Сам виноват

Часть 1

Окна лаборатории выходили на юг, и послеполуденное солнце превращало пыль, висящую в воздухе, в миллиарды золотых микроскопических переливов, когда Лука, склонившись над дубовым столом, помешивал кипящее зелье стеклянной палочкой с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела судьба мира. На самом деле от этого зависела его пятёрка за месяц, но сознание семнадцатилетнего парня склонно к гиперболизации собственной значимости, поэтому он даже высунул кончик языка — верный признак того, что умственные и моторные ресурсы задействованы на сто десять процентов.

На нём была льняная рубашка цвета слоновой кости с закатанными до локтей рукавами, отчего предплечья, покрытые редкими веснушками и следами старых ожогов от брызг кипящих составов, казались длиннее, чем были на самом деле. Кожаный передник, когда-то тёмно-коричневый, а теперь покрытый пятнами всех мыслимых оттенков — от изумрудного до фиолетового, — защищал грудь и живот, хотя на коленях штанов из плотной серой шерсти уже красовалось несколько свежих прожогов. Волосы, русые и непослушные, падали на лоб, и Лука постоянно сдувал их вверх, но они послушно возвращались обратно, словно издеваясь.

Мастер Генрих, которому перевалило за шестьдесят, сидел в своём кресле в углу комнаты, но «сидел» — это неточное слово: скорее, он обитал там с видом человека, который уже видел всё, включая то, как один студент в четырнадцатом веке случайно превратил свой язык в наждачную бумагу и три недели говорил только шипящими звуками. Его борода, длинная и густая, цвета мокрого песка, покоилась на выпуклой груди, поверх которой был накинут тёмно-синий стёганый халат с латунными пуговицами — единственная уступка домашнему уюту вместо обычной мантии.

— Ты уверен, что положил корень мандрагоры, а не что-то другое? — спросил Генрих, даже не поднимая головы — он перелистывал потрёпанный фолиант с таким видом, будто сравнивал почерки переписчиков.

Лука вздрогнул — звук собственного имени в тишине, нарушаемой только бульканьем зелья, всегда действовал на него как внезапный оклик в лесу. Он быстро прокрутил в голове последовательность действий: вода из источника, три капли ртути (но это же базовый курс, ртуть там была не нужна — стоп, он же варил Дыхание весны, а не Зелье бодрости), щепотка сушёной мяты, затем два корня…

— Конечно, мастер, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем были его внутренние ощущения. — Я трижды проверил список.

Он не проверил ни разу, потому что спешил закончить до заката, когда солнце уходит за крышу соседнего дома и естественный свет перестаёт попадать на стол под нужным углом, а зажигать свечи ему запретили после того инцидента с восковым огарком и летучей мышью.

Глава 2

Зелье приобретало красивый лавандовый оттенок — ровно такой, какой был указан в инструкции к Дыханию весны, универсальному средству от кашля, насморка и общей весенней апатии. Лука чувствовал, как от котла поднимается приятный травяной аромат с лёгкой мятной ноткой, и на секунду позволил себе расслабиться: плечи опустились, спина, до этого напряжённая как струна, подалась вперёд, и он опёрся одной рукой на край столешницы, чувствуя пальцами прохладную шероховатость дуба.

Но когда он добавил последний ингредиент — три капли эссенции вербены — жидкость должна была стать прозрачной, как слеза младенца, но вместо этого она дёрнулась, булькнула так громко, будто в котле икнул великан, и резко поменяла цвет на грязно-розовый, напоминающий цвет свиного уха на ярмарочном прилавке.

— Вот чёрт, — сказал Лука одними губами, не выпуская звук наружу, потому что если Генрих услышит ругательство из уст ученика, то последует традиционная лекция о том, что маг выражает эмоции через факты, а не через междометия длиной в четыре буквы.

Он быстро оглянулся через левое плечо — привычка, выработанная за два года обучения, позволявшая оценить, насколько близко находится мастер и успеет ли Лука что-то исправить до того, как его заметят. Генрих всё так же сидел в кресле, но теперь его голова склонилась к груди, а изо рта вырвался ровный, глубокий звук, похожий на отдалённую работу старого лесопильного станка: мастер уснул.

