Отрочество

Глава 1

В школе я всегда старался быть самым неприметным человеком: вёл себя тихо, занимал только самые дальние и самые крайние парты, к которым постоянно прижимался лицом и тут же застывал, в надежде, что никто никогда меня не заметит. Сидеть в такой позе было довольно тяжело, у меня постоянно отекали спина и шея, однако и шевелиться я себе не позволял, потому как сильно боялся зашуршать одеждой или скрипнуть стулом, что несомненно привлекло бы внимание окружающих в мою сторону. Тем не менее, неприметно досидеть до конца восьмого класса мне всё же удалось, но потом, в начале следующего года, кто-то из моих одноклассников неожиданно меня заметил. Он быстро рассказал о моём существовании другим людям, и те сразу же удивились, мол, как это так, восемь лет проучились вместе, а видят меня они в первый раз. Я молчал, не шевелился и не отвечал ни на какие вопросы. Правда, это уже совсем не помогало, и одноклассники, приметившие мою неприметность, сделали меня самым приметным человеком в школе. Теперь меня узнавали все: выпускники, первоклашки, ребята из параллельных классов и даже местные дворовые собаки, которых подкармливали поварихи из столовой.

С тех пор каждое моё посещение школы сопровождалось тычущими в меня пальцами и лающими в мою сторону собаками. Отныне на уроках учителя постоянно вызвали к доске только меня. Я молчал и не вставал с места. Тогда мне ставили в журнал двойку и тут же вызвали меня вновь к доске закрыть мою последнюю отметку. Я стискивал зубы и про себя умолял учителей прекратить уже наконец произносить моё имя, мою фамилию, да и вообще обращать на меня хоть какое-то внимание. Но, похоже, учителей наоборот лишь забавляла моя беспомощность, поскольку многие из них могли хоть целый урок неподвижно простоять у доски в ожидании моего выхода. Естественно я никуда не шёл и с каждым учительским выкриком только сильнее прижимался к парте. Иной раз я вдавливался настолько глубоко, что от меня оставалось торчать одно только правое ухо, за которое учителя меня тут же хватали и под весёлые улюлюканья всего класса вели отчитывать в кабинет директора, где я молча и неподвижно выслушивал каждую претензию, высказываемую в мой адрес.

На переменах меня теперь тоже не оставляли в покое. Другие дети окружали мою парту, созывали ребят из соседних классов и все вместе, тыкая в меня пальцами, они обсуждали мою неприметность, смеялись надо мной и нередко выкрикивали несколько грубых слов касательно моего поведения. Я снова молчал и ничего не отвечал. Тогда дети злились, и их брань начинала переходить уже все возможные границы. Мне хотелось попросить их отстать от меня, но они так быстро подхватывали друг за другом гадкие слова, что я попросту не успевал поймать окно всеобщего молчания, чтобы, никого не перебивая, вставить свою просьбу. Точно также не получалось у меня отогнать от себя и собак, которые часто появлялись на наших открытых уроках в качестве гостей. И хоть одевались они поприличнее моих одноклассников — в дорогие костюмчики и галстуки — вели они себя ничуть не хуже людей: каждую перемену окружали мою парту и громко на меня что-то гавкали, виляя от удовольствия своими пушистыми хвостами.

Но больше всего мне доставалось на уроках физкультуры. В начале урока мы всегда становились в строй, где моё место было чуть ли не в самой середине. Парни, что находились по обе стороны от меня, поднимали руки, сгибали локти и уставляли на меня свои длинные указательные пальцы. Учитель начинал перекличку и всякий раз, когда он произносил чьё-то имя, он тут же поднимал с журнала глаза и видел, как двое парней тычут в меня пальцами. Я тупил взгляд, а кроссовки учителя приближались ко мне.

— Ты Иванов? — спрашивал у меня учитель.

Я качал головой, отчего учитель на меня злился.

