Я, и только

ПО ОСКОЛКАМ ИЗ ПРОШЛОГО (2020)

Первое воспоминание

Слабый толчок оповестил об остановке автобуса. Когда дверь возле водителя открылась, я доведенным до автоматизма движением переложил рюкзак с соседнего сиденья себе на колени, всей душой продолжая надеяться, что никто не сядет рядом.

Глаза оставались закрыты, так что я не знал, как много рядом свободных мест и есть ли такие вообще. Каков шанс, что сейчас ко мне прижмется чье-то чужое плечо? И кому оно будет принадлежать: небритому морщинистому мужику, от которого несет перегаром за километр, или вредной старухе с десятком пакетов и чемоданом, или запыхавшемуся любителю фастфуда, которому даже на двух сиденьях будет тесно? Мне оставалось только смириться с законом Мерфи.

И не зря. Я не видел севшего рядом человека, но прикосновения с ним не почувствовал — тот оказался довольно миниатюрным. Я уже собрался было глубоко с облегчением вздохнуть, и в ту же секунду в нос ворвалась волна такого отвратительного запаха, будто головой нырнул в деревенский туалет, будто провел ночь в сарае в обнимку с коровой. Я поперхнулся и против своей воли открыл глаза, поспешив стряхнуть навернувшиеся слезы.

Слева от меня сидела худощавая девушка в летних коротких шортах и крепко держала на ногах свой розовый рюкзак. Лицо ее скрывалось за короткими, до плеч, волосами пепельного цвета, но я не сомневался в ее молодости: лет на десять точно моложе меня. Боковым зрением, не поворачивая головы, я заметил, как часто дергаются ее острые коленки.

«Должно быть, только с конюшни, – подумал я и затем добавил, – по крайней мере, мы не притесняем друг друга. Могло быть и хуже»

Не прошло и десяти минут, как я окончательно привык к запаху и перестал мысленно желать девушке скорого горячего душа. Раскрыл на последних страницах потрепанный томик «По эту сторону рая» и душой вернулся к башням и шпилям Принстона, различаемым в полуночном воздухе, тишину которого нарушает лишь колокольный звон.

И когда Эмори Блейн «простер руки к сияющему хрустальному небу», чтобы выкрикнуть в пустоту свое откровение, что-то твердое и тонкое ткнуло меня в рукав кожаной куртки. Я одернул руку и резко повернул голову в сторону девчонки.

Из тени не до конца закрытого рюкзака на меня смотрели два ярких глаза: один узкий вертикальный зрачок утопал в бирюзовом цвете, а другой – в фиолетовом. Гетерохромная кошка, встретившись со мной взглядом, снова ткнула носом в мой рукав, оставив влажную точку, и громко мяукнула. Девушка, отвлекшаяся на телефон, вздрогнула, шикнула на животное и аккуратно затолкала его мордочку назад в рюкзак.

– Боже, какое чудо!! – Мог бы воскликнуть я, чтобы девушка расслабилась и наконец показала мне свое лицо. – Простите, но я возненавижу себя, если сейчас же не поглажу ее!

Она бы улыбнулась и взглянула на меня. Шерсть у кошки того же цвета, что и ее волосы. Почему-то мне казалось, что и глаза у них будут одинаковыми. Я бы закрыл книгу, снял с руки перчатку и почесал бы у удивительной кошки за ушком.

– Уверяю, это самый лучший момент за последние сутки, что я провел в дороге.

– Сутки?! – Изумилась бы девушка. – Откуда же вы едете?

– Питер, – ответил бы я на выдохе, словно мне стоит посочувствовать. – Сначала девять часов на плацкарте до Москвы, потом час в метро, потом четыре часа на автобусе до Рязани. И вот сейчас.

– Как же вы сейчас далеко от дома!

– Да нет… как раз сейчас-то я приближаюсь к дому.

– Долгий путь домой? – Спросила бы она с улыбкой.

– Долгий путь домой, – подтвердил бы я, так же улыбаясь, вспоминая одну из ролей Джона Кьюсака две тысячи седьмого года. И правда, неплохой оказался год.

Мы бы назвали друг другу наши имена и болтали бы всю дорогу, даже не заметив пролетевшие за секунду часы, если бы только все это не осталось моими несбывшимися планами.

На самом деле, увидев кошку с разноцветными глазами, я восхитился ее красотой, но выразилось это восхищение в сжатом, едва заметном подобии улыбки. Девушка, поняв, что я никаких претензий к животному в автобусе не имею, вернулась к своему телефону. А я решил, что вот дочитаю до конца книжку – и тогда скажу: «простите, но как я увидел это чудо, думаю теперь только о том, как хочу к нему прикоснуться». Конечно, она разрешит! Пусть я даже лица ее не видел, но почему-то я уверен: она – хороший человек.

Я узнал, что сказал Фицджеральд устами своего главного героя, когда тот воздел руки, и не ощутил должного эффекта. Закрыл книгу, глубоко вздохнул – запах подобранной с улицы кошки теперь вообще не мешал дышать. Для смелости я еще раз вдохнул, убрал книжку в рюкзак – и достал «Повелителя мух» Уильяма Голдинга, открыл на первой странице и моментально перешел от потерянного поколения к потерянным на острове детям.

Но в этот раз совсем не читалось, потому что мысленно я говорил, что закончу абзац и тогда заговорю с ней. И повторял я это так часто, что в какой-то момент автобус остановился, и девушка, прошептав что-то своему питомцу, застегнула молнию и ушла.

«Значит, такова судьба», – пожал я плечами и скинул рюкзак на освободившееся место. Долгому пути домой оставалось чуть меньше пятидесяти километров – я это понял, когда автобус вдруг весь заскрипел, задрожал и закачался во все стороны, выехав на разбитую узкую дорогу, о которой даже не каждый навигатор знает.

Долгому пути домой оставалось чуть меньше пятидесяти километров – я это понял, потому что остался последним пассажиром.

Второе воспоминание

Остановкой претворялась грубая конструкция из железных труб с потрескавшейся синей краской и навеса, под которым стояла девушка девятнадцати лет. Только подъезжая, я увидел через окно усталость и грусть на ее лице, но, стоило мне выйти, как она засияла и с улыбкой бросилась мне на шею.

– Саша! Дождалась… наконец-то!

– Извини, сестричка, дорога заняла много времени. Я отправился по первому твоему звонку.

– Понимаю, – кивнула Диана и опустила глаза, – спасибо, что приехал.

Она осмотрела меня с ног до головы, сжала губы и обхватила себя за плечи, не зная, за какую мысль ей ухватиться в том урагане, что бушевал в голове.

– Как он? – спросил я тихо.

– Еще… еще утром мне показалось, что все нормально, – начала Диана, продолжая смотреть в землю и толкать ногой камешек. – Я проснулась, приготовила завтрак… м-мы покушали. Я сказала, что буду делать сегодня по хозяйству. А… а он… отправил меня и пообещал: «сейчас немного полежу, а потом подмогну тебе». А уже в обед он опять забыл, кто я такая, упал с кровати, начал мотаться во все стороны. Он плакал, бормотал что-то, с кем-то говорил, как и каждую ночь. Я… – она запнулась, явно боясь услышать собственные дальнейшие слова, – я боюсь, что… что это все… дальше он не…

Я положил руку ей на плечо.

– Пошли домой.

Диана посмотрела на меня, обняла, прижавшись щекой к груди, и неспеша повела меня вдоль узкой дороги. С обеих сторон чуть ниже протягивались ряды старых вековых домиков. Самый первый, который ближе всего к остановке, практически полностью утопал в густой зелени и сквозь заросли наблюдал за нами окнами с выбитыми стеклами, точно пустыми глазницами. С другой стороны дороги стояло здание, которое я запомнил по детству как библиотеку, где по вечерам молодежь могла собираться на дискотеку, играть в бильярд и пить пиво. По небольшому кресту на куполообразной крыше я понял, что за прошедшие десять лет это место превратили в церковь, чтобы возвысить деревню до уровня села.

– Сюда каждый четверг привозят свежую выпечку, – сказала Диана. – Булочки с сахаром, пирожки с повидлом, баранки мягкие. Я вчера специально взяла всего понемногу, чтобы ты попробовал.

– Я еще никогда не пробовал еду из церкви. А вино там случайно не продают?

– Нет, только воду из родника.

– Господи Иисусе!

Через сотню метров я остановился возле здания почты. По потрескавшейся штукатурке, дыре в крыше и разбитому окну я подумал, что оно тоже заброшено, но Диана сказала, что почта работает только два раза в неделю, когда приезжают сотрудники из поселка городского типа, которое в паре десятков километров отсюда.

– Тут, наверное, много изменилось для тебя за столько-то лет…

– Да не особо, – сказал я. – Даже если и не так запомнил, то в душе моей это место отпечаталось именно так.

Мы дошли до развилки, где левая дорога уводила в сторону продуктовой палатки – или того, что от нее осталось – а правая уходила далеко вперед, навстречу заходящему солнцу. Нужный дом находился здесь, в самом центре деревни, окруженный забором из проволоки. Мой рост превышал высоту забора на целую голову.

– Ты только тут осторожнее, – предупредила Диана, – не вляпайся. А то я теперь каждый день кур сюда выпускаю. Снаружи из лесу лиса повадилась таскать их.

– Понял, можешь не волноваться, – отозвался я, хоть и почувствовал, что подошва ботинка заскользила по траве.

В детстве гараж казался мне настоящей крепостью: гигантской, грозной, неприступной. Именно таким же я видел его и теперь, пусть в реальности он и являлся обычной коробкой высотой в четыре с половиной метра.

– А трактор еще работает?

– Веришь или нет, но я даже не знаю, – покачала головой Диана. – Я не умею им управлять, а… ну, в общем, этот замок на дверях уже полгода как висит.

В террасе с серыми стенами мы сняли обувь, прошли по длинному коридору. Диана со всей силы дернула за ручку толстой двери, и та со щелчком подалась, впустив нас в просторную кухню. Каждый квадратный сантиметр тут переполняла древность и ностальгия. Запах ковра на стене, который давно никто не выбивал, обшарпанных обоев, старинного дивана. Я вдохнул – и как будто вернулся в далекое прошлое, когда приходил домой с прогулки с красными щеками и инеем на ресницах, а здесь меня ждал уже чай горячий и пирожки прямо из духовки.

– Где он? – спросил я Диану, освободив ее от надобности начинать тяжелый разговор.

– На своем месте. Как и всегда.

– Подожди меня тут, завари чай пока.

Диана кивнула, взяла с газовой плиты чайник и вышла с ним в коридор, где стояли двадцатилитровые бутыли с водой. Я же тем временем снял куртку и перешел из кухни в большую комнату. Помимо стола с пузатым телевизором, кресла и дивана, тут были еще две двери в правой стене, ведущие в маленькие спаленки. Я зашел в ближайшую.

