Программа "Дожитие" отменяется.

Глава 1

Пролог.

Эффект тапочек, или Нейросеть дает сдачу.

Я — молодой стендап-комик. Мне двадцать пять, я сам пишу свои монологи и сам же с ними выступаю. Моя жизнь — это постоянный бег наперегонки со временем, коктейль из дешевых понтов, дорогих мечтаний и вечного дедлайна. В этой индустрии ты либо на коне, либо никто, поэтому крутиться приходится быстрее, чем чайкам над Привозом.

В ту пятницу, сразу после обеда, мне срочно понадобилось фото для крупного городского таблоида. На кону стоял сольный концерт. Проблема в том, что все мои снимки в телефоне были, мягко говоря, несерьезными: то с дурацким фильтром, то с бокалом на вечеринке, то с таким выражением лица, будто я только что украл у мамы пенсию. Для солидной афиши требовался авторитет. И я обратился в модное пиар-агентство с четким ТЗ: «Сделайте меня чуть солиднее, добавьте веса и возраста, чтобы инвесторы не думали, что я трачу их деньги на самокаты».

В понедельник утром в агентстве случился классический форс-мажор. В результате внезапного перемещения кадров — проще говоря, из-за того, что кто-то ушел в декрет, а кто-то в запой — моя заявка попала к стажерке. Девочка перепутала ползунки в новейшей программе искусственного интеллекта и бахнула «солидности» на полную мощность. Нейросеть не стала мелочиться и состарила мое лицо сразу до шестидесяти пяти лет. Когда я открыл файл, у меня перехватило дыхание. Из пикселей на меня смотрел роскошный, пожилой, умудренный жизнью джентльмен. Я сразу понял: это готовая фишка для нового шоу! Схватив флешку с продуктом, я помчался домой писать под этот образ разрывной материал.

Следующее утро специально наступило для катастрофы. Я, как всегда, слегка опаздывая, вскочив с кровати, с разбегу попытался влететь ногами в тапочки, промахнулся, совершил в воздухе нелепый пируэт и неуклюже плюхнулся на пол прямо возле ростового зеркала в прихожей. Раздался странный хруст. Я поднял голову. Из зеркала на меня в упор смотрело лицо почтенного возраста. То самое, с флешки. Кожа была покрыта благородными морщинами, волосы отливали серебром, но внутри этого тела бешено колотилось мое двадцатипятилетнее сердце. По выражению лица старика в отражении я отчетливо понял: оно тоже отчаянно пытается меня узнать, но никак не может вспомнить, куда делись мои лучшие годы. Мой цифровой аватар материализовался, а я оказался заперт в теле, где у моих сверстников уже вовсю работала программа «дожития». Но мой личный софт внутри этой черепной коробки требовал бунта.

Глава 1.

Про Деда Мазая. Синдром первой страницы.

Мое поколение искренне гордилось своим «клиповым мышлением». Мы изобрели скорочтение, скроллинг и саммари. Зачем читать триста страниц романа, если можно открыть умное приложение и за три минуты узнать, что убийца — дворецкий? Мы бегло просматривали заголовки, хватали первые три строчки, читали вывод и шли рассуждать об искусстве с видом профессоров Сорбонны. Мы думали, что обманули систему и время. Но оказавшись в теле шестидесятипятилетнего старика, я с удивлением обнаружил, что этот метод задолго до нас изобрел обычный деревенский дед по фамилии Мазай. Правда, его скорочтение базировалось не на тайм-менеджменте, а на здоровом старческом сне. И если мы из-за клипового мышления теряли лишь нить разговора, то Мазай из-за него едва не стал соучастником преступления против человечности. Точнее — против собачности.

Деду Мазаю на пенсии делать было категорически нечего. Поэтому иногда по воскресеньям он подрабатывал лодочником в местной артели с жизнеутверждающим названием «Дотянем». Мысль сходить на охоту на зайцев пришла деду в голову после того, как он ознакомился с классической литературой. Дед был человеком исключительно интеллигентным. Всю свою сознательную жизнь он проработал в гардеробе публичной библиотеки, незаметно подавая посетителям пальто. Летом, когда наплыв читателей спадал и работа становилась невыносимо скучной, Мазай приобрел привычку просвещаться. Правда, читал он по собственной, уникальной методике.

Едва добравшись до середины первой страницы, дед мирно утыкался носом в деревянный барьер гардероба и неназойливо досыпал оставшееся до конца смены время. Уборщица тетя Зина, наблюдая за этим культурным процессом, с легкой завистью предлагала Мазаю сменить место дислокации на домашнюю кровать.

Полноценное чтение повести «Муму», ограниченное по причине старческого сна исключительно первой страницей, сделало это произведение любимой книгой деда. Со временем Мазай развил в себе удивительную сообразительность и любознательность. Метод его стал совершенным: он читал первую страницу, затем — самую последнюю, а всю середину добросовестно и с размахом додумывал сам. За такую привычку авторы его, конечно, не взлюбили бы. Но авторы о Мазае, к счастью, не знали.

Свою интеллигентность дед очень любил демонстрировать все той же тете Зине, которая тоже вышла на пенсию и от скуки (или по каким-то своим тайным мотивам) демонстрировала артельщикам мастерство владения шваброй по субботам и средам. Деду Мазаю искренне нравился придуманный им сюжет «Муму». Ему нравились герои. Он всем сердцем полюбил Герасима, он обожал собачку. В его голове они жили в идеальном, созерцательном мире, где никто никуда не спешил. Дед терпеть не мог суеты, а потому завещал положить эту книгу к себе в гроб — дабы на том свете ему тоже было чем заняться в хорошей компании.

Катастрофу устроила тетя Зина. Увидев в руках деда знакомый томик Тургенева, она уважительно похвалила Мазая за тягу к прекрасному и поинтересовалась, дочитал ли он рассказ. Дед, дабы не раскрывать секреты своей скоростной методики и упростить общение, ничего не подозревая, ответил утвердительно. На что упертая Зина, посмотрев деду прямо в душу, спросила:

— И вам шо, собачку совсем не жалко?

Дед, никогда не отличавшийся излишней сентиментальностью, уверенным тоном ответил:

— Нет. А чего её жалеть? Живут себе люди, собака при них, всё благополучно.

Сердобольная тетя Зина с грохотом поставила ведро, оперлась на швабру и еще раз, уже с подозрением, уставилась на Мазая:

— Так Герасим же её утопил!

От неожиданности у деда буквально оторвался рот. Забыв его закрыть, Мазай судорожно пытался сконструировать хоть какие-то слова, напрочь искажая звуки и смыслы. Когда первая растерянность отпустила, а в уголке глаза заблестела горькая, скупая мужская слеза, дед, все еще не веря в такую подлость со стороны немого богатыря, жалобно переспросил:

— Так может... может, она сама того... случайно прыгнула?