— А почему твои одноклассники считают, что ты — Иванов? Зачем ты обманул их всех и ввёл в заблуждение? Теперь они из-за твоей лжи ещё и меня ввели в заблуждение! — орал он на меня.

Я хотел было ответить, что я никогда никем иным не представлялся, но было некогда. Учитель сразу же после криков называл следующую фамилию, потом окидывал взглядом весь строй, снова останавливался на мне и вновь выходил из себя.

Затем нам приказывали всем строем повернуться направо и трусцой бежать вокруг зала. Перед собой я видел чужой затылок, который нередко умышленно останавливался, так что носом я впивался в него. Было больно, а ещё как-то неприятно пахло салом, впрочем, скорее всего так пахла моя кровь, которая от удара подступала к ноздрям. Что там было позади меня — не знаю; я боялся обернуться и узреть продолговатую толпу, которая зачем-то меня преследовала. Тем не менее, своим же затылком я прекрасно ощущал каждого человека, что бежал в строю и беспрерывно таращился на мою макушку. Это сильно меня пугало, потому что я не совсем понимал, чего все эти люди хотят от моего затылка, и зачем они на него смотрят. В страхе прямо посреди зала я садился на корточки, прикрывал руками затылок и со всей силы морщился. Учитель, судя по всему, так и не понявший, что ни одна из фамилий, которые он перечислял ранее на перекличке, мне не принадлежала, тут же начинал выкрикивать имена всего нашего класса, обращаясь, таким образом, по всей видимости, к одному лишь мне. Я не откликался и продолжал сидеть на корточках и дрожать. Одноклассники окружали меня, уставляли на меня свои пальцы и громко смеялись. Я сильно-сильно сдавливал затылок только ради того, чтобы не ощущать, как что-то на него тычет. Затем раздавался свисток, и учитель приказывал всем брать мячи. Одноклассники радостные бежали в подсобку, доставали оттуда мячи и сразу же, как только выходили из каморки, швыряли ими в меня. Я принимал каждый удар, но старался не вскрикивать от боли, чтобы лишний раз не обратить на себя внимание одноклассников. Мячи в подсобке заканчивались, и тогда кто-то бежал в зал собирать их, а кто-то брал за руку ближайшего одноклассника, раскручивался с ним и швырял его прямо в меня. Одноклассники были намного более массивнее мячей, поэтому удары сбивали у меня дыхание, отчего я корчился, падал на землю и закрывал глаза. А когда открывал, вновь видел толпу окруживших меня одноклассников, громко смеющихся и тычущих в меня пальцами.

Так что уроки физкультуры я ненавидел больше всего и при малейшей возможности старался их не посещать. Учитель ставил прогулы, классная руководительница возмущалась моей неуспеваемостью и названивала моей маме. Мама же в свою очередь сильно злилась, и каждый вечер ругала меня за прогулы и двойки. Объяснять ей, что мне очень плохо в школе, было как-то стыдно, ведь в школе меня и без того дразнили плаксой и маменькиным сынком, а тут, если бы я нажаловался на всех маме, и она пришла бы в школу разбираться, то все насмешки, что испускались в мою сторону, стали бы явью и, следовательно, породили бы ещё целый пласт новых шуток и оскорблений касательно моей личности. Мама плакала, говорила, что ничего путного из меня не вырастит, что ни в какой колледж или тем более в университет меня с такими оценками и прогулами никогда не возьмут. Я молчал, отчасти мама была всё же права. Тогда мама подскакивала с дивана и кричала, что я никудышный ребёнок, и что она очень жалеет, что родила меня. В ответ на это я клал руку ей на плечо и благодарил её за эти слова.

В общем-то, мама была единственной, кто понимал меня, потому как она, точно так же, как и я, жалела о том, что я появился на этот свет. Другие же ребята, учителя и собаки не понимали меня и, кажется наоборот, радовались моему существованию, поскольку стоило мне только преступить порог школы, как тут же раздавались радостные крики, визги, насмешки. За это я не любил свою школу, но что поделать, приходилось и дальше её посещать, ведь я очень сильно любил свою мать, которая каждый вечер в слезах умоляла меня не прогуливать занятия.