Как и говорила сестра, он бредил и ворочался в мятой постели, как червь на крючке. Я включил ночник на тумбочке и присел на край кровати.

– Привет, дед Толь.

Жизнь оставила на его лице и руках множество глубоких незаживающих порезов, сорвала с головы почти все волосы, а те, что остались, лишила былого цвета. Лоб старика блестел от пота, а подушка под ним покрылась темными пятнами. Губы его раз за разом повторяли:

– …полы… полы прогнили, ногу сломать можно. Надо… надо починить. Ты иди, баньку истопни… а я… а я… потом подойду… полы надо поменять… отсырели досочки.

– Дед Толь, это я, Саша.

Но он меня как будто и не слышал, а продолжал твердить про все те дела, что ему надо сделать: полы поменять, трактор отремонтировать, на нем за зерном поехать для кур и огород вспахать. Нас с ним никакие кровные узы не связывали, но этот старик стал нам с сестрой ближе самого родного человека. Я не знал, о чем думать. Чувствовал себя так, словно от души отрывали кусок, но меня это не огорчало так, как Диану, потому что для меня это стало чем-то привычным.

– Дождик был на днях… грибы… грибочков щас много в лесу! Ты спать сейчас ложись-ка, а то… завтра трясти, завтра до первых петухов буду… по грибы пойдем. Супчик будет на славу… да, да. На славу.

Убедившись, что Диана не стоит за дверью и не подслушивает, я проглотил ком в горле и осторожно снял с рук кожаные перчатки.

– Ты помог нам с сестрой, когда мы сильнее всего в этом нуждались, – прошептал я. – Ты делал все, что в твоих силах, на протяжении пятнадцати лет. Хоть и не должен был…

– …вчера сто-о-олько жуков колорадских на огороде было! Паразиты! Без… без картошки ж нас оставят. В зиму будем… щеп… кору древесную жрать… ха-ха-ха!.. а потом щепки доставать. Из задницы!

– Теперь я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе.

Я закрыл глаза и аккуратно сжал ладонями виски деда Толи. Под сомкнутыми веками замелькали тысячи картинок, словно россыпь звезд на ночном небе, но я приказал себе не зацикливаться на них и прикоснулся своим лбом к его лбу. И заставил, заставил себя думать.

Представил бескрайние теплые земли, сочную траву с каплями росы, блестящими в ярких солнечных лучах. Над головой медленно летят облака, похожие на вершины заснеженных гор, они наплывают одно на другое и сливаются в грандиозную прекрасную фигуру на сапфирово-синем фоне. Лицо ласкает приятный ветерок, он же доносит до ушей слабый шелест и журчание – это озерцо, вода в котором чище, чем в самом святом роднике. А возле озерца – дом, в котором живут муж с женой. У них свое хозяйство: огород с овощами, яблони и сливы в саду, овцы, курицы и коровы. У этих людей есть все, что им нужно для счастья – домашняя еда, теплый очаг, мягкая постель и абсолютный покой. Только он, которому смерть от старости покажется лишь неприятным сном, и только она, его молодая жена, которая не умирала ни от какой болезни.

Открыв глаза, я обнаружил себя сидящем на полу с трясущимися руками. Дед Толя тихо лежал в своей постели и не шевелился, только грудь медленно поднималась и опускалась.

Удивительная штука – человеческий сон. Его невозможно нарушить даже взрывом и грохотом, и он может распасться от взмаха крыла бабочки. Одна единственная секунда, проведенная во сне, может продолжаться всю ночь, и одна минута в реальности может занять во сне десятилетия. Дед Толя очень ослаб. Скорее всего, через час он уже умрет. Но он и не заметит этого, потому что теперь во сне, который я ему создал, он будет здоровым, молодым и счастливым со своей покойной женой целую вечность.

На кухне Диана беспокойно сидела на стуле и сжимала руками кружку, от которой к ее влажному красному лицу тянулся горячий пар. Что-то вроде надежды мелькнуло в ее глазах, когда я сел рядом с ней и взял свою кружку с чаем.

– Ну… – пробормотала она чуть слышно, – как он?

– Заснул. Успокоился.

– Хорошо, – только и сказала она, устремив взгляд куда-то внутрь себя. – Может быть, теперь будет получше. Может, теперь дедушка Толя не будет бредить.

На следующее утро дедушка Толя больше не бредил. Но лучше от этого никому не стало. Когда я прикоснулся к его спокойному лицу, готовясь подсознательно врезаться в мозаику чужих воспоминаний, кожа старика была холодной.

Третье воспоминание

В бане было совсем не жарко. Диана говорила, что она очень старалась, но даже воду в огромном баке сложно было назвать горячей, а ощущение настоящего тепла можно было получить, лишь сидя у самой печки.

Дедушка Толя не жалел ни сил, ни времени, чтобы в бане всегда было жарче, чем в жерле вулкана. Целые тачки колотых дров подвозил, чтобы закинуть их в огнедышащую пасть печи. Конечно, моя сестра по силе и выносливости уступала опекуну.

Хах… раньше, заходя сюда из предбанника, я против своей воли опускался на четвереньки, ближе к полу, где горячий воздух не так сильно обжигает легкие. Потом ждал минуту, потихоньку начинал вставать и неспеша направлялся на полати. Обливал их холодной водой и сразу же падал животом, чтобы они не успели опять нагреться. И лишь после этого находил в себе силы, садился и постепенно выпрямлял спину.

Со лба в глаза стекал колючий пот, ноги будто расплывались по деревянной поверхности, но я все равно продолжал сидеть, глубоко вздыхал и обретал гармонию. Начинал размышлять о всяких плохих вещах, детских сомнениях, страхе перед будущим – и все это выходило через поры вместе с потом, покидало тело и душу. Жить сразу становилось легче, как будто заново родился.

Теперь все иначе. И в этот раз мне пришлось пригибаться, чтобы не удариться макушкой о почерневший потолок, а растянуться на полатях при всем желании у меня бы не получилось – слишком они малы стали для моего роста.

Подогревшись воспоминаниями больше, чем в самой бане, я уже собирался выходить, когда в дверь постучали.

– Саш, у тебя там все в порядке?

– В полном, – ответил я Диане. – а что?

– Я просто забыла сказать, что одна из половиц сломалась, и я ее ковриком накрыла.

– Не волнуйся, я заметил.

– Хорошо, – протянула сестра, и после непродолжительной паузы сказала: – Там еще это… тазик подтекает. Я могла бы одолжить тебе…

– Может, еще спинку мне потрешь? – предложил я, посмотрев на дверь, за которой она стояла.

– Ой, а нужно? – Послышался взволнованный голос.

Ступив на пол, я надел брюки с футболкой и вышел в предбанник. У Дианы был такой взгляд, будто она чувствовала вину, что сама ранее не предложила помощь.

– Я просто пошутил, выдохни.

В предбаннике температура почти не отличалась от той, что в бане. Диана посмотрела на мою одежду, затем подняла взгляд на волосы, чистые и взъерошенные.

– А какой ты шампунь взял? Там просто на полке было три бутылки, и одна…

– А вот и не скажу, – улыбнулся я и наигранно подмигнул своему отражению в зеркале. – Какая разница, тот я взял шампунь или не тот, если голова уже помыта?

– Ну… – Диана не нашла, что ответить, и тоже улыбнулась. – Думаю, ты прав.

Это была ее первая и последняя улыбка за весь день.

Четвертое воспоминание

Я приехал сюда в вечер пятницы. В тот день всего один автобус выезжал из Рязани до этой деревни. Следующий же автобус сможет отвезти меня обратно только ранним утром воскресенья. Опять же, если опоздаю, то другой приедет лишь через сутки.

Суббота в итоге стала для меня свободным днем. Примерно в шесть утра приехала скорая с полицией, чтобы забрать тело дедушки Толи. После этого я помылся, а Диана полностью ушла в хозяйство, боясь каждой минуты случайно возникшего свободного времени, в течение которой она могла бы подумать о смерти близкого человека. Поскольку сам факт моего присутствия неумолимо напоминал ей о бездыханном старике, с головой накрытым белой простыней, я решил не расстраивать ее лишний раз и ушел на прогулку.

Родная деревня казалась забытой не только навигаторами, но и самим временем. Я чувствовал себя так, словно забрался в вакуум, и получал от этого своеобразное удовольствие. От цивилизации тут остались лишь разваливающиеся постройки среди зарослей, в которых доживают свои последние годы те пожилые люди, которых дети – если они есть – не забрали с собой в город.

Никаких машин, никаких светофоров, никакой суеты, никакого визга вагонов, мчащихся по рельсам, никаких разговоров по беспроводным ракушкам, как в романе Брэдбери. Смесь бензина и горячего кофе сменилась запахом листьев и свежескошенной травы, шум толпы и сирен сменились шепотом ветра и пением птиц.

На перекрестке, где меня пятнадцать часов назад встречала сестра, я бросил равнодушный взгляд на дом, стоящий через дорогу напротив остановки. С моего расстояния были видны лишь скат крыши и кусочек окна. Когда-то этот дом называли самым роскошным во всей деревне, с четырьмя комнатами и вторым этажом, но я всегда его ненавидел. Лишь теперь, не чувствуя совсем ничего по отношению к этой постройке, к этому надгробию прошлого, я окончательно понял, что повзрослел.

Улица Цыганова – или просто Цыганка, как все ее называли, – раньше считалась аппендиксом в организме деревни. Кривая и уродливая грунтовая дорога ответвлялась от перекрестка и уводила к крутому спуску. Только колодец, который теперь обрушился, представлял здесь какую-то ценность. Но я все равно частенько сюда заходил, потому что с вершины спуска всегда открывался чудесный вид на, как тогда казалось, весь мир.

И я неслабо удивился, увидев, что страшная и пустынная Цыганка, теперь была единственным местом, где чувствуется прикосновение современности. По обеим сторонам улицы стояли высокие коттеджи: каждый, как маленькая крепость, огорожен забором своего цвета, а за забором растут клумбы и блистает ровно подстриженный газон.

Похоже, некоторые люди из города так сильно мечтали о собственном мирке подальше от всего остального мира, что они решили обустроить его на этом отшибе и отказались замечать, как много их оказалось в этом «уединении с природой».

Лишь дорога между коттеджами выглядела отвратительным шрамом, потому что она не примыкала ни к чьему участку, не являлась ничьей собственностью, и, следовательно, никто не считал нужным позаботиться о ней. Проехать на машине по ней можно – и слава богу.

Позволяя своей меланхолии расцветать в лучах солнца, я почти дошел до конца улицы, но вдруг замер, увидев впереди настоящих людей. Настоящих – во всех смыслах этого слова. Один лежал на земле, сгорбившись, а трое смеялись и пинали того ногами.

