Алекс Л. Лавр

Продавец пустоты

«Опись ведётся в трёх графах: масса, объём, терпение. Графа „смысл“ закрыта распоряжением Дирекции — до выяснения, что в ней считать.»

— Инструкция Конторского колена, страница первая, оборот

* * *

Свой штамп Тара носила третий час смены и дважды доставала из кармана проверить, на месте ли. Штамп был на месте: писари Конторского колена сдают штамп только вместе с собой, и оба раза в истории колена это заканчивалось одинаково грустно.

— Правила простые, — сказал Реестр, старший писарь смены. — Весы врать не должны. Бумага с весами не спорит. Писарь не спорит ни с кем.

— А если груз не согласен?

— Груз оформляется. Оформленный груз передумает.

— А если в форме опечатка?

— Опечатка — это форма, которая уже что-то решила. Не мешай ей.

Реестр сидел у окна приёмки столько, что стул просел под него до точного профиля: узкая спина, локти на подлокотниках, ни грамма лишнего удобства. Помарка в его присутствии не выживала; помарка у Тары, между тем, стоила дорого: штамп закрепляется первой самостоятельной позицией без помарок, а за новым штампом, если этот уйдёт в ящик, стоит общая очередь.

— И главное, — Реестр выдвинул к ней лист учёта. — Ноль в описи не пишется. Масса есть — пишем. Массы нет — прочерк. Ноль — отметка, что вещь утрачена. Ясно?

— Масса есть — пишем. Массы нет — прочерк. Ноль — утрата.

— Ученица. Теперь очередь.

К седьмому часу смены Тара провела девятнадцать позиций: руда, зерно, бочки с тем, что лечит порчей, короба с тем, что от порчи портится. Девятнадцать отметок легли в стопку ровно, гиря на гирю, и на всех стояло «негодно» рукой Реестра.

Двадцатым шёл делец из Мутного колена.

Тележка у дельца катилась легко — подозрительно легко для груза, под которым сидел лист в трёх экземплярах. Дельца звали Барыш, и верхняя пуговица на нём была расстёгнута так, как расстёгивают у людей, у которых уже всё продано.

— Пустота консервированная! — объявил он и поставил на прилавок банку. — Шестьдесят штук. Класс четыре-бэ, благо. Весы не звать — весить тут нечего.

Тара сняла банку, взвесила: двести граммов, сама тара; открыла крышку, заглянула, поднесла к уху, покрутила.

— Внутри ничего.

— Внутри пустота! — Барыш всплеснул руками, и лист в трёх экземплярах вздрогнул. — Это товар! Сухие его обожают, у них воздух привозной, каждый куб на счёту. Банка с пустотой хранит всё, что в неё поставят, и не тратит ни грамма воздуха на себя!

— Масса содержимого? — спросил Реестр, не поднимая головы от книги учёта.

— Никакая! В том и смысл товара!

— Пиши ноль.

Тара обмакнула перо и успела вывести половину овала: ноль — самая простая из цифр, на него уходит один овал, но рука Реестра легла на лист раньше второй половины.

— Ноль — это утрата, — произнёс он с интонацией человека, читающего прогноз погоды. — Ты только что объявила: шестьдесят банок блага утрачены при приёмке. Утрату оплачивает владелец. Ставка — средняя масса позиции по классу. По четыре-бэ средняя — тонна.

— Я не вёз тонну!

— Ты вёз её отсутствие. За отсутствие платят по той же ставке. Скидка — за честность.

Барыш сел на тележку, и тележка почти не просела.

— Сколько же выходит?

— Четыре приёмных часа и разбор с Дирекцией. Реестр впервые за смену поднял голову. — Или полставки, что писарь не проведёт тебя до конца смены. Ставлю на форму. Форма победит.

Тара вытерла овал промокашкой, мокрой с обеих сторон, как и положено промокашке в Конторском.

— Принято.

* * *

— Тогда пиши тару! — Барыш оживился раньше, чем вник. — Тара пустая, шестьдесят банок, класс ноль! По классу ноль у вас ходит половина Мутного!

— По классу ноль ходит то, чего нет. У тебя тара с содержимым: содержимое — пустота. Содержимое есть.

— Отлично! Пиши: содержимое есть.

— «Есть» — это сколько?

— Ничего!

— «Ничего» — это масса, объём или утрата?

Барыш открыл рот, посчитал, закрыл; открыл ещё раз, но там уже ничего не было.

— Класс пять! — нашёлся он. — Необъяснимое! Описание со слов перевозчика, за слова отвечаю лично, подписываюсь!

— За слова ты ответишь лично, — согласился Реестр. — Слово «пустота» ты уже сказал. Осталось объяснить оценщику, чем пустота отличается от отсутствия товара. Пошлина живёт в Конторском. Иск живёт в суде, и второй дороже.

— Да откуда мне её взять, эту пустоту, с какой радости! — вспыхнул Барыш. — В Мокром её девать некуда! Шлюзы наружу открывают, воздух гудит, а я банки подставляю! Мокрому, конечно, плачу — как в первый раз, когда банка лопнула под шлюзом и полдока запомнил, как звучит тишина...

— Не спрашивали. — Реестр вписал в книгу учёта короткую строку. — Спросим — возьмём содействие. Содействие — самая крупная пошлина.

— Я же сам сказал!

— За ответ на незаданный вопрос — тот же сбор. Втрое. Молчание дешевле. Учись.

Барыш замолчал и посчитал что-то в уме. Счёт ему не понравился, и он присел на банку, чтобы грустить с комфортом.

Над прилавком, на верхней полке, стояла опись Тверди. По праздникам её перевешивали, и она всё ещё сходилась — до последней скрепки, и это сходство всех беспокоило. Тара покосилась на опись и вспомнила Итога — того самого, у которого просидела два года в подмастерьях, выводя палочки и цифры.

