказался бы обо мне в таком хвалебном ключе, а то, что он поэт, развеивает все сомнения.

Сэр Клемент засыпал меня вопросами о лорде Орвилле. Как давно он в Бристоле? Сколько я гощу в Клифтоне? Выезжает ли милорд каждое утро? Каталась ли я когда-нибудь на фаэтоне? – и множество других, столь же наглых и дерзких. Конечно, сэр Клемент хотел разузнать, оказывает ли мне знаки внимания лорд Орвилл.

К счастью (ведь я очень хотела уехать пораньше), леди Луиза положила себе за правило покидать бальную залу первой, и мы вернулись домой не так уж и поздно.

Лорд Орвилл поздоровался с нами сурово и холодно. Он не был со мной особенно любезен, как то бывало прежде. Сама леди Луиза не могла бы выказать больше холодности и равнодушия при виде меня. Больше всего я поразилась, что лорд Орвилл позволил сэру Клементу, оставшемуся на ужин, сесть между нами, нисколько не пытаясь этому помешать, хотя до сих пор он всегда старался занимать место рядом со мной.

Я не могу выразить словами, как сильно это небольшое происшествие ранило меня. И все же я постараласьпорадоваться: ведь пренебрежение и безразличие со стороны лорда Орвилла теперь должны стать моими лучшими друзьями. Но увы! Так внезапно, так резко лишиться его внимания! Утратить его дружбу! О сэр! Это разбило мне сердце! Мне не сиделось на месте; слезы катились по моим щекам, и я ничего не могла с этим поделать. Но лорд Орвилл ничего не заметил, ведь между нами устроился сэр Клемент. Тогда я постаралась взять себя в руки и так преуспела, что сохраняла видимость спокойствия до тех пор, пока сэр

С тех пор я писала, потому что наверняка не заснула бы, я даже не хотела ложиться. Скажите, дорогой сэр, если можете, что одобряете меня! Скажите, что вы бы посоветовали именно это: изменить поведение и всячески избегать лорда Орвилла! Скажите мне это, и я утешусь, несмотря на то, что мне пришлось пойти на такие жертвы. Ведь никогда, никогда я не перестану сожалеть, что утратила дружбу лорда Орвилла! О сэр, я пренебрегла ею, отреклась от нее, отвергла ее! В любом случае, я не была достойна этой чести… А еще теперь я вижу, что не сумела бы оставаться с ним друзьями и не подвергнуть свое сердце опасности.

Да, моя склонность огорчает меня и причиняет боль, но вы привили мне желание вести себя достойно и порядочно, поэтому, надеюсь, я не сделаю ничего неправильного, во всяком случае, по собственной воле. Я во всем стремлюсь поступать по совести, ведь разве я не ваше дитя? Дитя, которое вы сами воспитали! О сэр, кого я почитаю отцом и другом! Чувства мои борются с долгом! И хоть я изо всех сил стараюсь жить так, чтобы мне не в чем было себя упрекнуть, покой, счастье и надежда потеряны для меня!

Лишь вы один способны успокоить мятущуюся душу! Вы, я хорошо это знаю, можете посочувствовать слабости, которая вам незнакома. Осуждая причину страданий, вы умеете утешить и поддержать страждущего!

Письмо XII

Мистер Вилларс – к Эвелине. Берри-Хилл, 3 октября

Твои последние новости, мое дорогое дитя, право же, поразительны. Чтобы признанная дочь и наследница сэр Джона Белмонта была в Бристоле, а моя Эвелина при этом все еще носила имя Энвилл – невероятно! И все же загадочный намек в письме к леди Говард подготовил меня к тому, что по возвращении сэра Джона Белмонта произойдет нечто необычное.

Кем бы ни была эта молодая леди, очевидно, сейчас она занимает то место, на которое ты имеешь неоспоримое право. О повторном браке я никогда ничего не слышал, но, даже если сэр Джон и женился еще раз, мисс Эвелин определенно была первой женой, и ее дочь должна по меньшей мере носить имя Белмонт.

То ли речь идет о каких-то непостижимых в настоящий момент обстоятельствах, то ли о странном и возмутительном обмане. Нам следует разузнать, какое же из этих двух предположений верно.

Я не хотел предпринимать этот шаг, но теперь убедился в его необходимости: репутацию твоей дорогой несчастной матери надо полностью очистить, либо ее доброе имя окончательно и безвозвратно погибнет.

Публичное появление дочери сэра Джона Белмонта воскресит воспоминания о мисс Эвелин у всех, кто когда-либо слышал ее историю. Все станут интересоваться, кто же мать этой девушки, и, если назовут какую-то другую леди Белмонт, мою Эвелину сочтут незаконнорожденной. Честь, правда и непорочность окажутся бессильны против такого удара! Это навсегда уничтожит светлую память о твоей добродетельной матери, и на безвинную Эвелину ляжет такой позор, что даже твоя незапятнанная чистота не спасет тебя от стыда и унижения!

Нет, мое дорогое дитя, нет! Я не могу спокойно позволить, чтобы прах твоей матери осквернили подобным образом! Надо доказать всему миру, что мисс Эвелин не в чем упрекнуть! Ее брак признают, а ее дитя станет носить то имя, на которое имеет полное право по закону!

Это правда, что миссис Мирван была бы более деликатна, чем миссис Селвин. И все же сейчас важнее всего не упустить время. Ведь чем дольше эта тайна остается неразгаданной, тем сложнее потом будет во всем разобраться. Так что чем раньше ты отправишься в город, тем более легкой окажется твоя задача.

Не позволяй застенчивости, моя милая девочка, взять над тобой верх. Конечно, я буду переживать за тебя, ведь тебе предстоит такая удивительная и волнующая встреча! Однако, я уверен, все закончится хорошо! Я прилагаю письмо твоей несчастной матери, написанное и сохраненное специально для этого случая. Миссис Клинтон, которая ухаживала за леди Белмонт во время ее последней болезни, тоже поедет с тобой в город. Кроме твоего лица, у нас нет другого свидетельства о рождении, но тут едва ли могут возникнуть какие-то сомнения: ведь лицо подделать невозможно.

А теперь, моя Эвелина, наконец-то вверенная заботам своего настоящего отца, прими самые добрые пожелания и благословления от того, кто с любовью воспитал тебя, как родную дочь!

Хоть бы ты, о дорогое дитя, осталась прежней, несмотря на грядущие перемены в твоей судьбе! Хоть бы, заняв высокое положение в обществе, ты держала себя так же кротко и скромно! Хоть бы твои манеры, речь и поведение доказали, что смирение, душевный покой и горячая благодарность не только заслуживают процветания, но и придают богатству особое достоинство! Хоть бы ты до последних мгновений своей добродетельной жизни сохранила истинную простоту, любящее сердце, бесхитростную искренность! Не знакомая с тщеславием, далекая от высокомерия, сбереги же широту души, если и выделяясь среди прочих, то лишь милосердием!

А. Вилларс

Письмо XIII(вложенное в предыдущее)

Леди Белмонт – к сэру Джону Белмонту

В твердой надежде, что мучительный миг, уже близкий, положит конец моим страданиям, я еще раз обращаюсь к сэру Джону Белмонту ради ребенка, который, если переживет свою мать, отныне будет хранителем этого письма.

И все же в каких словах – о жестокий, глухой к голосу сострадания, правды, чести и долга человек! – может погубленная Кэролайн обратиться к вам и быть услышанной?

Стоит ли мне обратиться к вам, как к любимому и уважаемому мужу? Нет, вы отвергаете это звание! Назвать вас отцом моего ребенка? Нет, вы обрекаете свое дитя на бесчестье! Адресовать мое письмо возлюбленному, спасшему меня от нежеланного брака? Нет, вы сами предали меня! Посвятить эти строки другу, у которого я надеялась обрести помощь и защиту? Нет, вы разрушили мою жизнь и сделали меня несчастной!

О вы, равнодушный к справедливости, раскаянию и жалости! Как, каким образом я могу достучаться до вас? Есть ли хотя бы один способ, который я еще не испробовала? Есть ли еще что-то, к чему я не прибегла? Нет! Тщетно взывала я к вашему состраданию, напрасно осыпала вас горькими упреками!

Не испытывая ни малейшей надежды во тьме отчаяния, я сотню раз откладывала перо, но чувства матери – матери, радеющей за будущее своего ребенка, – снова придавали мне сил, и я вновь бралась за письмо.

Возможно, когда меня

Прислушайся же к ним, о Белмонт! Не предавай свое дитя, как предал его мать! Возможно, ты захочешь исправить совершенное тобой зло, но будет слишком поздно. Возможно, ты пожалеешь, что преследовал юную девушку и погубил ее, – но будет слишком поздно. Ты с ужасом вспомнишь о своем чудовищном обмане, и угрызения совести станут терзать тебя даже после моей смерти! О Белмонт, все мое негодование сменяется жалостью при одной мысли об этом! Что же с тобой будет, Боже милосердный, когда ты раскаешься в своих поступках!

Услышь же священную, последнюю просьбу, с которой несчастная Кэролайн обращается к тебе.

Когда час раскаяния наступит, – а он наступит неизбежно! – когда мысль о твоем предательстве будет повсюду следовать за тобой, и ты не сможешь думать ни о чем другом, когда твое истерзанное сердце захочет искупить свою вину, вспомни об условиях, на которых я дарую тебе прощение.

Ты знаешь, что я твоя законная жена! Так восстанови же перед всем миром запятнанную тобой репутацию и прими как законного наследника дитя, которое передаст тебе это письмо согласно моему предсмертному желанию!

Достойнейший, добрейший, лучший из людей – мистер Вилларс – утешил и поддержал меня и помог вернуть мне малую толику душевного покоя. Он пообещал мне, что ни на каких других условиях не расстанется с моим беззащитным ребенком, которого я отдаю ему на попечение.

Если в чертах этого покинутого невинного создания ты разглядишь сходство с несчастной Кэролайн, если ребенок будет похож на меня и пробудит в твоей памяти образ его матери, ты ведь не откажешься, не сможешь отказаться от своего дитяти? О горячо любимая малютка, я уже испытываю к тебе материнскую нежность и сочувствие! Не дай тебе Боже унаследовать черты своей несчастной матери, чтобы твой отец, ежели рука смерти не коснется его, не испытал к тебе жестокой ненависти, еще более страшной, чем дыхание могилы!

Я больше не могу писать. Ужасные мысли одолевают меня, грозя уничтожить последние остатки душевного покоя, обретенного с таким трудом.

Прощай навсегда!

И все же – о! – в этом прощальном письме, которое ты прочтешь только когда все страсти утихнут, когда я мирно упокоюсь вместе со своими страданиями, – разве я не должна даровать некогда столь дорогому мне человеку свет утешения в том горе, которое его ждет? Позволь же мне сказать, что моя жалость к тебе далеко превосходит мой гнев! Я буду молиться за тебя в свои последние минуты, и память о любви, которую я когда-то к тебе испытывала, вытеснит все другие воспоминания!

Прощай же!

К. Белмонт

Письмо XIV

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу. Клифтон, 3 октября

Сегодня утром я видела из окна, что лорд Орвилл гуляет в саду, но не спускалась вниз до завтрака. Он поздоровался со мной почти так же холодно, как леди Луиза.

Я заняла свое привычное место за столом, миссис Белмонт, леди Луиза и миссис Селвин вступили в привычную беседу. Но не ваша Эвелина – нет! – все были к ней равнодушны; она сидела, молчаливая и печальная, словно невидимка. Никто не обращал на нее внимания, никому-то она не была нужна.

Мне было нестерпимо больно, что лорд Орвилл меня не замечает. Поэтому по окончании завтрака я пошла было наверх, когда, увы, столкнулась с сэром Клементом Уиллоби, который ворвался в холл и остановил меня.

Он поинтересовался, как я себя чувствую, и уговорил вернуться в гостиную. Я неохотно согласилась, сочтя, что так будет лучше, чем продолжать беседовать с ним наедине. К тому же он просто преградил путь к лестнице. Однако вскоре мне стало очень стыдно: могло показаться, будто бы я восприняла визит сэра Клемента на свой счет. И в самом деле: он обращался к вашей Эвелине так, будто пришел именно к ней!

Сэр Клемент задержался, как мне кажется, уже на два часа, и пробыл бы дольше, если бы миссис Бомонт не предложила прокатиться в своем экипаже. Леди Луиза приняла приглашение, но миссис Селвин сказала:

– Если милорд или сэр Клемент присоединятся к нам, я с радостью составлю вам компанию, но общество трех дам без кавалеров было бы слишком тяжким испытанием для моих нервов.

Сэр Клемент охотно согласился сопровождать их. Очевидно, он изо всех сил старается завоевать расположение миссис Бомонт. Лорд Орвилл, извинившись, сказал, что не поедет, а я вернулась в свою комнату. Что он делал, я не знаю, я не спускалась вниз до обеда. Он так холоден со мной из-за моего собственного переменившегося поведения, но это причиняет мне столь жестокую боль, что я не знаю, как держаться в его присутствии.

Сэр Клемент вернулся в Клифтон обедать. Он умеет добиваться того, чего хочет: миссис Бомонт не из тех дам, которым легко угодить, но, кажется, она вполне благоволит ему.

Остаток дня после обеда прошел очень утомительно. Сэр Клемент мучил меня своими ухаживаниями. Он не только пользовался малейшими поводами заговорить со мной, но и сам создавал их. Как же мне было больно, о, как невыносимо больно, что лорд Орвилл не только воздерживался от любых попыток переброситься со мной словом, но и пренебрегал всеми представлявшимися случаями!

Мне начинает казаться, мой дорогой сэр, что внезапно перемениться к нему было неблагоразумно и неучтиво. Ведь он меня ничем не обидел! Причина, которую я не смею называть, заключается лишь во мне, а не в нем. Мне не следовало так резко отстраняться, не стоило так очевидно избегать общества лорда Орвилла. Я совсем не подумала, как это будет выглядеть со стороны.

Увы, мой дорогой сэр, никакие сожаления не помогут, уже слишком поздно! Как дорого мне достается опыт! Боюсь, меня ждет еще немало страданий из-за неосторожности и опрометчивости, пока я не научусь осмотрительности и благоразумию. Тогда в трудных ситуациях я смогу предвидеть далеко идущие последствия.

4 октября

Вчера утром все поехали кататься, кроме меня и миссис Селвин. Какое-то время мы сидели вдвоем в ее комнате, но как только смогла, я пошла в сад. Миссис Селвин постоянно развлекается тем, что безжалостно подшучивает то над моей серьезностью, то над моим отношением к лорду Орвиллу. Я уже начала бояться ее.

Я прогуливалась одна около часа, когда услышала, как скрипнула садовая калитка. Тогда

Я вздрогнула и ушла бы, но он меня не пустил. Наверняка он спросил в доме, где я, иначе едва ли пошел бы в сад один.

– Постойте, постойте же! – вскричал он, – О любимая и прекраснейшая из женщин, остановитесь и выслушайте меня!

Заставив меня сесть, он устроился рядом со мной и взял бы меня за руку, но я отдернула ее и сказала, что мне пора.

– Неужели вы откажете мне в столь маленькой радости? После тех мук, что я перенес вчера вечером, лишь бы только иметь удовольствие видеть вас?

– Мук, сэр Клемент?

– Да, о бесчувственное, но прекрасное создание! Вчера я стал настоящим мучеником! Ведь разве я не позволил замуровать себя в экипаже на целое утро с тремя самыми скучными женщинами в Англии?

– Как мило с вашей стороны так отзываться о дамах!

– О, все они очень высокого мнения о себе, так что недостаток уважения от окружающих как-нибудь да переживут – если вообще о нем узнают.

– Едва ли эти дамы ожидают такой суровости от вас!

– Они ни от кого ее не ожидают, ведь собственное тщеславие им надежная защита! О мисс Энвилл, расстаться с вами, чтобы оказаться запертым с ними в экипаже!.. Никто другой, кроме вас, не был бы так жесток! Никто не удержался бы от жалости ко мне!

– Полагаю, сэр Клемент, какого бы нелестного мнения вы ни были о ваших вчерашних спутницах, ваше положение в свете может скорее вызывать у людей зависть, нежели жалость.

– Люди думают о них так же, как и я. Над миссис Бомонт и леди Луизой все потешаются, а миссис Селвин – ненавидят.

– Боже правый, сэр Клемент, что за резкие и жестокие слова!

– Это ваша вина, ангел мой: все их недостатки становятся более очевидными по сравнению с вашими совершенствами. Пока мы катались, мне казалось, будто бы экипаж тащат черепахи. Невероятная гордость миссис Бомонт и уважение, которого она требует от окружающих, странны и нелепы. Если бы я не общался с ней прежде, то подумал бы, что она выехала на прогулку прямиком из Геральдической палаты[151], и только о том и мечтал бы, чтобы больше никогда не разделять с ней это удовольствие! Не стремись я быть принятым в ее доме, я бы избегал ее, как чумы, мора и голода. Правда, миссис Селвин немного облегчила мои страдания, но ее вольность в речах…

– Ах, сэр Клемент, так вы против вольных речей?

– Да, моя милая обвинительница, в женщинах это неприемлемо. Миссис Селвин остроумна, у нее больше здравого смысла, чем у доброй половины представительниц прекрасного пола, но она постоянно всех высмеивает и ставит в неловкое положение. Она столько болтает, что даже самые меткие ее высказывания со временем утомляют. Что до малышки Луизы… Она само воплощение лени и вялости! Правда была бы слишком жестока: иначе я бы сказал, что она вся состоит из притворства, наглости и жеманства!

– Я поражена, – сказала я, – ведь вы ведете себя с ними так предупредительно и любезно.

– Любезно! Ангел мой, да я бы поклонялся им, я бы обожал их, и все ради минуты беседы с вами! Разве вы не видели, как учтив я был с этим дикарем капитаном Мирваном и с этой мегерой мадам Дюваль? Если бы можно было создать ужасное чудовище, которое сочетало бы в себе худшие черты всех этих людей, существо с заносчивостью миссис Бомонт, обладающее грубостью капитана Мирвана, самомнением миссис Селвин, притворством леди Луизы и вульгарностью мадам Дюваль, – то даже такого монстра я бы уважал и льстил ему, лишь чтобы удостоиться одного слова, одного взгляда моей обожаемой мисс Энвилл!

– Сэр Клемент, – сказала я, – вы глубоко заблуждаетесь, если полагаете, что подобное лицемерие рекомендует вас с лучшей стороны. Я попрошу вас никогда больше не говорить со мной в подобном духе.

– О мисс Энвилл, ваши упреки, ваша холодность ранят меня до глубины души! Не будьте же так строги и вылепите из меня все, что пожелаете. Распоряжайтесь же мной, направляйте все мои поступки, создайте меня заново! Я буду руководствоваться лишь теми желаниями, что вы одобрите! Постарайтесь лишь взглянуть на меня хотя бы с жалостью, раз уж не можете подарить мне свою благосклонность!

– Позвольте мне, сэр, – сурово отвечала я, – воспользоваться возможностью и раз и навсегда положить конец таким речам. Я настоятельно прошу вас: никогда больше не обращайтесь ко мне в столь легкомысленных выражениях. Это мне крайне неприятно! Вы уже доставили мне множество неудобств. Скажу откровенно: если вы не хотите, чтобы я избегала вас, вам следует вести себя совершенно иначе.

Тут я встала и собралась уйти, но он не пустил меня. Бросившись к моим ногам, он страстно воскликнул:

– Боже правый! Мисс Энвилл, что вы говорите? Неужели вы ни капли не тронуты? Неужто вы жестоко и равнодушно лишаете меня последней надежды?

– Я не знаю, сэр, – отвечала я, стараясь вырваться, – что вы имеете в виду, но уверена, что никогда не давала вам никаких надежд!

– Вы приводите меня в отчаяние! – вскричал сэр Клемент. – Ваше презрение невыносимо! Умоляю, смягчитесь, не будьте столь жестоки, пока я еще не сошел с ума! Скажите же, что жалеете меня, о прекраснейший, неумолимый деспот! Молю, скажите хотя бы, что вам жаль меня!

И кто же появился в этот самый момент, как если бы случайно проходил мимо беседки? Лорд Орвилл! Боже правый, как я вздрогнула! Увидев меня, он побледнел и поспешил прочь, но я закричала:

– Лорд Орвилл! Сэр Клемент, выпустите меня, отпустите мою руку!

Сэр Клемент, несколько растерявшись, встал, но по-прежнему удерживал меня за руку. Лорд Орвилл, который поначалу обернулся было, снова зашагал в сторону дома. Я же, по-прежнему пытаясь вырваться, повторила:

– Прошу, прошу, милорд, не уходите! Сэр Клемент, я настаиваю, чтобы вы отпустили меня!

Тогда лорд Орвилл подошел и с жаром сказал:

– Сэр Клемент, вы же не станете удерживать мисс Энвилл силой?

– Не стану, – гордо отвечал сэр Клемент. – Но я не искал вмешательства вашей светлости.

Однако он выпустил меня, и я немедленно убежала в дом.

Теперь я до смерти испугалась, как бы уязвленный сэр Клемент не оскорбил лорда Орвилла и не бросил ему вызов. Поэтому я бросилась к миссис Селвин: бессвязно изложив, что произошло, я попросила ее пойти в беседку. Она быстро понимает намеки и без лишних вопросов

Мой дорогой сэр, как же мучительно я тревожилась! Я едва сдерживалась, чтобы самой не побежать за миссис Селвин! Но все же мне, пусть и с огромным трудом, удалось справиться с нетерпением, и я дождалась ее возвращения.

А теперь, мой дорогой сэр, мне предстоит изложить вам самую невероятную беседу, что я когда-либо слышала. Я не стану включать в свой рассказ замечания и вопросы миссис Селвин, ведь вы и сами можете легко себе их представить.

Лорд Орвилл и сэр Клемент спокойно сидели в беседке. Миссис Селвин, остановившись в нескольких ярдах, услышала, как последний произнес:

– Ваш вопрос, милорд, тревожит меня, но я никак не могу ответить на него до тех пор, пока вы не позволите мне задать свой.

– Прошу вас, сэр.

– Вы спрашиваете меня, милорд, каковы мои намерения. Я был бы очень рад узнать о намерениях вашей светлости.

– Я никогда не заявлял ни о каких своих намерениях, сэр.

Несколько мгновений оба молчали, и сэр Клемент продолжил:

– В таком случае чем же объясняется ваше желание узнать о моих?

– Подлинной заинтересованностью в благополучии мисс Энвилл.

– Подобная заинтересованность, – сухо сказал сэр Клемент, – право же, очень лестна, но лишь отец, брат или возлюбленный…

– Сэр Клемент, – прервал его лорд Орвилл, – я вижу, что вы имеете в виду. Это верно: я не являюсь никем для мисс Энвилл, и у меня нет никаких прав вмешиваться. И все же, признаюсь: я очень хотел бы услужить мисс Энвилл, и меня заботит ее счастье. Посему позволите ли вы мне повторить мой вопрос?