Издевательства продолжались, хоть я и старался с каждым разом вести себя ещё более неприметно. Однажды я даже сделался настолько неприметным, что мои одноклассники приняли меня за мертвеца. В суматохе они закружились по всему кабинету, подняли моё тело и принялись раскачивать его, целясь прямо в мусорку, но неожиданно в класс вошла медсестра, которую, судя по всему, кто-то всё-таки догадался позвать. Она померила мой пульс, а потом тут же схватила меня за ухо и потащила в кабинет директора, где вновь вызвали мою мать в школу и прямо при ней же отчитали меня за моё непристойное поведение. Дома мать снова закатила истерику, правда в этот раз я её совсем не слушал, ибо сам был в глубоком отчаянии. Мои представления о том, что после смерти от меня все наконец отстанут, были разрушены, потому что тогдашний день явно дал мне понять, что даже если я наконец умру, люди всё равно будут зачем-то ко мне лезть: будут беспокойно бегать вокруг моего трупа, будут рыдать, восклицать моё имя, будут зачем-то брать моё тело и таскать его по всей комнате в поисках какой-нибудь урны или коробки.

Тут неожиданно мои размышления прервала мать, которая как-то совсем уж истошно, будто окончательно надрывая голосовые связки, крикнула:

— Кем ты вообще хочешь быть?!

Вроде обычный вопрос, который она задавала мне сотни и даже сотни тысяч раз каждый подобный вечер, но если раньше у меня был точный ответ — мертвецом — то сейчас я совсем не знал, чего я хочу теперь от жизни.

Мать смотрела на меня и ожидала то ли пока я отвечу, то ли пока стихнет возникшая после крика боль в её горле. Тогда я встал и заявил, что хочу быть предметом, какой-нибудь неподвижной никому ненужной вещью. Мама как-то на мгновение застыла и даже затихла, но потом снова заревела. Я ушёл в свою комнату, где упал на кровать и уставился на стул, что стоял в углу чуть правее шкафа. Я очень завидовал этому стулу и хотел быть точно таким же как он — маленьким, неподвижным и незаметным. Помню, как я даже встал посреди ночи, подошёл к зеркалу, выставил вперёд руки и немного согнулся в коленях. Я походил на стул. Впервые в жизни я нравился самому себе, впервые в жизни я почувствовал, что у меня наконец-то есть цель и желание жить. С какой-то странной теплотой в груди и с каким-то непонятным щекотанием в животе я нырнул в кровать, где практически сразу же уснул.

Следующие несколько дней в школе проходили очень спокойно, ведь теперь, когда я приходил в класс, я тут же доставал из портфеля пенал, клал его на стол, вытаскивал оттуда все пишущие принадлежности и сам ложился прямо поперёк всех этих ручек и карандашей. Со стороны я походил на ластик. По старой привычке одноклассники собирались возле моей парты, правда, найти меня, притворившегося стёркой, им не удавалось, и с грустным видом они шли в коридор стучать ногами по чугунным батареям. Учителя теперь тоже меня не замечали. Всякий раз, когда меня вызывали к доске, все одноклассники разом поворачивались к моей парте, а потом вновь обращались к учителю и говорили, что мои вещи здесь, а самого меня нет. Учитель чесал голову. Наказать меня он никак не мог, ведь мои вещи были здесь, в школе, значит и сам я находился где-то тут, а вот где именно — это уже вопрос к педагогу, который нёс полную ответственность за моё существование в течение всего шестичасового промежутка времени, что я пребывал в школе. Возиться с моими поисками никто не хотел, а потому все учителя делали вид, что они прекрасно знали, где я прямо сейчас нахожусь, отчего моё отсутствие на уроке больше не казалось чем-то заранее не обговорённым.