— Опись спрашивает «сколько», — говорил Итог, правя ей почерк. — Очередь спрашивает «когда». Откуда — не спрашивает никто, потому что ответ не сходится ни в одной графе. Запоминай графы. Груз приезжает и уезжает. Графы остаются.

Тара мысленно разложила пустоту по графам: масса у пустоты кончилась, объём остался, а терпение оставалось всегда — на нём держится вся служба.

Она выдвинула нижний ящик, самый пыльный, и достала папку — ту, что за два её года не открывалась ни разу. Форма внутри называлась «место» и была введена ещё тогда, когда в Дирекции сходились хотя бы три подписи из семи.

— Графа масса, — Тара вывела первую строку. — Графа объём. Графа терпение.

— Есть такая? — спросил Барыш с банки.

— Есть. Ею ни разу не пользовались: все считали, что место и так есть.

— А что?

— А оно кончается. Пиши.

* * *

— Позиция двадцатая, она же последняя: место упакованное, — диктовала Тара собственному перу. — Банок — шестьдесят. Масса — тара, двенадцать килограммов. Содержимого масса — прочерк. Объём — шестьдесят банок. Терпение — час приёмного.

— Место — это что? — спросил Реестр. Вопрос шёл в книгу учёта, и только в неё: он всё понимал с первого овала.

— То, что покупают в Сухом. Воздух там привозной и гуляет по углам, как незарегистрированный пассажир. В банке с местом ему гулять негде.

— На Торге и место — груз. Руда весит, место занимает. Занимать — тоже работа.

— А мой класс! — Барыш приподнялся с банки. — Благо же! Четыре-бэ!

— Пустота проще руды. Руда хотя бы есть. Класс первый, простое, — Реестр повёл пером вдоль графы. — Досмотр по настроению. Настроение у нас хорошее.

— Два складских за банку дают! — Барыш зашагал вдоль прилавка. — Шестьдесят банок — сто двадцать складских, это тридцать приёмных! Минус пошлина, минус Мокрому, чистыми...

— Ценами занимается оценщик. Писарь считает массу. Молчание, напоминаю, уже оплачено.

— Пошлина за вход с позиции — час приёмного, вне графика. — Тара подвела черту. — По среднему выходило четыре часа и разбор. По месту — один час.

Барыш пересчитал, и пересчёт ему понравился впервые за смену так сильно, что он обнял тележку.

— За пустоту?! — уточнил он на всякий случай.

— За место. Пустота идёт в подарок.

— Подарок?! Здесь?! — Барыш обернулся на Реестра, ожидая опровержения.

— В подарок к покупке. Покупка оплачена, — Реестр вернулся к книге учёта. — Не расслабляйся.

Реестр сверил графы: масса сходилась с весами, объём с банками, а терпение с очередью, которая за окном стояла и терпела. Ни одного нуля на листе не было, и это было главное.

— Девятнадцать негодных и одна годная. Реестр поставил отметку — коротко, как ложится гиря. — Ровно раскладка: годное по станции выходит раз на двадцать. Ты не героиня. Ты статистика.

— Статистика с собственным штампом, — сказала Тара.

Реестр достал лист учёта смены и вывел в нём: «переведено писарю Таре — четыре с половиной часа стоячих».

— Полставки, как договаривались. Смена девять часов, полставки — четыре с половиной. Пусть лежат: стоячие часы дороже сидячих.

— Их же надо где-то отстоять.

— Их не надо отстаивать. Их надо иметь. С этого момента ты их имеешь.

Барыш выкатил тележку на пандус, к Сухому. Тележка шла легко, как и положено грузу, у которого из всего имущества — объём и час терпения.

У окна приёмки осталось эхо декларации и лёгкий запах пустоты, и запах был точный: никакой.

* * *

После пересменки Барыш вернулся, и тележка пошла вдвое тяжелее, чем уходила, скрипя с укором.

— Сто двадцать банок. — Тележка стукнула о прилавок. — И вот эта — не пустая! Честное слово, не открывал!

Банка была как все: тара на двести граммов. Весы при приёмке показали двести с половиной.

— Полграмма. — Тара постучала по банке ногтем. — Пустота не весит. Значит, внутри что-то.

— Значит, что-то! — Барыш сиял. — За что-то платят вдвое, а за неизвестное что — втрое!

— Класс пять. Необъяснимое. Описание пишется со слов перевозчика. Что в банке? — Реестр взял банку, повертел, поставил обратно.

— Не знаю!

— Пиши «неизвестно что», — подсказал Реестр. — И подписывайся.

— И буду отвечать?

— За «неизвестно что» ответишь «неизвестно чем». Это самая короткая статья в Конторском.

Барыш выхватил банку, поднёс к уху, прислушался — так, как слушают сейф.

— Тихо, — уважительно отозвался Барыш. — Даже слишком. Продам как загадку. За загадку в Сухом платят вдвое, а за тихую загадку — впятером, если не спрашивать, тихая ли она.

— Спрашивать будем мы. При вскрытии.

— При каком вскрытии!

— При том, что идёт после продажи. Товар возвращают, Барыш. Тихие товары возвращают чаще всех.

Барыш посмотрел на банку. Банка смотрела на Барыша, насколько может смотреть банка, в которой полграмма чего-то.

Тара взвесила её на ладони ещё раз. Полграмма тяжелее пустоты — она теперь знала это точнее всех в колене.

— Масса, объём или терпение? — спросил Реестр и открыл чистую форму.

— Терпение. Пока он её не открыл.

Штамп опустился первым — раньше, чем Реестр успел спросить.