– Да, если ваша светлость позволит мне повторить, что я считаю его очень необычным.

– Возможно, это действительно так, – согласился лорд Орвилл, – но эта молодая леди находится в очень странном положении: она столь молода, столь неопытна, но в свете, по всей видимости, полностью предоставлена сама себе. Полагаю, она не замечает опасностей, которые ей угрожают, и мне очень хотелось бы ее защитить.

– Я не вполне понимаю вашу светлость. Надеюсь, вы не намерены настроить ее против меня?

– Чувства мисс Энвилл к вам, сэр, так же неизвестны мне, как и ваши намерения относительно нее. Возможно, будь я осведомлен лучше, то перестал бы вмешиваться, но я не дерзну спросить, в каких отношениях…

Тут он умолк, и сэр Клемент сказал:

– Милорд, я не впадаю в отчаяние. Я не такой самодовольный фат, будто бы я твердо уверен, однако настойчивость…

– Так вы намерены проявить настойчивость?

– Да, милорд.

– В таком случае, простите меня, сэр Клемент, но я отвечу вам откровенно. Хоть и кажется, что эта молодая леди совсем одна и в каком-то смысле беззащитна, все же имеет друзей. Она была превосходно воспитана и привыкла к хорошему обществу. В ней есть природная склонность к добродетели и разум, достойный любого положения в обществе, даже самого высокого. Разве, сэр Клемент, стоит играть с чувствами такой девушки? Ведь ваши принципы, сэр, всем хорошо известны.

– Что до этого, милорд, то позвольте мисс Энвилл самой судить. Она очень умна и не нуждается в советчике.

– Определенно, она очень умна, но слишком юна и потому доверчива: я никогда не встречал подобной безыскусности.

– Милорд, – пылко вскричал сэр Клемент, – ваши похвалы в ее адрес заставляют меня усомниться в вашей незаинтересованности! Признаюсь, меньше всего на свете я хотел бы видеть своим соперником вас! И все же вы обманули меня.

– Каким же образом, сэр? – не менее пылко воскликнул лорд Орвилл.

– Вы, милорд, во время нашей первой беседы об этой юной леди, изволили говорить о ней в выражениях никоим образом не соответствующих вашим нынешним панеригикам, – ответил сэр Клемент. – Вы назвали еебедной невежественной глупышкой, и я имел все основания думать, что ваша светлость презирает ее.

– Это чистая правда, – согласился лорд Орвилл, – что при нашей первой встрече я не отдал должное достоинствам мисс Энвилл, но я не знал, что свет был для нее в новинку. Теперь, однако, я убежден, что, каким бы странным ни казалось ее поведение, причиной тому были лишь неопытность, застенчивость и уединенная жизнь. Я нахожу, что она прекрасно образованна, рассудительна и умна. Определенно, ее невозможно хорошо узнать за полчаса, как большинство девиц в наши дни. Она скромна и робка, но полна достоинств. Чтобы ее совершенства раскрылись в полной мере, требуется время – и поощрение. Ее красота не поражает в самое сердце с первого взгляда, но прокрадывается туда постепенно и незаметно очаровывает вас.

– Достаточно, милорд, – воскликнул сэр Клемент, – теперь мне совершенно ясно, почему вы так беспокоитесь за ее благополучие.

– Я и не желаю скрывать ту дружбу и уважение, что испытываю к мисс Энвилл, – признал лорд Орвилл. – Но будьте уверены, сэр Клемент, я бы никогда не затруднил вас разговором на эту тему, если бы нас с ней связывало нечто большее, чем дружба. Однако, раз вы не хотите огласить свои намерения, остановимся на этом.

– Мои намерения, признаюсь честно, едва ли ясны мне самому. Я нахожу мисс Энвилл очаровательной, и, не будь я закоренелым холостяком, из всех девиц, что я когда-либо видел, именно ее я выбрал бы в супруги. Но даже с вашим философским подходом ваша светлость едва ли посоветовали бы мне брак с девушкой неясного происхождения, которая зависит от чужой милости и чье единственное приданое – ее красота.

– Сэр Клемент, довольно об этом! Мы оба свободны в своих поступках и сами решаем, что нам делать, – воскликнул лорд Орвилл с некоторой запальчивостью.

Тут, испугавшись, что ее заметят, и поняв, что мои опасения были беспочвенными, миссис Селвин поспешно свернула в другую аллею и вскоре вернулась, чтобы поведать мне об услышанном.

Боже правый, что за человек этот сэр Клемент! Такой хитрый и при этом такой беззаботный, такой расчетливый и при этом такой легкомысленный! Однако при всей своей самоуверенности он глубоко заблуждается. Ведь какой бы ничтожной, бедной и зависимой я ни была, я далека от того, чтобы желать подобного союза! Я отвергла бы сэра Клемента не только сейчас – я никогда не вышла бы за него!

Что до лорда Орвилла… Я не решусь написать, что думаю о нем. Но скажите, мой дорогой сэр, какого вы мнения? Разве есть на свете человек более благородный? Разве удивительно, что я восхищаюсь им, разве можно осудить меня за это?..

Мне было неловко и неприятно показываться им обоим на глаза вскоре после такого невероятного разговора, но все же мне пришлось спуститься к обеду. Сэр Клемент был рассеян и смущен. Он явно беспокоился,

Ни разу, ни на мгновение я не осмелилась встретиться взглядом с лордом Орвиллом! Я была готова сквозь землю провалиться от смущения, я отчаянно боялась, что он обо всем догадается, и смотрела куда угодно, но только не на него. Весь остаток дня я не отходила от миссис Селвин.

Прощайте, мой дорогой сэр. Я жду ваших указаний, вернуться ли мне в Берри-Хилл или же снова отправиться в Лондон.

Письмо XV

Эвелина – в продолжение, 6 октября

А теперь, мой дорогой сэр, если я смогу побороть обуревающее меня смятение, я закончу свое последнее письмо из Клифтон-Хилл. Сегодня утром, хоть я и спустилась вниз не рано, в гостиной был только лорд Орвилл. Я очень смутилась, застав его одного, ведь мне так долго удавалось избегать подобных встреч. Как только мы пожелали друг другу доброго утра, я бы ушла, но он остановил меня.

– Если я беспокою мисс Энвилл, то я уйду.

– Милорд, – пробормотала я, смутившись, – я и сама не собиралась оставаться.

– Я надеялся, что у меня будет возможность перемолвиться с вами парой слов.

Тогда я вернулась. Казалось, он тоже нервничал и, помолчав немного, сказал:

– Вы так добры, что не откажетесь выполнить мою просьбу. Право, я уже давно хотел поговорить с вами.

Он снова остановился, но я ничего не ответила. Тогда лорд Орвилл продолжил.

– Несколько дней назад, сударыня, вы позволили мне считать себя вашим другом, интересоваться вашими делами, именовать вас сестрой, и я как никто другой осознаю честь, которую вы оказали мне. Я не понимаю, в чем же я ошибся, что внезапно утратил ее. Теперь все изменилось! Мое общество вам неприятно, вы отводите взгляд, вы старательно избегаете беседы со мной.

Я совсем растерялась, выслушав это суровое, но такое справедливое обвинение. Наверняка я выглядела очень глупо, но промолчала.

– Надеюсь, вы не вынесете мне приговора, не выслушав, – продолжал он. – Если есть что-то, что я сделал неправильно, что-то, на что не обратил внимания, скажите мне, я умоляю, что́ же это, и все мои мысли будут лишь о том, как заслужить ваше прощение.

– О милорд, – воскликнула я, охваченная одновременно стыдом и благодарностью, – ваше огромное, ваше невероятное великодушие смущает меня! Вы ничего не сделали, я и не думала обижаться! Если кому и следует просить прощения, так это мне!

– Вы сама доброта и снисходительность! – вскричал он. – Надеюсь, вы снова вернете мне звания, от которых я не в силах отказаться, что снова будете считать меня своим другом и братом. И все же я невероятно встревожен… Не сочтите за дерзость, если я снова спрошу… снова попрошу… нет, снова буду молить вас рассказать, чем была вызвана ваша внезапная и столь болезненная для меня отчужденность?

– Право же, милорд, – пробормотала я, запинаясь, – я не знаю… Я не могу… Право, милорд…

– Мне жаль огорчать вас! Мне стыдно настаивать, но все же я не в силах оставаться в неведении… Памятуя о том, когда именно вы вдруг переменились, я поневоле думаю… Могу ли я, мисс Энвилл, сообщить, о чем я подумал? – спросил лорд Орвилл.

– Конечно, милорд.

– В таком случае простите за вопрос, но он невероятно важен для меня: был или не был приезд сэра Клемента в какой-то мере причиной вашей озабоченности?

– Нет, милорд, – твердо ответила я, – ни в коей мере.

– Тысяча, тысяча благодарностей! – воскликнул лорд Орвилл. – Вы развеяли подозрение, причинявшее мне сильную боль. Но скажите вот еще что: могу ли я в какой-то степени связывать с сэром Клементом ваше изменившееся отношение ко мне? Ведь вы начали избегать меня как раз на следующий день после его приезда в Бристоль.

– Милорд, сэр Клемент тут не при чем. Он последний человек в мире, который мог бы повлиять на мое поведение.

– В таком случае вернете ли вы мне то доверие и благосклонность, которые оказывали до его приезда?

Как раз тогда, к моему облегчению (ведь я не знала, что ответить), вошла миссис Бомонт, и мы пошли завтракать.

Лорд Орвилл был очень весел: я никогда не видела его более оживленным, более любезным. Вскоре приехал сэр Клемент Уиллоби, якобы чтобы засвидетельствовать свое почтение миссис Бомонт. Я же поднялась к себе в комнату, где предалась размышлениям: одни мысли были успокаивающими, другие – тревожными. Тут я и пробыла до момента, когда получила ваше письмо.

О сэр, как прекрасны молитвы, что вы возносите за вашу Эвелину! Как она благодарна за благословления, что вы посылаете! Вывверяете меня заботам моего настоящего отца– о мой опекун, друг, защитник! Это вы взлелеяли меня, когда я была беспомощным ребенком, это вы развили мой характер, это вы сохранили мне саму жизнь –выи есть тот родитель, которого признает мое сердце! Это перед вами я в неоплатном долгу, и вам я клянусь в вечной благодарности и любви!

Я ожидаю грядущего разговора скорее со страхом, нежели с надеждой. Но, при всей его важности, сейчас все мои мысли занимает то, что произошло после обеда. Я должна как можно скорее все вам рассказать.

Я немедленно сообщила миссис Селвин о содержании вашего письма. Она порадовалась, что ваше и ее мнения совпадают, и решила, что мы поедем в Лондон завтра утром. Распоряжения относительно экипажа уже отданы, и он будет готов к часу дня.

Миссис Селвин сказала, чтобы я собирала вещи, а сама она поговорит с миссис Бомонт инавретей о причине нашего отъезда.

Когда я спустилась к обеду, лорд Орвилл, который по-прежнему был в прекрасном настроении, пожурил меня, что я постоянно избегаю общества. Он захотел сидеть со мной и действительно занял место за столом рядом с вашей Эвелиной! Тут милорд мог бы повторить то, что сказал когда-то:он изрядно утомился в бесплодных попытках развлечь меня.Право, он не смог бы: я была глубоко удручена и печальна. Мысль о приближающейся встрече с одним и о приближающейся разлуке с другим лежали на сердце тяжким грузом, и я не могла ни побороть свои чувства, ни подавить их. Я даже пожалела о нашем разговоре и хотела, чтобы лорд Орвилл продолжал держаться отчужденно и позволил мне вести себя так же.

Однако, когда во время обеда миссис Бомонт упомянула про наш отъезд, уже не я одна была серьезной. Облако немедленно набежало на

Вскоре все прошли в гостиную и завязалась общая беседа – довольно скучная. Впрочем, продлилась она недолго: миссис Селвин сказала, что должна собираться, и попросила меня найти для нее кое-какие книги, которые она оставила в малой гостиной.

Этим я и занималась, когда в комнату вошел лорд Орвилл. Он закрыл дверь и, подойдя ко мне с встревоженным видом, спросил:

– Правда ли, мисс Энвилл, что вы уезжаете?

– Полагаю, что да, – сказала я, оглядываясь в поисках книг.

– Неужто я должен так внезапно, так неожиданно потерять вас?

– Это невеликая потеря, милорд, – сказала я, стараясь казаться веселой.

– Возможно ли, – отвечал он серьезно, – чтобы мисс Энвилл сомневалась в моей искренности?

– Ума не приложу, – воскликнула я, – куда же миссис Селвин положила свои книги?

– Хотел бы я, чтобы вы позволили мне доказать, что я серьезен!

– Я пойду наверх, – вскричала я в крайнем замешательстве, – спрошу, где же она их оставила!

– Так вы уезжаете, – сказал лорд Орвилл, беря меня за руку, – и не даете мне ни малейшей надежды, что вернетесь? В таком случае, мой драгоценный друг, по меньшей мере научите меня такой же стойкости, чтобы вынести разлуку.

– Милорд, – воскликнула я, стараясь высвободиться, – прошу, отпустите меня!

– Я отпущу вас, – сказал он, преклонив колени передо мной, – я отпущу вас, если вы и впрямь хотите покинуть меня!

– О милорд, встаньте, я умоляю вас, встаньте! – вскричала я, крайне смущенная. – Опускаться на колено передо мной! Конечно же, ваша светлость слишком добры, чтобы насмехаться надо мной!

– Насмехаться над вами! – повторил он пылко. – Нет же, я боготворю вас! Я глубоко уважаю вас, я восхищаюсь вами! Вы – мой друг, к которому я привязан всей душой, вы – моя лучшая половина! Вы самая прелестная, самая лучшая из женщин!.. Слова неспособны выразить то, насколько вы мне дороги!..

Я не буду даже пытаться описать, что испытала в тот момент. Я задыхалась, мне казалось, я сплю. Кровь отхлынула от моих щек, ноги подкашивались. Лорд Орвилл немедленно встал и подвел меня к стулу, на который я упала, едва не потеряв сознание.

Несколько минут мы молчали. Затем, увидев, что мне лучше, лорд Орвилл смущенно и сбивчиво попросил прощения за свою поспешность. Когда силы вернулись ко мне, я попыталась встать, но он помешал мне.

Я не могу описать беседу, состоявшуюся между нами, хотя каждая фраза навеки запечатлена в моем сердце. Он говорил вашей Эвелине такие добрые и вместе с тем такие лестные слова, что я не осмелюсь их повторить… Я несколько раз пыталась уйти, но он не отпускал меня… О мой дорогой сэр, я не смогла устоять перед его мольбами! Он выпытал у меня священный секрет моего сердца!

Я не знаю, сколько мы пробыли в малой гостиной, но лорд Орвилл был на коленях, когда появилась миссис Селвин! Не могу описать, как мне стало стыдно! Я немедленно отняла у лорда Орвилла свою руку. Он вздрогнул и поднялся, а миссис Селвин стояла и молча смотрела на нас.

В конце концов она саркастично поинтересовалась:

– Милорд, вы были столь добры, что помогали мисс Энвилл искать мои книги?

– Да, сударыня, – отвечал он, пытаясь пошутить, – и, надеюсь, вскоре мы их действительно найдем.

– Ваша светлость крайне добры, – отвечала она сухо. – Но я ни в коем случае не хочу посягать на ваше драгоценное время.

Затем она заметила книги в оконной нише и добавила:

– Что ж, их тут только три! Прямо как в «Барабанщике»[152]! По одной для каждого из нас!

Она вручила один том лорду Орвиллу, другой протянула мне и, взяв третий, удалилась с лукавым и многозначительным видом.

Я бы немедленно проследовала за ней, но лорд Орвилл, не удержавшись от смеха, попросил меня остаться, ведь нам надо было обсудить столько важных вопросов.

– Право же, милорд, я не могу… Я и так задержалась слишком долго.

– Так мисс Энвилл уже пожалела, что была так добра ко мне?

– Я едва понимаю, что делаю, милорд, я совершенно сбита с толку!

– Нам потребуется час! – вскричал он, – Надеюсь, этот разговор успокоит вас, а в удостоверюсь, что мне суждено счастье… Так когда же я могу надеяться застать вас одну? Вы пойдете гулять в саду завтра перед завтраком?

– Нет-нет, милорд, я не дам вам второго повода упрекнуть меня в том, что я назначаю свидание.

– Так вы оказываете эту честь только мистеру Макартни? – спросил он, смеясь.

– Мистер Макартни, – отвечала я, – беден и считает себя обязанным мне. В противном случае…

– Я не стану говорить, что беден, но, если учитывать, насколькоя вам обязан, кто будет оспаривать мое право на свидание?

– Милорд, я не могу больше задерживаться, миссис Селвин выйдет из себя.

– Не лишайте ее удовольствия строить догадки. Но скажите же, вы находитесь под опекой миссис Селвин?

– Только сейчас, милорд.

– Мне нужно задать немало вопросов мисс Энвилл. В том числе самый главный: полностью ли она свободна в своих действиях, или же есть кто-то еще, к кому я должен обратиться?

– Я не уверена, милорд… Я и сама не знаю доподлинно, кому я принадлежу.

– В таком случае, – воскликнул он пылко, – позвольте же мне приблизить час, когда в этом не останется сомнений! Когда ваш благодарный Орвилл сможет назвать вас своей!

В конце концов, хоть и не без труда, я смогла уйти. Однако я была слишком взволнована, чтобы последовать за миссис Селвин, и отправилась в свою комнату. Боже мой, дорогой сэр, что за сцена! Право, даже грядущая встреча с отцом вряд ли явится для меня таким потрясением. Я любима лордом Орвиллом! Его благородное сердце выбрало меня!.. Какая честь!.. На седьмом небе от счастья я плакала, горько плакала от переполнявшей меня радости.

Во власти неизъяснимого, едва ли не мучительного блаженства я пребывала до тех пор, пока меня не позвали к чаю. Вернувшись в гостиную, я порадовалась: она была полна народу, и мое смущение при виде лорда Орвилла не так бросалось в глаза.

Время после чая и вплоть до ужина лорд Орвилл посвятил мне одной, в то время как бо́льшая часть собравшихся играла в карты.

Он заметил, что мои глаза красны, и не сдавался, пока не заставил меня рассказать, в чем дело. Я неохотно поведала ему причину и с трудом удержалась от того, чтобы снова не заплакать, когда он принялся благодарить меня, услышав мое признание.

Лорд Орвилл спрашивал, не могу ли я отложить отъезд,

– О милорд, что за просьба!

– Чем раньше я обнародую мою преданность вам, тем раньше вы дадите понять всем, что не поощряетедамских угодников.

– В таком случае подскажите, милорд, что же подумают люди, если вы поедете со мной?

– И вы удивляетесь, что я с нетерпением пытаюсь приблизить тот блаженный час, когда ни щепетильность, ни благопристойность не помешают нам быть вместе? Когда даже самые строгие принципы и деликатность не запретят, но потребуют, чтобы я имел счастье сопровождать вас?

На это я ничего не ответила, и он снова повторил свою просьбу.

– Милорд, – сказала я, – вы просите того, что я не вправе вам обещать. После этой поездки я уже не буду вольна сама распоряжаться своей судьбой.

– Что мисс Энвилл имеет в виду?

– Сейчас я не могу объяснить. Право же, если бы я могла, это было бы очень болезненно и тяжело…

– О мисс Энвилл, когда же между нами больше не будет секретов? Когда же та, кого я почитаю верным другом, окончательно доверится мне?

– Милорд, – сказала я, – я не пытаюсь нарочно напускать на себя таинственность. К несчастью, мои дела обстоят так, что здесь не обойтись без долгих и мучительных объяснений. Однако, если ваша светлость не в силах немного подождать…

– Моя любимая мисс Энвилл! – вскричал он. – Простите мое нетерпение! Не говорите мне ничего, чем не хотите делиться! Я буду ждать, когда вы сами решите мне открыться, а что до того, как скоро это произойдет, – здесь я положусь на вашу доброту.

– Я ничего не желаю утаить, милорд, ненадолго отложить объяснения – вот все, чего я хочу.

Раз я не согласилась, чтобы лорд Орвилл сопровождал меня в город, он поинтересовался, позволю ли я ему писать мне и пообещаю ли отвечать на его письма?

Тут я вспомнила о двух письмах, которыми мы уже обменялись, и поспешно ответила:

– О нет, милорд!

– Мне очень жаль, – сказал он опечаленно, – если вы сочли меня слишком бесцеремонным. Признаюсь, я надеялся, что возможность для нас обоих смягчить боль разлуки не вызовет у вас неудовольствия, – тем более что ваша поездка, по-видимому, сопровождается многими загадочными обстоятельствами.

Его серьезность ранила меня. Я не удержалась и воскликнула:

– Неужели вы в самом деле хотите, милорд, чтобы я снова выказала неподобающую нескромность, поторопившись вступить в переписку с вами?

– Снова выказали нескромность? Поторопившись вступить в переписку со мной?.. – повторил он. – Вы изумляете меня!

– Разве ваша светлость забыли о глупом письме, которое я опрометчиво послала вам тогда в Лондоне?

– Я не имею ни малейшего представления, о чем вы! – воскликнул он.

– В таком случае, милорд, лучше нам оставить эту тему.

– Невозможно! Я не успокоюсь, пока не услышу объяснение!

Тогда он вынудил меня рассказать все как есть об обоих письмах. Мой дорогой сэр, представьте себе мое удивление, когда он свято поклялся мне, что не только никогда не писал мне ни единой строчки, но и никогда не видел и вовсе не получал моего письма!

Это обстоятельство так поразило и взволновало нас обоих, что весь остаток вечера мы говорили только о нем. Лорд Орвилл попросил меня показать ему письмо, которое я получила от его имени, завтра утром, чтобы он мог попытаться раскрыть его автора.

После ужина завязалась общая беседа на ничего не значащие темы.

А теперь, мой дорогой сэр, могу ли я попросить вас поздравить меня с тем, что сегодня произошло? С какой радостью, с какой невероятной благодарностью я буду вспоминать этот день! Я знаю, что вы склонны думать хорошо о лорде Орвилле, поэтому не опасаюсь вашего осуждения за то, что я открыла ему свое сердце. Возможно, недалек тот час, когда мой лучший в мире друг одобрит выбор вашей Эвелины и благословит ее, – кажется, это единственное, чего ей осталось желать!

Я знаю, что прежде всего мне предстоит разговор с отцом, и мое положение изменится, но тут мне не в чем себя упрекнуть. Привязанность лорда Орвилла оказывает честь не только мне, но и всем, с кем я связана или буду связана.

Прощайте, мой дорогой сэр, я напишу вам снова, когда прибуду в Лондон.

Письмо XVI

Эвелина – в продолжение, Клифтон, 7 октября

Мой дорогой сэр, вы увидите, что я ошибалась, предполагая, что больше не буду писать отсюда. Совершенно непонятно, сколько я еще тут пробуду.