Зина окинула Мазая взглядом недоверчивого следователя:

— Может, где-то и сама. Но только не в этом рассказе. Вы же говорили, что читали!

Дед резко прервал диалог. Охваченный трагическим предчувствием, он схватил книгу и побежал в каморку — дочитывать роковую сцену.

Предательство Герасима нанесло интеллигентной душе Мазая тяжелейшую психологическую травму. Литературный мир деда рухнул. Всю ночь ему снились темные воды реки, несчастные собачьи глаза и кирпич на шее. Закрыв книгу на рассвете, Мазай понял, что больше не сможет спокойно спать, зная, какая жестокость творится в печатном слове. Дед осознал: если в этом мире находятся крепкие мужики, способные по прихоти барыни топить беззащитных четвероногих, то должен появиться кто-то, кто уравновесит это космическое зло. Кто-то, кто будет не топить, а доставать из воды. Поскольку собак в его родной деревне никто больше топить не собирался, а восстанавливать баланс справедливости было необходимо, Мазай переключил свое уязвленное милосердие на тех, кому во время весеннего половодья приходилось хуже всего. Именно поэтому в следующее же воскресенье, взяв ружье и запрыгнув в артельную лодку, дед Мазай отправился на охоту на зайцев. Это был его личный, пушистый ответ суровому и немому Герасиму.

Глава 2.

Эффект цирковой бабушки, или Маркетинг «to the moon»

В мои двадцать пять лет нас учили модному слову «прогрев». Если ты хочешь что-то продать современному поколению, ты должен создать иллюзию дикого дефицита. СММ-специалисты нанимали ботов, крутили просмотры, запускали фальшивые таймеры «до конца акции осталось 5 минут» и устраивали искусственный ажиотаж на пустом месте. Зумеры сходили от этого с ума, выстраивались в цифровые очереди за новыми кроссовками и свято верили, что участвуют в чем-то эксклюзивном. Но вся эта цифровая суета выглядела картонно и уныло. Люди уставали от фальши и плавно уходили в эмоциональное «дожитие», понимая, что их банально разводят роботы.

Оказавшись в теле шестидесятипятилетнего пенсионера, я заново открыл для себя великую истину: настоящий, аналоговый прогрев — это искусство, в котором есть душа, цирк и немного кришнаитов. И этот стартап развернулся прямо у меня на глазах в пыльном переулке, ведущем к главной улице города.

Местный магазин под вывеской «Книга почтой» на самом деле занимался благородным, но абсолютно безнадежным делом — перепродажей полотен местных художников. Располагаясь на задворках, в глубоком аппендиксе переулка, бизнес покупателями не тревожился в принципе. Картины продавались очень редко, иногда практиковался возврат. Несознательные, голодные художники громко роптали, требуя денег и признания. Но директор магазина — молодой, амбициозный парень, устроившийся на эту должность исключительно из принципа — сдаваться не собирался. Он с маниакальным упорством раз за разом перетряхивал старую бизнес-модель.

И в этот раз его гениальный выбор пал на самый неожиданный потребительский сегмент — последователей Харе Кришна. С самого утра работники магазина, облаченные в яркие оранжевые сари, выстраивались в плотную очередь внутри торгового зала. Благо зал был крошечным, и хвост этой очереди эффектно вываливался наружу, прямо на мостовую переулка. Стоило на горизонте появиться случайному прохожему, как очередь моментально оживлялась. Задние ряды с истошными криками «Что дают?! Дают дефицит!» яростно напирали на передних. Те с фанатичным энтузиазмом орали в ответ: «Больше двух шедевров в одни руки не давать!» — и картинно выкупали пейзажи местных мастеров.

За углом магазина, спрятавшись в тени, стоял сам директор. Кришнаиты незаметно сдавали ему только что купленное имущество, которое уже через минуту под звучным грифом «Новое поступление!» снова развешивалось по стенам. Визуальный эффект толпы усиливался ритмичным пением «Хари Кришна», на которое, как на блесну, иногда ловилась живая, ничего не подозревающая рыба — заезжие туристы. Местные жители, правда, чуждую индийскую религию не понимали и активно «палили» бизнес. В окне дома напротив регулярно появлялся суровый дед, выставляя на всеобщее обозрение плакат с лаконичной и обидной надписью: «Брешут!». Обиженные художники, глядя на этот балаган, снова начинали сомневаться в коммерческих манерах директора. Бизнес балансировал на грани провала.

Решение возникло внезапно, красиво и изящно — как и всё гениальное в этом мире. По соседству с магазином молодая семья, решив наконец вселиться в просторную квартиру своей бабушки, купила старушке отдельное жилье прямо у нашего переулка. Бабушка эта оказалась непростой: всю свою сознательную жизнь она проработала артисткой в местном цирке, на ставке у иллюзиониста. На воскресных представлениях её то распиливали пополам, то показательно отрезали голову, а под занавес, на бис, фокусник и вовсе выстреливал ею из пушки в потолок.

Поэтому обычная, мирная жизнь на пенсии старушке жизнью не казалась вообще. Это было то самое унылое «дожитие», от которого её цирковая душа бунтовала. Она до дрожи любила быть среди людей, обожала творчество и не могла существовать без грохота аплодисментов.

И вот однажды, купив по скидке в «Книге почтой» какой-то унылый натюрморт, бабуля взяла для антуража мольберт, станок, палитру, кисти и уселась на самом проходном месте — прямо на повороте тротуара главной улицы. Приняв позу великого мастера, она сделала вид, что увлеченно пишет картину с натуры. Людям, уныло бредущим по главной улице, ходить было скучно. Поэтому колоритная старушка-художница, яростно малюющая процессию буддийских монахов, танцующих под мелодию «Хари Кришна», моментально привлекла внимание толпы. За пару дней она превратилась в главную местную достопримечательность.

При этом бабушка, ни разу не стесняясь, самоотверженно и с чисто цирковым драматизмом изображала муки творчества: она закатывала глаза к небу, грызла кисть и делала пассы руками, как ее бывший начальник-фокусник. Для стопроцентной правдоподобности директор магазина накануне вечером аккуратно подрезал масляные краски на готовой картине острым лезвием. Старушке оставалось лишь виртуозно, прямо на глазах у изумленной публики, докрашивать холст строго по прорезанным контурам. Цирковое мастерство не пропьешь! Бабушка входила в такой раж, что за спиной собирались десятки зевак. Благодарные зрители, потрясенные талантом «самородка», наперебой бросились раскупать картины, обязательно требуя автограф гениальной художницы. Инновационная бизнес-модель включила режим «to the moon» и улетела в космос по выручке. Торговля пошла с такой скоростью, что местные художники, забыв про свой снобизм, выстроились в очередь, чтобы записаться к боевой старушке на платный мастер-класс по коммерческой живописи.