– Я смотрю, вам тут вообще скучно живется!

Как маленькие хулиганы, которых за гадостью уличила чья-то мама, все трое разом подняли головы. Но увидев меня, заметно расслабились.

– А ты еще кто? – Спросил самый высокий из них, рыжий и с веснушками. – Еще один дачник?

– Бери выше, малыш. Я из культурной столицы.

Кулак, грозившийся обрушиться на лежащего человека, замер в воздухе. Рыжий приказал своим друзьям не выпускать побитого, а сам перешагнул через него навстречу мне.

– Ну так и вали нахер отсюда, че приперся? И следи за языком, я те не малыш, понял?

Типичный ответ каждого ребенка. Стоило взглянуть на каждого, чтобы понять: троице от силы лет по семнадцать.

– А меня ты, значит, прогоняешь! – Усмехнулся я, взглянув на свою руку с надетой перчаткой. – Что, боишься, что вдвоем мы повалим тебя с дружками на лопатки?

– Этот урод получает по заслугам, – ответил парень, показав на моего ровесника, у которого даже стонать больше сил не было. – И это тебя не касается.

– Мда уж, летние каникулы и правда позволяют вам чувствовать себя слишком свободными. Взглянул бы я, как ты скажешь это своей школьной учительнице в сентябре.

Назвать школьника школьником – почти то же, что обвинить алкоголика в алкоголизме. Только последствия куда плачевнее.

Рыжие брови поднялись, глаза пугающе распахнулись, а губы сжались, совсем пропав с побелевшего от злости лица. Даже не замахиваясь, он быстрым отточенным движением ударил меня по лицу. В момент, когда его костяшки соприкоснулись с моей левой скулой, перед моими глазами на долю секунды развернулась картина: пыльной ковер на полу, на который тусклая кухонная лампа отбрасывает две тени, мужскую и женскую.

Сразу после первого удара последовал и второй, но уже другой рукой, и я увидел продолжение истории, которую парень рассказывал мне без слов. Мужская и женская тени о чем-то спорят, мужская тень поднимает вверх руку и со всей силы бьет ею по женской тени. Женская тень куда-то отлетает, а на ковер падает несколько кровавых капель, которые сразу же впитались в ворсинки.

Я лежал на земле и тяжело дышал, а из уголка рта к подбородку ползла красная цепочка. Рыжий возвышался надо мной с лицом, полным презрения ко мне и гордости за самого себя – не каждый школьник может похвастаться тем, что завалил взрослого мужика.

– Теперь до тебя доперло? – Важно поинтересовался он, хрустнув суставами пальцев.

– Да, – пробормотал я, глядя то на него, то на свои колени, – теперь понял… Понял, почему тебя в семье так не любят. Ты же бить вообще не умеешь! Даже твой батя мамашу сильнее колотит! Поучился бы у него. Прямо на ней…

Носок его ботинка впился прямо в живот с такой болью, словно я упал на металлический штырь. Я выкашлял из легких оставшийся воздух, а вдохнуть больше не мог, и закряхтел. Рыжий в то же время занес надо мной ногу и стал бить подошвой по голове, по плечу, по ребрам, повторяя одно и то же:

– В жопу! В жопу! Вжопувжопу… Пошел ты!!! Ублюдок! В жо…

Тут подоспели его друзья. Один обхватил его сзади, не дав ударить еще раз, а второй приподнял меня за плечи и оттащил к ближайшему забору.

– Ты же убьешь его! – Проговорил второй.

– Так ему и надо, гниде! – Орал рыжий. – Замочить ублюдка – и никто его тут и искать не будет!

– Все, все, все, – сказал парень, держащий его, – они получили свое, валим отсюда.

– Какие же вы мрази! – продолжал выплевывать в мою сторону рыжий. – Приезжаете сюда и чувствуете себя королями, делаете все, что вздумается. Мы тут живем, а вы относитесь, как к варварам.

– Почему же «как»… – пробормотал я, но парень рядом со мной не дал мне закончить, трижды похлопав по лицу. С первым хлопком я увидел букет из клеверов и ромашек, со вторым – женскую фигуру в голубом платье в белый горошек, а с третьим – лицо Дианы.

– Не зли его, – попросил меня приятель рыжего. – Мы сейчас уйдем.

– Уйдете… – подтвердил я тихо, чтобы только он слышал. – И больше ты не подойдешь к моей сестре.

Он посмотрел на меня и я, пересилив боль, поднял голову, только чтобы поймать это самое выражение в его глазах. Выражение страха и смутное, но давящее предчувствие, будто только что совершил самую непоправимую ошибку в своей жизни.

Ничего не сказав, но насладив меня своей эмоцией, он попятился от меня, как от разгорающегося пожара, сказал что-то своим приятелям, и они поспешили прочь с Цыганки.

Через некоторое время – не знаю точно, сколько прошло, – я услышал свое имя:

– Сань? Неужто ты приехал?

Тот самый парень, на выручку которому я пришел, смотрел на меня, уперевшись локтями в землю, и не верил глазам. Он никак не ожидал меня увидеть, зато я ни капельки не удивился, наткнувшись на него.

– Привет, Егор. Да, обстоятельства вынудили вернуться. Чем ты не угодил этой шпане?

– Я как раз возвращался домой, по айфону с женой говорил. И они как назло попались по пути. Захотели, чтобы я отдал им аппарат.

– И ты отказался отдавать айфон?

– Почему же, отдал сразу, как понял, что они не шутят.

– За что же тогда тебя так отделали?

Егор, держась за бок, поднялся кое-как, подковылял ко мне и помог встать на ноги, после чего пожал плечами.

– Я сам до конца не понял, но кажется, за то, что я сказал: мол, как раз собирался покупать себе новую модель.

Перехватив мой озадаченный взгляд, он ответил на вопрос прежде, чем я успел задать его:

– Я сам до недавнего времени думал, что подобное случается только в книгах и сериалах. Мы все так думаем, пока лично не сталкиваемся со случаями, которые потом авторы используют в своих работах.

Боль во всем теле освободила меня от обязанности отвечать что-то. Я согласно крякнул, положился на плечо Егора, и мы направились, осторожно ступая, вниз по спуску, в конце которого стоял дом друга моего детства.

Пятое воспоминание

В моем детстве это была одноэтажная коробка, покрытая болезненно-белой штукатуркой. Когда же хозяйка этой коробки умерла, ее внук, Егор, превратил ее в настоящий трехэтажный дворец с крышей из красных черепиц.

Пока мы подходили к забору, давний знакомый нажал кнопку на ключах, и створки ворот отплыли в стороны, впуская нас на гладкий ковер из летней короткой травы. Как раньше этот дом был единственным на ближайшие сотни метров вокруг, так и сейчас никто не решался воздвигать свои коттеджи по соседству, потому что местность сама по себе очень неровная.

Тут было все, что так необходимо современному дачнику: дорогой кроссовер под навесом, бассейн с журчащим в нем водоочистителем, беседка с мангальной зоной и даже гостевой домик с собственным гаражом.

– А у тебя тут комфортно.

– Да, мы с отцом давно хотели отстроить это место как полагается. Вот, как я диплом получил, он взял меня к себе в фирму – и вплотную занялись апгрейдом, так сказать. Недавно он купил себе участок на Рублевке, а этот отдал мне с Ариной.

Так звали жену Егора. Я увидел ее, как только мы вошли в прихожую. Эта стройная невысокая брюнетка с широкими бедрами встретила нас испуганным взглядом, а потом подбежала к мужу.

– Господи, что произошло? Ты подрался? Кто это?

– Сейчас наиболее важно, что со мной гость. Первым делом позаботимся о нем, а потом уже и о себе любимых подумаем.

Арина хотела было спорить, но Егор прикоснулся ладонью к ее щеке и поцеловал в лоб. Девушка снисходительно вздохнула и проводила нас в гостиную. Затем ушла на кухню.

– Ты мне вот что скажи, – начал Егор, когда я присел на подлокотник роскошного кожаного дивана перед потухшим камином, – ты зачем начал провоцировать того сопляка? Ты же даже не защищался.

– Острый язык способен ударить больнее кулака, – ответил я, озираясь по сторонам. Слишком некомфортно мне было находиться в настолько просторном помещении, как этот зал. – Через пару дней мои синяки уже перестанут болеть, а тот рыжий теперь долгое время будет вспоминать, как я его унизил в глазах его друзей и в глазах его собственных.

– Не знаю, не знаю. Лично я теперь вообще не буду выходить за ворота без травмата.

– Ну, а против огнестрела ни язык, ни кулаки, ни само чудо не поможет.

– Звучит как тост!

Он позвал Арину, и та вернулась к нам с бутылкой «Джека Дэниэлса». Я раньше видел его только на витринах за закрытым стеклом, а теперь, когда легендарный напиток так близко, я попросту не мог от него отказаться. Егор поставил на журнальный столик перед диваном пару пузатых стаканов и наполнил на половинку мизинца. Выпил он сразу, я же сначала посмаковал, прочувствовал нотки домашней карамели, сменившиеся затем привкусом дыма от горящего сена.

Для напитка, так почитаемого в дорогих мегаполисах, решил я, он имеет много общего с духом настоящей старой деревни.

Налив себе еще виски, в этот раз побольше, Егор стал рассказывать мне о многом. О своей первой машине, о знакомстве с Ариной – и он не преминул на этом моменте взять ее за руку и поцеловать в щеку, – о ее родителях, в чьей компании он и работает теперь юристом после практики у своего отца. Его слова доходили до меня, но я спокойно пропускал их мимо. Пока мы хромали до дома, он коснулся синяка на моем лице, и тогда я увидел гораздо больше, чем Егор мог и – что более важно – хотел сообщить.

Я то и дело поглядывал в окно, за котором изумрудная зелень травы казалась темным бархатом, и думал, какой во всем этом смысл. Я не удивился, встретившись с Егором, как будто мы никогда и не расставались. Но вскоре я понял, что веду себя так бесчувственно не потому, что мы «как будто никогда не расставались» на долгие годы, а наоборот – как будто мы вообще никогда не виделись. Я сидел и слушал незнакомца.

Характер человека складывается из всех тех людей, без исключения, которые окружают его, находятся в его поле зрения, взаимодействуют с ним. Последние десять лет мы никак не контактировали, не влияли друг на друга – и вот результат. Он не рассказывает мне о своих делах, а знакомится, представляет себя, как он привык это делать с теми людьми, которые теперь входят в его круг общения. А я просто молча слушаю его и киваю, стесняясь попросить еще немного виски, чтобы стать хоть немножечко приветливым.