Сегодня утром за завтраком лорд Орвилл вполголоса попросил меня уделить ему минуту-другую до отъезда из Клифтона.

– Могу ли я надеяться, – добавил он, – что вы пойдете в сад после завтрака?

Я не ответила, но, полагаю, по моему виду он понял, что я приду. Конечно же, мне не терпелось узнать правду о письме. Как только я смогла покинуть гостиную, я побежала наверх за плащом, но тут меня окликнула миссис Селвин:

– Если вы собираетесь гулять, мисс Энвилл, будьте столь любезны и попросите Дженни принести мою шляпку, я присоединюсь к вам.

Обескураженная, я вернулась в гостиную, ничего не ответив. Там я надеялась переждать какое-то время, оставшись незамеченной, пока миссис Селвин не решит заняться чем-то другим. Но тут дверь открылась, и вошел сэр Клемент Уиллоби.

Я вздрогнула, поспешно встала и обронила письмо, которое принесла показать лорду Орвиллу. Прежде, чем я успела его поднять, сэр Клемент бросился вперед и схватил его. Протягивая его мне, он осведомился о моем здоровье, но тут в глаза ему бросилась подпись, и он прочитал вслух: «Орвилл».

Я попыталась выхватить у него листок, но сэр Клемент крепко держал его и не отдавал.

– Господи, мисс Энвилл, возможно ли, чтобы вы дорожили таким письмом, как это? – пылко воскликнул он.

Этот вопрос удивил и смутил меня: мне было слишком стыдно, и я промолчала. Однако, заметив, что сэр Клемент попытался спрятать письмо в карман, я решительно потребовала, чтобы он вернул его мне.

– Для начала скажите, – сказал он, держа письмо вне моей досягаемости, – скажите, с тех пор получали ли вы еще письма от этого человека?

– Конечно нет, – воскликнула я, – никогда!

– И пообещаете ли вы мне, прелестнейшая моя мисс Энвилл, что больше никогда не будете с ним переписываться? Скажите это, и вы сделаете меня счастливейшим из людей.

– Сэр Клемент, – в смятении воскликнула я, – прошу, отдайте мне письмо!

– Так вы не развеете мои сомнения? Не избавите меня от мук неизвестности? Скажите лишь, что ненавистный Орвилл больше вам не писал!

– Сэр Клемент, – возмутилась я, – вы

– Почему вы так беспокоитесь из-за этого отвратительного письма? Стоит ли так из-за него волноваться? Скажите мне правду, будьте искренни, почему вы так переполошились из-за этого клочка бумаги?

– Это неважно, сэр, – в замешательстве отвечала я, – письмо мое, и поэтому…

– В таком случае я прихожу к выводу, что это письмо может вызвать лишь глубочайшее презрение, но имени Орвилла достаточно, чтобы сделать его ценным в ваших глазах.

– Сэр Клемент, – воскликнула я, краснея, – вы очень… Вы крайне… Письмо не…

– О мисс Энвилл! Вы краснеете! Вы запинаетесь! Боже правый! Значит, все так, как я и боялся!

– Я не знаю, что вы имеете в виду, – встревожилась я, – но я умоляю вас отдать мне письмо и успокоиться.

– Этого письма, – сказал сэр Клемент, скрежеща зубами, – вы никогда больше не увидите! Вы должны были сжечь его сразу по прочтении!

И он разорвал его на тысячу кусочков. Его яростное неистовство напугало меня, и я бы выбежала прочь из комнаты, но сэр Клемент схватил меня за платье и потребовал:

– Нет, подождите, не уходите! Я еще не совсем потерял рассудок, закончите же свое дело! Так лорд Орвилл знает о вашей роковой склонности? Скажите да, – добавил он, весь дрожа от страсти, – и я покину вас навсегда!

– Ради всего святого, сэр Клемент, отпустите меня! Если вы этого не сделаете, я буду вынуждена позвать на помощь!

– Так зовите, – вскричал он, – жестокая, бесчувственная девица, зовите, если хотите, чтобы все засвидетельствовали ваш триумф! Позовите на помощь хоть всю страну, я не выпущу вас, пока вы не ответите! Знает ли лорд Орвилл, что вы любите его?

В любое другое время такой дерзкий вопрос невероятно смутил бы меня, но тогда дикое поведение сэра Клемента ужаснуло меня, и я сказала только:

– Что бы вы ни хотели узнать, сэр Клемент, я отвечу вам в другой раз, а сейчас я умоляю вас отпустить меня!

– Достаточно! Я вас понял! Слащавая галантность Орвилла победила! Каким бы холодным, скучным, флегматичным он ни был, ему можно только позавидовать, ведь вы любите его! Осталось узнать лишь одно: он женится на вас?

Что за вопрос! Я вспыхнула от возмущения, но гордость заставила меня промолчать.

– Я понял, я все понял! – воскликнул сэр Клемент после короткой паузы. – И я вижу, что погиб навеки!

Отпустив мое платье, он прижал руку ко лбу и, взволнованный, принялся расхаживать взад-вперед по комнате.

Теперь я могла уйти, но у меня не хватило духа покинуть его: мне было искренне жаль видеть, как он страдает. В таком положении нас застали вошедшие леди Луиза, мистер Коверли и миссис Бомонт.

– Сэр Клемент Уиллоби, – сказала хозяйка дома, – прошу прощения, что заставила вас так долго ждать, но…

Но она не договорила. Сэр Клемент был в таком смятении, что не отдавал себе отчета в том, что делает. Он схватил свою шляпу и, даже не взглянув на миссис Бомонт, бросился прочь из дома.

Я очень сочувствовала ему, но надеюсь, что больше мы никогда не увидимся. Какой же вывод, сэр, я должна сделать из его странных речей, касающихся письма? Не кажется ли вам, что он сам его написал? Иначе откуда ему было знать, что оно заслуживает презрения? К тому же, я не знаю никого другого, кто пошел бы на подобный обман. Я помню, что, как раз когда я вручила мое собственное письмо служанке, сэр Клемент вошел в магазин Брэнгтонов… Наверное, он подкупил ее и уговорил отдать ему мою записку, а затем тем же путем доставил ответ, который сам же и написал. Право, я не нахожу никакого иного объяснения. Ах, сэр Клемент, не будь вы так несчастны, я едва ли смогла бы простить вам уловку, которая причинила мне столько боли!

Его внезапный уход вызвал всеобщее удивление.

– Как странно! – воскликнула миссис Бомонт.

– Ей-богу, – сказал мистер Коверли, – баронет нынче решил развлечь нас экстравагантной выходкой!

– Ну и ну! – вскричала леди Луиза. – Ничего ужаснее в жизни не видела! Какой кошмар! Этот человек сошел с ума, не иначе! Ах, как я напугана!

Тут появились миссис Селвин и лорд Мертон. Поспешив ко мне, она спросила:

– Мисс Энвилл, у вас есть календарь[153]?

– У меня? Нет, сударыня.

– У кого-нибудь есть календарь?

– Ей-богу, – сказал мистер Коверли, – ни разу в жизни ни одного не купил! Постоянные напоминания о времени наводят тоску. С таким же успехом я мог бы весь день смотреть на песочные часы.

– Вы правы, – ответила миссис Селвин, – что не следите за временем, ведь так можно и задуматься о том, на что вы его тратите.

– Господи, сударыня! Если бы времени было так же мало дела до меня, как мне до него, я бы победил морщины и старость! Черт возьми, да я никогда не думаю о времени!

– Мистер Коверли, – поинтересовалась миссис Селвин, – почему вы считаете нужным постоянно мне об этом сообщать?

– Постоянно? – удивился он. – Честное слово, сударыня, я не знаю, зачем я так сказал сейчас, но не припоминаю, чтобы признавался в том прежде.

– Признавались в том прежде! Мой дорогой сэр, да вы проделываете это целый день напролет: ведь каждое ваше слово, каждый ваш взгляд и каждый поступок свидетельствуют о том, что до хода времени вам дела нет.

Я не знаю, осознал ли мистер Коверли всю суровость ее издевки, но он лишь отвернулся со смехом, а миссис Селвин обратилась к мистеру Ловелу и спросила, нет ли у него календаря.

Мистер Ловел всегда пугается, когда миссис Селвин обращается к нему. Замявшись, он ответил:

– Уверяю вас, сударыня, я ни в коем случае не против календаря, я всячески за, честное слово! У меня их четыре или пять…

– Четыре или пять! Но зачем так много?

– Зачем? Сударыня, я ими не пользуюсь. Но всякому человеку нужен календарь, чтобы узнать, какой нынче день, иначе как удержать это в голове?

– Значит, ваше время пролетает настолько незаметно, что без календаря вы бы не отличили одного дня от другого?

– Право, сударыня, – воскликнул мистер Ловел, краснея, – я не вижу ничего особенного в том, чтобы иметь несколько календарей, они есть и у других людей так же, как и у меня.

– Не обижайтесь, – вскричала миссис Селвин, – я лишь немного отступила от темы. Я лишь хочу узнать, в какой фазе Луна: если нынче полнолуние, мне не придется гадать, и я пойму, чем объясняется всеобщая переменчивость сегодня утром. Сначала лорд Орвилл отказался пойти гулять, потому что

– Ума не приложу, почему он так поступил, – сказала миссис Бомонт. – Подобная грубость от человека из хорошей семьи совершенно необъяснима.

– Милорд, – пожаловалась леди Луиза лорду Мертону, – он и со мной повел себя так же! Я как раз собиралась спросить его, в чем дело, но он пробежал мимо так быстро, что чуть не сшиб меня с ног. Вы не можете себе представить, милорд, как я напугалась! Да я бледна, как… Разве я не бледна, милорд?

– Лицо вашей светлости, – сказал мистер Ловел, – подобно лилии! Сами розы покраснели бы от зависти рядом с вами – ведь вы их совершенно затмили.

– Мистер Ловел, – поинтересовалась миссис Селвин, – а как бы вы заметили, что розы покраснели?

– Ей-богу, – воскликнул мистер Коверли, – да им пришлось бы покраснеть, как той синей собаке из поговорки[155], ведь розы и без того красные.

– Хватит, Джек, – сказал лорд Мертон, – даже не пытайся говорить о румянце, ты же за всю жизнь ни разу не краснел!

– Милорд, – парировала миссис Селвин, – если о румянце пристало говорить лишь тем, кому когда-то приходилось краснеть, то какого восхитительного трактата на эту тему мы не дождемся от вашей милости!

– О сударыня, – отвечал он, – обращайтесь к Джеку Коверли, он всегда к вашим услугам! Что до меня, то я испытываю смертельное отвращение к спорам.

– Фи, милорд, – вскричала миссис Селвин, – вы сенатор нации, член благороднейшего в мире парламента, и при этом пренебрегаете ораторским искусством?

– Клянусь честью, милорд, – вмешался мистер Ловел, – думаю, в целом ваша палата не слишком привержена ученью. Мы же, члены палаты общин[156], без сомнений, более прилежны. И, если бы я не высказывался в присутствии представителя высшей власти (кланяясь лорду Мертону), я бы добавил, что наши ораторы еще и самые красноречивые!

– Мистер Ловел, – сказала миссис Селвин, – вы заслуживаете войти в анналы истории за это открытие! Если бы не ваше замечание и не признание лорда Мертона, я бы предположила, что пэр Англии и гений риторики – это синонимы.

Лорд Мертон, развернувшись на каблуках, спросил леди Луизу, не хочет ли она подышать свежим воздухом до обеда.

– Право же, я не знаю, – отвечала она. – Боюсь, там жутко жарко. К тому же (тут она приложила руку ко лбу), мне сделалось дурно, это совершенно ужасно – иметь такие слабые нервы! Достаточно сущей мелочи, чтобы я лишилась сил. Странная выходка этого человека так поразила меня, что я никак не могу оправиться! Я несчастное, слабое создание, вы не находите, милорд?

– О, ни в коем случае, – отвечал он, – вы просто хрупки и чувствительны. Черт меня дери, если я хоть раз в жизни засматривался на какую-нибудь амазонку[157].

– Я полностью разделяю мнение вашей милости, – присоединился мистер Ловел, недобро глядя на миссис Селвин. – Я тоже испытываю непреодолимое отвращение к силе как тела, так и ума, если речь идет о женщинах.

– Клянусь, я тоже, – подхватил мистер Коверли. – Да я б лучше смотрел, как женщина колет дрова, нежели выслушивал, как она колет меня своими остротами и изощряется в логике!

– И любой здравомыслящий мужчина с вами согласится, – поддакнул лорд Мертон. – Женщине достаточно быть красивой и иметь добрый нрав, все остальное или нелепо, или противоестественно. Черт меня побери, если я когда-либо захочу услышать разумное слово от женщины!

– Всегда считалось, – сказала миссис Селвин, презрительно оглядывая своих собеседников, – что ни один мужчина не должен связываться с женщиной, которая превосходит его умом. Но, боюсь, что присутствующим господам было бы трудно найти себе спутниц, следуя этому правилу. Впрочем, стоило бы поискать в свифтовской больнице для умалишенных[158].

Сколько враждебности, мой дорогой сэр, пробуждает резкая прямота миссис Селвин! Лорд Мертон, однако, лишь насвистывал, мистер Коверли что-то напевал, а мистер Ловел, кусая губы, сказал:

– Клянусь честью, эта леди… Не будь она леди… Я бы осмелился сказать, что есть что-то… В такой резкости, есть что-то, пожалуй… Пожалуй, что-тостранноватое.

Тут слуга принес леди Луизе записку на подносе, как это заведено у ее светлости, а я воспользовалась паузой в беседе, чтобы выйти из комнаты.

Я немедленно направилась в гостиную, которая была совершенно пуста. Пойти в сад после слов миссис Селвин я не осмелилась.

Спустя несколько минут появился слуга и объявил, что пришел мистер Макартни, и сказал лорду Орвиллу о госте.

Мистер Макартни очень обрадовался, застав меня одну. Он признался, что в дом явился под предлогом беседы с лордом Орвиллом.

Я спросила, видел ли он своего отца.

– Да, сударыня, – отвечал он. – Вы проявили ко мне такое великодушие, такое сострадание, что я поспешил сообщить вам новость: прочитав письмо моей несчастной матери, он без колебаний признал меня!

– Боже правый! – вскричала я, очень взволнованная. – Как похожи наши истории! Он принял вас по-доброму?

– Я не мог, сударыня, ожидать этого от него. Ужасное происшествие, которое вынудило меня бежать из Парижа, слишком свежо в его памяти.

– Видели ли вы юную леди?

– Нет, сударыня, – печально сказал мистер Макартни. – Мне запретили видеться с ней.

– Запретили видеться с ней! Но почему?

– Отчасти из благоразумия, а отчасти – из-за гнева отца, который еще не скоро утихнет. Я попросил лишь позволить мне сообщить ей о нашем родстве, позволить называть ее сестрой – но я получил отказ! У вас нет сестры, сказал сэр Джон, вы должны забыть о ее существовании. Какой суровый и невыполнимый приказ!

– У вас есть… У вас есть сестра! – воскликнула я в порыве сострадания. – Сестра, которая горячо заинтересована в вас, которая лишь ждет возможности выказать вам свою дружбу и уважение.

– Боже правый! – вскричал он. – Что мисс Энвилл имеет в виду?

– Энвилл, – сказала я, – не настоящее мое имя. Сэр Джон Белмонт – мой отец, он и ваш отец, а я – ваша сестра! Теперь вы видите, что мы оба имеем право на расположение друг друга, мы

– Я так поражен, что не понимаю, не ослышался ли я! – вскричал он.

– Так я нашла брата, – промолвила я, протягивая ему руку, – а он не желает признать меня?

– Признать вас! О сударыня, – воскликнул он, с жаром ее пожимая, – возможно ли, чтобывыпризналименя? Бедного, несчастного искателя приключений! Человека, который еще совсем недавно не имел никаких средств к существованию, кроме тех, что вы из щедрости ему одолжили? Человека, которого ваша доброта спасла от погибели? Сможете ли вы… О сударыня, сможете ли вы действительно, не краснея, снизойти до такого изгоя, как я, и назвать меня братом?

– О, перестаньте, перестаньте же! – попросила я. – Разве так стоит разговаривать с сестрой? Разве мы не родственники? Разве не могу и я надеяться на вашу доброту? Разве вы не окажете мне всю помощь, какая будет в ваших силах?.. Но где же сейчас наш отец?

– В Бристоле, сударыня, он приехал вчера утром.

Я бы продолжила задавать вопросы, но прервалась, потому что в гостиной появился лорд Орвилл. Увидев нас, он вздрогнул и ушел бы, но я отняла руку у мистера Макартни и попросила его светлость войти.

Несколько мгновений мы все молчали, одинаково смущенные. Мистер Макартни, однако, собрался с духом и сказал:

– Надеюсь, ваша светлость простит мне вольность, которую я себе позволил, воспользовавшись вашим именем.

Лорд Орвилл холодно кивнул, но ничего не ответил.

Снова повисла тишина, и мистер Макартни откланялся.

– Полагаю, – сказал лорд Орвилл, – я помешал визиту мистера Макартни.

– Нет, милорд, вовсе нет.

– Я предполагал, – неуверенно продолжал он, – что встречу мисс Энвилл в саду, но не знал, что она нашла более приятную компанию.

Я не успела ответить, потому что вошел слуга и доложил, что экипаж подан и что меня зовет миссис Селвин.

– Я сейчас же приду, – воскликнула я и уже убегала, но лорд Орвилл остановил меня. По голосу было понятно, что он очень волнуется:

– Вот так вы покидаете меня, мисс Энвилл?

– Милорд, – отвечала я, – что же я могу поделать? Возможно, вскоре представится лучшая возможность…

– Боже правый! – изумился он. – Вы думаете, я стоик[159]? На какую лучшую возможность мне стоит надеяться? Разве экипаж не прибыл? Разве вы не уезжаете? Вы даже не изволили сказать мне, куда!

– Моя поездка, милорд, будет отложена. Мистер Макартни сообщил мне новость, благодаря которой нужда в отъезде отпала.

– Мистер Макартни, – сказал лорд Орвилл сурово, – кажется, оказывает на вас большое влияние, хотя и слишком молод для того, чтобы быть вашим наставником.

– Возможно ли, милорд, чтобы визит мистера Макартни хоть сколько-нибудь вас смутил?

– Моя дорогая мисс Энвилл, – сказал он, беря меня за руку, – я вижу чистоту вашей души и восхищаюсь ей. Она выше всех мелких ухищрений, выше любых опасений или подозрений. Я был бы несправедлив по отношению к себе и к вам, если бы хоть на миг усомнился в вашем великодушном согласии стать моей навеки. И все же простите меня, если я признаюсь, что удивлен… Нет, встревожен частыми встречами с таким молодым человеком, как мистер Макартни.

– Милорд, – воскликнула я, желая оправдаться. – Мистер Макартни – мой брат!

– Ваш брат! Вы изумляете меня! Но что за странный секрет заставляет вас видеться с ним тайком?

В этот момент вошла миссис Селвин.

– О, вот вы где! Милорд столь любезен, чтопомогаетвам с приготовлениями к отъезду илизадерживаетвас?

– Я был бы очень счастлив, – с улыбкой ответил лорд Орвилл, – если бы последнее оказалось в моих силах.

Тогда я сообщила ей, какую новость принес мистер Макартни.

Миссис Селвин немедленно отозвала экипаж, а затем повела меня в свою комнату, чтобы обсудить, как следует поступить.

Нескольких минут хватило, чтобы она приняла решение и написала следующую записку.

Сэру Джону Белмонту, баронету.

Миссис Селвин приветствует сэра Джона Белмонта и, если ему позволит время, будет рада встретиться с ним сегодня утром по важному делу.

Затем она приказала своему слуге разузнать его адрес в павильоне, а сама пошла к миссис Бомонт, чтобы извиниться за задержку с отъездом.

Вскоре доставили ответ, что сэр Джон будет рад принять миссис Селвин.

Она заставила бы меня немедленно поехать с ней в Хотуэллз, но я умолила ее избавить меня от такого внезапного знакомства, которое причинило бы мне боль. Я попросила ее для начала подготовить моего отца к встрече со мной. Она неохотно согласилась и отправилась в город одна, в сопровождении слуги.

Миссис Селвин отсутствовала менее двух часов. И все же время текло так медленно, что я напридумывала тысячу ужасов и боялась, что она никогда не вернется. Я не покидала своей комнаты: я вся извелась от тревоги, у меня не было сил разговаривать даже с лордом Орвиллом.

Едва завидев миссис Селвин из окна, я побежала вниз и встретила ее в саду.

Мы прошли в беседку.

На ее лице явно читались разочарование и гнев, и я немедленно поняла, что ее ходатайство провалилось. Она молчала, и я спросила ее срывающимся голосом, обрела ли я отца?

– Нет, моя дорогая! – резко ответила миссис Селвин.

– Очень хорошо, сударыня, – сказала я относительно спокойно. – Тогда пусть снова подадут экипаж. Я поеду в Берри-Хилл. Я верю, что там, как и всегда, меня все-таки ждет отец.

Прошло какое-то время, прежде чем она смогла дать отчет о своем визите, а я смогла его выслушать. Миссис Селвин рассказывала торопливо, и все же я запомнила каждое слово.

– Я застала сэра Джона одного. Он принял меня очень любезно. Я ни минуты не продержала его в неизвестности относительно повода моего визита. Но едва я заявила о нем, он с высокомерной улыбкой сказал:

– Так вас, сударыня, заставили приехать и воскресить эту нелепую старую историю?

Никто, отвечала я, не стал бы употреблять слово «нелепый» по отношению к тем ужасным поступкам, из-за которых и произошла «старая история»– история, которая будто бы ничего для него не значит. Его поступки, продолжала я, можно сравнить с черными деяниями Нерона или Калигулы[160]. Тщетно сэр Джон пытался отшутиться: я обвиняла его со всей суровостью и не переставала напоминать о том, сколь велико совершенное им преступление. Наконец я задела его за живое: он не выдержал и нетерпеливо воскликнул:

– Достаточно, сударыня! Я не

– В таком случае, – вскричала я, – исправьте же свои ошибки! У вас есть единственный способ: ваша дочь сейчас в Клифтоне, пошлите же за ней, признайте ее перед всем светом и обелите репутацию своей несчастной жены!

– Сударыня, – отвечал сэр Джон, – вы крайне заблуждаетесь, если думаете, что до вашего визита я ничего не предпринял, чтобы восстановить справедливость и честное имя усопшей. Я сделал все, что от меня зависело. Дочь с младенчества под моей опекой, я принял ее в свой дом, она носит мое имя и будет моей единственной наследницей.

Поначалу его слова показались мне столь абсурдными, что я лишь посмеялась, но он все настаивал, что меня саму ввели в заблуждение: якобы та самая женщина, которая ухаживала за леди Белмонт на смертном одре, привезла ребенка к нему в Лондон. Тогда девочке не было еще и года.