Лука выдохнул — облегчение смешалось с раздражением на самого себя, потому что в любой неудаче прежде всего следует винить собственную невнимательность, а уж потом обстоятельства и вредность реактивов. Он поднял стеклянную палочку, чтобы помешивать дальше, надеясь, что ещё не всё потеряно: иногда достаточно просто дать зелью настояться, и цвет нормализуется сам собой, если ошибка была не критической.

Но когда он поднёс палочку к лицу, чтобы рассмотреть каплю розовой жидкости на кончике — вязкой, почти маслянистой на вид — одна капля оторвалась и упала ему прямо на нос.

Часть 3

Ощущение было странным, но не болезненным: что-то среднее между тем, как если бы на кожу брызнули очень горячей водой, и тем, как если бы эту же кожу пощекотали пёрышком. Лука машинально отдёрнул голову назад, попытался стереть каплю тыльной стороной ладони, но рука замерла в сантиметре от носа, потому что кончики пальцев почувствовали — в воздухе перед лицом возникло нечто, чего там быть не должно.

Он моргнул один раз, потом второй, пытаясь совместить тактильные ощущения с визуальной картинкой, но глаза упрямо показывали ту же самую абсурдную реальность: прямо под переносицей, на том самом месте, где всю его семнадцатилетнюю жизнь располагался обычный нос с небольшой горбинкой и чуть расширенными ноздрями, теперь находилось нечто совершенно иное.

По форме это напоминало круглую, чуть сплюснутую лепёшку бледно-розового цвета, с двумя отчетливыми овальными отверстиями, которые смотрели не вниз, как положено человеческим ноздрям, а почти перпендикулярно вперёд, словно два маленьких тоннеля, уходящих внутрь. Когда Лука, подчиняясь чисто рефлекторному желанию проверить, работает ли это чудо природы, сделал резкий вдох, воздух вошёл в эти отверстия с характерным влажным хрюкающим звуком — коротким, низким и совершенно нечеловеческим.

— Что за… — начал он и тут же замолчал, потому что голос прозвучал для его собственных ушей как-то иначе, будто он говорил сквозь зажатую носовую перегородку, но с более сильным резонансом в носоглотке.

Его сердце, до этого бившееся спокойно, сделало кульбит, затем второй, и третий, и побежало галопом, посылая в ладони холодный пот, а в голову — липкую панику. Лука медленно, очень медленно подошёл к висевшему на стене зеркалу в оловянной оправе — тому самому, в которое он каждый день проверял, не осталось ли на зубах остатков завтрака — и уставился на своё отражение.

Часть 4

Зеркало не врало — в этом не было ни малейшего сомнения, потому что отражение двигалось синхронно с каждым его движением, и когда Лука поднёс дрожащий указательный палец к новообразованию на лице, отражённый палец сделал то же самое. Кожа нового органа выглядела гладкой и слегка влажной, как хорошо заживший шрам или свежий лепесток какого-то странного цветка, и когда он осторожно коснулся её, то почувковал упругость и тепло — то есть это был не кожный нарост и не опухоль, а полноценная, иннервированная и снабжённая кровью часть тела.

— Это свиной пятачок, — вслух произнёс Лука, и после этих слов тишина лаборатории стала какой-то особенно глумливой, словно даже пылинки в лучах солнца замерли, чтобы получше рассмотреть его унижение.

В ушах зашумело — так бывает, когда резко встаёшь после долгого сидения, а давление в сосудах ещё не выровнялось. Он схватился за край стола левой рукой, сжимая дерево так сильно, что побелели костяшки, и попытался применить один из первых уроков Генриха: «В критической ситуации сначала успокой дыхание, потом думай, а потом действуй». Но дышать он теперь мог только этим самым пятачком, потому что старый нос исчез — просто растворился, будто его никогда и не было, оставив после себя гладкую кожу на переносице, которая плавно переходила в новый орган.

Первый вдох через пятачок дался тяжело: воздух проходил через короткие ходы, создавая вибрацию в хрящевой ткани, и Лука с ужасом понял, что этот вибрирующий звук издаёт не что-то внешнее, а его собственная анатомия, работающая в новом режиме. На втором вдохе стало легче, на третьем — почти привычно, если не считать того факта, что привыкать к свиному носу в семнадцать лет не планировал ни один здравомыслящий человек.

Он резко развернулся на каблуках — левый ботинок предательски скрипнул по каменному полу — и посмотрел на Генриха. Мастер спал, посапывая с периодичностью хорошо отлаженного механизма, и его борода медленно вздымалась на груди в такт дыханию.

