Жук

Глава 1

Антон давно уже ничего не чувствовал. С тех пор, как проснулся — в тот белый вечер, когда за окном все очертания стерла метель. Казалось, крохотная бетонная коробка палаты висела в этой пустоте, заполненной телевизионными помехами, одна — и не было всей остальной больницы, дорог и зданий снаружи, других стран, космоса. Что-то сломалось в этом мире, и все исчезло, осталась только серая комната с холодной койкой и тумбой, на которой ничего не лежало. Складки простыней, капельница. Гул бурана, приглушенный стенами.

Но на самом деле мир продолжал существовать. Все давно знакомые Антону места и люди до сих пор были, и он сам вскоре убедился в этом. Он вернулся в квартиру, где раньше жил с женой и откуда по утрам они вместе уезжали на работу. Но теперь она уезжала одна, а перед тем, как уйти, давала Антону лекарства и готовила на завтрак липкую рисовую кашу.

— Когда поешь, в тарелку налей воды и поставь в раковину. Потом не забудь сделать гимнастику. Ну все, я пошла, — жена спешно клюнула его в лоб губами и убежала в прихожую, откуда донесся звук застегиваемой на куртке молнии.

А потом — хлопок двери и щелчок, и быстро тающие шаги вниз по лестнице.

Антон утопал в звуках: они цепляли его внимание и утаскивали прочь, он слышал их гораздо яснее, чем обращенную речь или собственные мысли. Звуки заставляли его замирать и, подняв голову, блуждать взглядом по потолку или по небу — слушать с приоткрытым, как у ребенка, ртом в попытках разгадать их происхождение и историю, которая зашифрована в них.

Как в музыке. Она всегда о чем-то рассказывает, даже если это не сразу понятно: в ритме и мелодии есть настроение, сюжет, иногда даже конкретные сообщения. Так же и с непреднамеренными симфониями, складывающимися из стуков и скрипов, дребезжания проводов, обрывков чьих-то разговоров, случайно цепляющихся на улице, как палая листва.

Когда шаги жены окончательно стихли и прозвучал сигнал открывшейся подъездной двери, Антон наконец вернулся к завтраку. Он поднял ложку, полную каши, и вновь опустил ее в тарелку. Зернышки риса в полупрозрачной белой слизи вареного молока напоминали насекомьи яйца. Отвращения это не вызывало: Антон давно уже ничего не чувствовал — но и есть не хотелось, в первую очередь потому, что это не выглядело как еда. На столе стояли банки с малиновым вареньем и грушевым джемом — все это вызывало смутные воспоминания о каком-то далеком времени — но Антону не приходило в голову добавить в кашу сладкое.

Он встал, решив, что завтрак закончен. Голода все равно не было.

Дальше — гимнастика, а это значит — опять шевелить одеревенелыми конечностями, будто покрытыми коркой хитина, которая делает каждое движение скованным, изломанным. Она трещит и хрустит на сгибах, хотя, по правде говоря, хрустит что-то внутри, под кожей, покрытой маскировочными узорами шрамов.

Откуда-то у Антона было много шрамов, хотя сам он поначалу не замечал их и понял, что что-то не так, только когда жена с привычной для нее грустной улыбкой, полной жалости, сказала: «Как же много у тебя теперь шрамов, Тоша. Как ты изменился… Весь».

И что это могло значить? У него было множество предположений, но мысли постоянно стекались в одну точку: к тому, что жена смотрела на него, как на трехлапого щенка, и так же трепала за ухом, прижимая к полной груди, жалея, убаюкивая. Что-то во всем этом было не так, в самой основе, и Антон хмурился, неспособный объяснить самому себе, что именно его беспокоит в голосе и взгляде жены. Однако стук женского сердца под ухом быстро отвлекал его и погружал в мутную дрему.

Он все время как будто немного спал. Его голова была легкой и полой, прозрачной — как стеклянный шар, внутри которого витали сияющие пылинки.

Антон медленно разминал руки, прислушиваясь к суставам, потом брался за менее послушные ноги, сидел на полу, наклонившись так далеко вперед, как позволяло тело, и наблюдал за пальцами на ступнях. Они двигались, но с опозданием — как будто сигнал от мозга к ногам доходил не меньше, чем за три-четыре секунды. Антон считал. В целом, это не казалось ему нелогичным, но почему-то была уверенность, что раньше тело ощущалось иначе.