– В то время, – добавил он, – я не хотел подтверждать слух о моей женитьбе и отправил их обеих во Францию. Как только девочка подросла, я поместил ее в монастырь, где ей дали должное воспитание. Теперь же я забрал ее домой. Я признал ее своей законной дочерью и наконец искупил вину перед бедной Кэролайн, вину, которая все эти годы заставляла меня избегать общества.

Все это звучало совершенно неправдоподобно, и я не замедлила сообщить сэру Джону, что не верю ни единому слову. Тогда он позвонил и поинтересовался, пришел ли его куафер[161]. Он извинился за то, что вынужден со мной распрощаться, но любезно пригласил меня заглянуть завтра: он, дескать, сам представит мне мисс Белмонт, избавив меня от необходимости представлять мисс Белмонт ему. Я возмутилась и в то же мгновение встала. Пообещав, что вскоре весь свет узнает о его бесчестном поведении, я откланялась.

Боже правый, какой странный рассказ! Какая непостижимая история! Та мисс Белмонт, которая сейчас находится в Бристоле, считается дочерью моей несчастной матери! Иначе говоря, считается вашей Эвелиной! Кто она и что все это значит, я не имею ни малейшего понятия.

Миссис Селвин ушла и предоставила меня моим размышлениям – увы, каким же невеселым! Хотя я спокойно восприняла ее рассказ, оставшись одна, остро ощутила весь позор и горе, обрушившиеся на меня, – как жестоко, как необъяснимо оттолкнул меня мой отец!

Не знаю, как долго я пребывала бы в таком состоянии, если бы голос лорда Орвилла не отвлек меня от печальных дум.

– Можно ли войти, – спросил он, – или я помешаю вам?

Я промолчала, и он сел рядом со мной.

– Боюсь, – продолжал лорд Орвилл, – мисс Энвилл подумает, будто я преследую ее. И все же мне так многое надо сказать, я так многое желаю услышать, у нас так мало возможностей для разговора, что вы не должны удивляться… Надеюсь, мисс Энвилл не обидится, что я жадно ловлю каждое мгновение, когда мы можем побеседовать. Вы печальны, – добавил он, взяв меня за руку, – надеюсь, вы не жалеете о том, что ваш отъезд отложен? Надеюсь, радость, которую эта отсрочка принесла мне, не причинит боли вам?.. Вы молчите! Уверен, что-то расстроило вас. Если бы я мог вас утешить!.. Хоть бы я оказался достоин разделить ваши горести!

Я не в силах была вынести эту доброту! Мое сердце переполнилось, и вместо ответа я расплакалась.

– Боже правый, – воскликнул лорд Орвилл, – вы пугаете меня! Любимая, моя дорогая мисс Энвилл, не отталкивайте меня больше, разделите же со мной ваши невзгоды! Скажите хотя бы, что по-прежнему цените меня! Что не жалеете о милости, которую мне выказали! Что по-прежнему считаете меня тем же благодарным Орвиллом, чье сердце соблаговолили принять!

– О милорд, – вскричала я, – вы слишком, слишком великодушны!

Тут я разрыдалась, как дитя. Ведь теперь, когда все мои надежды на то, что я буду признана отцом, окончательно разбились, я особенно глубоко осознала благородство и бескорыстие любви лорда Орвилла. Я испытывала такую огромную благодарность, что едва могла дышать.

Лорд Орвилл изумился. В самых любезных, уважительных и при том нежных выражениях он утешил меня и убедил рассказать ему о причинах моего горя.

– Милорд, – сказала я, когда ко мне вернулся дар речи, – вы и не подозреваете, что выбор вашей светлости пал на изгоя! Я – дитя, выращенное из милосердия своим великодушным опекуном, сирота с детства, во всем зависимая от доброты и сострадания окружающих, не имеющая ничего своего в этом мире! Лишенная семьи, навсегда отвергнутая своим ближайшим родственником – отцом!.. О, милорд, достойна ли я той чести, что вы мне оказали? Нет-нет, я вам не ровня, и это причиняет мне мучительную боль! Вы должны оставить меня, милорд. Вы должны позволить мне вернуться в деревню, и там, на груди моего первого, лучшего, единственного друга, я выплачу все свое горе! В то время как вы, милорд, должны обратить свой взор на другую…

Я была не в силах продолжать. Я вся похолодела от ужаса при мысли о том, что сама вынуждаю его от меня отказаться. Мой голос сорвался, и я не смогла произнести роковых слов.

– Никогда! – пылко вскричал лорд Орвилл. – Мое сердце ваше, и я клянусь вам в вечной любви! Да, вы готовите меня к ужасному рассказу, и я едва дышу от нетерпения… Но я совершенно уверен, что, какими бы ни были ваши злоключения, вы их не заслужили, и поэтому я еще сильнее, еще больше, чем прежде, предан вам! Скажите только, где найти этого благородного друга, чьи добродетели уже вызывают у меня глубокое почтение, и я поспешу получить его согласие и поддержку, чтобы впредь наши судьбы были неразрывно связаны. Я постараюсь сделать все, чтобы ваше прошлое перестало вас мучить, чтобы уберечь вас от несчастий в будущем, – такова будет цель моей жизни!

Я подняла глаза, чтобы ответить великодушному лорду Орвиллу – самому великодушному из людей! – но увидела… миссис Селвин!

– Ну-с, моя дорогая, – вскричала она, – что же это? Вы все еще стремитесь под сень кущ? Я уж думала, вы достаточно насладились этим тенистым уголком, и искала вас по всему дому. Есть лишь один верный способ вас найти: спросить, гделорд Орвилл!Но не буду вас отвлекать: возможно, вы собираетесь разыграть какую-то пасторальную сценку.

Отпустив эту колкость, она удалилась.

Крайне смутившись, я выходила из беседки, когда лорд Орвилл сказал:

– Разрешите мне пойти за миссис Селвин. Пришло время положить конец всем неуместным догадкам. Позволите ли вы мне откровенно поговорить с ней?

Я молча кивнула, и он ушел.

Я отправилась в свою

Закрыв дверь, она сказала:

– Извольте присесть, ваша светлость!

– Сударыня! – вскричала я, глядя на нее в изумлении.

– О, милая простушка! Так вы не понимаете? Дорогая, моя единственная цель – немного приучить вас к вашему титулованному избраннику и будущему положению, чтобы, когда к вам обращались «ваша светлость», вы не смотрели в другую сторону, думая, будто эти слова относятся к кому-то еще.

Так миссис Селвин смеялась надо мной, вгоняя меня в краску, пока не исчерпала запас шуток. Затем она совершенно серьезно поздравила меня с тем, что я стала избранницей лорда Орвилла, и красноречиво обрисовала мне его бескорыстное желание жениться на мне немедленно. Она рассказала ему всю мою историю, и он по-прежнему хочет, нет, нетерпеливо жаждет скрепить наш союз: чем продолжать взывать к отцу, лучше я стану супругой его светлости.

– А теперь, моя дорогая, – продолжала миссис Селвин, – я советую вам как можно скорее выйти за него! Успех с сэром Джоном крайне сомнителен, а молодым людям в таком возрасте не надо давать слишком много времени на раздумья в тех вопросах, где затронуты их интересы.

– Боже, сударыня, – воскликнула я, – вы думаете, я стануторопитьлорда Орвилла?

– Поступайте как знаете, – сказала она. – К счастью, с вашим избранником вполне можно донкихотствовать[162], иначе отсрочка могла бы оказаться губительной. Но лорд Орвилл почти так же романтичен, как если бы родился и вырос в Берри-Хилл.

Затем она предложила, раз больше ничего не остается, завтра же утром отправиться с ней в Хотуэллз.

Одна мысль об этом заставила меня содрогнуться. И все же миссис Селвин так четко обрисовала необходимость решительно действовать в этом злосчастном деле или же полностью отказаться от всяких попыток добиться признания от сэра Джона, что я была вынуждена согласиться на ее предложение. Мне недостает ее силы убеждения.

Вечером все гуляли в саду, и лорд Орвилл не отходил от меня ни на шаг. Он рассказал, что выслушал мою историю, которая хоть и разъяснила все недоумения и неясности, так долго его тревожившие, но вызвала также глубокую печаль и сострадание ко мне. Я сообщила ему о плане миссис Селвин на завтра и призналась, что он внушает мне невероятный ужас. Тогда он принялся изо всех сил умолять меня позволить ему вмешаться и самому поговорить с сэром Джоном, но сначала сыграть свадьбу.

Я и не знала, как выразить свою благодарность за такое великодушие, но напомнила, что полностью зависима от вас. Ваше мнение, сказала я, наверняка совпадает с моим: мне не подобает отдавать свою руку сейчас, когда так скоро станет понятно, кто должен распоряжаться моей судьбой. Вся наша беседа была посвящена догадкам, страхам и опасениям, связанным с грядущей встречей: я не могла думать ни о чем другом.

Одному Богу известно, как я переживу столь долгожданный, столь желанный и при этом столь душераздирающий миг, когда я брошусь к ногам своего отца – своего самого близкого, самого почитаемого из родственников, – которого я так жажду увидеть и так хочу полюбить!

Письмо XVII

Эвелина – в продолжение. 9 октября

Вчера я не могла писать, настолько была взбудоражена, но теперь не стану терять ни минуты и поспешу рассказать моему лучшему другу обо всех событиях дня, которые никогда не смогу вспоминать без волнения.

Миссис Селвин решила не уведомлять сэра Джона заранее о своем визите.

– Как бы сэр Джон, испугавшись моих упреков, не попытался уклониться от встречи. Неважно, признает он вас своей дочерью или нет, но с первого же взгляда поймет, кто вы, – предположила она.

Рано утром лорд Орвилл с добрыми напутствиями усадил нас в экипаж миссис Бомонт, и мы выехали.

Во время поездки я страшно разволновалась, а когда карета остановилась у двери, чуть не лишилась чувств от ужаса! Даже сама встреча оказалась не такой пугающей, как этот миг. Кажется, меня внесли в дом, но я едва помню, что именно со мной происходило. Знаю лишь, что какое-то время мы с миссис Селвин пробыли в гостиной, прежде чем она отправила слугу доложить о нашем визите.

Несколько оправившись, я принялась умолять миссис Селвин позволить мне вернуться домой. Я уверяла, что не в силах вынести этот разговор.

– Нет, – отрезала она. – Вам надо остаться. Чем дольше вы будете откладывать этот судьбоносный момент, тем больше вас будут одолевать страхи. Мы не можем допустить, чтобы вам снова пришлось проходить через такое потрясение.

Затем, повернувшись к слуге, она сообщила свое имя.

Последовал ответ, что сэру Джону надо скоро уходить, однако он готов принять ее немедленно. Мне сделалось так дурно, что миссис Селвин испугалась, как бы я не упала в обморок. Открыв дверь в соседнюю комнату, она попросила меня подождать там и успокоиться, пока она подготовит все для моего появления.

Радуясь каждому мгновению отсрочки, я охотно согласилась. Едва миссис Селвин закрыла за мной дверь, как к ней вышел сэр Джон.

Я поняла это, потому что впервые услышала голосотца! О, сколько почтения и уважения связано с этим драгоценным словом!.. Я не могу описать, что почувствовала, когда голос сэра Джона достиг моих ушей, хотя он всего лишь давал распоряжения слугам.

Он переступил порог гостиной и сказал:

– Мне жаль, сударыня, что я заставил вас ждать. Но у меня важное дело, которое требует моего присутствия. Однако, если я могу вам чем-то услужить, я буду рад иметь честь увидеться с вами в другой раз.

– Я приехала, сэр, – сказала миссис Селвин, – чтобы представить вам вашу дочь.

– Я бесконечно обязан вам, – отвечал сэр Джон, – но я только что имел честь завтракать с ней. Сударыня, ваш покорный слуга…

– Так вы отказываетесь встретиться с ней?

– Я крайне обязан вам, сударыня, за желание расширить мою семью, но прошу прощения: я все-таки откажусь. У меня уже есть законная дочь. К тому же прошло всего три дня с тех пор, как я имел счастье узнать, что у меня есть еще и сын. Сколько еще сыновей и дочерей мне представят, неизвестно, но сейчас я полностью удовлетворен количеством своих отпрысков.

– Будь у вас хоть тысяча отпрысков, сэр Джон, – отвечала миссис Селвин, – я привела единственное дитя, матерью которого является леди Белмонт, и дитя это заслуживает особого отношения. Вам следует не избегать своей дочери, а смиренно возблагодарить судьбу, что вы все еще можете воздать должное своей бедной жене, которую вы погубили, и признать ее ребенка!

– Сударыня, меньше всего

– Все это звучит просто прекрасно, – ответила миссис Селвин, – но, признаться, мне недостает ума, чтобы разобраться в этой загадке. Однако вы же не станете возражать против того, чтобы увидеть молодую леди?

– Ни в коем случае.

– Так подойдите сюда, моя дорогая, – воскликнула она, открывая дверь. – Подойдите же и встретьтесь со своим отцом!

Взяв меня за руку, она вывела меня вперед. Меня охватила дрожь, я бы вырвалась и убежала, но сэр Джон тут же подошел ко мне, и пути назад не было.

Что за встреча! Я невольно вскрикнула и, закрыв лицо руками, без чувств рухнула на пол.

Однако он уже успел увидеть мое лицо и едва слышно прошептал:

– Боже мой! Неужто Кэролайн Эвелин еще жива?

Миссис Селвин что-то ответила, но я к ней не прислушивалась. Спустя несколько минут сэр Джон воззвал ко мне:

– Подними же голову, если не ужаснешься при виде меня! Подними же голову, о подобие моей давно утраченной Кэролайн!

Вне себя от волнения, я приподнялась и обняла его колени.

– Да, да! – вскричал он, жадно вглядываясь в мое лицо. – Я вижу, я вижу, ты действительно ее дочь! Она жива, она дышит, она здесь! Боже милосердный, ах, если бы она на самом деле была жива!

Тут он вздрогнул и оттолкнул меня:

– Ступай, дитя, ступай! Заберите ее, сударыня, я не могу выносить ее вида!

И, вырвавшись из моих объятий, он выбежал из комнаты.

Безмолвная и застывшая, я не пыталась остановить его, но миссис Селвин поймала сэра Джона за руку.

– Оставьте меня, сударыня! – воскликнул он. – Позаботьтесь об этой бедной девушке… Скажите ей, чтобы она не думала, будто я недобр, скажите ей, что ради нее я готов прямо сейчас пронзить свое сердце кинжалом! Но я так потрясен, что не могу ее видеть!

Сказав это, он бросился вверх по лестнице, будто одержимый.

О сэр, разве я не была права, что боялась этого разговора? Разговора, настолько волнующего и мучительного для нас обоих? Миссис Селвин хотела немедленно вернуться в Клифтон, но я попросила ее немного подождать в надежде, что мой несчастный отец, когда первое потрясение будет позади, найдет в себе силы вновь взглянуть на меня и вернется. Однако вскоре он послал слугу спросить, как я себя чувствую, и передал миссис Селвин, что ему очень дурно. Завтра же он готов увидеться с ней в любое время, которое она соблаговолит назначить.

Она назначила десять часов утра, после чего мы сели в экипаж. На сердце у меня было тяжело, ужасные слова «я не могу ее видеть!» не шли у меня из головы и глубоко ранили меня.

Я немного утешилась при виде лорда Орвилла, который помог мне выйти из кареты. Однако у меня не было сил говорить о столь мучительной встрече с отцом, и, попросив миссис Селвин самой все ему рассказать, я пошла в свою комнату.

Как только я сообщила доброй миссис Клинтон, что произошло, ей в голову пришла мысль, которая, кажется, дает ключ к загадке, почему мой отец так долго отказывался меня признать.

Она поведала, что женщина, которая ухаживала за моей несчастной матерью на ее смертном одре, также была кормилицей вашей Эвелины в первые месяцы ее жизни. Вскоре после того, как ее рассчитали, она немедленно покинула Берри-Хилл со своей дочерью, которая всего на шесть недель старше, чем я. Миссис Клинтон припоминает, что тогда ее отъезд всем показался странным, но с тех пор о ней ничего не было слышно, и постепенно об этой женщине совершенно забыли.

Тут миссис Селвин, как и миссис Клинтон, догадалась, что моего отца обманули и что нянька вместо меня привезла сэру Джону свою собственную дочь.

Имя, под которым меня знали, сокрытие моего происхождения, мой уединенный образ жизни – все это поспособствовало обману, который, при всей его дерзости, оказался вполне осуществим. Словом, едва идея зародилась, как пришла и уверенность.

Миссис Селвин решила немедленно узнать, верна ли эта догадка. Сразу после обеда она отправилась в Хотуэллз вместе с миссис Клинтон.

Я ждала ее возвращения в своей комнате, и вот какой рассказ услышала.

Миссис Селвин застала моего бедного отца в большом волнении. Она немедленно сообщила ему, почему так быстро вернулась, и поделилась своими подозрениями относительно женщины, которая якобы привезла ему его ребенка. Сэр Джон не дал ей договорить и сказал, что только что побеседовал с обманщицей. Мое лицо столь явно доказывало мое происхождение, что, едва придя в себя от изумления, которое чуть не лишило его рассудка, отец и сам заподозрил подмену детей. Поэтому он послал за кормилицей и сурово допросил ее. Она побледнела и пришла в замешательство, но продолжала утверждать, что действительно привезла ему дочь леди Белмонт. Сэр Джон недоумевал: он и сам всегда замечал, что девочка не имела сходства ни с одним из родителей, но это обстоятельство никогда не вызывало у него подозрений, поскольку он не сомневался в правдивости кормилицы.

По желанию миссис Селвин обманщицу снова подвергли тщательному и суровому допросу. Та была явно напугана и давала противоречивые ответы, но по-прежнему заявляла, что говорит правду.

– Узнаем через минуту, – сказала миссис Селвин и попросила позвать миссис Клинтон. Несчастная кормилица, побледнев, выбежала бы из комнаты, но ее остановили. Она упала на колени, во всем призналась и взмолилась о пощаде.

Конечно, мой дорогой сэр, вы помните мистрис Грин, мою первую няньку? По ее словам, она задумала подлог, когда подслушала разговор, в котором моя несчастная мать умоляла, чтобы вы один вырастили ее дитя, если ему суждено выжить. Леди Белмонт настаивала, чтобы вы ни в коем случае не расставались с ребенком, пока он маленький, в особенности если родится девочка. Кормилица утверждает, что вы не только согласились, но и пообещали, что сами уедете

Когда миссис Селвин поинтересовалась у няньки, как та осмелилась пойти на такой обман, она заявила, что у нее не было дурных намерений. Она, дескать, подумала, что коли мисс богатство ни к чему, жаль будет, если оно никому не достанется.

Чем закончилась затея этой женщины, мы все уже знаем. Право, кажется, все поспособствовало ее успеху: мой отец не переписывался ни с кем из Берри-Хилл, девочку немедленно отправили во Францию, где она росла в таком же строгом уединении, как и я, и ничто, кроме случайности, не могло раскрыть всей правды.

Здесь позвольте мне заметить и порадоваться тому, что отец пренебрегал мной не в силу бесчувственности или неприязни, но вследствие подлога и ошибки. В то самое время, когда мы решили, будто вашу Эвелину незаслуженно отвергли, мой введенный в заблуждение отец стремился окружить меня любовью и заботой.

Он признался, что письмо леди Говард несколько обеспокоило его. Он немедленно сообщил о нем мистрис Грин, которая тогда ужасно перепугалась. И все же ей хватило дерзости убедить сэра Джона, будто бы саму леди Говард обманули. Эта женщина с самого начала говорила, что увезла ребенка без вашего ведома, и отец пришел к выводу, что тогда-то и случился подлог. Потому он так резко ответил на письмо ее светлости.

Мистрис Грин призналась: когда было решено ехать в Англию, она поняла, что все погибло. Вся ее надежда была на то, что ей удастся поскорее выдать свою дочь замуж: вот почему она так потворствовала ухаживаниям мистера Макартни. Хоть такой союз и не соответствовал положению мисс Белмонт, бывшая нянька прекрасно знала, что он будет куда выигрышнее любого брака, который ее дочь могла бы заключить после того, как обман раскроется.

Мой первый вопрос был о том, знает ли правду эта ни в чем не повинная девушка. Нет, сказала миссис Селвин, пока еще не решено, как рассказать ей обо всем. Бедное, несчастное создание! Какая тяжелая судьба! Она имеет полное право на мою поддержку, и я всегда буду считать ее своей сестрой.

Затем я спросила, встретится ли со мной мой отец.

– Нет, моя дорогая, пока нет, – отвечала миссис Селвин. – Он говорит, что ему все еще тяжело видеть вас. Однако мы уладим все ваши дела завтра, потому что сегодня мы все время посвятили мистрис Грин.

Итак, сегодня утром миссис Селвин снова поехала в Хотуэллз. Я с нетерпением жду ее возвращения, но не стану затягивать и отправлю это письмо сейчас же: я знаю, что вы захотите поскорее прочесть мой рассказ.

Письмо XVIII

Эвелина – в продолжение, 9 октября

Как беспокойна, мой дорогой сэр, нынешняя жизнь вашей Эвелины! Каждый день судьбоносен, события следуют одно за другим!

Миссис Селвин, вернувшись сегодня утром из Хотуэллза, внезапно пришла в мою комнату и заявила:

– Ох, моя дорогая, у меня для вас ужасные новости!

– Для меня, сударыня! Боже правый, что случилось?

– Возьмите же на вооружение всю свою философию из Берри-Хилл, повторите про себя каждый выученный урок стойкости и покорности – на следующей неделе вы выходите замуж за лорда Орвилла! – воскликнула она.

При этих словах меня захлестнули самые противоречивые чувства: и сомнение, и удивление, и смятение! Я так разволновалась, что едва могла дышать.

– Боже правый, сударыня, что вы такое говорите!

– В самом деле, дорогая, вы напуганы! – иронично сказала миссис Селвин. – Право, есть что-то ужасное в том, чтобы стать женой человека, которого вы любите, а заодно и графиней[163]!

Я попросила ее перестать шутить и рассказать мне, что она на самом деле имеет в виду. Она не смогла удержаться и удовлетворить мою первую просьбу, но охотно согласилась выполнить вторую.

По ее словам, мой бедный отец все еще пребывал в крайнем замешательстве. Он признался, что не знает, как поступить со своими дочерями: с той, которую он обрел, и с той, от которой теперь должен отказаться. Он боится вновь увидеть первую и не знает, как сообщить позорную правду второй. Тогда миссис Селвин сообщила ему о моей помолвке с лордом Орвиллом. Это очень обрадовало сэра Джона. Услышав о желании его светлости поскорее жениться на мне, он согласился, что чем раньше состоится свадьба, тем лучше. В ответ он поведал миссис Селвин об истории с мистером Макартни.