Когда я ушел, Егор и Арина, скорее всего, моментально забыли обо мне и заговорили о покупке нового телефона. В худшем случае они теперь вспомнят обо мне, как о нелюдимом неприятном человеке, из которого пары слов даже пытками не вытащишь, в лучшем случае – вообще не вспомнят.

Шестое воспоминание

– Ты пробыл тут всего сутки! – Восклицала Диана, прижимая к моему опухшему лицу пакет с замороженными пельменями. – Во что ты вляпался?

– В твоего жениха, – кривясь и кряхтя, ответил я.

Диана замерла и приподняла брови. Продолжая сидеть перед ней на табурете, я, точно провинившийся школьник, стал перечислять с опущенными взглядом:

– Букет клеверов и ромашек, голубое платье в белый горошек… Не припоминаешь?

Глаза сестры раскрылись так широко, что брови оказались на середине лба.

– Это он тебя так?!

– Его рыжеволосый одноклассник. Не буду лукавить, если бы не помощь твоего приятеля, я бы, наверное, и ходить не смог. Но дружба с такими психами ему чести не прибавляет и многое говорит о нем самом.

– Да не приятель он мне! Боже… – Диана бросила пельмени в морозильник, а вместо них взяла задубевший пакет моркови и вложила в мою руку, чтобы самой зажечь конфорку на плите и поставить чайник. – Его зовут Сережа. Вообще он неплохой парень, но повелся не с теми людьми. С неделю назад где-то он пришел ко мне уже после полуночи с тем самым букетом… пьяный такой, что едва на ногах стоял. Пытался признаться мне в любви.

– Пытался?

Впервые за все время моего пребывания здесь по дороге проехал на бешеной скорости автомобиль. Рев двигателя с улицы показался настолько неестественным и внезапным, что мы одновременно повернулись к окну, за которым осталось лишь рассеивающееся облако пыли.

Сестра еще несколько секунд смотрела на него, потом скрестила руки на груди и даже немного улыбнулась, но без радости.

– Леня – ну, тот рыжий, – и еще два парня были с ним в ту ночь. Собственно, они напились и сами подтолкнули Сережу к этому шагу. Он тогда не знал, с чего начать, мял свой букет в руках. Наконец, спросил, встречаюсь ли я с кем-нибудь. Я сказала, что нет, и спросила, почему он интересуется. Ну, тут он и замялся: «Да просто так… мне, в общем-то все равно… даже если…». И тут Леня с друзьями попросил его повернуться ко мне спиной, а меня – к нему. Глупо, конечно, но какие странности только не происходят ночью, так что привыкаешь к ним! Мы встали спиной друг к другу, и все увидели, что я выше Сережи. Тогда его друзья рассмеялись: мол, не-а, чувак, не катит, забудь об этом, недомерок. Сережа раскраснелся еще сильнее, чем от алкоголя, стал икать к тому же, рассердился, прогнал меня домой. Ха-ха-ха! Представляешь? А я ведь на пороге своего дома стояла.

Она еще раз посмеялась, чтобы показать и мне, и себе свое отношение к такой ситуации, и взяла чайник сразу же, как только тот успел предупреждающе засвистеть.

– Как нелепы детские признания, – произнес я, наблюдая, как кипяток с мягким журчанием льется из носика чайника в мою кружку.

– Но сам Сережа и его друзья далеко не дети. Мне кажется, что как раз, чем старше становятся мальчики, тем наиболее глупо и нелепо они себя ведут.

– А к девочкам это не относится?

– А девочки наоборот – будучи еще мелкими и несовершеннолетними, ведут себя слишком по-взрослому. Редкие единицы среди тех и других, кто смог закрепить себя на золотой середине.

Насыпав сахар и выжав последние капли из чайных пакетиков, Диана наконец-то устало вздохнула и опустилась на соседний табурет.

– А откуда ты узнал про букет и про мое домашнее платье?

– От Сережи. Думаю, не стоит пояснять, как, – ответил я максимально непринужденно, чтобы не касаться своей способности.

Диану мой ответ удовлетворил. Она кивнула, и я начал говорить ей то, о чем думал довольно давно:

– Может быть, ты завтра поедешь со мной?

Тишина вокруг нас была такой густой, что, казалось, можно было потрогать ее, утонуть в ней. Раньше Диане было тяжело, когда эту тишину нарушали стоны и бред умирающего дедушки Толи, но теперь, когда слух может уловить даже дуновение сквозняка в коридоре, стало намного хуже.

Я понимал, почему она молчит, но вместо того, чтобы остановиться и закрыть тему, только продолжил:

– Ты молода, а живешь одна в такой глуши. Эта деревня и раньше считалась старой и незаметной, но сейчас она, за исключением одной улицы, постепенно превращается в руины. И чем старше она становится, тем страшнее здесь другие люди. Особенно те, кто похож на того же Леню.

– Саш, мое место тут, – тихо сказала Диана. – У меня тут хозяйство, какая-никакая работа. Меня тут знают. Да и этот дом, дедушка…

– Дедушка Толя умер, а о его семье мы почти ничего не знаем. А что, если у него есть собственные дети? Уехав, они зачастую ничего не знают о жизни своих родителей, но стоит тем умереть, как они тут же появляются, чтобы распорядиться наследством. Представь, если в один день ты обнаружишь их на этой самой кухне. Да они тебя выгонят или – что еще хуже – вызовут полицию!

– Ты слишком усложняешь. Не думаю, что у дедушки Толи были дети. Иначе зачем бы ему было принимать нас к себе?

Можно было ответить: «Да любой бы поступил так же, узнав, что с нами было!», – но я промолчал, понимая, что ее такой аргумент не убедит. Вместо этого я сказал:

– Я живу не роскошно, но моих денег хватило бы для жизни. Для работы мне хватает только телефона с Интернетом. Мы бы остановились в любом городе, на который ты указала бы пальцем. Ты бы пошла учиться в колледж, твой аттестат тебе позволяет поступить на бюджет, и…

– Ты же все еще работаешь копирайтером? – вдруг перебила она.

– Контент-менеджером. В логистической компании. Но суть, в общем, та же, – поправил я, а потом добавил, как будто только что вспомнил: – К концу года еще, может быть, опубликуют мой первый рассказ.

– М-м, поздравляю!

Она спросила меня, что за рассказ, но я не смог объяснить. Я спросил ее, что она думает о моем возможном дебюте, но она не нашла, что ответить.

Мы замаскировали неловкое молчание под недолгим чаепитием, после которого я отодвинул кружку и приблизился к ней.

– Итак, не думай, что смогла сменить тему.

– Не будь эгоистом. – Диана сказала это так резко, что у меня пропал дар речи. Бросив на меня взгляд, полный сочувствия, она продолжила: – Ты думаешь, что спасешь меня, взяв с собой, но на самом деле ты просто хочешь потешить самого себя. Ты отказываешься понимать, что я живу в этой деревне почти двадцать лет, всю свою жизнь, что я знаю здесь всех людей, и они мне нравятся. Я нашла в этом месте свои плюсы и поняла, что мне тут хорошо. Ты же никогда не любил деревню и хотел сбежать! И сбежал! И тебе это принесло удовлетворение?.. Сначала перебрался в Москву, отучился там и переехал во Владимир, оттуда в Казань, затем – Питер. Я не знаю, каким должно быть место, чтобы тебе там захотелось остаться. Везде есть свои плюсы, но ты не хочешь их замечать, а обращаешь внимание только на минусы. И теперь ты так же, как и десять лет назад, видишь в этой деревне только плохое, и думаешь, что с тобой мне будет лучше мотаться по всей стране как перекати-поле, пока ты, наконец-то, не устанешь и не успокоишься!

Не знаю, согласен ли я с ней был или хотел возразить. Понятно стало только, что она точно никуда со мной не поедет. Может, решил я, оно и к лучшему: по крайней мере, и дальше можно будет, не волнуясь ни о ком, заниматься своими делами.

Вообще привычка жить сегодняшним днем настолько овладела мной, что я, хоть и помнил о прошлом, но помнил так, как человек может помнить историю своего знакомого. Как будто меня это прошлое совсем не касается – на то оно и прошедшее.

Теперь же слова от каждого человека, которого я когда-то знал, становились для меня настоящими открытиями, несмотря на мое знание о них. Слушая Диану, я будто ступал босыми ногами по осколкам из прошлого какого-то человека, оставляя на пути свои кровавые отпечатки, чтобы, добравшись до этой секунды, узнать в том человеке самого себя.

– Если мой рассказ опубликуют в журнале, я закажу печатную версию и пришлю тебе по почте, – сменил я тему так же неумело и немного наивно, как это сделала до меня Диана. Родственники же, в конце конов.

Диана приняла мою капитуляцию и пообещала после следующей же зарплаты в продуктовом купить себе хороший телефон, чтобы можно было общаться со мной по Сети.

На ужин она приготовила блюдо, которое в столичных ресторанах назвали бы «Паста аль денте в томатном соусе», но сама сестра представила, как: «Макароны с кетчупом».

– Ты бы хоть перчатки снял, за столом-то, – заметила она, когда я взял вилку.

– Ты же знаешь, какой я мерзлявый.

– Угу. Особенно в июле.

Седьмое воспоминание

Мы пришли на остановку за пятнадцать минут до прибытия автобуса, но прошло полчаса, в течение которых мимо не проезжал ни он, ни любая другая машина. Только освежающий ветер перетекал по воздуху, а в нем купалась, звонко щебеча, стая ласточек.

– Спокойно у вас тут.

Диана посмотрела на меня, как будто пытаясь понять, шучу я или нет, после чего улыбнулась и произнесла:

– Да, умиротворенно… Куда теперь отправишься?

– Туда, откуда дует ветер, – признался я, поправив лямку рюкзака на плече.

– И куда это тебя в итоге приведет?

С ироничным смешком я пожал плечами.

– Ветер не дует из тупика, так что, оказавшись в одном месте, я смогу двигаться дальше.

Один секундный звонок заставил нас вздрогнуть и повернуть головы.

Со стороны леса ехал человек на велосипеде. В прикрепленной спереди руля корзинке стояло пластиковое ведерко, накрытое белой тряпкой.

– Саня, ты что ли?

Я кивнул, а Диана скрестила руки на груди. Человек остановился возле нас и слез с велосипеда, продолжая держать его за ручки. На вид ему было около шестидесяти – жиденькая седая бородка, того же цвета редкие короткие волосы, старческие мешки под маленькими голубыми глазками. Все в нем было невеликим и аккуратным, но я все равно не сразу заметил, что превышаю его в росте на половину головы.

– Неужто только приехал?

– Уезжаю вообще-то.

– Ой, так ты бы заглянул и…

– Не было времени, я всего один день тут провел.

– Понятно.