Глядя на эту цирковую пенсионерку, которая вместо унылого сидения на лавочке предпочла каждый день «выстреливать собой из пушки» прямо на глазах у изумленной толпы, я окончательно понял: возраст — это просто цифра в паспорте, которую ИИ-программа может переписать за секунду. Настоящее дожитие начинается тогда, когда ты соглашаешься играть роль распиленной пополам жертвы в чужом сценарии. Но если ты берешь в руки кисть, договариваешься с кришнаитами и включаешь кураж — весь мир выстраивается к тебе в очередь за автографом. Мой 25-летний софт внутри этого 65-летнего тела ликовал. Мы ломали систему, и это была лучшая love story с реальностью, которую только можно было придумать.

Глава 3.

Франшиза для Балаганова, или Космический Абсолют многоженства

В мои двадцать пять лет среди сверстников было модно страдать от «экзистенциального одиночества». Молодые люди утыкались в смартфоны, посещали психотерапевтов, искали «точки опоры» и рассуждали об осознанности. Они запирались в своих съемных студиях, добровольно включая программу ментального дожития в самом расцвете сил. Они панически боялись ответственности, отношений и брака, считая всё это ловушкой для своей драгоценной свободы.

Оказавшись в теле шестидесятипятилетнего пенсионера, я понял: настоящая ловушка — это когда ты боишься масштабировать свои фантазии. Мой внутренний 25-летний софт бунтовал и требовал выхода: «Ребята, если мир сошел с ума, сойдите с ума масштабнее него! Выкопайте яму, объявите себя Великанами, вибрируйте восторгом Абсолюта, и пусть весь мир подстраивается под ваши фантазии!».

Иногда, чтобы сбежать от унылой реальности, я любил представлять себя героем известных книг. И сегодня, зайдя в небольшое городское кафе, решил со стороны понаблюдать за Шурой Балагановым, который по-своему, чисто по-балагановски, решал проблему одиночества и недвижимости. В кафе пахло свежими французскими круассанами, бразильским кофе и великой, несбыточной фантазией Остапа Бендера о Рио-де-Жанейро. В детстве беспризорный мальчик Шура почему-то свято верил, что именно так — корицей и обжаренными зёрнами — пахнет настоящее, жирное человеческое счастье.

Заведение было недорогим, судя по плотному наплыву местных пенсионеров. Но у него была своя фишка: диалог бизнеса с потребителями велся через нехитрые бумажные предсказания. В каждый заказ кофе обязательно входили два пакетика сахара и свернутая в маленькую, тугую трубочку записка. Шуре эта атмосфера безумно нравилась. Он, как ребенок на Новый год, обожал разворачивать эти копеечные послания, каждый раз искренне веря в их абсолютную уникальность.

Но на этот раз судьба подсунула Шуре неожиданный и весьма тревожный повод призадуматься. На белом клочке бумаги размашистым шрифтом было напечатано: «Пенсионное одиночество — это ловушка!». До пенсии Балаганову было еще как до Луны пешком, и вообще он до конца не понимал значение этого слова. В его бурной, полной трудовых криминальных подвигов жизни и вечной борьбы за выживание понятия «пенсия» и «официальный стаж» отсутствовали как класс. Шура ни дня в своей жизни не работал. Но слово «ловушка» его богатый жизненный опыт запечатлел с однозначной жестокостью. Ловушка — это засада уполномоченных органов, это сырые подвалы и казенный дом. Судя по всему, старость не сулила Балаганову ничего хорошего. Но странное изречение на обороте записки: «Выход там же, где и вход», — издалека и крайне подозрительно на что-то намекало.

— Эврика! — мысленно воскликнул Шура, хотя склад иностранных слов в его голове никогда не пользовался авторитетом и пылился без дела. Пришлось сосредоточиться на внутреннем переводе, который на простом языке босяков означал: «Я понял!». Одиночество. Вот оно, третье и главное слово этого ребуса. Как было сказано выше, таких сложных экзистенциальных терминов Шура вслух не выговаривал, но суть уловил четко. Хватит ходить в «детях лейтенанта Шмидта». Пришло время серьезно повзрослеть и переквалифицироваться из мелкого карманника в ответственного квартиросъемщика чужой недвижимости, находящейся на балансе потенциальных, истосковавшихся по любви невест!

Перспективная карьера в фантазиях Шуры возбуждала дикое предвкушение успеха. Но карьера профессионального жениха требовала серьезной коммерческой доработки. Масштабируемость в бизнесе — это единственный путь к богатству. И Балаганов не стал мелочиться. Поразмыслив, он купил франшизу у самого себя, после чего его новый стартап приобрел окончательный, монументальный вид: Многоженство!

«Везде тебя ждут, везде тебя любят, кормят борщом и прописывают на жилплощадь. Одни лишь бонусы! — ликовал Шура, прихлебывая остывающий кофе. — Главное в этой бизнес-модели — не попутать адреса и вовремя вспоминать, как зовут текущую тещу».

Наш мир часто слишком слепо верит в удачу, знакомство с Уголовным кодексом откладывая на самый крайний и неприятный случай. Глядя на Балаганова, который вдохновенно расчерчивал в блокноте логистическую карту своих будущих пяти браков, я, в своем 65-летнем состоянии, тихо улыбался. Мой молодой софт внутри этого пожилого тела прекрасно понимал: Шура прав в одном — нельзя соглашаться на «дожитие» в одиночестве и страхе. Если ты хочешь победить систему, ты должен раздуть свои планы до масштабов вселенского Абсолюта. Пусть это будет абсурдно, пусть это будет на грани закона и здравого смысла, но это будет жизнь, бьющая ключом! Правда, в отличие от Шуры, я уже знал, чем заканчиваются такие стартапы, когда бизнес-модель сталкивается с суровой статьей о двоеженстве. Но кураж, с которым Балаганов допивал свой кофе с запахом Рио, стоил каждой секунды этого безумного драйва.

Глава 4.

О пользе фитнеса для слепой Фемиды, или Чудо как статья доходов

В двадцать пять лет человек раним, трепетен и панически боится государственных учреждений. При виде повестки в суд или, упаси бог, налогового уведомления современный молодой урбанист падает в экзистенциальный обморок, заказывает двойной латте на кокосовом молоке и уходит в бессрочный диджитал-детокс, жалуясь терапевту на ментальное выгорание. Двадцать пять лет — это возраст, когда люди еще верят, что закон — это свод правил, а не гибкий гимнастический снаряд.