– После долгого обсуждения, – продолжила миссис Селвин, – мы решили, что лучше всего будет без промедлений выдать замуж обеих дочерей: и родную, и мнимую. Так что если у кого-то из вас есть желание драться за титул мисс Белмонт, поторопитесь! На следующей неделе вы обе лишитесь права на него.

– На следующей неделе! Дорогая сударыня, как странно! Не посоветовавшись со мной, не обратившись к мистеру Вилларсу, даже без согласия лорда Орвилла!

– Советоваться с вами, моя дорогая, никто и не собирался, поскольку юные леди всегда неохотно отдают свои сердца и руки. Касаемо мистера Вилларса: достаточно того, что мы знаем: он ваш друг. Что до лорда Орвилла, то он и сам заинтересован в том, чтобы поскорее жениться.

– Заинтересован! Что вы такое говорите?

– Ну да. Как только я поняла, что наше совещание пойдет ему на пользу, я убедила сэра Джона послать за ним.

– Послать за ним! Боже мой!

– Да, и сэр Джон согласился. Я сказала слуге, что если он не застанет его светлость дома, то наверняка найдет его в беседке. Почему вы краснеете, моя дорогая? Так вот, вскоре он прибыл, я представила его сэру Джону, и мы перешли к делу.

– Мне очень-очень жаль! Лорд Орвилл наверняка подумал, что все это очень странно и поспешно!..

– Нет, моя дорогая, вы заблуждаетесь. У лорда Орвилла слишком много здравого смысла. Поэтому мы все спокойно и вдумчиво обсудили. Вы поженитесь без лишнего шума[164], хоть и не секретно, а затем поедете в одно из загородных поместий его светлости. А бедняжка мисс Грин и ваш

– Но к чему, сударыня, к чему вся эта спешка? Почему нельзя ненадолго отложить свадьбу?

– Я могла бы назвать тысячу причин, – отвечала она, – но, уверена, вы не сможете оспорить и две-три из них, даже прибегнув к логике, подсказанной кокетством. Во-первых, вы наверняка хотите покинуть Клифтон: куда же еще будет уместно переехать, если не в поместье лорда Орвилла?

– Право, сударыня, – воскликнула я, – ведь раньше я считала себя сиротой, а теперь у меня есть отец!..

– Ваш отец, моя дорогая, – пояснила миссис Селвин, – хочет уберечь маленькую самозванку от унижения настолько, насколько это в его силах. Если вы немедленно займете ее место как мисс Белмонт, то уже ничего не удастся для нее сделать: она будет опозорена и признана детищем мистрис Грин, прачки и кормилицы из Берри-Хилл в Дорсетшире. Даже в глазах мистера Макартни такой союз особо почетным не покажется. При всей его унылой мрачности, нашему шотландцу, как вы сами убедитесь, хватает и гордости, и самоуважения.

– Ни за что на свете я не буду способствовать унижению этой девушки, – перебила я. – Но, сударыня, ведь я могу вернуться в Берри-Хилл!

– Ни в коем случае, – ответила миссис Селвин. – Да, из сострадания мы хотим спасти бедняжку от немедленного и прилюдного позора, и все же справедливость требует, чтобы вы с этого времени появлялись в обществе не иначе, как дочь сэра Джона Белмонта. К тому же, скажу между нами: я знаю свет. Львиная доля этой заботы по отношению к маленькой самозванке связана с тем, что сэр Джон печется о своей репутации. Ведь пока ее история замалчивается, сам он тоже остается в тени. Так что двойная свадьба, которую мы задумали, – лучшее решение, против которого не может быть никаких возражений. Сэр Джон немедленно выделит вам тридцать тысяч фунтов, эти и последующие распоряжения будут касаться уже Эвелины Белмонт. Мистер Макартни тогда же женится на бедной Полли Грин. Но поначалу объявят только, что «дочь сэра Джона Белмонта вышла замуж».

Хоть миссис Селвин и не убедила меня, ее доводы были столь разумны, что я умолкла. Я поинтересовалась, смогу ли я снова увидеть отца, или мне навсегда отказано в его обществе.

– Моя дорогая, он вас совсем не знает. Он думает, что вас научили ненавидеть его, и поэтому готов скорее бояться вас, нежели любить.

Этот ответ очень огорчил меня. Мне не терпелось как можно скорее развеять его заблуждение и постараться терпением и почтительным отношением заслужить его доброту. Но как предложить встречу, если он намерен избегать меня?..

Этим вечером, когда остальные сели за карты, лорд Орвилл приложил все усилия и красноречие, чтобы примирить меня со столь скорой свадьбой. Как же я удивилась, узнав, что мой отец назначил самым важным днем в моей жизни уже следующий вторник!

– Следующий вторник! – повторила я, задыхаясь. – О милорд!

– Моя милая Эвелина, – сказал он, – день, когда я стану счастливейшим из смертных, вероятно, ужаснул бы вас, если бы его отложили на год. Миссис Селвин, конечно, ознакомила вас с многочисленными причинами, не считая моего нетерпения, по которым наша свадьба должна состояться как можно скорее. Посему позвольте этому событию свершиться, прошу, проявите великодушие, не противьтесь, и я окажусь на вершине блаженства!

– Конечно, милорд, я не буду нарочно упрямиться, ведь вы оказали мне такую честь своим выбором. Но в этой спешке есть что-то неправильное… Что-то опрометчивое… К тому же, у меня не будет времени получить ответ из Берри-Хилл, и, поверьте, милорд, я бы очень огорчилась, если бы в таком важном деле не дождалась совета мистера Вилларса.

Лорд Орвилл вызвался было сам съездить к вам, но я сказала ему, что лучше напишу. Тогда он предложил вместо того чтобы немедленно после свадьбы отправиться в Линкольншир, для начала провести месяц в моем родном Берри-Хилл.

Конечно же, это предложение меня порадовало и доставило мне нескрываемое удовольствие. В конце концов вашей Эвелине пришлось согласиться: мы договорились, что свадьбу отложат, но только до четверга! Лорд Орвилл охотно вызвался убедить сэра Джона согласиться на эту небольшую отсрочку. Я попросила его также уговорить отца на вторую встречу со мной и передать, как глубоко я была опечалена, будучи изгнанной с его глаз.

Лорд Орвилл снова попытался заговорить о брачном договоре[165], но я сказала, что даже слов таких не понимаю.

А теперь, мой дорогой сэр, скажите: что вы думаете обо всей этой спешке? Поверьте, мне жаль, что я так легко позволила себя уговорить, и если вы выдвинете хотя бы малейшее возражение, я продолжу настаивать, чтобы свадьбу отложили на более долгий срок.

Теперь я должна кратко написать о случившемся мадам Дюваль и в Говард-Гроув.

Прощайте, дражайший и глубокоуважаемый сэр! Теперь все зависит от вашего решения: я трепещу в ожидании его, но беспрекословно подчинюсь вашей воле.

Письмо XIX

Эвелина – в продолжение. 11 октября

Вчера утром сразу после завтрака лорд Орвилл отправился в Хотуэллз, чтобы навестить моего отца с двойным прошением.

Миссис Бомонт предложила прогуляться в саду. Миссис Селвин сказала, что ей надо написать несколько писем, а леди Луиза согласилась.

Исходя из того, как любезно вела себя со мной ее светлость за завтраком, у меня имелись некоторые основания предполагать, что ее брат сообщил ей о перемене в моих обстоятельствах. Теперь мои догадки подтвердились: я собралась было пойти наверх, но вместо того, чтобы по обыкновению не обратить на меня ни малейшего внимания и уйти, она с наигранным удивлением спросила:

– Мисс Энвилл, разве вы не прогуляетесь с нами?

В этой внезапной перемене было что-то такое лицемерное, такое мелочное, что, не в силах обуздать презрения, я поблагодарила ее и отказалась в такой же ледяной манере, как ее собственная. Однако, заметив, что леди Луиза сильно покраснела при моих словах, я вспомнила, что она – сестра лорда Орвилла, и негодование мое улеглось. Так что, когда миссис Бомонт повторила приглашение, я его приняла.

Прогулка оказалась крайне скучной: миссис Бомонт, которая никогда много не разговаривает, на сей раз была еще более молчалива, чем обычно. Леди Луиза тщетно пыталась положить конец скованности и сдержанности между нами, которые прежде сама же и поощряла. Я же слишком хорошо понимала, чему обязана вниманием моих спутниц, чтобы гордиться этим или испытывать удовольствие в их компании.

Лорд Орвилл отсутствовал недолго. Он присоединился к нам в саду и выглядел таким счастливым и радостным, что мы сразу повеселели.

– Как

– Милорд, – отвечала миссис Бомонт, милостиво целуя меня, – высокое положение молодой леди, рекомендация вашей светлости или ее собственные достоинства – чего-то одного было бы достаточно, чтобы заслужить мою приязнь. Надеюсь, в моем доме ей всегда оказывали должное внимание. Однако, знай я о ее семье раньше, я бы, безусловно, постаралась окружить ее еще бо́льшим почетом.

– Добродетели вашей юной гостьи сияют так ярко, что делают честь ее семье, сама же мисс Белмонт всегда была совершенством, – сказал лорд Орвилл. – Луиза, я уверен, что ты будешь рада подружиться с мисс Белмонт, которую я надеюсь вскоре (целуя мою руку и соединяя ее с рукой ее светлости) иметь счастье представить тебе под другим именем и в другом, самом дорогом моему сердцу звании.

Трудно сказать, кто покраснел больше в тот момент – леди Луиза или я, ведь ей было неловко, что прежде она относилась ко мне с гордым пренебрежением, а я пришла в замешательство от такого неожиданного представления. Однако она поцеловала меня и, чуть улыбнувшись, сказала:

– Я почитаю за честь познакомиться с мисс Белмонт.

Я лишь присела в реверансе, и мы пошли дальше. Судя по тому, как мало удивились миссис Бомонт и леди Луиза, они уже были ранее осведомлены о положении дел.

Вскоре к нам присоединились гости, и тогда лорд Орвилл воспользовался возможностью вполголоса рассказать мне о своем визите. Прежде всего было уговорено, что свадьба состоится в четверг. Во-вторых, отец очень огорчился, услышав, что я приняла его суровые слова так близко к сердцу, послал мне свое благословение и согласился увидеться со мной. Он сказал, что готов исполнить эту и любую другую мою просьбу. Поэтому лорд Орвилл договорился, что я поеду к нему вечером, но, по особой просьбе моего родителя, без миссис Селвин.

Такая добрая весточка от отца и надежда на скорую встречу с ним вызвали у меня и радость, и боль. Я ни о чем другом и думать не могла, пока не пришла пора ехать в Хотуэллз.

Миссис Бомонт одолжила мне свой экипаж, а лорд Орвилл решительно настоял, чтобы сопровождать меня.

– Если вы поедете одна, – сказал он, – миссис Селвин наверняка обидится. Если же вы позволите мне проводить вас, у нее прибавится поводов для насмешек, но она не будет задета. Пусть уж лучше шутит, чем язвит.

Признаюсь, у меня не было причин для недовольства таким спутником: беседа с лордом Орвиллом поддержала меня, и поездка пролетела очень быстро! Мне показалось, что мы проехали не больше десяти ярдов, но уже остановились у дома отца.

Лорд Орвилл помог мне выйти из кареты и проводил в гостиную, где я столкнулась с мистером Макартни.

– Ах, мой дорогой брат, – вскричала я, – как я рада встретить вас здесь!

Он поклонился и поблагодарил меня. Лорд Орвилл, протянув ему руку, сказал:

– Мистер Макартни, я надеюсь, что теперь мы познакомимся поближе. Я буду очень рад подружиться с вами.

– Но где же, – воскликнула я, – моя сестра? Я уже обязана так называть ее и всегда буду к ней относиться, как к сестре! Боюсь, она избегает меня. Вы должны постараться, мой дорогой брат, помочь мне завоевать ее расположение и сделать так, чтобы она приняла меня.

– О сударыня, – сказал он, – вы сама доброта и великодушие! Надеюсь, сегодня вы простите ее. Боюсь, сейчас у нее нет сил, чтобы увидеться с вами. Но, возможно, скоро…

– В таком случае, я надеюсь,оченьскоро, – отвечал лорд Орвилл, – вы сами представите ее нам, и мы будем иметь удовольствие пожелать вам обоим счастья. Позвольте мне, моя Эвелина, сказать «мы», и позвольте мне, от вашего имени, как и от своего собственного, попросить, чтобы первыми гостями, которых мы примем в нашем доме, стали мистер и миссис Макартни.

Затем пришел слуга и попросил меня подняться наверх.

Я умоляла лорда Орвилла сопровождать меня, но он побоялся неудовольствия сэра Джона, который хотел видеть меня одну. Поэтому его светлость проводил меня до лестницы и постарался в самых добрых выражениях подбодрить меня. Увы, он не преуспел: грядущий разговор ужасно пугал меня, и меня одолевали мрачные предчувствия.

Когда я достигла второго этажа, дверь гостиной открылась, и раздался добрый голос отца:

– Дитя мое, это ты?

– Да, сэр, – вскричала я, бросаясь к его ногам, – это ваше дитя, если вы готовы признать меня!

Он опустился на колени рядом со мной и, обнимая меня, все повторял:

– Признать тебя! Да, моя бедная девочка, и Господу ведомо, с каким горьким раскаянием!

Но вот сэр Джон поднялся сам, помог подняться мне, направился вместе со мной в гостиную и, притворив дверь, подвел меня к окну. С тоской глядя на меня, он воскликнул:

– Бедная, несчастная Кэролайн!

Тут, к моему крайнему огорчению, отец залился слезами. Стоит ли упоминать, мой дорогой сэр, что при этом зрелище я тоже разрыдалась?

Я бы снова обняла его колени, но он поспешно бросился на диван, спрятал лицо в ладонях и, казалось, погрузился в глубокую скорбь.

Я не хотела беспокоить его. Уважая его горе, я стояла поодаль и молча ждала, пока он не придет в себя. Однако внезапно скорбь его сменилась безумным неистовством. Сэр Джон вскочил и обратился ко мне так сурово, что я изумилась и испугалась:

– Дитя, разве ты недостаточно унизила своего отца? Если да, то довольствуйся этим свидетельством моей слабости и больше не требуй встреч со мной!

Как громом пораженная, я стояла неподвижно и молчала, сомневаясь, не подвел ли меня слух.

– О, ступай же, ступай! – воскликнул он пылко. – Из жалости, из сострадания, если мои чувства для тебя – не пустой звук, оставь меня, оставь навсегда!

– Да, я уйду, уйду, – в страхе пролепетала я и поспешила к выходу. Однако, уже дойдя до двери, я, едва осознавая, что делаю, упала на колени и воскликнула:

– Снизойдите, о сэр! Снизойдите всего лишь раз, чтобы благословить вашу дочь, и она никогда больше не оскорбит вас своим присутствием!

– Увы, – сказал отец, смягчившись, – я недостоин того, чтобы благословить тебя! Я недостоин звать тебя дочерью! Я недостоин увидеть свет рая! О Господи! Если бы я мог вернуться в то время, когда

– Как бы я хотела, чтобы вы не испытывали ужаса при виде меня! Как бы я хотела утишить ваше горе вместо того, чтобы растравлять ваши раны! О сэр, как счастлива я была бы доказать вам свое уважение, пусть даже ценой собственной жизни!

– Неужели ты так добра? – с нежностью спросил отец. – Подойди сюда, дитя. Встань, Эвелина. Увы, этоядолжен опуститься перед тобой на колени, а не ты, и я бы действительно сделал это, я бы полз, я бы целовал землю. Смогу ли я этим добиться прощения самой незаслуженно оскорбленной из всех женщин?

– О сэр, – воскликнула я, – если бы вы только знали, что у меня на сердце! Если бы вы только могли видеть переполняющую его дочернюю нежность и заботу, тогда вы бы так не говорили. Вы бы не прогоняли меня, не лишали бы меня своей любви!

– Боже правый, – поразился он, – так это возможно, и ты не ненавидишь меня? Может ли дитя погубленной Кэролайн смотреть на меня и… не проклинать? Разве ты родилась не для того, чтобы питать ко мне отвращение, разве тебя не вырастили с убеждением, что я заслуживаю самого жестокого порицания? Разве твоя мать не благословила тебя, наказав, чтобы ты испытывала отвращение ко мне, избегала меня?

– О нет, нет, нет! Не думайте так плохо – ни о ней, ни обо мне!

Все еще стоя на коленях, я вытащила из записной книжки последнее письмо матери, прижала его к губам и дрожащей рукой протянула отцу.

Вырвав письмо из моей руки, он воскликнул:

– Боже правый! Это ее почерк! Откуда оно? Кто дал его тебе? Почему я не получил его раньше?

Я не ответила. Его неистовый порыв смутил меня, и я осталась на коленях, не смея подняться.

Сэр Джон отошел к окну, не отрывая взгляда от письма, на котором значилось его собственное имя. Руки его так тряслись, что он едва не выронил листок. Затем он попросил меня:

– Я не могу! Открой его!

У меня самой едва достало сил, но когда я распечатала письмо, сэр Джон забрал его и принялся ходить взад-вперед по комнате, как будто боясь прочесть. В конце концов он спросил:

– Тебе известно, что тут написано?

– Нет, сэр, – ответила я, – письмо никогда не распечатывали.

Тогда сэр Джон снова отошел к окну и начал читать. Быстро дойдя до конца, он в отчаянии поднял глаза к небу. Послание леди Белмонт выпало из его рук.

– Да, ты святая! Ты благословенна! А я проклят навеки!

Так он простоял какое-то время, после чего бросился на пол и вскричал:

– О, я несчастный! Недостойный жить, недостойный видеть свет, в каком же подземелье мне укрыться?

Не в силах больше сдерживаться, я встала и подошла к нему. Заговорить я не осмелилась, но, переполненная жалостью, охваченная горем, я склонилась над отцом и зарыдала.

Тут сэр Джон встал, подобрал письмо и сказал:

– Признать тебя, Кэролайн! Да, от всей души я признаю тебя и готов подписаться кровью под этими словами! О, если бы ты могла видеть мою муку! Десять тысяч кинжалов не ранили бы меня глубже, чем это письмо!

Затем он еще раз перечитал душераздирающие строки.

– Эвелина, она приказывает мне принять тебя. Согласишься ли ты, повинуясь ее последней воле, видеть отца в человеке, погубившем твою мать?

Что за ужасный вопрос! Я содрогнулась, но ничего не ответила.

–Восстановить ее репутацию и принять ее дитя, – продолжал он, пристально глядя на письмо, – вот условия, на которых она дарует мне свое прощение. Ее имя я уже очистил. И – о! – с какой радостью я бы прижал к сердцу нашего ребенка, призвал бы свою дочь, чтобы она облегчила боль и пролила успокаивающий бальзам на мои раны! Но я осознаю, что не заслуживаю этого! Да, во всех своих бедах виноват лишь я сам!

Я тщетно попыталась что-то сказать: ужас и горе лишили меня дара речи.

–Не дай тебе Боже унаследовать черты своей несчастной матери,– повторил он. – Кэролайн, добрая душа, сколько горечи в этих словах!.. Подойди сюда, Эвелина. Боже милостивый (и он пристально вгляделся в меня), поразительное сходство! Глаза, лицо, фигура… О дитя мое, дитя мое!

Представьте себе, сэр, – ведь я никогда не смогу описать свои чувства, – что я испытала, когда отец упал передо мной на колени!

– О прекрасное подобие твоей погубленной матери! О все, что осталось от самой несчастной из женщин! Узри же отца у своих ног: отца, который низко склонил голову и умоляет тебя не ненавидеть его! О воплощение моей почившей жены, поговори же со мной от ее имени и скажи, что раскаяние, разрывающее мою душу, мучает меня не напрасно!

– Ах, встаньте, встаньте, мой любимый отец! – вскричала я, пытаясь поднять его. – Я не могу этого видеть! Не нарушайте же закона природы, встаньте и благословите свою коленопреклоненную дочь!

– Сам я не осмеливаюсь сделать это, поэтому да благословит тебя Бог, дитя мое!

И он встал, нежно обнял меня и добавил:

– Я вижу, вижу, что ты – воплощение доброты, терпения и нежности. Мне не следовало бояться тебя, ведь в тебе есть все, чего может пожелать любящий отец! Я попытаюсь научиться не испытывать такой острой боли при виде тебя. Вероятно, придет время, когда я возрадуюсь, что у меня есть такая дочь! А сейчас я должен остаться один на один с теми страшными мыслями, что томят и терзают меня. Прощай, дитя мое. Не сердись, что я не могу побыть с тобой. О Эвелина! Твое лицо… Твой вид ранит меня в самое сердце, будто кинжал, – ведь именно так выглядела твоя мать, именно так…

Слезы, казалось, душили его. Он махнул рукой и ушел бы, но я остановила его и воскликнула:

– Ах, сэр, вы так скоро покинете меня? Я снова сирота? О мой дорогой, мой давно утраченный отец, не оставляйте меня, молю! Пожалейте свою дочь и не лишайте ее родителя! Ведь она так надеялась, что вы позаботитесь о ней!

– Ты не знаешь, чего просишь! Я едва не схожу с ума, моя душа словно разрывается на тысячи кусочков! Позволь же мне уйти! Но не считай, будто я недобр к тебе, думай о своем отце настолько хорошо, насколько сможешь. Лорд Орвилл – благородный человек: я верю, что он сделает тебя счастливой.

Затем, снова обняв меня, он добавил:

– Да благословит тебя Господь, мое дорогое дитя! Да благословит тебя Господь, моя Эвелина! Постарайся полюбить… по

Я не могла говорить, я стояла на коленях и целовала его руки. Еще больше разволновавшись, он снова благословил меня и поспешил прочь, оставив меня всю в слезах.

О сэр, ведь вы так добры! Уверена, вы посочувствуете вашей Эвелине, пережившей такой тяжелый разговор! Я молю Бога, чтобы Он принял раскаяние моего отца и возвратил ему душевный покой!

Когда я пришла в себя и вернулась в гостиную, там ждал лорд Орвилл. Он очень беспокоился за меня. Последовала новая волнительная сцена, хоть и совсем другого толка. Этот благороднейший из людей, как рассказал мистер Макартни, настоял, чтобы та, кого так долго называли мисс Белмонт, считалась моейнастоящейсестрой и второй наследницей моего отца, хотя ни позакону, ни посправедливостис ней не должны были бы обращаться, как с дочерью сэра Джона Белмонта.

Ах, лорд Орвилл! Всю свою грядущую счастливую жизнь я посвящу тому, чтобы лучше любых слов выразить глубокую благодарность за вашу невероятную доброту и величие духа!

Письмо XX

Эвелина – в продолжение. Клифтон, 12 октября

Сегодня рано утром мне принесли следующее письмо от сэра Клемента Уиллоби:

К мисс Энвилл.

Я только что получил известие, что идут приготовления к вашей свадьбе с лордом Орвиллом.