Протянув последнее, старик замолчал и опустил глаза, думая, что бы еще сказать. Он знал нас с сестрой, но мы его знать не желали. Диана чуть позади меня показывала это всем своим видом.

Наконец, человек встрепенулся и ударил себя по лбу.

– Ой, что же это я! – Одним быстрым рассеянным движением он сорвал с ведерка тряпку, представив нашему взору целую гору малины. – Угощайтесь!

– Я не люблю есть что-то перед дорогой. Укачать может.

– Да от одной ягодки-то ничего не случится.

Можно было еще сказать что-то о том, что они немытые, но что-то во мне побудило протянуть руку, взять одну и положить в рот. Маленькая ягодка, холодная от утренней росы, оказалась настолько мягкой, что, коснувшись языка, сразу же превратилась в сладкую сочную каплю. Съев одну ягоду, я неожиданно для самого себя попробовал и вторую.

– Диан, а ты? – поинтересовался старик.

– Не хочу, – отрезала девушка.

Человек понял, что она совсем не настроена на разговор, и вернулся взглядом, полным надежды, ко мне.

– Да, Сань… давненько тебя здесь не было.

– Угу.

– Егор на Цыганке себе такой дом отгрохал, это надо видеть!

– Я рад за него, – ответил я с таким же равнодушием, с каким нотариус читает завещание умершего.

– А он раньше каждое лето приходил и спрашивал: «А Саша приедет в этом году? А Саша приедет в этом году?»

– Однако на последние два года до моего отъезда он вообще, кажется, забыл о моем существовании.

– Так это, – собеседник нахмурил брови и почесал затылок, – он же тогда с девочкой приезжал. Одну же в чужой деревне скучать он не мог оставить.

– Не много ему это дало, учитывая, что его нынешняя жена – совершенно другая девушка.

Завести разговор о моем бывшем друге была явно не лучшей идеей. Поняв это, старик запнулся, стал как-то еще меньше, а затем вернулся к той теме, которая у него в первый раз получилась неплохо:

– Да ты возьми еще малинки! В городе такой не найдешь!

– Спасибо, но я больше не хочу. Автобус подъезжает.

Действительно, блик вдали сначала скрылся из вида в конце крутого спуска, а потом медленно вполз по подъему в виде старого рычащего автобуса.

– Ну наконец-то, – вздохнула с явным облегчением Диана.

Старик услышал ее, прикусил нижнюю губу. Кивнул какой-то своей не озвученной мысли и потащил велосипед мимо нас в сторону того самого дома, с четырьмя комнатами и двумя этажами. Посмотрев ему в след, Диана чуть усмехнулась.

Автобус уже подъехал к остановке и открыл двери, когда старик прислонил велосипед к забору так, чтобы малина не рассыпалась, и поспешил назад к нам, крикнув мое имя.

– Что такое?

Он остановился напротив меня, больше не боясь смотреть прямо в глаза, и как можно более уверенно протянул руку.

– Желаю тебе удачи.

Его рука была такой худой, что можно было проследить за каждой веной и сосчитать их. У меня никогда не возникало мысли касаться его. Наверное, боялся испытать снова ту боль, увидев мысли и воспоминания.

Но за последние дни я понял, что с прошлым ничего нельзя сделать – лишь склонить голову, собираясь с силами перед куда более важной встречей – с будущим.

Сняв перчатку, я сжал его ладонь. Со скоростью пули в мою голову врезался образ: седой человек просыпается в мягкой широкой постели в своем огромном доме и понимает, что он в нем совсем-совсем один – не только в доме, но и во всем мире. Через секунду я увидел бутылку водки: только она находится с седым человеком в одном доме, она стоит на полке в гостиной и следит за каждой его неудачей, ожидая, когда же он возьмет ее и опустошит. На третьей секунде рукопожатия стало понятно, что эта бутылка – его персональный палач и что весь последний год она оставалась закрытой, закрыта сейчас и, если сила духа победит, будет закрытой и впредь.

– Спасибо, – сказал я и едва заметно улыбнулся. – Тебе тоже, пап.

Заняв свое место в автобусе, я помахал своим провожающим. Через закрытое окно ничего нельзя было услышать, но я видел, как отец спросил что-то у Дианы, последняя дала ему краткий ответ и отступила на шаг в сторону. Потом она сказала ему нечто такое, отчего старик запнулся и не смог выдавить ни слова – в последнем действии я узнал самого себя.

Когда автобус тронулся с места, я увидел только, как отец что-то предлагает ей и показывает в сторону дома. Лицо у сестры все еще грозное, глаза недоверчиво прищурены – но все же она кивает и направляется следом за ним в дом, где мы когда-то родились.

Последнее воспоминание

Перед моими глазами развернулось огромное поле золотистых колосьев. Иногда мимо проплывали зеленые холмы, похожие на панцири гигантских черепах. А где-то на границе горизонта стояла бескрайняя стена высоких деревьев: ветер расчесывал лиственные шевелюры, а утреннее солнце накрывало их сияющими мантиями.

Все-таки ни один художник не смог показать мир таким прекрасным и великим, как его рисует сама природа. Увиденная в жизни картина настолько запечатлелась в моем сознании, что даже когда автобус проехал поле и въехал в какую-то деревню, я все еще видел золото, зелень и синеву.

Лишь когда транспорт остановился, слабый толчок в спину вернул меня в настоящее. На остановке стояло человек шесть – и все одновременно были очень радостны и невероятно печальны. Полные старушки в халатах обливались слезами и улыбались, из-за чего их лица сморщивались сильнее обычного. Старик с подтяжками сжал губы и смотрел хмуро то на автобус, то на облака. Маленький мальчик стоял поодаль и, ничего не понимая, махал рукой. Вся семья вышла к остановке, чтобы проводить родного человека.

При виде коротких волос пепельного цвета, воспоминание ударило мне в голову и укололо в сердце. В салон зашла та самая молодая девушка, с которой я ехал рядом два дня назад. Я не отрывал от нее взгляда, так что, оказавшись рядом, она сразу обратила на меня внимание и удивилась:

– А вы случайно не…

– Да, – улыбнувшись, перебил я, – именно так.

У нее были красные щеки, по глазам видно, что она сама недавно плакала. Девушка села рядом со мной и стала посылать в окно воздушные поцелуи.

– А кошка осталась у родных?

Автобус поехал дальше, деревенский домик со стариками остался позади.

– Кошка? Ах да… да, осталась у них.

– Чудесное создание. Вы правильно сделали, что подобрали ее позавчера.

– Все-то вы знаете, – с наигранным подозрением произнесла она.

– Я знаю себя, – повторил я слова Эмори Блейна, смысл которых наконец-то осознал, – но и только.

– А вы тоже едете из дома?

Я спросил, почему она так решила, и девушка ответила с понимающей теплой улыбкой:

– У вас слезы.

Проведя пальцем по глазам, я увидел на нем каплю, которая приятно обжигала кожу, свободную от кожаных перчаток.

– Да, – ответил я, с трудом веря увиденному, – слезы. Но немного по другой причине.

– По какой же?

– Что вы скажете, если я вам раскрою один свой секрет, который скрывал все время не только от всех родных и знакомых, но и от себя самого? Учитывая, что после этого автобуса мы с вами никогда больше не встретимся, я вполне мог бы поделиться с вами тайной.

– Хм, – она призадумалась, осмотрела меня, стараясь, наверное, обнаружить в лице чистоту моих намерений. И доверилась: – Я скажу, что вы меня заинтриговали.

И тогда я уверенно протянул ей свою ладонь.

– Возьмите меня за руку.

Посвящается моей бабушке, научившей меня видеть красоту не только в том, Что нас окружает, но и в тех, Кто нас окружает

Спасибо, Любовь!

КОНЕЦ

ПЛАМЕННЫЕ СЕРДЦА (2022)

Солнце заливало комнату на втором этаже бархатным золотом, а ветер приносил из цветочного сада под раскрытым окном сладковатый запах сирени. Прозрачные шторы то медленно надувались, как паруса, то спускались, нежно лаская чистые стены. Из коридора доносились приглушенные голоса других жильцов, спускавшихся на завтрак.

Услышав их, Альберт невольно облизнул губы, а желудок согласно заурчал. Хотелось бы тоже перекусить чего-нибудь, но пока он не мог этого себе позволить. Он глубоко вздохнул, насладился вкусом свежего деревенского воздуха, и развернулся на стуле. Сначала он посмотрел в один угол комнаты, где стояла его кровать, – заправленная и как будто даже нетронутая, – а потом бросил взгляд в противоположный. Постель на второй кровати представляла собой одну толстую кучу из простыни, одеяла и покрывала, подушка же вообще валялась на полу.

«Даже не подумаю! – Довольно резко сказал себе Альберт, отвернулся назад к столешнице и застучал пальцами по механическим клавишам печатной машинки. – И все равно, если сюда зайдет хозяйка гостиницы и увидит этот кошмар! Пусть она думает о нем что хочет, но на моей стороне – идеальнейший порядок»

Он перешел на новую строчку, и машинка, словно поздравляя с этим, коротко прозвонила. От ее левого бока тянулся металлический, размером с кулак трубопровод, уходящий по стене в пол. Вместо же привычного бумажного листа, перед глазами находился плотный закрытый цилиндрический контейнер с одной только полоской толстого стекла, через которое можно было увидеть последние две строки. Когда последняя точка была поставлена, Альберт потянул за рычажок в правом боку механизма. Тогда контейнер, отсоединившись от креплений, упал внутрь и, издав прощальный громкий хлопок, со скоростью пули вылетел из машинки по трубопроводу до ближайшей почтовой станции. Там наборщик, получивший письмо, будет телеграфировать его по назначенному индексу на следующую почту, где сообщение вновь перепечатают на бумагу и в скором времени доставят адресату. Вот оно, будущее!

После того как с отчетом было покончено, молодой человек снял с глаз круглые очки в тонкой оправе, откинул голову назад и с довольным видом потянулся. На какое-то время он даже почувствовал себя расслабленным… пока не откинул голову достаточно сильно и вновь не увидел «тот» угол. И вверх тормашками выглядел он еще хуже.

Пока с улицы доносился детский смех, поддерживаемый птичьим пением и шумом ветра, Альберт встал со стула, демонстративно долго закатывая рукава белой рубашки, подошел к «той» кровати и пронзил гору тряпок прожигающим взглядом. Не просто какая-то часть, но вообще все существо его твердило о том, что он не обязан делать этого.

«Ни за что! Не смей!.. – твердил в голове здравый смысл. А потом вдруг тихо добавил: – …в следующий раз».

Он растянул простыню так, чтобы не осталось ни одной складки, взбил подушку. Прежде чем постелить одеяло, он его хорошенько встряхнул. И после того как на постель опустилось покрывало, Альберт взглянул на кровать по-новому.