Но когда твой молодой софт волею сбрендившего искусственного интеллекта загружают в шестидесятипятилетнее железо, ты внезапно понимаешь: старость — это не «дожитие». В Одессе старость — это высшая лига бизнеса. Осознание этого пришло ко мне, когда я случайно забрел в район Приморского суда и понаблюдал за местной фауной.

Город Одесса прокуроров не любил. Впрочем, будем честны: их вообще никто, нигде и никогда не любил — за вычетом, пожалуй, Иешуа Га-Ноцри из известного романа Булгакова. Испытывая хронический дефицит нежности, ранимые прокурорские души были вынуждены компенсировать эту нехватку сами, самозабвенно и беззаветно влюбляясь в собственную работу. Да что там работу — они любили саму любовь к ней! Поэтичные натуры, их столы регулярно покрывались тонким слоем восторженной слюны каждый раз, когда интимная беседа с просителем подходила к сакраментальному финалу:

— И сколько?

Как известно, истинной любви много не бывает. Классический вопрос «Сколько дадите?» легким движением мысли трансформировался в «А сколько надо?», после чего прагматично уточнялся: «Надо всё». Смыслы изворачивались в четвертом поколении так виртуозно, что несчастный проситель окончательно терял представление о разумных границах безответственности. Понимая, что из этого юридического бермудского треугольника ему уже не выбраться, он просто умолял: «Напишите цифру!».

Как показала многолетняя практика, абсолютно здоровых прокуроров в природе не существует. Кто глуховат, кто слеповат, а кто и слегка шепелявит при зачитывании обвинения. Поэтому нерушимый договор, который, как известно, дороже денег, частенько корректировался внезапной инвалидностью гаранта.

Однако, невзирая на тяжелые физические недуги, прокуроры всегда доживали до пенсии исключительно из жадности. Государственное обеспечение у них, как водится, самое монументальное. В Одессе до сих пор шепотом рассказывают о библейском случае, когда видный законник вернулся с собственных похорон на такси — исключительно потому, что дата погребения совпала с днем выдачи повышенной пенсии, и покойный просто не мог позволить себе пропустить выгоду!

Поэтому старинный гимн блюстителей закона — «Государство любит тех, кто ворует больше всех» — в ушах прокуроров звучал исключительно оптимистически. Выходя на заслуженный отдых, эти титаны духа чудесным образом исцелялись от хронических болезней и еще лет по тридцать испытывали ангельское терпение Пенсионного фонда.

В государстве, где добрая половина обвинителей официально являлась инвалидами, которых из-за исключительной травмоопасности Закона приходилось доставлять на службу в кузовах представительских «Мерседесов», самому Закону жилось неуютно и страшно.

Судьи, в отличие от прокуроров, к своему здоровью относились со всей пролетарской сознательностью. На пенсию они не уходили никогда — их выносили оттуда сразу вперед ногами, поэтому до глубокой старости им требовалась надежная сила в руках. Судейский корпус поголовно увлекался фитнесом, отдавая предпочтение армрестлингу. В их представлении Закон испокон веков ассоциировался с дышлом: куда повернул — так и вышло. А чтобы уверенно поворачивать такое дышло, крепкие бицепсы — это профессиональная необходимость.

В подобных условиях Закону приходилось проявлять чудеса мимикрии. Заполняя ежегодные декларации о доходах, судьи регулярно прибегали к услугам агентств «Муж на час», «Дядя на день» и «Папа на неделю». При каждом таком визите благодарные, внезапно обретенные родственники щедро одаривали служителей Фемиды своей бескорыстной любовью, выраженной в крупных купюрах.

Но даже после этого львиная доля судейского благосостояния стыдливо декларировалась в графе «Чудо». Чудеса, согласно описи, делились на категории:

Выигрыш в государственную лотерею пять раз подряд (на один и тот же билет);

Категория «Потерял-нашли»: обронил кошелек с трамвайным талоном, а сердобольные граждане вернули его, набив до отказа стодолларовыми банкнотами;

Внезапное усыновление африканского сироты, который по счастливой случайности оказался наследным принцем изумрудной державы.

Даже несколько миллионов долларов, лично переведенных Лионелем Месси в честь дня рождения судьи, никого не удивляли — это лишь указывало на искреннюю любовь служителя Фемиды к физкультуре. Изобретательность в этих кругах пользовалась заслуженным авторитетом. В Одессе самые удачливые рыбаки всегда носили мантии. Всем остальным гражданам ловить краснокнижную золотую рыбку в мутных водах правосудия строго воспрещалось.

Я стоял у подножия этих залов правосудия, опираясь на свою новую, жутко скрипучую трость, и мой молодой, двадцатипятилетний мозг, воспитанный на лекциях по финансовой грамотности и стартап-культуре, восхищенно аплодировал. Вот она — идеальная схема противодействия программе «Дожитие»! Если эти святые люди в мантиях умудряются выигрывать в лотерею чаще, чем дышать, то почему бы мне, молодому софту в теле пенсионера, не взломать эту систему? Чтобы возглавить Одессу, мне явно не хватало судейского армрестлинга. И я решительно направился в ближайший спортзал, где пенсионеры играли в домино с такой силой, будто забивали гвозди в крышку гроба самого Пенсионного фонда...

Глава 5

.

О пользе здорового пофигизма и вреде медицинской карточки размера XXL

Современные двадцатисемилетние зумеры — это самые больные люди на планете, хотя их анализы могли бы украсить выставку достижений космонавтики. В двадцать пять лет человек способен впасть в экзистенциальную кому от того, что у него «не тот уровень осознанного дыхания» или «ретроградный Меркурий зажал седалищный нерв». Они заказывают на маркетплейсах ортопедические подушки из пены с памятью формы (хотя помнить там особо нечего), пьют безлактозное молоко ради спасения ментального здоровья и измеряют уровень стресса умными часами, которые каждые полчаса панически пищат: «Дышите, вы забыли дышать!». Молодежь холит и лелеет свои вымышленные депрессии, как редкие орхидеи.

В шестьдесят пять лет всё строго наоборот. Болячки здесь настоящие, чугунные, проверенные годами и зафиксированные в поликлинике №3. Но главная беда даже не в суставах, а в том, что поликлиника для шестидесятипятилетнего человека — это филиал соцсети, клуб по интересам и театр одновременно. Сюда приходят не лечиться. Сюда приходят жить. Обсуждение чужого давления в очереди к терапевту заменяет Твиттер, а поход за бесплатным рецептом приравнивается к выходу на красную дорожку Каннского фестиваля. Это и есть главный маркер программы «Дожитие» — когда твой лучший друг это не Изя с Молдаванки, а твой личный тонометр.