Не думайте, будто бы я пишу, одержимый бредовой мыслью сделать так, чтобы эта свадьба не состоялась. Нет, я не настолько безумен. Моя единственная цель – объяснить причины одного моего поступка и избежать возможного обвинения в предательстве.

Мое неосмотрительное поведение при нашей последней встрече, вероятно, уже дало вам понять, что письмо, за чтением которого я тогда застал вас, написал я сам. К пущей вашей радости, позвольте мне сообщить, что ваше письмо, которое предназначалось для лорда Орвилла, попало в мои руки.

Пусть мной и управляла самая неуемная страсть, какая когда-либо бушевала в сердце мужчины, я не могу спокойно допустить, чтобы меня обвинили в таком бесчестном поступке. Так что я беспокою вас, чтобы обелить себя.

Лорд Орвилл – счастливый Орвилл, которого вы так превозносите, – заставил меня считать, что не любит вас, – нет, что он презирает вас!

Так я думал о его чувствах к вам, когда ко мне попало письмо, которое вы намеревались ему отправить. Я не собираюсь каяться ни за средства, с помощью которых заполучил его, ни за то, что сломал печать. Меня снедало острое любопытство: почему же вы решили написать ему.

Содержание письма, однако, оказалось совершенно непонятным, и, внимательно перечитав его, я лишь озадачился еще больше.

Я не привык спокойно выносить неизвестность и решил развеять все сомнения – чего бы мне это ни стоило.

Поэтому я ответил на письмо от имени Орвилла.

То, в чем я сейчас собираюсь признаться, безусловно, вызовет ваше неудовольствие. И все же я презираю оправдания!

Короче говоря, я спрятал ваше письмо, чтобы никто о нем не узнал. И написал ответ, который, как я надеялся, отобьет у вас желание ждать новых писем от лорда Орвилла.

Все, что можно сказать по этому поводу, я знаю и сам. Лорд Орвилл, возможно, оскорбится, но его мнение меня совершенно не волнует. Я пишу не для того, чтобы извиниться перед ним, но только чтобы уведомить вас о причинах, которые мною двигали.

На следующей неделе я отплываю на континент. Если у его светлости будут какие-то распоряжения касательно меня, пока я в Англии, я к его услугам. Я говорю это не с вызовом – я бы постыдился бросить вызов не напрямую. Но если вы покажете ему это письмо, пусть он знает, что я готов защищать, равно как и оправдывать свое поведение.

Клемент Уиллоби

Что за странное письмо! Как горд его автор, как сильно он задет! Страсти ведут к подлости и безрассудству, если им не противостоят разум и самообладание. Сэр Клемент осознает, что повел себя бесчестно, но та же неуемная горячность, которая сподвигла его удовлетворить свое позорное любопытство, скорее заставит его рискнуть жизнью, нежели признать порочность своего поступка. По той же причине он написал такое грубое письмо: он был уязвлен до глубины души, убедившись в моем равнодушии, и у него не хватило ни деликатности, ни терпения, чтобы скрыть свою досаду.

Я решила не показывать письмо лорду Орвиллу и посчитала благоразумным уведомить об этом сэра Клемента. Поэтому я написала ему вот что:

Сэру Клементу Уиллоби.

Сэр, письмо, которое вы изволили адресовать мне, настолько неспособно оправдать вас в глазах лорда Орвилла, что вы можете быть уверены: я позабочусь, чтобы оно не попало ему в руки. Я не держу на вас зла за то, что было в прошлом, но настоятельно прошу, нет, умоляю, чтобы вы никогда больше не писали ко мне, находясь в таком состоянии духа, как сейчас: ни напрямую, ни через кого бы то ни было еще.

Надеюсь, вы получите большое удовольствие от предстоящего путешествия. Позвольте заверить вас в том, что я желаю вам только добра.

Не зная, каким именем подписаться, я отправила письмо вовсе без подписи.

Приготовления, которые упомянул сэр Клемент, идут вовсю, как если бы ваше согласие уже было получено. Я напрасно упрашиваю: лорд Орвилл говорит, что, если возникнут какие-то возражения, все будет приостановлено. Однако он надеется, что их не будет, и поэтому нужно продолжать планировать свадьбу, будто бы вы уже благословили наш союз.

Сегодня днем у нас состоялся очень интересный разговор, в котором мы вспоминали о наших впечатлениях друг о друге при первом знакомстве. Я заставила лорда Орвилла признаться, что он плохо подумал обо мне из-за моей глупости и ветрености на балу у миссис Стэнли. Впрочем, он уверяет меня, что при каждой новой встрече я представала перед ним все в более и более благоприятном свете.

Я выразила удивление, что лорд Орвилл почтил своим выбором девушку, которая, казалось, была во всех отношениях ниже его по положению. Он не стал скрывать, что, прежде чем признаваться в своих чувствах даже самому себе, он намеревался разузнать все о моей семье и связях, особенно же о людях, с которыми увидел меня в Мэрибоуне. Однако наша новая внезапная встреча застала его врасплох, и «все благоразумие покинуло его, осталась лишь любовь» – да, так он и сказал! И неоднократно повторил, что

* * *

Только что заходил мистер Макартни и принес вести от сэра Джона. Отец передавал заверения в любви и расположении и интересовался, рада ли я грядущей свадьбе? Есть ли что-нибудь, что он мог бы сделать для меня? Тут мистер Макартни вручил мне чек на тысячу фунтов от отца, которым я должна распорядиться по собственному усмотрению и потратить на то, чтобы обзавестись всем необходимым для моего нового звания.

Нет нужды упоминать, как меня тронуло такое великодушие! Я написала письмо с искренней благодарностью и сказала, что мне ничего не нужно. Единственное, чего я хотела бы – это видеть, как мой отец вновь обрел спокойствие.

Письмо XXI

Эвелина – в продолжение. Клифтон, 13 октября

Приближается время, когда, надеюсь, мы с вами увидимся, – и все же мне не спится – великое счастье так же волнительно, как и горе, поэтому я продолжу свой дневник.

Так как мне доселе не доводилось посетить Бат[166], вчера вечером было решено поехать туда, чтобы показать мне этот знаменитый город. Сегодня утром после завтрака подали три экипажа, и мы выдвинулись в путь: леди Луиза и миссис Бомонт с лордом Мертоном, мистер Коверли, мистер Ловел с миссис Селвин и я с лордом Орвиллом.

Едва мы проехали полмили, как какой-то джентльмен из почтовой кареты, что следовала за нами, окликнул слуг:

– Эй, парни! Это часом не мисс Энвилл там, среди этих, как их там?..

Я немедленно узнала голос капитана Мирвана, и лорд Орвилл остановил фаэтон. Капитан вышел из кареты и уже через мгновение стоял перед нами.

– Ну-с, мисс Энвилл, как вы поживаете? Я слыхал, вы теперь мисс Белмонт. Как там поживает мадам Француженка?

– Полагаю, у мадам Дюваль все хорошо, – отвечала я.

– Надеюсь, она снова на плаву и готова к бою, – сказал он, многозначительно подмигивая. – Небось, отлежалась и корму подлатала! А как там бедный мусье Страдалец? Все такой же, с отвисшей лошадиной челюстью, э?

– Они не в Бристоле, – сказала я.

– Не в Бристоле! – разочарованно протянул капитан. – Но на свадьбу-то старая вдовушка явится? Где же еще ей похвастаться лионским шелком? Уж мы с ней спляшем новомодную джигу[167]! Когда же она пригребет-то?

– Она вовсе не приедет.

– Не приедет! Черт возьми, что за ужасная новость! Я всю дорогу только и думал, какую бы шутку с ней сыграть!

– Вы очень любезны! – рассмеялась я.

– Я бы ни в жисть не повелся на уговоры Молл и не потащился бы сюда, если бы знал, что ее здесь нет. Скажу по секрету, я задумал устроить старой карге очередную взбучку!

– Так это мисс Мирван убедила вас поехать?

– Да, мы всю ночь в экипаже тряслись.

– Мы! – вскричала я. – Так мисс Мирван с вами?

– Кто, Молли? Да, она здесь, в этой самой карете.

– Боже правый, сэр, почему же вы мне раньше не сказали? – воскликнула я, немедленно выпрыгнула из фаэтона с помощью лорда Орвилла и бросилась к своей дорогой подруге. Лорд Орвилл распахнул дверь кареты, и нет нужды рассказывать, с какой неподдельной радостью мы встретились.

Мы попросились поехать вместе, и лорд Орвилл был так добр, что пригласил капитана Мирвана в свой фаэтон.

Как же я обрадовалась такому своевременному визиту моей дорогой Марии! Едва услышав о моих новостях, вместе с леди Говард и любезной миссис Мирван она принялась изо всех сил уговаривать своего отца согласиться на поездку, и он не смог устоять перед их мольбами. Однако она призналась, что если бы капитан не ожидал встречи с мадам Дюваль, едва ли согласился бы так охотно. Мирваны прибыли к миссис Бомонт всего через несколько минут после того, как мы скрылись из виду, и легко перехватили нас в пути.

Я не стану подробно писать о нашей беседе: вы и так хорошо представляете себе, о чем мы разговаривали и что обсуждали.

Мы остановились в большой гостинице, где нам пришлось попросить комнату, так как леди Луизадо смерти усталаи пожелала чем-нибудьподкрепиться,прежде чем отправиться на прогулку.

Как только мы собрались все вместе, капитан, бесцеремонно расцеловав меня, воскликнул:

– Ну-с, мисс Белмонт, желаю вам счастья! Но я слыхал, вас не устраивает ваше новое имя!

– Не устраивает? Право же, это не так, сэр.

– Тогда почему вам так не терпится сменить его?

– Мисс Белмонт? – крайне удивился мистер Ловел. – Я прошу прощения!.. Не сочтите за дерзость, но позвольте сказать: я всегда думал, что имя этой юной леди – Энвилл.

– Черт возьми, – воскликнул капитан, – где-то я уже видал вас прежде! Вы случайно не тот молодчик из театра, который сам не знал, что давали: трагедию, комедию или концерт уличных скрипачей?

– Полагаю, сэр, – запинаясь, ответил мистер Ловел, – однажды… Кажется, я имел удовольствие видеть вас прошлой весной.

– Проживи я еще хоть сотню весен, разве такое забудешь? – отвечал капитан. – Черт возьми, я тогда знатно повеселился! Ну, как бы там ни было, я рад видеть, что вы все еще не отбросили копыта (при этом он грубо пожимал руку мистера Ловела). Простите за дерзость, почем вы нынче платите за вечер, чтобы разогнать гробовщиков?

– Я, сэр?.. – растерянно переспросил мистер Ловел. – Право, я не думаю, что моей жизни угрожает неотвратимая опасность… Определенно, сэр, я вас не понимаю.

– Вы не понимаете? Сейчас объясню! Дамы и господа: вот этот самый джентльмен, который перед вами, платит по пять шиллингов за вечер, только чтобы продемонстрировать друзьям, что он жив!

– Совсем недорого, – вставила миссис Селвин, – учитывая важность этих сведений.

К тому времени леди Луиза отдохнула, и мы отправились на прогулку.

Очаровательный город Бат оправдал все мои ожидания. Полумесяц[168], открывающийся с него вид и элегантная симметрия Цирка[169] восхитительны. Променады[170] же скорее разочаровали меня: один из них ничем не лучше, чем очередная мощеная лондонская улица; второму же не хватает истинной элегантности, хотя вид оттуда на Прайор-Парк[171] и Эйвон очень живописен. Я думала, это будет нечто большее, нежели просто широкая мостовая.

В павильоне[172] я поразилась, увидев купающихся дам. Они были в шляпках, но мне кажется непристойной сама мысль о том, что кто угодно может увидеть леди в таком положении.

– Клянусь, – сказал капитан, глядя на купальню, – вот где старухе-француженке стоило бы сплясать фанданго[173]! Черт возьми, как было бы весело сделать с ней круг-другой в этой луже!

– Мадам Дюваль

– Чтоб вы знали, – отвечал капитан, – я от нее просто без ума! Никогда прежде так не увлекался старухами.

– Право, – воскликнул мистер Ловел, тоже глядя на купальщиков, – ума не приложу, почему на дамах такие жутко уродливые наряды[174]! Я много размышлял об этом, но так и не понял.

– Я бы хотела ввести в моду что-то новенькое, – сказала леди Луиза. – Никогда не любила купания, а все из-за нелепых туалетов! Ну же, не сочтите за труд, помогите мне придумать что-нибудь!

– Кто, я? Дорогая сударыня, – сказал мистер Ловел, самодовольно улыбаясь, – я не в силах помочь даме с таким изысканным вкусом, как ваш. К тому же я вовсе не разбираюсь в модных фасонах. Право, за всю жизнь я изобрел не больше трех! Но у меня никогда не было ни малейшей склонности наряжаться, никакого представления о стиле или элегантности.

– О, фи, мистер Ловел! Что вы такое говорите? Все мы знаем, что вы задаетеtonвbeau monde[175]! Заявляю: вы одеваетесь лучше всех.

– Ах, дорогая сударыня, вы совсем смутили меня! Это я-то хорошо одеваюсь? О нет, я даже не уверен, что прилично выгляжу, чтобы появляться на людях. Я до смерти боюсь выбирать туалеты. Поверьте, ваша светлость, сегодня утром я целых полчаса думал, что же мне надеть!

– Разрази меня гром, – воскликнул капитан, – жаль, что меня не было рядом! Со мной дело пошло бы быстрее. Полчаса думать о тряпках! Да кому, черт возьми, есть дело до того, что на вас надето?

– О капитан, – вмешалась миссис Селвин, – не сердитесь на джентльмена за то, что ондумалпо какой бы то ни было причине. Уверяю вас, он нечасто этим грешит.

– Право, сударыня, вы невероятно добры, – огрызнулся мистер Ловел.

– Так что же, – спросил капитан, – вы тут когда-нибудь ныряли?

– Нырял, сэр! – повторил мистер Ловел. – Что за странное слово! Но если вы имеете в видукупание, то я имел честь проделывать это много раз.

– Не сочтите за дерзость, скажите-ка, а что вы тогда делаете с этим вашим гнездом на голове? На вас столько жира и помады! Бьюсь об заклад, вы бы всплыли, как поплавок, если б нырнули!

– Что может быть проще! – воскликнула миссис Селвин. – Конечно, он всплыл бы вверх головой, она же легче всего!

– Чтобы проверить, – сказал капитан, – надо бы сделать из него солдата, и тогда уж решать, что легче – голова или ноги. Ну да ладно, ставлю десять фунтов к шиллингу: если я зашвырну его в воду головой вниз, он всплывет на своих напомаженных кудрях, крутнувшись, как волчок!

– По рукам! – воскликнул лорд Мертон. – Принимаю ваше пари.

– Правда? Черт меня возьми, тогда я проделаю это, вы и глазом моргнуть не успеете!

– Хи-хи, – деланно рассмеялся мистер Ловел и тут же отошел от окна, – клянусь честью, это очень любезно, но как можно спорить на кого-то без его согласия?

– Ловел, вы вне игры, – сказал мистер Коверли, – любой человек может делать ставки на вас, если пожелает. Ваше мнение тут неважно, даже если бы спорили на то, что ваш нос – небесно-голубого цвета.

– Да, – кивнула миссис Селвин, – спорить можно о чем угодно, даже о сущей бессмыслице: например, о том, что ум ваш блещет ярче, чем ваш наряд.

– Я против, – сказал мистер Ловел. – Быть предметом спора – это сомнительная привилегия. Я попрошу воздержаться от подобной вольности.

– Просите сколько хотите, – рявкнул капитан, – вот только кому есть до того дело? Предположим, я хочу поставить на то, что у вас нет ни одного зуба! И как вы мне помешаете?

– Позвольте поинтересоваться, сэр, и как же вы это докажете?

– Как? Да выбив у вас все зубы!

– Выбив зубы, сэр! – ужаснулся мистер Ловел. – Ей-богу, никогда не слышал ничего страшнее! Позвольте отметить, что никакое пари, по моему мнению, не может оправдать такую дикость!

Тут вмешался лорд Орвилл и поспешил отвести нас к экипажам.

На обратном пути мы разместились по каретам так же, как по дороге сюда. Миссис Бомонт пригласила всю компанию на обед и была так любезна, что попросила мисс Мирван погостить у нее во время ее пребывания в городе. Капитан будет жить в Хотуэллзе.

Первые полчаса после нашего возвращения мы выслушивали извинения мистера Ловела за то, что он будет обедать в костюме для верховой езды.

Миссис Бомонт, обратившись ко мне и мисс Мирван, спросила, как нам понравился Бат.

– Я надеюсь, – сказал мистер Ловел, – леди не считают, что действительно увидели Бат.

– Почему же нет? – воскликнул капитан. – Думаете, они засунули свои глаза в карманы?

– Нет, сэр, но я полагаю, вы не найдете ни одного человека… Ни одного человека какого бы то ни было сословия, который, побывав за одно утро в паре-тройке мест, скажет, что «видел Бат».

– Так вы думаете, – не сдавался неугомонный капитан, – что увидели бы больше, если бы поехали около полуночи?

– Нет, сэр, нет, – сказал мистер Ловел с надменной улыбкой, – я вижу, вы меня не поняли:мыникогда не называем такие поездки «увидеть Бат». Ехать нужно в сезон[176].

– Что же, черт возьми, можно увидеть только в одно время года?

Мистер Ловел снова улыбнулся, но, по-видимому, отвечать счел ниже своего достоинства.

– Батские развлечения, – сказал лорд Орвилл, – все схожи. Через какое-то время они наскучивают. Но хуже всего в Бате то, что тут раздолье для заядлых игроков.

– Надеюсь, милорд, вы не хотели бы запретить игру, – воскликнул лорд Мертон. – Это же самая соль жизни! Черт меня подери, да мне без игры белый свет не мил!

– Мне очень жаль это слышать, – серьезно сказал лорд Орвилл, глядя на леди Луизу.

– Ваша светлость не может быть судьей в этом вопросе, – продолжал лорд Мертон. – Но если однажды мы усадим вас за карточный стол, впредь жить не сможете без игры!

– Надеюсь, милорд, – намекнула леди Луиза, –выникогда не оставите карты радикого-тоиз присутствующих.

– Ваша светлость, – сказал лорд Мертон, опомнившись, – может заставить меня отказаться от чего угодно.

– Кроме как от нее самой, – ввернул мистер Коверли. – Ей-богу, милорд, думаю, я вам тут подсобил!

– А вы находчивы, Джек, – отвечал его милость, – у вас всегда наготове острое словцо. Я вот не претендую на подобные таланты.

– В самом деле, милорд? – спросила саркастичная миссис Селвин. – Что ж, это удивительно, учитывая, какой бы вы имели успех.

– Скажите, сударыня, – сказал мистер Ловел леди Луизе, – слышали ли вы новости?

– Новости! Какие новости?

– Да как же, слухи, которые

– Боже, нет. Расскажите же!

– О нет, сударыня, прошу вашу светлость простить меня. Это большой секрет, и я не упомянул бы о нем, если бы не решил, что вы уже все знаете.

– Господи, как вы можете быть таким чудовищем? Что за несносный человек! Конечно, вы со мной поделитесь, разве нет?

– Ваша светлость знает: я всегда рад повиноваться вам, но, клянусь честью, я и слова не скажу, если вы не пообещаете соблюдать строжайшую секретность.

– От меня бы вы такого обещания не дождались, – встрял капитан, – так что пришлось бы вам в кои-то веки заткнуться! Секретность, ха! Черт меня дери, и не стыдно вам призывать к секретности, когда собираетесь что-то рассказать женщине! Я бы охотнее разболтал тайну всему женскому полу, чем доверил ее такому фрукту, как вы!

– Такому фрукту, как я, сэр! – повторил мистер Ловел, роняя нож и вилку и напуская важный вид. – Я в самом деле не имею чести понимать вас.

– Не понимаете – и ладно, – сказал капитан. – Я вам объясню, как только пожелаете.

– Клянусь честью, – возмутился мистер Ловел, – я не стану скрывать, что мне полагалось бы почувствовать себя задетым. Однако наверняка это какая-то морская фразочка, так что я оставлю ее без внимания.

Тут лорд Орвилл, чтобы сменить тему, спросил мисс Мирван, собирается ли она провести всю следующую зиму в Лондоне.

– Нет, конечно, – вмешался капитан. – С чего бы? Она уже все там повидала.

– Так Лондон, – сказал мистер Ловел, улыбаясь леди Луизе, – стоит рассматривать только как набор достопримечательностей?

– Ну, мистер Всезнайка, а как вы сами его рассматриваете? Отвечайте же!

– О, сэр,выедва ли пойметеменя.Я недостаточно владею морским жаргоном, чтобы донести до вас свое мнение. Не думает ли ваша светлость, что задача достаточно трудна?

– О боже, ну конечно! – воскликнула леди Луиза. – Я бы скорее научила своего попугая говорить по-валлийски.

– Ха-ха-ха! Очаровательно! Ей-богу, ваша светлость сегодня в ударе, хотя, право же, вы всегда в ударе! Однако нужно честно признать: флотские джентльмены имеют свои обычаи, равно как и язык, разительно отличные от наших. Так что совершенно неудивительно: для морских волков Лондон – обычный спектакль, на который один раз сходишь – и довольно. Ха-ха-ха!

– Ха-ха! – откликнулась леди Луиза. – Какой вы забавный!

– Хе-хе! Клянусь честью, не могу удержаться от смеха! Разве можноувидеть Лондонза несколько недель!

– С какой же стати там задерживаться? – воскликнул капитан. – Торчать по целому дню на каждой улице?

Леди Луиза и мистер Ловел обменялись улыбками.

– Ручаюсь, коли мне надо было показать вам Лондон, я бы протащил вас от Сент-Джеймса до Уоппинга[177] за одно утро.

На их лицах вновь появились еще более презрительные улыбки. Заметив это, капитан сердито посмотрел на мистера Ловела и сказал:

– Эй, щеголь! Хватит скалиться! Я такой жаргон не понимаю! Коли продолжите, я вам уши надеру!

– Я против, сэр! – сказал мистер Ловел, сильно побледнев. – Это неприлично – так разговаривать с джентльменом!

– Протестуйте сколько угодно, – огрызнулся капитан, – но если уж я надумаю вам всыпать, то мало не покажется!

Затем, потребовав кружку эля, он с превеликим удовольствием осушил ее и вызывающе многозначительно подмигнул.

Мистер Ловел не ответил, но заметно помрачнел. Вскоре мы оставили джентльменов.

Мне пришло два письма: одно от леди Говард и миссис Мирван, в которых были любезнейшие поздравления, а второе от мадам Дюваль. Но, к моему немалому удивлению и тревоге, я не получила ни слова от вас!

Кажется, мадам Дюваль очень рада моим последним новостям. Сильная простуда, пишет она, мешает ей приехать в Бристоль. У Брэнгтонов все хорошо. Вот что она рассказала: «Мисс Полли скоро выходит замуж за мистера Брауна, а мистер Смит переехал, из-за чего дома стало ужасно скучно. Но это не самое ужасное.Pardi, хотела бы я, чтобы это было так! Со мной обошлись, как с пустым местом: месье Дюбуа имел подлость вернуться во Францию без меня». В заключение она заверила меня, как вы и предсказывали, что я одна унаследую все ее состояние, когда стану леди Орвилл.