Но не успел он ни о чем и подумать, как вдруг четко услышал за спиной босую ногу, приземлившуюся на пол. Похожая короткой прической на парня и невероятно худая, она взобралась сюда через окно с такой легкостью, точно это дело одного прыжка. Не заметив Альберта, она проскочила мимо него к своей постели, одним махом руки сорвала с нее покрывало и, закружившись на месте, замотала себя с ног до головы в одеяло как в кокон и уткнулась лицом в подушку.

Не прошло и двух минут, как в дверь комнаты яростно заколотили. Молодой человек решил не заставлять незваного гостя ждать и открыл ему.

– Где этот паршивец?! – Взревел с порога крупный мужчина с давно небритым лицом. Его мускулистые руки могли бы положить человека на лопатки с первого толчка, а запах перегара изо рта – убить на месте.

– Прошу вас, потише! – шепотом взмолился Альберт и показал на занятую кровать. – Моя сестра еще спит.

– А? Сестра?

– Именно так.

Его глаза широко раскрылись, будто бы пытаясь сразу взять в поле зрения все помещение. Заметив висящее на крючке в дальней стене платье кремового оттенка, он поумерил свой пыл.

– Я эт… извиняюсь, что ли. Неловко вышло.

– Уверяю вас, ничего страшного.

– На рынке пацан один в меня дрянь швырнул какую-то… Во! – Он развернулся и показал на спине широкое черное пятно, надолго впитавшееся в ткань одежды. – Ну я и давай за ним бежать. Стой, говорю, а он мне: «Попробуй схапай, козел ты этакий». Гад загнал меня аж в подсолнечное поле, только я не пальцем деланный, не отставал от него! Да и вот, видел вроде, как он по стенке лезет, – проворно так, что твоя макака – да прям в окно.

Между тем Альберт чувствовал, что ему становится все тяжелее сдерживать дыхание.

– Глубочайше сочувствую вам, но боюсь, вы ошиблись. Ибо к нам никто не вламывался, я сам недавно проснулся.

– Вот зараза. Раз я тут, то засранец-то небось свалил уже!

Вместо ответа Альберт лишь пожал плечами и поспешил закрыть дверь, чтобы до ушей не долетали ругательства и оскорбления. Щелкнув замком, он развернулся, скрестив руки на груди, прислонился спиной к двери и спросил:

– Ну и что это было?

Ханна больше не притворялась спящей. Накинув на себя одеяло как плащ, она сидела на краю постели и заливалась хохотом.

– Не прошло и девяти полных часов с момента нашего появления в этой деревне, как ты уже успела попасть в передрягу. Ну скажи, что мне сделать? Ногу тебе оторвать?

После этого вопроса девушка сразу же притихла и изменилась в лице.

– Не надо винить меня. Этот мужик сам пил всю ночь как не в себя, а сегодня на рынке он с похмелья хотел пнуть собаку за то, что та, видите ли, слишком громко лает. Да когда тебя окружает такая вонь, только завыть и остается.

– Это тебя не оправдывает, – Альберту хотелось еще многое рассказать ей из того, что она давно должна была усвоить, но голодный желудок заставил его отложить лекции на потом. – Ладно, главное – что с тобой все в порядке. Давай проверим тебя и пойдем завтракать.

Он подошел к ней ближе, и она запнулась. Взгляд опустился, щеки покраснели. Когда Альберт спросил у нее, что случилось, она выпрямила левую ногу и засучила штанину грязных брюк до середины бедра. Поверх простыни, блистая в лучах утреннего солнца, лег протез из черного металла. Будучи в своем роде настоящим произведением искусства, механическая конечность в точности повторяла своей конструкцией с накладными пластинами настоящую ногу девушки.

Альберт смотрел на свое творение, пытаясь найти какие-то незначительные повреждения, пока не решил обратить все свое внимание в общем. В самом стыке между коленной пластиной и голенной броня прорвалась, не выдержав силы пули.

– Я сама только заметила, – призналась Ханна, – пока бежала от того типа, она вдруг подкосилась – я думала, что упаду и разобью лицо.

– А я был уверен, что по нам не попали.

– Ну, наверное, лучше пусть они прострелят мехаброню, чем кого-то из нас.

– Наверное, – кивнул Альберт, но сам себе верил с трудом.

Он достал из-под своей кровати саквояж, в котором лежали все необходимые для изобретателя инструменты. Да и сам по себе он напоминал чудо техники – несмотря на небольшой размер, внутри у него находилось множество отсеков, которые можно было отделять, соединять и менять местами с другими, как захватывающую головоломку. Взяв все необходимое, Альберт вернулся к Ханне.

С аккуратностью часового мастера он отсоединил коленную пластину, потом чуть расширил отверстие в мехаброне, чтобы можно было воспользоваться вытянутым подобием пинцета и достать пулю.

– Держи сувенир из Столицы.

С помощью пары запасных листов черного металла и паяльника молодой человек очень скоро привел протез Ханны в такое состояние, словно в него никогда никто не стрелял. Параллельно с этим он напоминал о том, как надо ухаживать за этим сложным механизмом. Но она его как будто и не слышала.

– Ханна! – Вздрогнув, девушка вынырнула из пучины раздумий. Альберт давно убрал все инструменты и теперь стоял перед зеркалом, поправляя на голове высокий цилиндр. – Мы ничего не ели больше суток. Собирайся, и пошли. Мы, как никто другой, заслужили горячий сытный завтрак.

Мысль о еде вернула ей силы. Она с восхищением посмотрела на свой протез, который выглядел теперь даже лучше, чем прежде, потом перевела взгляд на младшего брата и улыбнулась. Тот не смог сдержать за серьезной миной аристократа ответной улыбки.

***

– Да ты что?! Прям столб? – Не верила своим ушам старая трактирщица.

– Пф, столб, – усмехнулся в ответ парень с газетой в руках, – не просто столб. Вон видишь в окно, луч от солнца на землю падает? Вот такая колонна огня была в Столице!

– Брешешь!

– Чистейшая правда, вот те крест! Взорвало так, что четверть города в руины превратилась.

– Да скорее уж у тебя четверть мозга в руины превратилась! – Крикнул кто-то из-за столика, и его дружно поддержали хохотом.

Том не любил участвовать во всех этих обсуждениях. Чем больше эти люди говорят, тем сильнее искажаются факты. Ему достаточно знать только, что в западной части Столицы пару недель назад прогремел огромный взрыв, а остальное пусть уж выдумывают деревенщины, раз это для них единственное веселое занятие.

«Хоть я и сам деревенщина», – со странной печалью проплыла мысль в голове. Но Том не стал ее задерживать. Ведь скоро он сбежит отсюда и начнет настоящую жизнь. И чтобы точно быть уверенным в своих идеях, он схватился за пивную кружку.

Атмосфера в трактире резко изменилась, когда зашли те двое. Он – в черных брюках и сером пиджаке, под которым белую накрахмаленную рубашку украшал элегантно завязанный узел красного галстука. Нелепый цилиндр на голове делал его гораздо выше обычного роста. А она, хоть и была вроде девушкой, носила белые мужские брюки на подтяжках и такого же цвета блузу. С самого рассвета о них ходило множество слухов, но точно Том знал только, что эти двое заселились в местную гостиницу поздней ночью, и что их практически никто здесь не желает видеть.

И в качестве подтверждения последнего факта все разговоры заглохли под самым сильным и самым оглушительным звуком – тишиной. Но парочку это, кажется, совсем не смущало. Не обращая внимания на полные презрения взгляды, они с важным видом подошли, стуча каблуками туфель по дощатому полу, к трактирщице. Парень заказал полный завтрак на один поднос для сестры и булочку с чашкой кофе на другой поднос – для себя.

Когда трактирщица с недовольным видом подала им еду и с каким-то снисхождением получила деньги, Том заметил, что во всем помещении нет ни одного свободного столика, и уверенно поднялся.

– Можете сесть со мной!

В глазах повернувшихся в его сторону посетителей удивления оказалось больше, чем у этих двух. В принципе, этого стоило ожидать. После того, как революция закончилась победой рабочего класса, всех представителей знати сравняли с грязью, предварительно разграбив их имения и став относиться как к изгоям.

– Вы уверенны в этом? – Поинтересовался парень, подойдя поближе.

– А почему нет?

– Мы – аристократы.

– Да я уж заметил, а сказал ты это так, будто чумой болеешь.

– Многие не только в этом месте, но и во всей стране предпочли бы скорее водиться с чумными, чем со знатью, – произнесла девушка.

– Многие предпочитают и со свиньями любиться больше, чем с другими людьми, но, кроме жалости, такие ничего не вызывают.

Внимание к ним ослабло. Том заметил, как все другие люди в трактире, пропустив его слова мимо ушей, возвращались к прежним разговорам, и вдруг ощутил гордость за себя. Сделать они ничего не сделали, но вот слухи, можно сказать, уже начали распространяться – и через пару часов уже вся деревня будет говорить о том, как он «открыто поддержал врагов народа». Что ж, это хорошо. Первый шаг к отдалению от них уже сделан.

Помимо гордости он также ощутил и благодарность к аристократам, когда они, переглянувшись, сели рядом с ним в дальней части трактира.

– Меня зовут Альберт, это моя старшая сестра Ханна.

– Старшая?

– Ну да. Мне семнадцать, а ей девятнадцать. Вы удивлены?

– Да просто… необычно, что ли, – между тем Том вспомнил, что ему самому лишь в том месяце исполнилось двадцать. Он старше, чем они, но по их серьезным лицам этого никак не скажешь. Что же надо пережить, чтобы лица стали такими? – Честно говоря, Альберт, я думал, ты старше, учитывая, как ты заботишься о сестре.

– Уверяю вас, – ответил аристократ, помешивая кофе, – Ханна заботится обо мне гораздо больше, чем вам может показаться.

– В каком это плане?

– Могу задать жару, – ответила девушка и тряхнула короткой косой челкой, вызвав тем самым смех брата.

– Это правда, не вижу смысла отрицать, – признался он, – она во многих аспектах будет помужественнее меня.

Пока они завтракали, Том никак не мог перестать переводить свой взгляд с одного на другую. Оказалось, они родственники, но он почему-то никак не мог в это поверить. Оба с золотистыми волосами, светло-карими глазами, одеты почти одинаково. А девчонка даже носит прическу короче, чем у ее спутника, и голос как будто специально занижает. Точно они не брат и сестра, а лишь пытаются быть похожими друг на друга. Даже близнецы не могут быть настолько идентичными, как они.

Альберт, похоже, заметив любопытство в его глазах, но не подав вида, выпил кофе и сказал:

– Смею предположить, Том, что вы автомеханик.

– А? Ну, вообще-то да. Вам уже кто-то рассказал обо мне?