Конечно, были у такой неприметной жизни и свои недостатки. Например, однажды на день открытых дверей у кого-то из членов комиссии перестала писать ручка. Учительница попросила у класса поделиться запасной, но у всех оказалось только по одной штуке. Тогда она предложила члену комиссии взять ручку из моего пенала. Тот подошёл и своей когтистой лапой перебрал мои принадлежности. В конце концов он нащупал мои ноги и громко завилял хвостом. Потом я почувствовал, как что-то приятное и пушистое сжимает меня в своём кулаке и, судя по тряске, куда-то несёт. Дальше я увидел перед собой просторный и чистый лист бумаги. Член комиссии поднёс меня к листу и начал возюкать моим лицом, видимо, пытаясь расписать меня. Я открыл рот и постарался выдавить из себя чернила, но едва ли что получилось, и член комиссии, посчитав, что я не пишу, швырнул меня прямо в мусорку, где я покорно остался лежать до самого конца урока.

Но подобных случаев было немного, и чаще всего мне удавалось провести целый день в школе совершенно никем незамеченным. С каждым таким неприметным днём росла и моя успеваемость, ведь теперь я посещал все уроки, внимательно слушал каждого учителя и усваивал всякий материал, отчего потом писал контрольные работы только на самые высшие баллы. Отношения с мамой также улучшались. Теперь она нередко говорила, что гордится мной, правда, сразу же после этого напоминала мне про физкультуру, отметку по которой у меня и впрямь никоим образом не получалось исправить. Дело в том, что оставаться неприметным на физкультуре было практически невозможно, ведь мне всегда приходилось быть на виду у учителя и на виду у моих одноклассников, для которых физра теперь была, кажется, единственной отдушиной в школьной жизни, опустевшей и наскучившей им без издевательств надо мной.

Так, во время одной из разминок я пробовал держаться ближе угла, в котором висел огнетушитель. Правда, стоило мне только замереть и притвориться огнетушителем, как учитель тут же кидал на меня свой яростный взгляд. Я вновь начинал прыгать, то есть, вести себя совсем не как огнетушитель, который прыгает лишь тогда, когда его роняют с большой высоты, да и то, не всегда. Во время игр с мячом я пытался притвориться баскетбольным кольцом, но одноклассники быстро меня примечали, потому как я был лишним третьим кольцом на площадке, что и вправду, сильно бросалось в глаза. Пробовал я казаться и чьей-то спортивной обувью, забытой возле скамейки запасных. Но смрадило от меня недостаточно сильно, что резко бросалось в носы одноклассников.

Лишь однажды мне удалось остаться неприметным на уроке физкультуры. В тот день, когда закончилась разминка, учитель приказал всему нашему классу построиться, а мне велел принести из подсобки футбольный мяч. Вернее, может не мне, а всему нашему классу, потому как перед этим он перечислил все фамилии по списку, но я воспринял это как обращение только ко мне, оттого и пошёл в подсобку.

В подсобке пахло сырым деревом, резиной и кафелем. По крайней мере, именно так мне показалось, потому что только эти предметы сходу бросились мне в глаза, впрочем, пахло, может, и чем-то другим, чего я вообще не видел, но одно я помню точно — запах там был до предельного странный. Я подошел к полкам и взглядом опрокинул все мячи, среди которых мне предстояло выбрать самый круглый и самый прыгучий. Неожиданно послышались приближающиеся голоса моих одноклассников, которые, судя по их нарастающим теням, шли ко мне сюда, в подсобку. Похоже, когда учитель перечислял фамилии всех одноклассников, он и вправду имел в виду каждого, а не только меня. Я испугался, присел на корточки и закрыл уши руками, чтоб не слышать голоса одноклассников. В каморку ввалилось три или четыре человека. Они беспрерывно что-то обговаривали и стучали по каждому мячу, по всей видимости, искали самый прыгучий. Неожиданно кто-то из них остановился возле меня и трижды со всего размаху ударил мне по спине. Было больно, я даже не сдержался и пару раз подпрыгнул, впрочем, не издал при этом ни единого звука.