За чаем к нам присоединились все джентльмены, кроме капитана Мирвана. Он отправился в гостиницу, где собирался ночевать, и попросил дочь поехать с ним, чтобы она забрала своебарахло, как он изволил выразиться.

Едва они отбыли, все еще мрачный мистер Ловел отметил:

– В жизни не видел такого вульгарного, грубого человека, как этот капитан! Клянусь честью, он приехал сюда только для того, чтобы затеять ссору. Но, даю слово, я не доставлю ему такого удовольствия.

– Право, – воскликнула леди Луиза, – он меня до смерти напугал, в жизни не слышала, чтобы кто-то говорил такие жуткие вещи!

– Полагаю, – серьезно сказала миссис Селвин, – он угрожал надрать вам уши, мистер Ловел, не так ли?

– Ей-богу, сударыня, – пробормотал мистер Ловел, краснея, – если обращать внимание на каждое слово людей низшего сорта, от их грубости покоя не будет. Так что, на мой взгляд, разумнее оставаться выше этого и вовсе не замечать их.

– Неужели? – переспросила миссис Селвин все так же серьезно. – И молчаливо сносить оскорбления?

Тут я услышала, как экипаж капитана остановился у двери, и побежала вниз, чтобы встретить Марию. Она была одна и сказала, что ее отец определенно что-то задумал против мистера Ловела и послал ее вперед. Мы прогуливались в саду до его возвращения. Вскоре к нам присоединился лорд Орвилл. Он попросил позволить ему пойти с нами и не лишать его нашего драгоценного общества. Мой дорогой сэр, с радостью признаюсь: я никогда еще не проводила получаса в таком полном счастье!

Кажется, все огорчились, когда капитан вернулся, чего не скажешь о нем самом: он был чем-то доволен не меньше, чем мы трое до его приезда. Он пощекотал свою дочь под подбородком и потер руки, едва сдерживая ликование. Мы проводили его в гостиную, где, даже не поздоровавшись с миссис Бомонт, он напустил на себя серьезный вид, подошел к мистеру Ловелу и рявкнул:

– Нет ли у вас брата в здешних краях?

– У меня, сэр? Нет, слава Небесам, я свободен от такой обузы.

– Я встретил кой-кого так на вас похожего! Я бы поклялся, что он ваш брат-близнец, – воскликнул капитан.

– Я бы с огромным удовольствием на него посмотрел, – сказал мистер Ловел, – право же, я не имею ни малейшего представления, кто это, и мне крайне любопытно его увидеть.

В этот момент слуга капитана, открыв дверь, сказал:

– Невысокий джентльмен внизу спрашивает мистера Ловела.

– Велите ему подняться, – сказала миссис Бомонт. – Но где же Уильям?

– Представить себе не могу, о ком идет речь, – продолжал мистер Ловел, – не припоминаю никакого невысокого джентльмена, кто был бы сейчас в Бристоле, кроме, конечно же, маркиза Чарлтона, но я не думаю, что это он. Но кто же еще такого маленького роста?..

Слуги загалдели, все взгляды обратились на дверь. Нетерпеливый капитан поспешил распахнуть ее и, захлопав в ладоши, воскликнул:

– Ей-богу, вот тот самый человек, которого я принял было за вашего родственника!

И, к нашему превеликому изумлению, он втащил в комнату обезьяну, разодетую в полный костюмà la mode[178]!

Почти все испугались. Бедный мистер Ловел себя не помнил от негодования. Леди Луиза визжала, не умолкая. Мисс Мирван и я невольно вспрыгнули на стулья, и даже миссис Бомонт последовала нашему примеру. Лорд Орвилл загородил меня собой, а миссис Селвин, лорд Мертон и мистер Коверли принялись громко, безудержно хохотать. К ним присоединился капитан и смеялся до тех пор, пока не повалился на пол.

Сквозь общий гвалт пробился пронзительный голос леди Луизы:

– Уберите это! – визжала она вне себя от страха. – Уберите этого монстра! Я упаду в обморок, я упаду в обморок, если вы его не уберете!

Разъяренный мистер Ловел спросил у капитана, что тот имеет в виду.

– Имею в виду? – переспросил капитан, как только к нему вернулся дар речи. – Да просто хотел показать вам, как вы выглядите, только и всего!

Он поднялся, указал на обезьяну и добавил:

– Ну-с, леди и джентльмены, рассудите сами! Они ж похожи как две капли воды! Жизнью клянусь, если б не хвост, вы бы и не заметили разницу!

– Сэр, – воскликнул мистер Ловел, топнув ногой. – Я скоро выйду из себя!

– Давайте же повеселимся! – продолжал неугомонный капитан. – Поменяйтесь фраком и жилетом с мусье Зубоскалом, и вы сами не отличите, кто есть кто!

– Не отличить себя от обезьяны! Уверяю вас, сэр, со мной нельзя так обращаться!.. Я этого не стерплю, будь я проклят, если стерплю!

– Ого, здорово! – воскликнул капитан. – Неужто сударь гневается? Ну-ну, не злитесь, подойдите, он вас не укусит. Давайте, пожмите ему лапу, он вам ничего не сделает! Подойдите, поцелуйтесь же и будьте друзьями!

– Кто, я? – вскричал мистер Ловел, вне себя от досады. – Пока я жив, я ни за что не дотронусь до мартышки!

– Вызовите его на дуэль, – предложил мистер Коверли, – а я буду вашим секундантом!

– Отличная идея! – сказал капитан. – А я буду секундантом моего приятеля, мистера Клацкогтя. Ну же, чего мешкать-то! Деритесь не на жизнь, а на смерть!

– Упаси Боже, – воскликнул мистер Ловел, отступая, – я бы скорее сразился с бешеным быком!

– Мне тоже не нравится эта тварь, – сказал лорд Мертон, – она так ужасно скалится!

– О, я до смерти напугана, – закричала леди Луиза, – уберите это, или я умру!

– Капитан, – воззвал лорд Орвилл, – дамы встревожены, и я вынужден просить вас отослать обезьяну.

– Да чем одна обезьяна опаснее другой? – отвечал капитан. – Но если это порадует дам, давайте выставим их обоих!

– Что вы имеете в виду, сэр? – вскричал мистер Ловел, поднимая свою трость.

– Это вы что имеете в виду? – проревел капитан. – Опустите трость, я вам говорю!

Бедный мистер Ловел, слишком напуганный, чтобы накинуться на капитана, но слишком разъяренный, чтобы подчиниться, обернулся и, совсем не подумав о последствиях, изо всех сил ударил обезьяну.

В ответ она немедленно вцепилась в мистера Ловела, повисла у него на шее и впилась зубами в его ухо.

Мне стало искренне жалко беднягу. Он напыщенный фат, но не сделал ничего, что заслуживало бы подобного обращения.

Было непонятно, кто кричит громче: мистер Ловел или охваченная страхом леди Луиза, которая, наверное, подумала, что ее покусают следующей. Капитан же чуть ли не ревел от восторга.

Не так поступил лорд Орвилл – как всегда человеколюбивый, добрый и великодушный. Поняв, что мне ничего не угрожает, он схватил обезьяну за шиворот, заставил ее отцепиться от мистера Ловела, вышвырнул из комнаты и закрыл дверь.

Мистер Ловел являл собою ужасное зрелище. Лицо его было залито слезами, кровь стекала с уха прямо на фрак. Он рухнул на пол, стеная:

– О, я умираю, я умираю! Я до смерти искусан!

– Капитан Мирван, – возмутилась миссис Бомонт, – я вынуждена признаться, что не вижу ничего остроумного в этой выходке. Мне жаль, что подобная жестокость произошла в моем доме.

– Боже, сударыня, – сказал капитан, отсмеявшись, – откуда ж я знал, что они так поссорятся? Ей-богу, я притащил обезьяну, чтобы они с братом-близнецом подружились!

– Честное слово, – сказал мистер Коверли, – я бы и за тысячу фунтов не позволил так с собой обойтись!

– Глядишь, такое случится и с вами, – пригрозил капитан, – как видите, этому молодчику досталось забесплатно!

Затем он повернулся к мистеру Ловелу.

– Ну же, будьте паинькой, все еще может хорошо закончиться, и вы, и мистер Хвостатый станете добрыми друзьями.

– Я поражен, миссис Бомонт, – воскликнул мистер Ловел, вскакивая, – что вы позволяете так бесчеловечно обращаться с гостем в вашем доме.

– Не слишком ли много шуму из ничего? – фыркнул бесчувственный капитан. – Всего лишь ухо поцарапано, будто бы с вас недавно сняли колодки[179].

– Совершенно верно! – вставила миссис Селвин. – Кто знает, может быть, благодаря этой царапине вы сойдете за автора антиправительственных памфлетов?[180]

– О нет, – простонал мистер Ловел, грустно осматривая свое платье, – мой новый верховой костюм теперь весь в крови!

– Ха-ха-ха, – рассмеялся капитан, – видите, как оно выходит, ежели целый час раздумывать, что надеть!

Мистер Ловел подошел к зеркалу и воскликнул:

– О боже, какая ужасная рана! Я никогда больше не смогу показать ухо!

– Придется вам его спрятать под париком! – подсказал капитан.

– Под париком! – повторил напуганный мистер Ловел. – Чтобы я? Носил парик? Ни за что, я не соглашусь на такое даже за тысячу фунтов в час!

– Право слово, – сказала леди Луиза, – это самое ужасное предложение, что я когда-либо слышала!

Тогда лорд Орвилл, поняв, что эта перепалка едва ли прекратится, предложил капитану прогуляться. Тот согласился и, торжествующе кивнув мистеру Ловелу, отправился вниз с его светлостью.

– Клянусь честью, – сказал мистер Ловел, когда дверь закрылась, – этот малый – самый настоящий дикарь! Его нельзя допускать в цивилизованное общество.

– Ловел, – прошептал мистер Коверли тихо, но при этом так, чтобы все слышали, – вы определенно должны проткнуть его шпагой, нельзя мириться с таким оскорблением.

– Сэр, – отвечал мистер Ловел, – если бы речь шла об обычном человеке, я бы ни секунды не раздумывал, но, право же, биться с этим варваром, который всю свою жизнь только и

– Но, Ловел, – продолжил лорд Мертон тем же деланным шепотом, – вы должны призвать его к ответу.

– Каждый человек, – раздраженно отвечал пострадавший, – лучший судья в том, что касается его собственных дел. Я не спрашивал у вас совета.

– Ей-богу, Ловел, – сказал мистер Коверли, – вы уже влипли! Вы не можете так просто это оставить!

– Сэр, – вскричал мистер Ловел, – в подобающем случае я был бы так же готов продемонстрировать свою храбрость, как и любой другой! Но дуэль – из-за такого пустяка!.. Об этом стыдно и думать!

– Из-за пустяка! – воскликнула миссис Селвин. – Боже правый, и вы подняли такую шумиху из-за пустяка?

– Сударыня, – ответил бедняга, смутившись, – поначалу я подумал, что меня укусили за щеку, но раз пострадало лишь ухо, это не так уж важно. Миссис Бомонт, позвольте пожелать вам хорошего вечера. Наверняка мой экипаж подан.

И он быстро вышел из комнаты.

Что за переполох поднял этот бедокур-капитан! Если бы я вынуждена была задержаться здесь дольше, даже общество моей дорогой Марии едва ли примирило бы меня с его присутствием, ведь он постоянно сеет раздор.

Когда капитан вернулся и услышал о том, что мистер Ловел молча уехал, его ликование было безграничным.

– Ха! – вскричал он. – Хорошенько же я ему всыпал! Ручаюсь, завтра он не потратит и целого часа на раздумья, что бы такого напялить! Его фрак (тут он повернулся ко мне) отлично сочетался бы с лучшим лионским шелком мадам Модницы! Ей-богу, вот была бы потеха, заявись сюда старая драная кошка, уж я бы и ей наподдал!

Все, кроме лорда Орвилла, мисс Мирван и меня, играли в карты, а мы втроем – о, насколько же более приятно мы провели время!

Мы наслаждались увлекательной беседой, когда слуга принес мне письмо. Он сказал, что оно почему-то затерялось в пути. Сами посудите, что я испытала, увидев, мой дорогой сэр, ваш драгоценный почерк! По моему лицу лорд Орвилл вскоре понял, от кого письмо. Он хорошо знал, насколько это важно, и, заверив меня, что никто ничего не заметит, попросил меня тут же вскрыть его.

Я действительно распечатала письмо, но не сумела дочитать его до конца. Ваше безоговорочное согласие, повергшее меня в трепет; ваши ласковые слова, заверения, что не осталось никаких препятствий для нерушимого союза вашей Эвелины с возлюбленным властелином ее сердца, – все это вызвало у меня такую бурю чувств, что я, хоть и была очень счастлива, никак не могла совладать с собой. Ослепленная слезами благодарности и радости, я оставила попытки внимательно прочесть ваше послание до тех пор, пока не вернусь в свою комнату. Не в силах ответить на расспросы лорда Орвилла, я отдала ему письмо, чтобы оно само рассказало ему обо всем.

Лорд Орвилл был очень тронут вашей добротой. Он поцеловал письмо, вернул его мне и, нежно прижав мою руку к своему сердцу, тихо сказал:

– Теперь вы моя! Ах, моя Эвелина, сможет ли мое сердце вместить такое огромное счастье? Кажется, оно уже переполнено!

Я не ответила. Я едва ли произнесла еще одно слово за весь оставшийся вечер, ведь, когда ты безмерно счастлива, так трудно говорить!..

О мой дорогой сэр! Как мне не терпится выразить ту благодарность, которую я испытываю! Я сделаю это от всего сердца, стоя перед вами на коленях, когда вы благословите меня и когда мой благородный, мой любимый лорд Орвилл представит вам свою удостоенную высокой чести и трижды счастливую Эвелину.

Я постараюсь написать несколько строк в четверг и отправлю их вам с нарочным, чтобы подтвердить наш приезд в Берри-Хилл, если не возникнет никаких помех.

Возможно, я в первый и в последний раз смогу воспользоваться именем, которое теперь ношу. Поэтому, позвольте мне, мой дорогой сэр, подписаться вашей благодарной и любящей Эвелиной Белмонт.

Леди Луиза изъявила желание присутствовать на церемонии, как и мисс Мирван, и миссис Селвин. Мистер Макартни тем же утром обвенчается с моей приемной сестрой, и мой отец сам проводит нас обеих к алтарю.

Письмо XXII

Мистер Вилларс – к Эвелине

Теперь все мои сокровенные желания исполнились, ведь моя Эвелина обрела то блаженство, которого заслуживает!

Да, дитя мое, твое счастье выгравировано золотыми буквами на скрижалях моего сердца, и их невозможно стереть. Ведь если жестокая и всеведущая Беда попытается вырвать их из моей груди, невесомая ткань жизни порвется, моя плоть лишится последних сил, что ее питают, и ледяная рука ухватит лишь тень, неуязвимую к ее прикосновению.

Дать тебе мое согласие? О радость, утешение и гордость моей жизни, это слово слишком холодное, слишком бездушное, оно не способно выразить все мое горячее одобрение! Да, кротко благодаря Провидение, я даю тебе мое согласие, и залогом его станут те немногие дни, что мне остались.

Так поспеши же, дорогая моя девочка, порадовать меня своим возвращением и принять благословения, которыми переполнено мое любящее сердце! О моя Эвелина, помоги же мне и услышь мою единственную смиренную, но пылкую мольбу, которая все еще звучит в моих молитвах. Пусть же то счастье, к которому ты восходишь, не сделает тебя легкомысленной, пусть же твои чистые помыслы осияют твое благоденствие! Пусть же немощная и дряхлая плоть твоего обожающего родителя, уже почти совсем износившаяся за годы страданий и болезней, выдержит встречу с той, кого я люблю больше всего на свете. Я молюсь, чтобы раны, которые в прошлом нанесла суровая судьба, исцелились и очистились благодаря моему последнему утешению: я обрету его, когда перед смертью благословлю свое дорогое дитя! Все, чего я желаю, это закрыть лучащиеся счастьем глаза в твоем присутствии и испустить последний вздох в твоих объятиях!

Не скорби, о дитя, о моем уходе! Не скорби в этот неизбежный миг! Но пусть твой конец будет таким же безмятежным! О, дай Боже, чтобы ты, когда дни твои окажутся сочтены, завершила свой земной путь с таким же спокойным достоинством! Да будешь ты окружена такой же нежной заботой и беззаветной любовью, как твой счастливый отец! И пусть, когда ты изопьешь свою чашу до дна, кто-то любимый станет оплакивать тебя так же умиленно, но без горечи, – твое ненаглядное дитя, новая Эвелина!

А. Вилларс

Письмо XXIII

Эвелина – к преподобному мистеру Вилларсу

Все закончилось, мой дорогой сэр, судьба вашей Эвелины решена! Сегодня утром, переполненная счастьем и благодарностью, она навсегда соединилась с тем, кого ей суждено любить вечно!

Ничего больше написать не успеваю. Уже подан экипаж, который

Эвелина

Конец

Сноски

Чепцы в то время носили женщины всех возрастов, как в помещении, так и на улице, под шляпами.

Дэвид Гаррик (1717–1779) – известный британский актер. Рейнджер из комедии «Ревнивый муж» Б. Ходли (1747) – был одной из его самых популярных ролей.

Кларинда – одна из героинь «Ревнивого мужа», кузина Рейнджера.

Портлендская часовня – под этим именем была известна часовня собора Св. Павла на Грейт-Портленд-стрит, построенная в 1766 г.

Сент-Джеймс-парк – один из многих королевских парков Лондона, лежащий к югу от Сент-Джеймсского дворца. Генрих VIII приобрел его в XVI веке, когда дворец был королевской резиденцией. Как парк, так и гравиевая аллея были открыты для публики.

Имеется в виду Букингемский дворец.

Скорее всего, Эвелина поехала на бал в платье à la française. Оно состояло из юбки и верхнего платья с рукавами, напоминающего накидку. Спереди обычно прикалывался стомак – декоративная панель, служившая одновременно украшением и своеобразной застежкой.

Высокие прически того времени нуждались в дополнительной поддержке, к голове могли прикалываться подушечки из конского волоса, которые затем прикрывались своими или накладными волосами.

Модные балы начинались с менуэтов – танцев, считавшихся наиболее элегантными и утонченными.

Елена – персонаж древнегреческой мифологии, красивейшая из женщин. Из-за ее похищения Парисом началась Троянская война.

Итальянская опера считалась модным развлечением для высших классов, Берни подчеркивает утонченность вкусов Эвелины.

В 1770-х в Королевском театре с декабря по июнь спектакли давались два раза в неделю. Они были трех видов: opera seria – «серьезная опера», opera buffa – «комическая опера» и балет. Публика особенно стремилась послушать отдельных певцов, включая кастратов, часто приезжавших из Италии. Лишь небольшое количество опер исполнялось на итальянском языке, хотя оперный театр был очень модным местом.

Один из т. н. «развлекательных садов» – Ранела – был основан в 1742 году и считался наиболее изысканным среди конкурентов – садов Воксхолл и Мэрибоун. Здесь, как и в других подобных местах, проходили концерты, маскарады и танцы.

На аукционах можно было купить мебель, картины и другие произведения искусства. В антикварных лавках приобретались экзотические и необычные предметы.

Кофейня в Королевском театре в 1770-х скорее напоминала модный клуб, в котором собиралась светская публика, предпочитавшая общение просмотру спектаклей.

Под отдельным кабинетом подразумевается так или иначе отгороженная кабинка в заведении общественного питания, где компания могла уединиться от остальной публики.

Ридотто – особое увеселение на открытом воздухе, включавшее в себя танцы и музыкальный концерт, в Англии впервые появилось в 1722 году. Особенно популярны были ridotto al fresco в садах Воксхолл.

В оригинале – assembly, т. е. публичный бал. Берни подчеркивает разницу между частным балом у миссис Стэнли и публичным.

Отсылкак «Двенадцатой ночи» Шекспира (пер. М. Лозинского).

Кротость очей – общее место в литературе того периода. Сэр Клемент не использует прямой цитаты, но пентаметр подчеркивает расхожесть его слов.

На балах в описываемый период танцевали контрдансы – танцы, в которых чаще всего пары делились на первые и вторые. Кавалеры и дамы стояли в линиях друг напротив друга, составляя сет. Выполняя фигуры, первые пары менялись местами со вторыми, спускаясь вниз по сету, в то время как вторые в процессе танца поднимались вверх. Таким образом пройдя сет до конца, первая пара выжидала один музыкальный фрагмент в конце линии, после чего становилась второй. Сэр Клемент говорит, что, согласно тогдашним правилам приличия, они с Эвелиной должны были протанцевать контрданс и как вторая пара, поднявшись вверх по сету.

Портшез – транспортное средство для одного человека, состоявшее из небольшого кузова с окном, дверями, с сиденьем внутри и ручками снаружи. Пассажир садился в портшез, после чего носильщики подхватывали его спереди и сзади и несли до нужного места. Официально портшезы появились в Лондоне в 1634 году.

То же самое, что фанточини, слово, которое Эвелина употребит ниже (от итальянского fantoccino – кукла-марионетка).

Ей-богу, месье (фр.).

Задача таких мальчишек была освещать путь пешеходам или экипажам.

Боже мой (фр.).

Я в отчаянии (фр.).

Имеется в виду золотое правило нравственности: «Относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе». Лежит в основе многих мировых религий.

Ей-богу (фр.).

Ей-богу, месье (фр.).

Молл – уменьшительное от Марии.

Боже мой (фр.).

Сэр Джон Филдинг (1721–1780) – известный лондонский судья и реформатор XVIII века. Вместе со своим братом, главным судьей Генри Филдингом, организовал профессиональную полицию, повысил компетенцию судейских сотрудников, боролся с коррупцией.

Вдовий траур полагалось носить куда дольше трех месяцев. Он мог длиться годами.

Берни подчеркивает модный образ жизни Мирванов. Чем позже люди вставали и принимали пищу, тем более модным это считалось.

Ротонда – большое круглое здание в садах Ранела, которое, вероятно, было построено по образцу римского Пантеона.

Капитан явно имеет в виду макарони. К 1770-м гг. эта группа модников, предпочитавших итальянский стиль в одежде. Подчеркнутая изысканность туалетов ассоциировалась с изнеженностью и неспособностью защищать британскую нацию, как подобало (по мнению капитана) настоящим мужчинам.

Сити во времена Берни – непрестижный район на востоке Лондона, ассоциировавшийся с торговлей.

Фартуки были частью женского платья во всех случаях, кроме парадных туалетов: вечерних, бальных и придворных.