– С нами тут никто не хочет говорить, – сказала Ханна и усмехнулась, – единственный человек, с кем мой брат успел поговорить, хотел недавно побить меня.

Альберт бросил на нее непонятный прищуренный взгляд, потом повернул голову к Тому:

– Просто от вас пахнет бензином, а еще на ваших руках остались пятна машинного масла, которые смыть очень тяжело лишь в том случае, если вы ежедневно в нем пачкаетесь. И еще ваша поза.

– Поза?

– Да. Сидите прямо, ваши руки вытянуты вперед. Если я сейчас загляну под стол, то уверен, увижу, что мыски ваших ступней чуть оторваны от земли, точно под ними находятся педали. Такое бывает, только если человек очень много времени проводит за рулем. А если человек много времени проводит в машине, то логично предположить, что он должен уметь и разбираться в ней.

Тому стало некомфортно под таким пронзительным взглядом. Его плечи, точно обретя собственную волю, опустились, а руки скрестились на груди.

– Все верно… да, я автомеханик. Не думал, что по мне это так очевидно.

– Не считай себя слишком предсказуемым, – попыталась успокоить его Ханна, затем ткнула кулаком своего брата в плечо, – Альберту иногда крайне необходимо показать всем, какой он умный.

– А Ханне постоянно требуется спускать меня с небес на землю, – признался тот. – Прошу прощения. Было бы деликатнее, если бы я просто поинтересовался у вас, чем вы занимаетесь.

Никогда еще Тому не приходилось встречать таких людей. После революции большая часть аристократов скинула с себя дорогие одежды, поменяв их на те же тряпки, что носит и обычный люд, но вот только манеры заменить невозможно – такая знать, даже валяясь пьяной в сточной канаве, продолжит ставить себя выше всех остальных и презирать. Альберт и Ханна – полная противоположность.

Страх перед рабочими не коснулся их. Они все так же с тщательностью выбирают свой гардероб и с достоинством носят его. И даже на завтрак в дешевый старый трактир они нарядились, как на светский бал в императорском дворце. Но насколько же легко Тому было говорить с ними. Несмотря на свои поношенные штаны и потрепанную куртку, несмотря на свое происхождение, несмотря на свою неблагодарную работу, он не чувствовал себя глупым, грубым и неотесанным рядом с ними. Альберт очень хорошо умел подкидывать новые темы для беседы и развивать их в правильном направлении, а Ханна всегда вставляла удачные меткие замечания.

Втроем они поговорили о революции, случившейся полтора месяца назад, из-за которой страна в итоге проиграла в мировой войне. Пока значительная часть армии воевала на западе, все рабочие и крестьяне подняли бунт и без проблем захватили незащищенную Столицу. К счастью, рассказывал Том, их деревня находится в северо-восточной части страны – поэтому многие несчастья попросту не успели добраться сюда. В этом краю по утрам светит солнце, ветер резвится в огромном поле подсолнухов, а люди, по сути-то, живут так же, как и до революции.

– Они презирают-то вас вовсе не потому, что считают, мол, вы их угнетали и не считали самих их за людей. Они делают это потому, что в газетах написали, что теперь так весь люд делают.

– Да, мы знаем, – кивнул Альберт. – Так было всегда, поэтому мы и не обращаем внимания на них. Злиться на таких людей – почти то же, что злиться на ребенка за то, что тот резвится под твоим окном. Кстати, мы тут довольно долго сидим, и я заметил, что многие уже ушли на работу. Вам разве тоже не пора?

– Ох, вовсе нет, – неловко посмеялся Том, положив руку на затылок. – Видите ли, я вряд ли когда-либо вообще теперь стану ковыряться в чьей-то развалюхе. Вообще я скоро думаю уйти.

– Что ж, это похвально. Любому человеку вредно долго застаиваться на одном месте…

– Уж поверь, – улыбнулась Ханна, – он знает это, как никто другой.

– Но видимо, – продолжал между тем Альберт, – у вас есть достаточно хороший план, чтобы обзавестись и деньгами, и возможностью начать новую жизнь. Одной веры ведь мало… С вами все хорошо? Вы в лице изменились.

– Честно говоря, кажется, на одну веру я и надеюсь.

И Том рассказал о гонках, которые будут впервые проходить в этой деревне. Каждый, у кого есть собственный автомобиль, может вписать свое имя в список участников и побороться за главный приз – пятьдесят тысяч адлеров. Этих денег, полученных старостой деревни с продажи дворянского поместья, Тому бы вполне хватило, чтобы перебраться в Столицу, снять там жилье и устроиться на работу.

– Я знаю буквы. Думаю, что мне было бы по силам попасть в какую-то газету, чтобы перепечатывать там тексты на машинке. Я слышал, это хорошо оплачивается.

– Так и есть, – подтвердил Альберт, – тем более теперь, когда сословного деления не существует, вам ничто не помешает занять такую должность. Только я не понимаю, ради чего старосте устраивать гонки и отдавать кому-то пятьдесят тысяч.

– Автомобиль победителя уходит во владение к старосте. А кое-кто говорит, что те деньги все равно скоро надо будет отослать в Главную Партию. Поэтому вполне возможно, что староста просто хочет «купить» самую мощную машину почти за бесценок, чтобы потом кому-то продать ее втридорога.

– Поэтому в гонке и может принять участие любой желающий, – понял Альберт, – чем больше количество машин будет указано в документе, тем дороже будет оцениваться та машина, что пришла первой.

Потом наступило недолгое молчание, в течение которого Том замечал, как Альберт то и дело переглядывается со своей сестрой. Как будто они на ментальном уровне вели какой-то ожесточенный спор, в конце которого он вновь обратился к Тому:

– Хочу у вас поинтересоваться: какова вероятность вашего проигрыша?

– Альберт! – Воскликнула Ханна.

– Ну что?

– И ты еще меня называешь невоспитанной.

– Я просто решил честно спросить. А воспитанный человек, Ханна, это не тот, кто умеет себя вести, а тот, кто старается не замечать, как не умеет себя вести другой.

– Ой, ну и ладно, – сдалась девушка и встала из-за стола, – пойду возьму себе пива.

– Я бы на твоем…

– А ты не дорос еще.

– И ведь не поспоришь.

Девушка оттряхнула жилетку и ушла к трактирщице с таким грозным видом, что даже старуха не посмела смотреть на нее с недовольством. Альберт остался сидеть с настолько спокойным лицом, каких попросту не может существовать в семнадцать лет, затем посмотрел на Тома – и по взгляду его стало понятно, что он все еще ждет ответа.

– Ну… – замялся Том. – Вообще я был уверен.

– Потому что верили в победу?

– У этих слов даже корень один и тот же.

– Только значения противоположны. Верят только те, кто ни в чем не уверен.

Том снова почувствовал себя так же, как тогда, когда Альберт по одному его виду смог рассказать о нем все. Но аристократ, заметив его смущение, решил перейти сразу к делу:

– У меня есть предложение, Том. Если вы покажете мне свою машину, какой бы она ни была, я смогу сделать ее самой быстрой.

– Ты сейчас серьезно?

Кивок Альберта подействовал убедительнее сотни слов.

– А что ты хочешь взамен?

– Всего ничего, – улыбнулся аристократ и достал из внутреннего кармана пиджака чистый бумажный листок и ручку, – просто ваше заявление, в котором вы добровольно и безвозмездно дарите мне ваш автомобиль. Вы же сказали, что умеете писать?

Тут Том понял, в чем заключается план Альберта. Каждый, кто вписывает свое имя в бланк участников гонки, обязан еще и поставить свою подпись под строчкой, в которой он соглашается, что в случае победы машина переходит в руки старосты. Если же сейчас Том отдаст права на машину Альберту, то после победы он получит свой выигрыш, но передавать старосте ему будет нечего, так как дарственная будет у Альберта. А там уже они сами будут разбираться, что да как.

В общем-то Тому было все равно: так и так машины он бы лишился, только с одной стороны далеко не факт, что он вообще взял бы первенство, а с другой – неожиданная помощь от такой личности, как Альберт.

– Ну, давай я познакомлю тебя с «Малышом», – сказал Том, расписавшись в конце документа. – Ты не пожалеешь.

– Ох, я в этом не сомневаюсь.

***

«Как же приятно наконец-то избавиться от этих удавок!» – думала Ханна, скинув с себя жилетку и сменив блузу на просторную мешковатую рубаху. Ноги болели так, словно их сжимали в тисках – поэтому она с радостью сбросила туфли и запустила их в стену, затем уселась на подоконник.

Зеленая бесконечность раскинулась перед ее глазами, как прекрасный павлиний хвост. Тысячи подсолнухов, уходящих, казалось, до самого горизонта, сверкали под вечерним солнцем золотым бассейном. Еще дальше тянулась длинная стена из деревьев, которые с такого расстояние напоминали больше множество поставленных друг с другом спичек. Пусти одну только искру – и все это мирное место поглотит пламя.

Ее передернуло так, словно вдоль спины провели ноготком.

Альберт все не появлялся. Заключив договор с Томом, они пришли в свой номер в гостинице, брат взял свой драгоценный саквояж и ушел, сердечно попросив ее никуда не выходить. С одной стороны Ханне очень хотелось ослушаться – вновь окунуться в эти мягкие подсолнухи, босиком пробежаться по траве, залезть на какую-нибудь яблоню в поисках плодов; но с другой стороны – она понимала, что во второй раз будет уже не так весело. Всем этим хорошо заниматься с кем-то, а когда она одна, то любые занятия начинают постепенно терять смысл.

Зачем ей тратить силы на то, чтобы забраться на крышу мельницы, если вместо этого она может просто сидеть взаперти наедине с собой, и ровным счетом ничего не поменяется?

Случайно оказавшись близко к зеркалу, она провела пальцами по бритым вискам, запустила руку в челку, закрывавшую правую половину лица, подняла ее и вгляделась в корни.

– Скоро опять краситься, – сообщила она своему отражению, увидев пробивающийся сквозь золото каштановый цвет.

Она мерила шагами комнату, слушая, как прикосновения ступни с полом чередуются с металлическими стуками мехаброни. В первые дни после операции она вообще не могла стоять, Альберт возил ее в инвалидной коляске и не отходил от нее. Потом, научившись ходить на протезе, она долгое время ненавидела этот звук. Каждый шаг напоминал ей о родном доме, о революции, о маме… о том огне, в котором плавился металл и рушились здания. Не так давно она стала свыкаться с этим, но если бы не поддержка Альберта, она бы и за год не справилась с собой.

Одному богу известно, что бы с ней сейчас было, если бы не он.

Ханна дождалась его лишь ближе к полуночи. Альберт выглядел замотавшимся, но таким довольным, что даже не замечал разводов на своем любимом костюме и пятен на руках и лице.