В гостиной был темно-красный ковер. Когда Антон сидел на нем, это тоже что-то ему напоминало, и он хмурился, закрывал глаза. Под веками как обычно была просто темнота. На одной стене висел телевизор, напротив него был угловой диван — там Антон лежал и играл в приставку почти все время. Жене это сначала не нравилось, но потом кто-то из врачей сказал ей, что видеоигры стимулируют когнитивные способности, и она успокоилась.

Некоторые игры напоминали Антону что-то.

Он закончил с разминкой раньше обычного: снова заболела спина. Но вместо того, чтобы включить приставку и лечь на диван, свесив одну ногу на пол, а другую — ту, что была изрыта какими-то совсем уж безобразными шрамами, из-за которых голень напоминала перевязанную жгутом колбасу в магазине — Антон остался стоять посреди гостиной.

В его сознание проник отдаленный, но крайне назойливый звук. Он был знаком Антону, но вспомнить снова ничего не получилось: вспоминать или запоминать что-то вообще было слишком трудно, от этого ломило в висках и потом страшно хотелось есть, но холодная еда из холодильника Антона раздражала, а готовить самостоятельно ему пока было запрещено. Он мог бы заказать что-то в доставке, но разнообразие продуктов и блюд в каталогах раздражало и тоже вызывало головную боль.

Информация наполняла череп до краев, и он начинал разламываться по швам — по тем, которые пришлось склеить повторно. Даже в игры Антон играл максимум сорок минут подряд, потом нужен был отдых — выключить все и посидеть в тишине, прислушаться к звукам.

Вот сейчас было что-то другое. Необычная нота в фоновом эмбиенте многоквартирного дома. Странные призвуки в размеренном дыхании человейника. Нечто лишнее.

Жужжание. Далеко за стенами.

В сознании Антона вспыхнул образ насекомого, которое плавно снижалось среди монохромной пестроты берез. Черный жук, крылья которого двигались так быстро, что их невозможно было заметить человеческим глазом.

«Может быть, майский», — подумал Антон и закрыл глаза, чтобы больше не видеть жука.

***

— Да что с тобой такое? — не выдержала жена. — Тоша, пожалуйста, ешь!

С ней бывало такое. Она не любила, когда Антон слишком долго смотрел в одну точку или слишком глубоко задумывался, не реагируя на ее слова: это беспокоило ее. Антон был согласен с ней: в зеркале он видел, как выглядело его пастозно-бледное лицо, периодически покрывающееся щетиной, и как неподвижно смотрели его стеклянно-серые глаза — под таким взглядом действительно можно было встревожиться.

К тому же, шрамы. На лице они тоже были и выглядели, в основном, приемлемо, но один самым краем задевал рот, и из-за него образовывалось нечто вроде заячьей губы. Вечная кривая ухмылка, обнажающая правый клык. Не так уж уродливо, терпеть можно, но и не украшает, как некоторые любят говорить про шрамы.

Шрамы вообще не украшали Антона, они скорее переделывали его. Тело принимало странные формы, и иногда ему казалось, что они меняются каждый день. Стоило заснуть, как после пробуждения что-то уже было не так, но, в конце концов, неизвестно, как все эти мышцы и гуморы циркулируют внутри организма: может быть, все было в порядке.

Не только тело — весь мир выглядел неустойчивым. Обманчиво-переменчивым.

Антон повернул голову и виновато кивнул. Перед ним стоял ужин — салат в небольшой миске, бефстроганов и пюре. Соленые огурцы он съел сразу: их хруст перекрывал любые другие звуки. Но потом пришлось остановиться.

Несколько смягчившись, жена положила руку на запястье Антона и погладила его.

— Солнце, тебе нужно есть. Восстановление и так очень тяжелое, пожалей свой организм. Ему необходимо питание. Ты весь день к еде не притрагивался, ну что случилось?

Она ждала ответа. Ее большие блестящие глаза смотрели прямо в лицо Антону, и тот пожал плечами, вздохнул. Снова взял вилку.

— Ничего не случилось, — сказал он. Немного подумал и спросил с осторожностью, — Ты не слышишь?

— Господи…

Она встала из-за стола и, приложив ладонь ко лбу, отошла посмотреть через окно на горящие в сумерках фонари. Антон уже спрашивал, слышала ли она жужжание, и она не слышала, и ее это почему-то так пугало и раздражало, что даже в первый раз она едва ли вынесла этот вопрос, а теперь у нее и вовсе, кажется, испортился аппетит.