Музей Кокса (1772–1775) – один из самых популярных музеев Лондона, который был расположен в садах Спринг-Гарденс. Джеймс Кокс был британским предпринимателем, изобретателем и ювелиром. В музее выставлялись всевозможные затейливые механизмы, музыкальные шкатулки и т. п.

Один из четырех гимнов Джорджа Фредерика Генделя, написанный по случаю коронации Георга II в 1727 году.

Смесь с резким запахом, обычно содержавшая карбонат аммония, использовавшаяся при обмороках и головных болях.

Передняя часть сцены в театре Друри-Лейн выступала вперед, поэтому две пары лож оказывались фактически на сцене. Они были самыми дорогими.

«Любовь за любовь» (1695) – комедия У. Конгрива.

Обычно представление в XVIII веке не ограничивалось одним спектаклем. После него могло быть короткое танцевальное выступление или, как в данном случае, фарс.

Наши правила этикета(фр.).

Ложный стыд(фр.).

Иезавель – жена израильского царя Ахава, известная своей кровожадностью и желанием восстановить идолопоклонство среди израильского народа. Ее имя ассоциировалось с греховностью. 3 Цар. 16:31, 18:4; 4 Цар. 9:37.

Мистер Тэттл и мистер Бен – герои пьесы Конгрива «Любовь за любовь». Первый – тщеславный фат, второй – персонаж, напоминающий капитана Мирвана своей грубостью и принадлежностью к морскому флоту.

Мисс Прю – героиня «Любви за любовь», наивная провинциалка, которую прочили в жены мистеру Бену.

Но, возможно, это всего лишь такая манера выражаться(фр.).

Анжелика – главная героиня пьесы, до последнего скрывающая свои чувства к главному герою, Валентину. В конце пьесы спасает его от договора, заключенного с его отцом, который должен был передать все состояние брату Валентина, мистеру Бену.

«Ловкий пройдоха» (1763) – популярный фарс Джорджа Колмана-старшего.

Модных(фр.).

Джузеппе Миллико (1732–1802) – популярный итальянский певец-кастрат и композитор.

После каждого акта оперы обычно следовало небольшое балетное представление, для которого приходилось менять декорации. Завершалась опера более длинным балетным представлением.

Бедлам – Бетлемская королевская больница или госпиталь Св. Марии Вифлеемской, психиатрическая больница в Лондоне. Капитан имеет в виду, что опера сведет его с ума.

Пантеон – место публичных развлечений, находившееся на южном конце Оксфорд-стрит в Лондоне, спроектированное Джеймсом Уайаттом и открытое в 1772 году, состоявшее из комплекса зданий. Центральная ротонда напоминала римский Пантеон своим огромным куполом. Здесь проводились увеселения, в частности, зимние: балы, маскарады, концерты. Вплоть до 1780-х годов Пантеон был очень модным местом для сливок общества.

Лорд Орвилл проводит параллель с римским Пантеоном, который был построен как храм. В переводе с греческого «пантеон» означает «храм всех богов».

Настоящего вкуса(фр.).

Людей соответствующего круга(фр.).

Скуки(фр.).

Калькуттская черная яма (или черная дыра) – название крошечной тюремной камеры в калькуттском форте Уильям, где в 1756 году погибло более 100 узников – английских солдат. Смерть наступила из-за удушья. Они были брошены в «черную дыру» Сираджем уд-Даулом за плохое обращение с местными жителями.

Здесь капитан вновь нападает на изнеженных мужчин, чьими неизменными аксессуарами считались шпага и парик (в оригинале использовано слово «bag», т. е. bag-wig, парик со специальным мешочком сзади, куда модники того времени прятали свои длинные волосы).

Оставьте его, мой друг, не пытайтесь его перевоспитать, это тупое животное, не стоит того(фр.).

Месье капитан, не желаете ли вы попросить у меня прощения? (фр.)

Простите, месье? (фр.)

Черт возьми, я ничегошеньки не понимаю! (фр.)

4 июня – день рождения Георга III и окончание лондонского сезона.

Почтовые кареты – крупные экипажи, которые перевозили большое количество людей между определенными локациями. Почтовые кареты ходили по расписанию. Не найдя способа добраться «общественным транспортом», мадам Дюваль ищет наемный экипаж.

Боже мой! Ну и история! Что же мне делать?(фр.)

Боже правый!(фр.)

Конный пруд – водоем, предназначенный для купания и поения лошадей.

Гардеробная – небольшая комната, примыкавшая к спальне, где леди переодевались и занимались своим туалетом. Гардеробная могла также играть роль малой личной гостиной.

Мировые судьи, или магистраты, обычно были местными сквайрами или священнослужителями – самые важные представители исполнительной власти на уровне графств во времена, описываемые Берни. У них были помощники – профессиональные юристы, которые консультировали мировых судей по правовым вопросам.

Бельем в то время могли называться разные предметы одежды, сделанные из тонкого полотна. Например, нижние рукава, выглядывавшие из-под платья, а также нижняя рубашка и корсет.

Помада (паста на основе жира с добавлением розовой воды, эфирных масел, гвоздики, лимона и т. п.) и пудра (например, из крахмала и толченых костей) использовались для укладки волос.

В оригинале – unspoil. Ф. Берни сама придумала это слово, чтобы в очередной раз подчеркнуть, что мадам Дюваль не очень хорошо владеет английским языком.

Слава богу (фр.).

Боже правый! Да это же мадемуазель! (фр.)

О небеса! Что за варвар!(фр.)

Восточная часть Холборна – района, упоминавшегося ранее.

Распорядок дня знати был достаточно четким, существовало строго определенное время для нанесения визитов, приемов пищи и так далее.

Здесь и далее стихи в переводе С. Б. Лихачевой.

Эвелина делает отсылку к сатирической поэме А. Поупа «Дунсиада» (1728–1743). В ней главная среди богинь – как раз Скука.

Т. е. бал на Хэмпстедских источниках, на северо-западе Лондона. Источники были местом отдыха с кофейней, таверной, магазинами, бальной залой, которая так и называлась: длинная комната (Long Room).

Эвелина цитирует перевод «Илиады» А. Поупа (1715). Песнь III, строфы 360–5. Поуп перевел «Илиаду» (а впоследствии и «Одиссею») на английский язык пятистопным ямбом, парнорифмованными двустишиями, позволив себе довольно далеко отойти от исходного текста. (Так, английский историк Э. Гиббон утверждал, что перевод Поупа «обладает всеми достоинствами, кроме схожести с оригиналом».) Однако читающая публика пришла от «Илиады» Поупа в восторг: несмотря на появившееся впоследствии множество стихотворных и прозаических переводов поэмы Гомера на английский язык, именно перевод Поупа остается в Англии классическим.

Новая Джорджия – развлекательные сады в Лондоне, которые открылись в 1737 г.

Кофейня, открытая в 1690 году в Лондоне Джеймсом Солтером (James Salter). Там была представлена коллекция всевозможных диковинок, собранных врачом и натуралистом сэром Хансом Слоаном (1660–1753 гг.).

Седлерские источники – развлекательный сад на северо-востоке Лондона, известный своими концертами и выступлениями канатоходцев.

Монумент – спроектированная известным британским архитектором Кристофером Реном (1632–1723) каменная колонна в неоклассическом стиле (1677 г.). Была воздвигнута в память о Великом лондонском пожаре 1666 года.

Одни из наиболее известных развлекательных садов Лондона XVIII века.

Театр Фута – т. н. «маленький театр на Хеймаркете». Противопоставлялся Королевскому оперному театру.

То же самое, что театр Фута.

«Несовершеннолетний» и «Комиссар» – сатирические городские комедии Сэмюэла Фута (1720–1777), актера и управляющего театра на Хеймаркете.

Уайт-Кондуит-Хаус – развлекательный сад с чайной в Ислингтоне.

Трактир в Кэмден-Тауне.

Бэгниджские источники – развлекательный сад с чайной на севере Лондона. Помимо чая, тут можно было выпить целебные воды.

100

Крупнейшие развлекательные сады того времени, просуществовавшие с XVII (с 1661 года) по конец XIX в. в Лондоне. В период, описываемый в «Эвелине», сады были на пике популярности. Здесь проходили изысканные музыкальные концерты, давались фейерверки. Функционировал искусственный водопад, можно было любоваться скульптурой, триумфальными арками, готическими развалинами и т. п. Тут можно было заказать поесть и выпить. Ночью сады освещались масляными лампочками.

101

До 1750 года до Воксхолла обычно добирались на лодках. После этого построили Вестминстерский мост, и можно было доехать пешком или в экипаже. Путешествие на лодке подчеркивало, что сады были своеобразным раем на земле, и чтобы достичь их, требовалось пересечь водную границу.

102

Отсылка к «Моральным опытам» А. Поупа (1731 г., эпистола IV). Эвелине больше по вкусу более современная и естественная планировка. В Воксхолле же две главные аллеи были прямыми и шли параллельно друг другу.

103

Искусственный водопад в Воксхолле, имитировавший сельский пейзаж.

104

Ложи в Воксхолле – крытые беседки, защищавшие посетителей от ветра и дождя, оборудованные лавками и столами. Внутренняя часть лож была украшена британской живописью – в основном жанровыми бытовыми сценками. Многие из картин написали Фрэнсис Хейман и его ученики. Здесь можно было заказать еду и напитки.

105

Несмотря на то, что владельцы Воксхолла – Джонатан Тайерс, а затем его сын – старались позиционировать его как место для благородной публики с невинными и при этом изысканными развлечениями, иногда туда проникали дебоширы, которые могли крушить все вокруг. Например, 4 сентября 1744 года группа подвыпивших посетителей нанесла ущерб освещению садов.

106

В Воксхолле следили за безопасностью, но темные аллеи – отдаленные и мало освещенные – могли быть опасными для девушек. Зачастую они становились пристанищем проституток и местом для интимных свиданий.

107

Благородным леди в XVIII веке не подобало выставлять себя напоказ. Профессия актрисы ассоциировалась с проституцией.

108

Ах, мадемуазель! Как я раз вас видеть!(фр.)

109

Римский бог моря. Имеется в виду картина 1765 г. Ф. Хеймана (1708–1776), на которой изображенный в античном стиле полуобнаженный Нептун с трезубцем помогает британцам в борьбе с французским флотом.

110

Сэр Клемент удивлен, что путь лежит в непрестижный район Лондона.

111

Брэнгтон спрашивает о профессии сэра Клемента. Сэр Клемент – богатый джентльмен, не нуждающийся в работе. Берни подчеркивает разницу в социальном положении Брэнгтонов и Уиллоби.

112

На сей раз(фр.).

113

Скуку(фр.).

114

Для дамы в возрасте мадам Дюваль считалось неподобающим танцевать менуэт.

115

Мистер Смит, как единственный мужчина в компании, должен был обратиться к распорядителю бала, чтобы тот подыскал для мадам Дюваль партнера для менуэта.

116

Место в контрдансе на не слишком пафосных балах могло разыгрываться по жребию. Чем выше в сете стояла пара, тем больше внимания она привлекала. Также место могло отражать социальный статус танцующих.

117

После завершения обучения молодые люди часто отправлялись в путешествие по Европе, в процессе которого получали завершающие штрихи к образованию.

118

Мэрибоун – одни из развлекательных садов на западе Лондона (1738–1776). Были известны устраивавшимися там концертами и фейерверками.

119

Джованни Баттиста Торре – пиротехник, организовавший фейерверки на свадьбе будущего короля Людовика XVI и Марии-Антуанетты в 1770 году. Два года проработал в

120

Франсуа-Ипполит Бартелемон (1741–1808) – французский композитор и скрипач.

121

Известный древнегреческий миф об Эвридике, лесной дриаде, и Орфее, ее муже, талантливом музыканте и певце. Эвридику укусила ядовитая змея, и она умерла. Орфей отправился за ней в царство мертвых и с помощью своей музыки смог убедить Персефону и Аида отпустить жену. Однако он нарушил их условие и, выходя из подземного мира, оглянулся на нее. Из-за этого она осталась в царстве мертвых навсегда.

122

В садах Мэрибоун, как и в других, могли встречаться проститутки. Эвелина не сразу поняла, что женщины, к которым она обратилась, не были достойными леди.

123

Гайд-парк – большой фешенебельный парк на западном окончании Лондона, где было принято прогуливаться, кататься в экипажах и верхом. Он переходил в Кенсингтонские сады, примыкавшие к Кенсингтонскому дворцу. Планировка Кенсингтонских садов не была четкой, в отличие от, например, Воксхолла. Обычно здесь проводила время особенно утонченная публика.

124

В то время Кенсингтон был деревушкой, не входившей в часть Лондона.

125

Как аристократ, лорд Орвилл мог иметь дела во дворце.

126

Фешенебельное место на севере Пикадилли.

127

Так вы не любите этого мальчишку, мадемуазель!(фр.)

128

Ах, ты возвращаешь мне жизнь!(фр.)

129

Для женщины считалось неприличным вступать в переписку с мужчиной, если они не были помолвлены. Эвелина сама отчасти нарушила приличия, написав Орвиллу, и поэтому особенно шокирована предположением, что переписка может продолжиться.

130

В то время не было конвертов. Им служил либо чистый лист бумаги, либо обратная сторона письма. Письмо складывалось и запечатывалось печатью.

131

Бристоль – город-курорт на реке Эйвон. Хоть и менее популярный, чем Бат, Бристоль привлек широкое внимание публики с 1695 года, когда здесь был построен павильон для питья вод, достойная гостиница, появились магазины и т. п. Хотуэллз – район Бристоля неподалеку от центра города, лежащий к югу от его ближайшего пригорода, Клифтона.

132

Эвелина критикует миссис Селвин за утрату женственности в результате чрезмерной, по ее мнению, учености. Слишком много учиться и обладать глубокими знаниями считалось зазорным для женщины, вредным для характера и здоровья.

133

В оригинале – pump room, т. е. «насосная комната». Зала, в которой публика, приехавшая в город, пила воды и общалась. В сезон по утрам тут играл оркестр.

134

Река, протекающая через Бристоль и Бат.

135

Кстати(фр.).

136

Либертин – понятие, распространенное в XVII–XVIII вв., означающее человека, придерживающегося свободных взглядов на мораль и этику. Ярким примером либертина является Вальмон из романа Ш. де Лакло «Опасные связи».

137

Клифтон был фешенебельным районом Бристоля, который активно застраивался и развивался во время, описываемое Берни.

138

Легкий четырехколесный экипаж, обычно запряженный одной лошадью. Одно сиденье предназначалось для возничего, и еще два – для пассажиров. Некоторые фаэтоны чем-то напоминали современные гоночные автомобили, предназначенные для быстрой езды.

139

В Придворном календаре или Придворном альманахе речь шла о королях и о придворной жизни.

140

Жан-Франсуа Мармонтель – французский писатель (1723–1799). Миссис Бомонт делает отсылку к названию одной из «Нравоучительных сказок» («Contes moraux», 1761): «La femme qu’il y en a peu».

141

Молодым человеком, каких мало(фр.).

142

Последователи древнегреческого философа Эпикура (342/341 г. до н. э. – 271–270 гг. до н. э). Выступали за то, что наслаждение является высшей жизненной ценностью. Согласно Эпикуру, физические потребности должны быть удовлетворены, но не стоят превыше всего, в пище человек скорее должен быть избирателен и не переедать.

143

После обеда леди и джентльмены расходились по разным комнатам. Мужчины удалялись, чтобы покурить, выпить кофе и вина. Дамы тем временем ожидали их в гостиной.

144

Квинтус Гораций Флакк (65 г. до н. э. – 8 г. до н. э.) – римский поэт. Изучение его од было неотъемлемой частью классического образования джентльмена XVIII века.

145

Богини судьбы в древнеримской мифологии: Нона, Децима и Морта. В древнегреческой мифологии им соответствуют Клото, Лахесис и Атропос.

146

Молодые женщины без состояния часто становились компаньонками богатых дам, сопровождали их в свете. Мистер Ловел использует куда более уничижительное слово по отношению к Эвелине, но подразумевает, что она была именно компаньонкой.

147

Скорее всего, Эвелина и лорд Орвилл читали «Новый путеводитель по Бату: воспоминания семьи Б-н-р-д в письмах». В этом стихотворном произведении Кристофера Энсти (1724–1805) высмеиваются батские обычаи: расточительный образ жизни, беспринципность и легкомыслие обитателей модного в то время города-курорта.

148

Когда представители высших и средних классов приезжали на воды в XVIII веке, они оставляли записи в специальной книге, где указывали свои имена и адреса, чтобы уведомить о своем прибытии в город. Знакомые, просмотрев записи, могли их навестить.

149

Модистки изготавливали женские шляпы.

150

В греческой мифологии – Афродита, богиня любви и красоты, именно ей Парис отдал золотое яблоко, когда разгорелся спор между ней, Герой и Афиной о том, кто из них самая прекрасная. Афродита обещала Парису Елену, жену спартанского царя Менелая, из-за чего в конце концов разгорелась Троянская война.

151

Геральдическая палата – королевское учреждение, контролирующее и управляющее всем, что касается гербов, королевских пожалований и родословных. Сэр Клемент намекает, что миссис Бомонт ведет себя, как будто недавно получила титул.

152

«Барабанщик, или дом с привидениями» – комедия Дж. Аддисона (1672–1719), впервые опубликованная в 1716 г. Ее часто давали в лондонских театрах в 1770-х гг. Миссис Селвин делает отсылку к пятому акту, когда лакей, кучер и садовник,

153

Имеется в виду сборник таблиц, где помимо календаря публиковались астрономические вычисления и даты светских и церковных праздников.

154

В греческой мифологии – богини со змеями на голове, духи мщения и возмездия, которые преследовали своих жертв.

155

Имеется в виду английская поговоркаto blush like a blue dog(дословно «покраснеть, как синяя собака»), что означает вовсе не покраснеть.

156

Речь идет о Верхней и Нижней палатах британского парламента. Лорд Мертон заседает в палате лордов, потому что обладает титулом, в то время как мистер Ловел – в палате общин.

157

Амазонки – легендарные воинственные женщины, обладавшие недюжинной силой, сражавшиеся на стороне троянцев в Троянской войне. Считается, что они отреза́ли себе левую грудь, чтобы было удобнее стрелять из лука.

158

Миссис Селвин может подразумевать две больницы, связанные с жизнью и творчеством Джонатана Свифта (1667–1745). Во-первых, будучи деканом прихода Св. Патрика в Дублине, Свифт потратил все свое состояние на основание лечебницы для душевнобольных. Это была первая такая лечебница в Ирландии (открылась в 1757 г.). Во-вторых, в сатирическом произведении «Сказка бочки» (1704 г.) Свифт упоминает Бедлам и необходимость назначить специальных инспекторов, которые наблюдали бы за психически больными и их поведением.

159

Основоположником стоицизма является древнегреческий философ Зенон Китийский. Эта философская школа возникла в Афинах ок. 300 г. до н. э. Ее последователи (стоики) выступали за отстраненное отношение к миру и суровую самодисциплину.

160

Нерон (54–68 гг. н. э.) и Калигула (37–41 гг. н. э.) – римские императоры, известные своей жестокостью и аморальностью. Так, Нерон казнил свою жену и мать, а Калигула предположительно состоял в инцестуальной связи с собственной сестрой.

161

От французскогоcoiffeur, т. е. парикмахер.

162

Миссис Селвин делает отсылку к произведению Сервантеса «Дон Кихот» (1605–1615). Донкихотствовать – вести себя слишком романтично, быть идеалистом.

163

Эвелина станет женой графа, что является очень высоким титулом. Выше графа стояли только герцог и маркиз.

164

Аристократы отдавали предпочтение именно закрытым частным церемониям. Постепенно джентри и средний класс тоже стали стремиться к этому.

165

В какой-то степени аналог современного брачного договора. В нем шла речь о денежных договоренностях, в частности о том, сколько муж должен будет выделять жене «на булавки», т. е. на ее личные расходы. Без такого договора все состояние жены автоматически переходило к ее мужу.

166

Бат – город в 13 милях к юго-западу от Бристоля. В XVIII и начале XIX века был самым модным и популярным городом-курортом в Англии. Люди приезжали сюда не только пить целебные воды, но и развлекаться. Дома в городе были построены в едином палладианском стиле из местного песчаника, основными архитекторами являлись Дж. Вуд-старший и Дж. Вуд-младший. Бат славился как своей элегантной архитектурой, так и модной публикой.

167

Веселый активный танец. Капитан, скорее всего, имеет в виду не настоящий танец, который должна станцевать мадам Дюваль, но очередное приключение, которое он хотел бы ей устроить.

168

Королевский полумесяц (Royal Crescent) – улица в Бате, известная своим полукруглым многоквартирным домом (1767–1775 гг.). Архитектор – Джон Вуд-младший. Здесь жили (чаще всего – снимали жилье в сезон) самые богатые светские люди, приезжавшие на воды.

169

Цирк (The Circus) был первой улицей в Англии, дома на которой располагались по кругу. Задумка принадлежит Дж. Вуду-старшему, который вдохновился римским Колизеем. Эта улица считалась очень фешенебельной.

170

Имеются в виду Северный и Южный променады – батские улицы, возведенные Вудом-старшим в 1728 гг.

171

Прайор-парк – поместье с ландшафтным парком, расположенное неподалеку от Бата. Построенное также Дж. Вудом-старшим, оно было возведено для предпринимателя и филантропа Ральфа Аллена, друга поэта А. Поупа.

172

В Бате было несколько купален, которые сохранились до наших дней, самая крупная из которых – Королевская купальня. Из павильона, где публика пила целебные воды, можно было видеть купальщиков. Мужчины и женщины по факту прогуливались и сидели в теплой воде, практически полностью одетые, но не плавали.

173

Испанский веселый танец. Капитан, скорее всего, снова имеет в виду не настоящий танец (см. примечание 167).

174

Специальные наряды для купания покрывали тело почти с головы до ног. В «Путешествии Хамфри Клинкера» Т. Смоллетта упомянуты купальные костюмы, состоявшие из коричневых полотняных жакета и юбки. Также использовали носовые платки, чтобы вытирать пот с лица.

175

Моду в высшем обществе(фр.).

176

Купальни и павильон были открыты круглый год, но самым популярным сезоном в Бате считалась весна. Именно тогда сюда съезжалась богатая и блестящая публика.

177

То есть через весь Лондон, от модного и богатого района Сент-Джеймс на западе до Уоппинга с его доками на востоке.

178

По последней моде(фр.).

179

Ношение колодок практиковалось до 1837 года. Руки и голова преступника фиксировались в специальной деревянной конструкции, после чего его выводили на улицу. Прохожие могли швырять в него камни и другие предметы. К тому же иногда преступнику разрезали ноздри или мочки ушей.

180

В то время написание пасквилей и клевета в адрес государства наказывались в т. ч. ношением колодок. Миссис Селвин издевается над мистером Ловелом, напоминая, что он является членом Парламента и, вероятно, может высказываться против государственной политики.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге