Сынзиене

Глава 1

Сынзиене

В ночь на Сынзиене

Месяц пляски пляшет,

Песня ведовская

В лесу эхом ляжет.

Скачут в пламя парни,

Огонь полыхает.

Час пробьет — удача

Всех их ожидает.

Буду ночь всю колдовать.

До рассвета ворожить,

Прочитаю я в огне —

Как пророчеству ожить.

(Din cântecul «Sânziene», Zdob și Zdub

Перевод Иринуца Бебелюш)

В конце июня Петр по своему обыконовению прибыл в Селиште. Чемодан, три рубашки, блокнот и верная камера фотожурналиста — привычный набор для фиксации всего, что ускользает от его понимания. Каждый раз, приезжая к родне, Петр попадал в совершенно другой мир. Сам он вырос среди чахлых деревьев в бетонных ящиках и редких цветов на балконах, поэтому здешняя природа его поражала. Здесь простирались луга до самого горизонта, а под деревьями, по легенде, в ночь на Сынзиене являлись девы из облаков, и танцевали среди цветов. Именно в эту волшебную ночь ему и посчастливилось приехать.

Петр прогуливался по деревне, когда его взгляд зацепился за венки на крышах. Это были целые каскады желтых соцветий, переплетенных с зеленью. Смотрелись они так, словно кто-то ухватил солнце и прикрепил его к черепице. Петр обратился к дяде Ионе, потягивающему чай на крыльце:

— Дядь Ион, а что будет, если венок сорвется?

— Год еще девка суженого ждать будет, — отозвался тот, не отрываясь от происходящего.

— А если снова?

— Тогда — еще год.

— А если раз пять?

Дядя Ион посмотрел лукаво и сказал:

— Вот смотрю я на тебя, Петру, хороший ты парень, но маленько дурачок.

А Петр, не обращая внимания, записал что-то в блокнот и отправился дальше.

На холме уже горели костры, яркие языки пламени вздымались к небу. Со всего села собирались старухи, дети и молодежь. Петр снимал, стараясь ухватить атмосферу. Вокруг холмов мелькали факелы: люди обходили дома, поля и хлева, отгоняя злых духов.

— Для чего эти костры разводят? — обратился Петр к молодому парню, который подошел посмотреть его снимки.

— Очищение, брат, — ответил тот, его лицо освещалось отблесками пламени. — Чтобы зло прогнать. Ну, чтоб земля родила. Солнце же сегодня типа — царь!

Петр поднял камеру. Вдалеке, у подножия холма, при свете факелов девушки в белых платьях кружились в завораживающем танце.

— А это что за танец?

— Этот? Дрэгоайка, — пояснил парень. — Видел, девчонка в венке, это типа богиня — защитница. Девки пляшут, женихов завлекают и солнце заодно.

— Это как?

— Не знаю, у них спроси, что ль.

Как ни зазывали деревенские в свой круг Петра, он решил не участвовать в танцах у костра, не облачаться в расшитую рубаху. Остался наблюдателем со своим лучшим другом —камерой.

Ловить моменты, слушать, записывать. Девичий смех, взметывающие венки на крыши, шепот старух у колодца: «Пусть прилипнет!». Застенчивая возня парней, таскающих для чего-то шиповник из леса. Какой-то старик, глядя на закат, буркнул себе под нос: «Сегодня ночью лес зашепчется». Всему нашлось место в блокноте Петра. Кто бы еще это все расшифровал?

... От запаха трав и цветов у Петра голова шла кругом. Он отправился на луг, где соседка тетя Елена уже рвала подмаренник для венков. Неподалеку бабули собирали в белые тряпицы чистую росу. «Умойся — здоровым будешь и любимым целый год», — приговаривали они. Петр помог тетке набрать букет. — Так что, тетушка, цветочки для меня собираешь? Увижу я свою суженую, наконец?— шутил он, снимая на камеру, как она ловко собирает цветы. — Прыткий какой! Не тебе, Петр, цветочки эти под подушку класть, — рассмеялась она. — Это для девушек. — Ну вот, опять не для меня. — Неужто надоело бобылем ходить? — удивилась тетка. — Не танцуешь, не поешь, с девчатами не знакомишься… А ведь сегодня — ночь, когда папоротник цветет. — Папоротник? — недоверчиво переспросил Петр. — Да, милок. Только сегодня в полночь. В лесу, возле старого дуба. Кто сорвет цветок у того чаянье сбудется. — Но… папоротники не цветут. — В эту ночь — еще как цветут! Тут и не такое бывает. Петр хотел сказать, что всё это чушь, — у него в школе по ботанике пятерка была, и он точно знает: папоротники спорами размножаются, а не цветами. Но посмотрел на тетку Елену, на глаза её добрые, и только буркнул: — А этот обряд... ну, про любовь — он только для женщин, да? Мужики же клады ищут в эту ночь, говорят. — С чего взял? Не расслышал, видать. Кто чего захочет, то попросит. Хочешь про любовь, про семью, хочешь про работы свои окаянные, что жениться не дают переростку. — Серьезно сказала тетка Елена. — Ладно, уговорили, пойду. — Запомни, — сказала тетка строго, — цветок папоротника смелым дается, а робкого русалки до смерти защекочут.