Однако жужжание не прекращалось. Что-то будто сверлило стену — всегда сзади, за левым плечом Антона. Этот навязчивый звук утягивал внимание и сгущал его на видении черного жука. Фантазм, рождающийся в раздробленном сознании, был настолько четким и ясным, что иногда Антону чудилось, будто у него были глаза на затылке, и он видел, как жук висел в углу потолка, паря на одном месте.

Ужин закончился. Никто больше не прикоснулся к еде.

Но это было вчера, а сегодня они ехали на процедуры.

Снова кабинет, похожий на тот, в котором Антон проснулся однажды, снова блеклый свет, льющийся сквозь занавески на окне, которое выходит на стену соседнего здания. Снова холод и химический запах в воздухе, ощущение, что каждый врач и каждая медсестра здесь смотрят оценивающе, почти осуждающе. Вместо жалости в их взглядах была усталость — все они здесь устали от таких, как Антон.

А ведь Антон был спокойным. Некоторые здесь временами вели себя странно. Издавали много резких звуков или наоборот избегали любых звуков.

Постепенно Антон пришел к выводу, что такие, как он, имеют особые отношения с собственным слухом или с тем, как звучал внешний мир. Их мозг был более чувствительным, их нервная система была похожа на вспоротую вену, из которой неостановимо струилось напряжение. Никакие повязки не могли стянуть рану достаточно, чтобы она перестала кровить — нужно было сшивать. Но нет таких ниток, которыми можно сшить нервы.

В кабинете Антону измеряли давление, потом он ложился на кушетку, и медсестра протирала салфеткой его лоб и щекотное место за ушами. Врач сидел у аппарата и ждал, когда медсестра приклеит на протертые участки кожи липкие квадраты с присоединенными к ним проводами.

Тогда процедура и начиналась: аппарат включался, Антон закрывал глаза, утопая в его мерном, убаюкивающем гудении. В местах, куда клеились провода, приятно и искристо кололо, а потом чем дольше работал аппарат, тем сильнее ощущалось тепло, перерастающее в жар.

Вместе с покалыванием приходила дрема, а вместе с дремой — полупрозрачные сны.

Обычно это были бесконечные и бесцельные блуждания по руинам города, которого Антон не знал, да и который нельзя было узнать. Разрушенные здания, выгоревшие остовы. Металлические каркасы в дыму, словно останки гигантского тела — переломанные, обуглившиеся кости. Антон ходил среди них, не пытаясь найти выхода. Ноги сами несли его куда-то, и он не сопротивлялся, хотя ему было все равно, оставаться здесь или уходить — он давно уже ничего не чувствовал.

Но сегодня Антон видел себя.

Лежащего на кушетке в серо-желтом кабинете, отрешенного. Лицо — костистое, землистое, лишенное выражения, запрокинутое вверх, как ущербная луна на небе, которое уже начало заволакивать хмарью горящих городов.

Все, что было создано людьми — будет разрушено, это казалось Антону закономерным. Рано или поздно природа все равно победит, и каждый небоскреб превратится в улей для пчел, которых уже нельзя будет назвать вымирающим видом. Но странно — когда человек сам уничтожает то, что построил для жизни. И ради чего?

Не из мести и не со зла, даже не ради денег.

Просто так устроен человек.

Антон смотрел сам на себя из угла под потолком, но при этом продолжал находиться в своем теле, и даже встретился взглядом с самим собой, словно в зеркале. Только тогда он понял, что гудение аппарата, который пускал токи в его мозг через многочисленные проводки, изменилось — в нем появилась режущая слух нота.

Жужжание жестких крыльев, мельтешащих в больничном воздухе.

Теперь гораздо ближе, чем раньше.

— Всё, мы закончили, — голос врача вернул Антона в собственное тело. Аппарат уже был выключен, но надтреснутое гудение все еще слышалось так явственно, что от него ныли виски. — Как вы себя чувствуете?

— Никак. Нормально.

С того дня каждую ночь, засыпая, Антон видел себя, лежащего в постели с открытыми глазами.

Ему больше не снились руины и разбитые дороги, но вместе с этим он перестал высыпаться. Жук не давал ему погрузиться в сон, разделяя одно затуманенное сознание между человеческим телом и своим, жучьим — блестящим, как вороново крыло, неподвижно парящим в темноте.

***

С утомительным стрекотом крыльев, молотящих пустоту.