— Вот этот хороший, — услышал я немного приглушённый голос ударившего меня парня.

Меня схватили подмышку. Там было влажно и чем-то терпко пахло. Затем я почувствовал плавные, будто материнские, покачивания. Вероятно, меня куда-то несли.

— Сейчас мы идём на улицу играть в футбол! — послышался голос учителя.

Дети хором закричали, а спустя мгновение мне неожиданно стало легче дышать. Через ещё несколько секунд меня и вовсе обдал какой-то свежий поток воздуха. Запахло зеленью, что, впрочем, было неудивительно, ведь на дворе стоял уже второй месяц весны. Чуть позже покачивания прекратились, вероятно, мы пришли на футбольное поле. Меня положили на землю, я чувствовал, как ухоженная и мягкая трава приятно щекотало моё лицо. Затем раздался свисток, и что-то очень сильно пнуло меня по копчику. От удара я полетел вперёд. Потом вновь удар, который пришёлся уже прямо по переносице. Я полетел, кажется, в обратную сторону. И опять удар. Так продолжалось довольно долго. Удар за ударом, мне отбивали руки, ноги, рёбра, голову. Я весь истекал кровью, мои кости постоянно хрустели, но сам я не выпрямлял ни рук, ни ног. В какой-то степени мне было страшно выпрямиться, потому как я боялся прервать веселье одноклассников. Ведь если бы они заметили, что всё это время они играли не с мячом, а со мной, то на мгновение они бы расстроились. От чего именно — не знаю. Может от мысли, что всё это время они играли в одну игру вместе со мной, с их самым ненавистным одноклассником, а может от того, что по правилам футбола надо пинать мяч, а не человека, а они-то как раз пинали всё это время человека, что никак не шло вровень с общепринятыми нормами и, стало быть, ни в какой такой ими любимый футбол всё это время они не играли. В общем, расстраивать одноклассников мне не хотелось, впрочем, даже если бы я их и расстроил, грустили бы они совсем недолго, ведь прямо перед ними лежал бы я, тот самый человек, что погубил их веселье. Очевидно, что они захотели бы наказать меня за мой проступок и тут же принялись бы бить меня ногами. Чем, кстати говоря, они прямо сейчас и занимались, только делали они это не с ненавистью, а с весельем. Так что шевелиться или кричать от боли не было никакого смысла. Меня всё равно отпинали бы, разница была бы лишь в том, с каким чувством меня бы пинали. И мне почему-то совсем не хотелось, чтобы пинали меня именно с какой-нибудь ненавистью.

Неожиданно я залетел в чьи-то ворота и попал прямо в сетку. Мальчишки закричали, вратарь взял меня в свои пухлые руки и ответил товарищам по команде, что он никак не мог предупредить гол, что это всё из-за столь кривого мяча, который в полёте как-то постоянно косится вбок. Мне стало стыдно за свою несовершенную округлость, и я постарался сделаться более выпуклым, но руки и ноги кажется совсем не шевелились, хотя, если честно, по-моему, я их вообще не ощущал. Вратарь разбежался и швырнул меня в поле, но стоит признать, кидал он меня хоть и с ненавистью, которую я почувствовал по его дрожащим рукам, но эта ненависть была направлена не на меня, а скорее на одноклассников, до последнего стремившихся доказать вратарю, что это не мяч кривой, а сам он, вратарь, плохо стоит у рамы.

На другом конце поля меня поймали ногой и вновь пнули. Потом снова пинок и ещё один размашистый удар ногой. Наконец раздался свисток. Ребята заворчали и, судя по их стихающим голосам, куда-то пошли. Затем всё смолкло, и я остался совсем один. Подул прохладный ветер, свежий воздух обогнул мои открытые раны. Я в очередной раз постарался пошевелить конечностями, но ничего не выходило. Ощущалась только неимоверная и беспрерывная боль, от которой хотелось вопить во всю глотку. Пульсировало что-то в висках, причём так сильно, будто было готово вот-вот лопнуть. А в глазах стояла дикая усталость и даже казалось, что сомкни я сейчас веки, то я тотчас же усну. От этого, кстати говоря, мне думалось, что всё происходящее и без того происходило будто во сне. Но почему-то я точно был уверен, что не спал. Скорее всего именно из-за той самой невозможной боли, которая никогда не снится, а если и снится, то лишь на одно самое коротенькое мгновение перед самым пробуждением.