Но когда в такое намоленное место, как очередь в кабинет №12, заходит двадцатипятилетний софт, система дает критический сбой.

Очередь к терапевту представляла собой монолитное каре из тринадцати живых памятников эпохи развитого социализма. В воздухе пахло корвалолом, нереализованными надеждами и мятными конфетами «Взлётные». Атмосфера была торжественной и мрачной, как на похоронах чьей-то печени.

Герой, чье шестидесятипятилетнее тело с утра предательски хрустнуло в районе поясницы, вошел в коридор бодрым шагом человека, который только что закрыл успешный раунд инвестиций.

— Кто крайний к повелителю стетоскопа? — громко и непринужденно поинтересовался он.

Очередь вздрогнула. Так громко в этих стенах разговаривать не приветствовалось. Здесь говорили шепотом, чтобы не спугнуть талончики.

— Мужчина, тут вообще-то живая очередь по записи на прошлый четверг, — грозно отозвалась монументальная дама в фиолетовом берете, охранявшая дверь кабинета грудью четвертого размера. — И не крайний, а последний. Последними мы тут все стоим.

«Ну уж нет, программа "Дожитие" отменяется», — подумал внутренний стендапер.

— Последними стоять скучно, мадам, — легко парировал он, усаживаясь на свободную банкетку и закидывая ногу на ногу с грацией, от которой поясница тут же выдала короткий, но емкий сигнал «ай». — Давайте лучше устроим питчинг. У кого какое давление? У меня вот сегодня 120 на 80, чистый стартап, инвесторы рыдают. У кого больше? Ставки принимаются!

В коридоре повисла тишина. Старушка в углу перестала жевать таблетку валидола.

— Молодой человек... то есть, мужчина, вы в своем уме? — прошипел сосед слева, бледный гражданин в плаще. — Какое «больше»? У меня верхнее 160, я сюда умирать пришел!

— Отставить умирать! — скомандовал герой. — 160 — это не приговор, это просто высокий пинг. Вам нужно обновить прошивку и почистить кэш. Что у вас с кардиограммой? Там графика нормальная или пиксели битые?

Через пять минут очередь к терапевту забыла, зачем пришла. Двадцатипятилетний разум, используя весь арсенал современного сленга и стендап-комизма, устроил в коридоре одесской поликлиники настоящее шоу «Алло, шо мы ищем?».

Он переименовал очередь на флюорографию в «кастинг на лучший снимок в Инстаграм»;

Пожилому бухгалтеру на пенсии объяснил, что его остеохондроз — это просто «низкий уровень кастомизации позвоночника», который лечится хорошим одесским анекдотом;

Даму в фиолетовом берете, оказавшуюся Софьей Марковной, и вовсе довел до легкого румянца, заявив, что ее тахикардия — это не болезнь, а просто сердце бьется в ритме техно, потому что она слишком горячая женщина для этого унылого Минздрава.

Когда дверь кабинета наконец открылась и усталая женщина-врач выкрикнула: «Следующий по записи!», очередь дружно указала пальцем на нашего героя.

— Идите вы, молодой человек, — кокетливо улыбнулась Софья Марковна, поправляя берет. — Вы нам тут всю статистику смертности сорвали, у меня от вашего юмора давление до нормы упало. Докторше расскажите про пиксели, ей полезно.

Герой вошел в кабинет. Врач, не поднимая глаз от карточки, уныло спросила:

— На что жалуемся, дедушка? Одышка? Суставы? Доживаем потихоньку?

Внутренний двадцатипятилетний софт улыбнулся во все тридцать два... ну, точнее, во все доступные на этот возраст зубы.

— Доктор, пишите в карточке: «Жалоб нет. Обнаружен острый избыток молодости в сыворотке крови. Рекомендовано немедленное посещение пляжа Ланжерон и бокал белого сухого». И поставьте, пожалуйста, печать. Мне еще сегодня Одессу возглавлять.

Глава 6

.

О вреде заслуженного отдыха и пользе нелегального стартапа

Нынешние двадцатипятилетние карьеристы — это существа, страдающие терминальной стадией синдрома «Я должен изменить мир до тридцати». В двадцать пять лет молодой человек, не получивший должность старшего вице-президента по инновационному почесыванию левого уха в IT-компании, считает себя генетическим мусором. Они выгорают к среде, устраивают себе «цифровой детокс» в четверг, а в пятницу пишут в Линкедине длинные посты о том, как тяжело нести бремя лидерства, когда тебе не продают энергетики без паспорта. Их увольнение — это трагедия масштаба гибели Помпеи, сопровождающаяся двухнедельным сеансом психотерапии и покупкой утешительного латте на кокосовом молоке.

В шестьдесят пять лет трагедия выглядит тише, но бьет больнее. Называется она «Торжественные проводы на заслуженный отдых». Это когда тебе вручают эмалированный чайник, грамоту от профсоюза и мягко, но настойчиво выталкивают за ворота родного завода или НИИ. С этого момента общество вычеркивает человека из списка живых стартаперов. Единственный доступный ему «проект» — это сидение на скамеечке у подъезда и сбор аналитики по проходящим мимо юбкам. Человек послушно надевает тапочки, включает телевизор и соглашается с тем, что его лучшая половина жизни осталась в архиве.

Но если в этот момент в старое железо заливается 25-летняя прошивка, пенсионное удостоверение превращается... в безлимитный проездной для хулиганства.

День, когда бывшему старшему научному сотруднику Ефиму Ароновичу исполнилось шестьдесят пять, начался с того, что его внутренний зумер проснулся в абсолютном бешенстве. На кухонном столе лежала новенькая пластиковая карточка — пенсионное удостоверение. Внутренний софт моментально перевел этот документ с бюрократического на человеческий: «Поздравляем, вы официально признаны неэффективным элементом, сидите тихо и ждите титров».

— Минуточку! — громко сказал Ефим Аронович пустой кухне, потирая затекшую шею. — То есть государство гарантирует мне ежемесячный пассивный доход, бесплатный проезд в трамвае № 5 и вагон свободного времени? Да это же не старость! Это идеальные условия для бизнес-ангела! Это же Кремниевая долина на минималках!

Вместо того чтобы пойти в собес выяснять, почему надбавка за вредность составила всего сорок гривен, герой надел свой лучший (и единственный не съеденный молью) пиджак и отправился в самый модный коворкинг Одессы. На Молдаванке его не поняли бы, но молодому стендаперу нужен был масштаб.