Антон вставал утром, проводил день и ложился в постель. Наливал воду в тарелку и оставлял ее в раковине, не доедал ужин, делал гимнастику на красном ковре, лежал с проводами на голове, дремал на ходу, никогда не присутствовал в реальности полностью и чувствовал себя человеком, перевернутым с ног на голову. Считал шрамы. Находил лишние. Принимал таблетки. Считал таблетки. Забывал, что нужно выпить их все — горстью. Находил лишние.

Находил лишнее в мире вокруг себя.

Жук приближался, он был уже над головой — черный ангел-хранитель, не ведающий сна и покоя. Антон начинал привыкать к нему, но вместе с этим чувствовал, что открытая рана внутри него загноилась. Нервная система не справлялась с бессонницей — мышцы лица дергались, чувствительность в ногах стала хуже, и теперь пальцы не шевелились совсем. Зато руки стали бодрее и сильнее, в них горело яростное электричество, которое искало выхода.

Снаружи все тоже переполняла неясная активность. Цветов и оттенков становилось больше, ослепительное солнце давило на воспаленный мозг, выжигало в нем каждую извилину, как паяльник по дереву. Антон совсем перестал спать, когда зацвели сирени, и дурманящий сладкий запах стал втекать в спальню по ночам сквозь приоткрытое окно.

Лежать неподвижно было мучительно — тело искрило, наполнялось белым шумом, под одеялом скапливалась статика. Шевеления и переворачивания с боку на бок приносили лишь минутное облегчение, потом дискомфорт начинал нарастать вместе с жужжанием, струящимся сверху.

Из-за всего этого жена переехала спать на раскладном диване в гостиной, там, где днем Антон делал гимнастику. Он бы и ночью делал гимнастику, но силы оставались только на то, чтобы бессильно грызть потные простыни и ворочаться в приторной тьме.

Через некоторое время после того, как Антон стал проводить ночи один, случился большой праздник. В городе появились красные флаги, а в один из дней жена повела Антона на площадь, где собралось много народу. Из-за шума, разговоров, доносящихся со всех сторон, и музыки Антон ничего не запомнил: его череп почти сразу переполнился звуками, которые вытеснили собой всё остальное.

Судя по всему, для людей это был важный день, к тому же, на площади Антон заметил других, похожих на себя. Тех, кого он видел в больнице на процедурах. Но, кроме этого, он совсем ничего не смог уловить, и уже дома по поведению жены понял, что она это тоже заметила.

— Ты как зомби, Тош. Контролируй себя хоть немного, пожалуйста.

— Что я сделал?

— Ничего. Просто раскачивался, как псих какой-то. Смотрел в одну точку. Люди пялились на тебя, — непонятно было, что раздражало жену больше: раскачивающийся Антон или чужие взгляды.

Впрочем, раздражение ее довольно быстро сменилось глухим молчанием и печалью. Вечером они вышли на балкон, чтобы издалека посмотреть на продолжающийся праздник. С семнадцатого этажа хорошо было видно площадь, до краев полную огней, даже обрывки музыки доносились оттуда теплым весенним ветром. Женские руки легли на перила — бессильно, измученно.

Антону казалось, что сейчас что-то случится. Может быть, об этом говорила жена, но он забыл — а может, он просто ждал того, что она еще только собиралась сказать.

— Мы так долго пытаемся. Но тебе, похоже, становится только хуже. Наверное, нужно оставить всё как есть. Смириться, что ты теперь всегда будешь таким. Новый ты.

Ее голос струился поверх далекой музыки, поверх стрекота, который доносился будто бы прямо изнутри Антона.

— А каким был старый?

Она только покачала головой.

Антон поднял голову и взглянул на жука, который завис прямо над ним. Потом вновь посмотрел на жену.

— Ты не видишь его, я знаю.

— Тоша, прекрати, я прошу тебя… — она закрыла лицо руками. — Я не могу больше слышать это.

— Я тоже.

На набережной вдруг тоже вспыхнули огни — длинной красочной полосой. Но в отличие от тех, что сияли на площади, они вдруг ринулись вверх и расчертили небо над городом пылающими вертикальными линиями.

Жужжание стихло.

Антон вскинул голову, не в силах оторвать глаз от взмывающих ввысь огней, и в последний миг заметил, как жук, чьи крылья наконец замерли и умолкли, накренился в его сторону.

Единственный красный зрачок загорелся, но тотчас потух.

Антон улыбнулся.

И взорвался разноцветным пламенем.