Где-то вдали раздались крики учителя, он перечислял фамилии моих одноклассников. Сперва я подумал, что это обычная перекличка перед завершением урока, но, как оказалось, учитель звал именно меня. С каждой минутой его голос становился всё громче и громче, пока учитель наконец об меня не споткнулся.

— Чего тут развалился! — крикнул он мне. — Быстро в строй!

Я лежал, молчал и не шевелился. В общем-то, по-другому я уже и не мог. Учитель громко задышал.

— Как же ты уже всем нам надоел, — прорычал он. — В учительской только все и говорят, какой ты непослушный ребёнок! Никогда к доске не выходишь, никогда на учительские вопросы не отвечаешь! Только лежишь и молчишь. Всем назло так себя ведёшь, да? Я немедленно, слышишь, немедленно потребую вызвать твою мать в школу и причём прямо сейчас же! Я приведу её сюда и покажу ей, какой ты непослушный!

Слова учителя не были пустой угрозой, и где-то через полчаса моя мама и вправду явилась сюда же, на футбольное поле. Учитель уставил на меня палец и рассказал маме о том, что я его не слушаюсь. Он приказал мне встать, но я не поднялся.

— Видите! — говорил учитель, обращаясь к маме. — Видите, какого нахала вы воспитали?

После этих слов мама закрыла руками лицо и заплакала. Учитель ещё что-то долго ей рассказывал, по всей видимости, что-то очень грубое и гадкое насчёт меня, потому как мамин плач с каждой минутой становился только громче. Потом учитель ушёл, но спустя пятнадцать минут вернулся с целой сворой других учителей. Они все окружали нас с мамой, уставили пальцы на моё скомканное тело и начали рассказывать маме о моём ужасном поведении. Мама неустанно плакала, и даже когда учителя ушли, она всё равно не прекращала задыхаться и заливаться слезами. Затем к нам подошли мои одноклассники, которые точно также оцепили нас и стали рассказывать маме про моё поведение, особенно про произошедшее сегодня на физкультуре. Тот самый парень-вратарь говорил больше всех. Он пожаловался маме, что я испортил им всю игру в футбол, что я мало того, что с самого начала нарушил правила и притворился мячом, так ещё и каким мячом притворился-то — кривым и косым. Мама слушала и плакала. Не знаю, наверное, она даже во всё это верила, ведь чужим людям она всегда доверяла больше, чем родному сыну. Потом настал вечер. На смрад моего тела сбежались бездомные собаки — те самые, которых подкармливали у нас в школе. Они обнюхали меня, но никто из них не решился попробовать меня на вкус. Мама, уставшая стоять, упала передо мной на колени. Через несколько часов взошла полная луна. Собаки, как и подобает, завыли на луну, но мамин плач перебивал их. Тогда собаки разозлились и зарычали, правда, кажется, впервые в жизни мама не слушала посторонних и продолжала плакать о чём-то своём. Собак это только ещё сильнее разгневало, и они кинулись на маму. Я услышал её крик и от испуга молниеносно напряг все мышцы тела, пытаясь подскочить. Но вдруг мамины крики стали стихать, а в глазах всё медленно потускнело, и на душе неожиданно такое безразличие ко всему… Наверное, именно так видят и ощущают весь окружающий нас мир обычные бездыханные предметы. Похоже, теперь и я наконец стал одним из них. Надеюсь, моя мама мною гордится, ведь я исполнил свою мечту и стал именно тем, кем всегда и хотел быть, — предметом.