Ну допустим, цветет. Или нет. А если правда цветет — значит, есть в мире хоть что-то, что никак не объяснишь. А что я в жизни видел? Чужие свадьбы снимаю да чужие счастливые лица. Сам сижу как сыч. Вон тот парень с факелом — конопатый, улыбка во всю рожу, — а к нему девки сами липнут. А ко мне подходят только с одним: "Покажи, что наснимал. Ой, удали, я тут толстая". И всё. Тьфу

Лес подозрительно замолчал. Даже птички притихли. Ветер и тот перестал шелестеть листьями. Было так тихо, будто сама природа затаила дыхание — в ожидании: «когда уже этот Петр таки женится!» И он его нашел! Под старым дубом, в тени, где луна не касалась земли, — цветок. Кажется, он даже отдавал каким-то холодным излучением. Петр сорвал цветок. И тут же почувствовал: кто-то смотрит. В шаге от него стояла женская фигура в белом…саване, венок из сурепки на ее голове горел ядовито-желтым цветом. Лицо было бледным, почти прозрачным, огромные темные глаза смотрели вроде бы на него, но будто внутрь, в самую глубину его души. Одна прядь волос, прилипла к ее лбу, напоминая извивающуюся змею. А в руках — кружка глиняная.

— Ты нашел его, — сказала девушка. Петр замер.

«Тот, кто сорвет папоротник в ночь на Сынзиене, встретит того, кто знает твою судьбу». — вспомнил он голос соседа. И тут же следом: «…русалки насмерть…».

— Ты… ты... кто?

Она улыбнулась.

— Хочешь чаю? Петр не ответил, в его голове уже все было написано: «Стражница? Жрица? Русалка? Древняя нежить. И тут его осенило: «Так вот она кто. Стережет этот папоротник. Тысячу лет... две? А может, вообще с самого сотворения мира тут торчит. И тут я — срываю, и вся ее работа насмарку... Боже, что я несу?» Петр тряхнул головой, отгоняя дурацкие мысли, швырнул цветок на землю и рванул прочь.

Он бежал до тех пор пока впереди не показались кривые крыши Селиште. Упав на скамью, парень судорожно схватил блокнот. Пальцы не слушались, размазывая чернила по бумаге:

Я нашел цветок. Я видел смерть, бледную в белом саване. Она предложила мне испить ее чашу, но я выбрал жизнь. Я спасся... Утром он высказывал соседям: — Еле ноги унес, тетя Елена. А вы говорили, встречу судьбу… Они помолчали, потом сказали: — Разве ты никого не встретил? — Не...нечисть... — Да, чтоб тебя, говорил же — дурачок! — аж топнул ногой дед Ион. Это Олена, племянница наша, мы ее туда послали в надежде, что вы встретитесь, да познакомитесь. А ты рванул так, что пятки засверкали. — И что теперь? — «Нечисть» велела передать, что быть тебе холостяком всю жизнь...

Досье Сынзиене

Классификация: циклическое сакральное явление (праздник). Время: ночь на 24 июня (летнее солнцестояние). Суть: пик природной магии, «открытие неба», ослабление барьеров между мирами. Это время, когда животные разговаривают, а клады светятся. Ключевые обряды: плетение и ритуальное использование венков из цветов sânziene (гадание на судьбу и замужество), сбор целебной утренней росы, а также окуривание домов для защиты от пробудившейся нечисти. Строгие запреты (табу): любая работа (шитье, стирка, полевые работы) под угрозой болезней или неурожая; сон под открытым небом, чреватый потерей рассудка или «подменой». Смысл: договор с природой — день почтения и пассивности в обмен на знание будущего, плодородие и магическую защиту. Статус: предсказуемое ежегодное событие высокой магической активности.