Прорвавшись сквозь охрану с помощью коронного аргумента: «Пропустите ветерана умственного труда, у меня созвон с будущим», Ефим Аронович зашел в зал, где за макбуками сидели бледные 25-летние юноши в худи. На столах стоял смузи, в воздухе висела тоска по не случившимся инвестициям.

Герой по-хозяйски отодвинул кадку с фикусом, запрыгнул (насколько позволил мениск) на пуфик и громко объявил:

— Так, господа фаундеры, инвесторы и прочие жертвы самовыгорания! Минутку внимания. Объявляется экстренный питчинг. У вас есть отличные идеи, но нет яиц и жизненного опыта. У меня есть пенсия, куча свободного времени и полное отсутствие страха перед налоговой, потому что взять с меня, кроме этого пиджака, нечего. Я открываю инкубатор «Старость — Гудбай».

Коворкинг замер. Парень с топ-кнотом на голове подавился матчей.

— Мужчина, вы вообще кто? — спросил один из стартаперов. — Мы тут вообще-то приложение для выгула сознательных хомяков пишем. Нам нужны венчурные фонды, а не...

— Хомяков? — перебил Ефим Аронович, и его глаза хищно сузились. — В Одессе? Детка, в Одессе выгуливать нужно не хомяков, а чувство собственного достоинства! Слушайте мою концепцию. Мы делаем стартап «Алиби от дедушки». Мои сверстники сидят по домам и сходят с ума от скуки. Ваша аудитория — изменяет женам, прогуливает лекции и не хочет ехать к теще на дачу. За умеренную плату команда профессиональных одесских пенсионеров обеспечит вам железное алиби. «Где был? У дедушки Фимы, чинил ему тонометр, старик плакал и просил внука не уходить!». Интеграция с Telegram, подписка, премиум-тариф «Инфаркт-миокарда-вот-такой-рубец» для особо тяжелых случаев.

В коворкинге началось шевеление. Математическая точность идеи, поданная с напором 25-летнего комсомольца и авторитетом седых висков, ударила по неокрепшим умам зумеров как стопка старого коньяка.

— Подождите, — поднял руку парень в очках. — А как мы будем масштабировать этот уют? Каковы наши метрики?

— Метрики простые, — отрезал Ефим Аронович, доставая из кармана пенсионное удостоверение и победоносно хлопая им по столу, как Остап Бендер мандатом. — Вот наш главный юридический щит. С этим документом меня даже полиция не имеет права задерживать дольше, чем на время, необходимое для того, чтобы уступить мне место в автобусе. Мы берем рынок штурмом. Ты, с топ-кнотом, пиши код. Ты, в очках, считай косты. А я пошел на Привоз нанимать операционный отдел из бабушек с Молдаванки. Они за лишнюю сотню гривен к пенсии такую социальную инженерию устроят — никакой ИИ не разберется!

К вечеру программа «Дожитие» в одном отдельно взятом коворкинге была полностью ликвидирована. Старики получили работу и смысл жизни, молодежь — гениального ментора, который не боялся дедлайнов, потому что его главный дедлайнер — Пенсионный фонд — уже выплатил ему всё, что мог.

Ефим Аронович шел по Дерибасовской, ветер шевелил его редкие, но гордые волосы. Его 25-летний софт ликовал. Старость — это не возраст. Старость — это просто когда ты соглашаешься играть по чужим, скучным правилам. А правила в Одессе, как известно, созданы для того, чтобы их красиво редактировать.

Глава 7.

О пользе искусственного интеллекта и вреде аналогового мышления

Нынешние двадцатипятилетние пользователи технологий — это глубоко несчастные люди, которые умудряются страдать даже от абсолютного комфорта. В двадцать пять лет человек может пережить нервный срыв, если курьер самоката опоздал на три минуты и принес смузи из авокадо не той степени спелости. Они заказывают робот-пылесос, а потом три часа настраивают его через приложение, выбирая ему «гендерную идентичность» и «уровень эмпатии при столкновении со шкафом». Молодежь окружила себя умными домами, умными чайниками и умными унитазами, но при этом панически боится, что ИИ отберет у них работу по написанию постов про успешный успех в соцсетях. Они пользуются технологиями так, будто выполняют тяжелую, скучную повинность перед лицом цифрового прогресса.

В шестьдесят пять лет технологии вызывают у человека священный ужас, смешанный с глухим раздражением. «Зачем мне ваш этот кьюар-код, если у меня есть живой рот и пенсионная книжка?» — ворчит типичный представитель программы «Дожитие». Покупка смартфона превращается в трагедию: на экране оставляются три гигантские иконки («Позвонить сыну», «Погода» и «Фонарик»), а все остальные блага цивилизации объявляются происками рептилоидов. Старики добровольно уходят в аналоговое подполье, считая, что будущее принадлежит не им.

Но когда в пальцы шестидесятилетнего одессита попадает задор двадцатипятилетнего хакера, цифровизация перестает быть томной.

Все началось с того, что сосед Ефима Ароновича по двору, Семен Маркович, пожаловался на жизнь:

— Фима, ты представляешь, эти бандиты из ЖЭКа опять подняли тарифы, а мои дворовые коты сидят голодные! Где справедливость? Я бы им высказал, но у них теперь на сайте какой-то «чат-бот Жора», который на чистом бюрократическом посылает меня в пешее эшелонированное путешествие!

Внутренний софт Ефима Ароновича мгновенно выдал системное уведомление: «Внимание, обнаружен вызов. Требуется оптимизация процессов».

— Сеня, не делай мне нервы, — бодро ответил Ефим Аронович, поправляя очки. — Твой Жора — это просто кусок неэффективного кода, написанный левой пяткой студента-первокурсника за три копейки. Сейчас мы покажем этому цифровому Жоре, что такое настоящая одесская проза жизни.

Герой достал свой старенький, но вовремя перепрошитый смартфон, зашел в самую передовую нейросеть и ввел промпт, от которого у серверов в Калифорнии на секунду поднялась температура:

«Действуй как юрист высшей категории с Молдаванки, у которого только что отобрали последний кусок фаршированной рыбы. Напиши жалобу в ЖЭК по поводу тарифов и котов, используя синтаксис Гражданского кодекса и интонации рассерженной тети Сони».

Через три секунды ИИ выдал шедевр юридической мысли объемом в четыре страницы, где каждая запятая дышала уголовным делом для начальника ЖЭКа, а пункт про некормленых котов был увязан с нарушением международной конвенции по правам человека и биоэтике.

— Отправляй, Сеня, — улыбнулся Ефим Аронович. — И готовь мешок для кошачьего корма.

Но на этом 25-летний стендапер не остановился. Вкус к новизне ударил в голову, как молодое вино. Ефим Аронович понял, что современные технологии созданы не для того, чтобы молодые люди заказывали себе пиццу без глютена, а для того, чтобы старики наконец взяли эту жизнь за горло.