Глава 5

Лука сделал три быстрых шага к рабочему столу, но остановился, потому что в его поле зрения попала рука — собственная рука, которую он поднял, чтобы протереть запотевшее зеркало, и заметил, что пальцы мелко дрожат, как осиновые листья на сквозняке. Он сжал их в кулак, потом разжал, повторил упражнение три раза — старый трюк, чтобы вернуть контроль над моторикой — и когда дрожь немного утихла, перевёл взгляд на котёл с зельем.

Розовая жидкость внутри медленно вращалась по инерции, хотя Лука уже не мешал её палочкой, и на поверхности плавали какие-то мелкие пузырьки, лопающиеся с едва слышным звуком. Он поднял рецепт, исписанный его собственным корявым почерком на клочке пергамента, и начал перечитывать строчку за строчкой, чувствуя, как по затылку стекает капля пота — солёная, противная, медленно ползущая вниз по позвоночнику.

«Корень мандрагоры — 2 шт. — перепутал с корнем свинорота? — нет, свинорот выглядит иначе, у него опушение на срезе. Эссенция вербены — 3 капли — надо. Вода из источника — стакан — надо. Глаз тритона…»

Лука замер, перечитал последнюю строчку трижды, и его лицо под пятачком приобрело цвет меловой доски. Глаз тритона. В рецепте Дыхания весны не было глаза тритона. Глаз тритона использовался в другом зелье — в Порошке быстрого засыпания, который Генрих варил каждый вечер, потому что страдал бессонницей уже тридцать лет после того, как однажды выпил на ночь слишком много кофе из волшебных зёрен.

То есть Лука, сам того не заметив, вместо мандрагоры и вербены добавил в котёл набор ингредиентов, которые в совокупности давали совершенно иной алхимический результат. И этот результат сейчас располагался у него на лице, между глаз и ртом, и дышал короткими влажными вздохами.

— Ты варил Успокаивающий отвар, — прошептал он сам себе, чувствуя, как желудок сжимается в маленький ледяной комок. — Глаз тритона, ртуть, свинорот… свинорот даёт свиной пятачок. Это же элементарно, Лука, элементарно!

Он почти застонал от осознания собственной глупости, и этот стон, пройдя через пятачок, превратился в короткий хрюкающий выдох — настолько комичный в своей неожиданности, что если бы Лука не был в состоянии панической атаки, он бы, возможно, даже засмеялся.

Часть 6

Но смеяться не хотелось, потому что паника имела свойство нарастать, и Лука знал по собственному опыту, что если сейчас не взять себя в руки, то следующие несколько часов он проведёт в позе эмбриона под столом, и это совершенно не поможет решить проблему с новообразованием на лице. Он сделал глубокий вдох через пятачок — звук вышел как у поросёнка, который пытается засосать макаронину — и начал логически размышлять, одновременно оценивая степень катастрофы.

Первое: это не больно, и дышать можно — уже хорошо. Второе: Генрих спит, и если Лука успеет сварить противоядие до того, как мастер проснётся, то инцидент можно замять без лекции о профессиональной этике и вычитании из стипендии стоимости испорченных ингредиентов. Третье: противоядие от свинорота существует, и рецепт должен быть в книге на третьей полке слева, в разделе «Трансмутационные осложнения».

Он подошёл к стеллажу, стараясь двигаться бесшумно, хотя каждый шаг его кожаных ботинок на дубовой подошве отдавался лёгким стуком, и в тишине лаборатории этот стук казался звуком, который могут услышать не только в соседней комнате, но и в соседнем квартале. Встав на цыпочки — рост у Луки был средний, а полка располагалась выше уровня его вытянутой руки сантиметров на пятнадцать — он начал перебирать корешки книг, бормоча под нос названия разделов.

«Трансмутация неорганических материалов», «Ошибки дистилляции и их последствия», «Грибковые поражения в алхимической практике», «Пятнадцать способов удалить синеву с пальцев», вот это не то, это тоже не то, ага — «Трансмутационные осложнения и методы их коррекции, второе издание, дополненное».

Лука вытащил книгу, и в тот момент, когда он уже собирался открыть её на титульном листе, сзади раздался голос Генриха — сонный, хрипловатый, но всё ещё узнаваемый и от этого не менее пугающий.

— Лука, почему я слышу хрюканье?