Уже к вечеру тихий дворик на Молдаванке превратился в филиал «Кибер-Одессы»:

Ефим Аронович настроил для бабы Мани систему распознавания лиц на базе бесплатной нейросети и старой веб-камеры. Теперь, когда к подъезду подходил подозрительный незнакомец, колонка на всю улицу голосом Левитана объявляла: «Внимание! Зафиксирован гражданин без прописки, предположительно идет к Люсеньке из третьей квартиры. Баба Маня, приготовиться к вербальной атаке!».

Для дяди Бори, который вечно забывал, куда положил свои очки, герой прикрепил к дужкам копеечный Bluetooth-трекер. Теперь очки не просто находились, они матерно кричали через динамик телефона: «Боря, разуй глаза, я у тебя на лысине!».

А самого Семена Марковича Ефим Аронович научил генерировать картинки в Midjourney. Через час Семен Маркович уже распечатывал и вешал на доску объявлений фотореалистичные изображения начальника ЖЭКа, чистящего дворовый туалет золотой щеткой — с подписью: «Нейросеть видит будущее. А ты оплатил коммуналку?».

ЖЭК сдался на следующее утро. Начальник лично привез три мешка корма для котов и пообещал снизить тариф на вывоз мусора, лишь бы «этот сумасшедший кибер-дед из седьмой квартиры» отозвал свои жалобы из министерства цифровой трансформации.

Вечером Ефим Аронович сидел во дворе, окруженный сытыми котами и восторженными соседями. На экране его телефона ИИ выдал короткое сообщение: «Ваша задача выполнена с эффективностью 99.8%».

— Ну вот, — подмигнул коту Ефим Аронович. — А вы говорили — «дожитие», «интернеты для молодых»... Технологии, кондитер мой сердечный, — это просто правильный инструмент. Главное, чтобы софт в голове не устаревал. Сеня, наливай чай, сейчас я научу тебя майнить крипту на разнице цен на кабачки!

Глава 8.

О вреде серого гардероба и пользе романтического шантажа

Современные двадцатипятилетние зумеры превратили романтику в филиал бухгалтерского учета. Перед тем как пойти на свидание, они проверяют друг друга на «совместимость психотипов», три часа обсуждают в мессенджере «личные границы» и не дай бог тебе подарить девушке цветы без предварительного согласования с ее флористом-терапевтом. На свидания они приходят в оверсайз-одежде, напоминающей мешки для картошки, сидят с унылыми лицами и пьют один эспрессо на двоих, боясь показаться слишком токсичными или, упаси боже, искренними. В двадцать пять лет их романтика скучна, как годовой отчет пенсионного фонда.

В шестьдесят пять лет романтика официально объявляется закрытой в связи с истечением срока годности. Программа «Дожитие» диктует строгий дресс-код: одежда должна быть немаркой, как у партизана в брянских лесах, чтобы сливаться со стенами собеса. Мужчины переходят на брюки с начесом, женщины — на платки и халаты в жуткий цветочек. Всякая попытка взглянуть на противоположный пол с интересом карается общественным осуждением: «Куда тебе, старый пень, о душе пора думать, а не о женщинах!».

Но когда за дело берется двадцатипятилетний стендапер, запертый в почтенном одесском теле, эстетическое уныние капитулирует без боя.

Все началось с того, что Ефим Аронович критически осмотрел себя в зеркале шкафа-купе. Из зазеркалья на него глядел типичный пенсионер в безразмерном коричневом кардигане, который, судя по запаху, помнил еще съезды КПСС.

— Нет, это не софт устарел, это интерфейс никуда не годится! — решительно заявил Ефим Аронович.

Через час, перерыв старые сундуки и подключив свою новую зумерскую банду из коворкинга, он сотворил чудо. Кардиган был отправлен на помойку. Вместо него Ефим Аронович нацепил белоснежную льняную рубашку, подвернул брюки на манер итальянских щеголей, достал из закромов винтажные солнцезащитные очки-авиаторы, а седую шевелюру уложил так, будто только что сошел с подиума в Милане. На Молдаванке в этот день зафиксировали три случая падения челюстей у прохожих.

Но главный удар по программе «Дожитие» был нанесен вечером. Объектом романтического штурма была выбрана Белла Львовна — вдова профессора, женщина строгих правил, которая последние десять лет выходила во двор исключительно в черном и с выражением лица «жизнь — это боль».

Ефим Аронович не стал топтаться у подъезда с унылым видом. Его 25-летний софт требовал драмы, спецэффектов и нарушения личных границ.

В девять вечера под окнами Беллы Львовны раздался оглушительный рев. Нет, не мотоцикла — Ефим Аронович где-то раздобыл старый советский мегафон.

— Белла Львовна! — разнесся над Молдаванкой голос, усиленный транзисторами. — Гражданка вдовушка! Объявляется экстренная эвакуация из вашего траура! Немедленно спускайтесь вниз, иначе я начну петь песни Валерия Меладзе, и весь двор не уснет до утра!

Окна зашатались. Соседи повысовывались во двор. Из окна третьего этажа показалась разгневанная Белла Львовна:

— Фима, вы с ума сошли?! Что это за маскарад? Уйдите, на нас же люди смотрят!

— Пусть смотрят! — заорал Ефим Аронович, элегантно поправляя авиаторы. — Белла, у меня для вас новость. Программа «Дожитие» отменяется по техническим причинам. Я угнал у соседа трамвай № 5 (на самом деле он просто договорился с вожатым за бутылку коньяка), и мы едем на Аркадию пить вино и смотреть на море. Если вы не спуститесь через три минуты, я полезу к вам по водосточной трубе, а мой радикулит этого может не пережить, и вы будете виноваты в гибели лучшего мужчины этого квартала!

Через пять минут Белла Львовна, лихорадочно поправляя прическу и впервые за десять лет надев красную помаду, спускалась по лестнице. Ее сердце билось так, как не билось даже на госэкзаменах.

Они пили дешевое, но удивительно вкусное вино на пирсе. Ветер трепал белые льняные рукава Ефима Ароновича и шелковый шарф Беллы Львовны.

— Фима, — тихо сказала она, глядя на черное море. — Нам же на двоих сто тридцать лет... Нам нельзя так. Что скажут дети? Что скажет собес?

Ефим Аронович обнял её за плечи — уверенно, по-юношески, проигнорировав легкий щелчок в лопатке.

— Беллочка, детка, — улыбнулся он. — Внутри этой математической вселенной, где мы живем, возраста нет. Собес пусть считает свои копейки, а мы с тобой сейчас пишем лучший сценарий этой весны. Ты посмотри на себя — тебе снова двадцать пять, и ты чертовски красивая женщина. А я... а я просто парень, которому повезло пригласить тебя на свидание.

В эту ночь программа «Дожитие» в Одессе понесла невосполнимые потери. Двое пожилых людей возвращались домой под утро, держась за руки и громко, неэффективно, абсолютно восхитительно смеясь на всю спящую Дерибасовскую.

Глава 9.

О пользе тотального дуракаваляния и вреде напускной солидности

Современные двадцатипятилетние зумеры — это самые серьезные и душные существа со времен инквизиции. В двадцать пять лет человек не может просто так пойти и попрыгать на батуте. Нет, он должен сначала прочитать три статьи о «влиянии прыжков на лимфодренаж», записаться к сертифицированному тренеру по прыжкам и купить специальные компрессионные носки. Они боятся показаться глупыми, боятся сделать лишнее движение без одобрения своего психотерапевта, а их лица в ТикТоке выражают такую вселенскую скорбь, будто они лично несут ответственность за глобальное потепление. Молодежь разучилась дурачиться без бизнес-плана.

В шестьдесят пять лет страх показаться смешным возводится в абсолют. Мужчина обязан ходить с лицом библейского пророка, у которого только что украли скрижали, и выражать глухую, цементную солидность. Громко рассмеяться на улице? Боже упаси. Побежать за улетающей шляпой? Нет, лучше проводить ее скорбным взглядом. Программа «Дожитие» внушает: «Ты старый, твоя задача — вызывать почтение и транслировать унылую мудрость».

Но когда в седую одесскую голову влетает 25-летний стендап-драйвер, солидность трещит и осыпается, как штукатурка в доме на Молдаванке.

Субботний полдень в городском саду Одессы дышал ленивым покоем. Пожилые гроссмейстеры на скамеечках с каменными лицами двигали деревянных коней. Дамы почтенного возраста чинно выгуливали кружевные зонтики. Всё было настолько прилично, что Ефиму Ароновичу захотелось немедленно объявить здесь чрезвычайное положение.

Повод нашелся быстро. Семилетний внук Беллы Львовны, маленький и шустрый Марик, умудрился забросить новенький, ядовито-зеленый воланчик для бадминтона на самую макушку вековой раскидистой акации. Марик ревел, Белла Львовна строго выговаривала ему про «неаккуратность», а прохожие солидные господа качали головами: «Ах, какая невоспитанная молодежь».

Внутренний софт Ефима Ароновича выдал мгновенную команду: «Обнаружен объект на высоте. Запустить протокол "Слабоумие и отвага"».

— Спокойно, Марик! — зычно объявил Ефим Аронович на весь Городской сад. — ВВС Молдаванки вступают в бой!

Он подошел к дереву, скинул свои пижонские туфли и, оставшись в белоснежных носках, уверенно ухватился за нижнюю ветку.

— Фима, ради бога! — ахнула Белла Львовна, хватаясь за сердце. — Вы с ума сошли?! Вам шестьдесят пять! У вас же... у вас же шейный отдел! Спуститесь, на нас смотрит вся Одесса!

— Беллочка, детка, вся Одесса сейчас увидит мастер-класс по паркуру! — донеслось уже откуда-то из гущи зеленых листьев.

Шестидесятипятилетнее тело, ведомое дерзким 25-летним разумом, творило чудеса вопреки законам биологии и здравого смысла. Ефим Аронович лез вверх с ловкостью старого пирата. Гроссмейстеры бросили шахматы. Дамы забыли про зонтики. Вокруг акации начала собираться толпа.

— Мужчина! Гражданин в носках! — закричал подбежавший милиционер (точнее, бдительный охранник парка). — Немедленно прекратите нарушать общественный порядок! Слезайте, это историческое дерево!

— Историческое дерево должно помогать историческим людям! — отозвался сверху Ефим Аронович, победоносно срывая зеленый воланчик. — Лови, Марик!

Звук сомнения, скрывающийся в организме новоиспеченного высотника, победоносно просалютовал окончанию операции.

Но слезть просто так было бы не в стиле нашего героя. Усевшись на толстом суку, как гигантский седой попугай, Ефим Аронович посмотрел сверху на задравшую головы толпу. Страх показаться смешным? О, это было самое прекрасное чувство на свете — быть абсолютно, восхитительно смешным!

— Господа солидные одесситы! — продекламировал он сверху, используя ветку как микрофон. — У меня к вам экстренное заявление! Вы сидите здесь с такими лицами, будто вам всем одновременно пришла повестка в налоговую. Запомните: программа "Дожитие" — это заговор! Вас заставляют быть серьезными, чтобы вы быстрее состарились и освободили место на скамейках! Объявляю амнистию на глупость! Кто не прыгнет прямо сейчас на одной ножке — тот официально признается пенсионером!

Толпа внизу сначала опешила. Охранник парка потянулся за рацией. Но тут Марик весело запрыгнул на одной ноге, победно сжимая воланчик. За ним, неожиданно для себя, прыгнула Белла Львовна. Старый гроссмейстер на скамейке хмыкнул, встал и сделал три коротких прыжка, распугав голубей. Через минуту половина Городского сада, смеясь и толкаясь, нарушала все мыслимые инструкции по солидному поведению.

Ефим Аронович ловко спрыгнул на траву прямо перед онемевшим охранником, обулся и, галантно поклонившись публике, взял Беллу Львовну под руку.

— Ну вот, — шепнул он ей, пока толпа аплодировала. — А ты боялась. Смешным быть не страшно, Беллочка. Страшно быть мертвым при жизни. А пока мы можем залезть на дерево — мы чертовски, абсолютно, вечно молоды.

В комнате на Молдаванке было тихо. На старом дубовом столе горела лампа, освещая лицо шестидесятипятилетнего человека. Он не спал всю ночь, но в его глазах не было старческой усталости. Там горел тот самый опасный, молодой огонь, какой бывает у людей, только что выигравших миллион в лотерею или успешно сбежавших с собственной свадьбы.

Эпилог.

Финальные титры в программе «Дожитие» — это смешной итог определенного возраста, если ты не обладаешь абсолютным иммунитетом к чужому мнению и возможностью в любой момент залезть на раскидистую акацию, если жизнь вдруг покажется слишком унылой. Внутренний двадцатипятилетний софт не собирался стареть. Он просто нашел идеальное железо — с накопленным опытом.

Одесса шумела за спиной, солнце медленно падало в черноморскую воду, а на экране старого смартфона мигало уведомление: «Системный сбой. Программа "Дожитие" успешно удалена. Запуск нового сезона».

И закрывать эту вкладку не собирался никто!