– Нам повезло, машина у Тома сама по себе далеко не самая худшая. Я соорудил под капотом челнок с долей электрического элементаля внутри и провел прямую связь между ним, двигателем и педалью газа. Теперь, когда Том разгонится до скорости в сто километров в час, произойдет выхлоп, – он щелкнул пальцами, – который активирует челнок, и энергия, высвободившаяся из него, усилит двигатель в три раза!

С таким восторгом он всегда рассказывал только о том, что так или иначе касается его деятельности. Любовь Альберта ко всяким механическим штукам – всего лишь хобби, а последние два года его основной деятельностью является изучение элементалей, по которым он печатает и отправляет в столицу отчеты почти каждый день.

Еще каких-то полвека назад человечество боялось этих существ, называло их духами природы, решившей отомстить своим обидчиками силами всех стихий: огня, молнии, ветра, воды, земли. Только вот развитие не стояло на месте, и однажды произошло такое событие, когда великие умы поняли, что элементалей, представляющих угрозу как дикие звери, тоже можно приручить. Так и сделали, а затем стали разбивать этих созданий на доли, которые можно использовать в качестве источников энергии. Благодаря элементалям и появилась технология в том смысле, в каком ее теперь все понимают, а элементали, как и все остальное, превратились из пугающих, недоступных пониманию легенд в очередной инструмент в руках человека.

Впрочем, Ханна не жаловалась. Ведь благодаря точно такой же доле электрического элементаля Альберту удалось соединить протез ноги с нервной системой девушки, чтобы она вновь смогла ходить.

– Послезавтра у нас уже будет собственная мощная машина, а перед гонкой ее специально заправят на полный бак, так что скорее всего мы сможем доехать на ней до… Ханна? Что-то не так?

– Не-а, – Она не смогла встретиться с ним взглядом и, продолжая сидеть на подоконнике, запустила пятерню в волосы. – Да, я тебя слушаю. У нас будет машина, это замечательно.

Альберт прикусил нижнюю губу. Он повесил на крючок возле двери цилиндр, пиджак и, развязав галстук, присел на противоположной стороне подоконника.

– Сегодня в трактире я извинился перед Томом, когда начал «читать» его. Сказал: «Было бы деликатнее, если я бы я просто поинтересовался». И знаешь, я сказал это не только потому, что хотел втереться в его доверие, но еще и потому, что сам считаю это правильным. Вместо того, чтобы гадать, можно просто спросить. А вместо того, чтобы душить себя сомнениями, можно просто сказать о том, что чувствуешь. Тогда и самому станет легче, и вместе с кем-то гораздо проще эти сомнения преодолеть. Так что, Ханна, – его рука легла на ее плечо, – что случилось?

– Я не…

Слова ей давались очень тяжело. Если честно, она уже несколько раз представляла в голове этот разговор, и все фразы в голове казались меткими, точными и правильными, но сейчас, когда пришла пора воспользоваться ими, они чувствовались какими-то глупыми и напыщенно-безобразными.

– Альберт, я не могу понять… зачем тебе это?

– Что, прости?

– Вообще все, – слова все еще звучали глупо, но раз уж она начала, говорить дальше станет проще, – вытащил меня из самого пекла, назвался моим братом, а теперь еще и делаешь все, чтобы помочь мне найти маму. Во многих книжках часто звучат фразы о дружбе, но только я в эти клише никогда не верила. Одно дело помочь своему другу забраться на какой-нибудь дом, чтобы потом вместе бегать от полиции, но то и дело рисковать собственной жизнью и даже лезть под пули, чтобы найти женщину, чьим слугой ты был – это, мне кажется, совсем иное. Особенно теперь, когда нищие люди, – те, к кому ты относился, – пришли к власти. Зачем тебе это?

Понимая, с каким трудом она говорит, он внимательно ее слушал и не перебивал. Потом задумчиво снял очки, положил их рядом с собой, взлохматил светлые волосы, расстегнул рукава рубашки и воротник, чтобы вздохнуть полной грудью.

– Не думал, что ты так относишься к дружбе, – после продолжительного молчания произнес он. – Я вот наоборот считаю, что ради настоящего друга можно пожертвовать чем угодно. Да и против твоей мамы я никогда ничего не имел. Ты же всегда была оторвой, гонялась по переулкам, играла с нами, бездомными мальчишками, а она даже не думала наказывать тебя, как делали во всех других семьях.

– Она постоянно была занята своими экспериментами.

– Вряд ли, учитывая, что потом она вообще захотела познакомиться со мной и, заметив мой ум, взяла под свое крыло, дала образование. Пусть формально я и был слугой, но ведь на самом деле твоя мама подарила мне такую жизнь, о которой я мечтал: интеллигенция, ученые, дорогие костюмы, умные книжки, диссертации.

– И даже уничтожение аристократии не заставило тебя отказаться от этой жизни, – посмеялась девушка.

– Не знаю, что ты успела напридумывать, пока мучила себя своими мыслями, но к этой женщине у меня ничего нет, кроме уважения и любви. Поэтому я хочу разыскать ее не слабее, чем ты. Тем более ведь это именно она впервые познакомила меня с элементалями, она же сама была профессионалом в области их изучения. Я думаю, встретившись с ней, мы сможем многое обсудить из наших отчетов, чтобы понять истинную природу этих созданий… и то, что происходит с тобой. И прежде, чем ты возмутишься: не стану скрывать, тут есть и научный интерес, но в первую очередь мне гораздо важнее твое состояние. Именно поэтому я и хочу все это! Вот почему я с тобой, и вот почему я – твой брат.

Если сначала глаза Ханны не могли подняться, а ее рука теребила челку из-за неловкости, то теперь она делала то же самое по другой причине. Когда Альберт склонил голову чуть вперед, то увидел, как ее глаза блестят от скапливающихся слез.

– Вот я глупая, да? – Засмеялась она, ударив себя ладонью по лицу. – Посмела в тебе сомневаться несмотря на то, что ты делал для меня все время! Ха-ха-ха, какая же дура!

Она хотела обхватить себя руками, но не успела. Рука Альберта, лежавшая на ее плече, потянула ее. Молодой человек обнял свою названную сестру и тоже посмеялся:

– Что ж вы, аристократики, все такие глупые и чувствительные!

Больше Ханна не чувствовала себя одинокой. Теперь она знала: пусть даже теперь весь мир ополчился против нее, рядом с ней всегда будет тот, кто готов подставить плечо, выслушать все ее тревоги и просто дать выплакаться.

***

Трассу для гонок обозначили специальными красными флажками, которые шли от гостиницы до трактира, затем цепочкой тянулись до подсолнечного поля, опоясывали его, доходили до особняка, в котором когда-то жила знать, и возвращались к гостинице. Два полных круга займут от силы минут десять, но Том должен успеть проехать в два раза быстрее.

Сначала Альберт боялся, что их с Ханной не пустят на трибуны, – он даже впервые подумал о том, чтобы не одеваться роскошно, – но к счастью, все были в таком предвкушении от гонки, что про них вовсе забыли. И этих людей можно понять: с самого начала войны, – а потом и революции, – не было ни одного похожего развлечения. Тем более, тут еще можно делать ставки. Ханна предложила поставить на Тома, но Альберт решил не привлекать лишнего внимания. Он и так на всякий случай прихватил с собой трость, если придется отбиваться – слишком много вокруг них тех, кто не так давно хотел бы лично их разорвать.

В воздухе стоял запах бензина, сгоревшего масла и жаренных орехов. Слышался рев моторов, похожий на пулеметные выстрелы, топот множества ног и отборная ругань. В какой-то момент мирная спокойная деревушка превратилась в некое подобие военного лагеря.

У стартовой линии стояло десятка два машин, если не больше. Среди них были и тесные одноместные, больше похожие на черные торпеды на колесах, и громоздкие – размером с настоящий трактор. «Малыш» Тома на таком контрасте придерживался прочной середины: крупным задним багажом, пузатой выпуклой крышей и вытянутым капотом автомобиль напоминал огромного скарабея неопределенно-серого цвета.

Когда Альберт с Ханной пробились до самой ограды между гонщиками и зрителями, Том их не сразу заметил, потому что в тот момент разговаривал с другим водителем, высоким голубоглазым блондином с кирпичным лицом. Альберт не слышал слов, но по ожесточенным лицам и искрам в глазах догадывался, что они явно не любезностями обмениваются. В конце их ссоры блондин рассмеялся, хлопнул «Малыша» по капоту и отошел к своей машине – дорогому спортивному монстру без крыши.

Когда Том наконец-то увидел двух своих болельщиков, сильно искаженный голос из громкоговорителя дал команду «на старт!».

– Не похоже, что он волнуется, – сказала Ханна.

Альберт усмехнулся:

– Его главная задача – разогнаться до сотни километров в час. Это будет легко сделать на прямой дороге от трактира до поля. Затем все, что ему остается – это удачно входить в повороты, для него это не сложно. Не о чем беспокоиться.

Казалось, что сам воздух замер в напряжении, когда все двигатели завелись и зарычали под десятками капотов как стая изголодавшихся хищников. Это тянулось на самом деле не больше трех секунд, но по ощущениям длилось целую вечность.

Вдруг прогремел выстрел. Земля и небо содрогнулись, когда колонна машин одновременно пролетела мимо. Грохот моторов был таким громким, что заглушал крики толпы. Альберт даже не сразу заметил, как у него засвистело в ушах.

Все следили за тем, как по мере отдаления машины становятся все меньше и меньше, как коллекция дорогих игрушек. Поднимавшая из-под их колес пыль создавала впечатление, словно на полной скорости несется громадный локомотив. Промчавшиеся вдоль трибун машины оставляли за собой лишь раскатистое эхо и напряженные до отказа нервы зрителей. Впереди ехала спортивная машина блондина, за ним вторая и третья, а Том уверенно догонял их.

– Всем схватиться за дерево!! – Воскликнула Ханна своим настоящим высоким голосом и обеими руками вцепилась в дубовую перегородку. Альберт положил свою руку ей на голову. Девушка оттолкнула его и надулась, но через долю секунды вновь устремила свой взгляд вдаль, где машины трепетали и жужжали над полем, как рой насекомых. Альберт даже немного боялся, как бы она не перевесилась случайно и не вывалилась на трассу.

Но вдруг он заметил на пути между последним поворотом и финишем непонятный отблеск, как будто блик солнца на стекле. Он ненадолго ослепил Альберта, а когда тот начал что-то подозревать, первая машина уже взвизгнула тормозами и остановилась. Рев радости взорвал всю деревню, поздравляя гонщика с победой. Первым финиша достиг блондин.

И только пятым по счету подъехал «Малыш». Весь его кузов дрожал, а из-под капота валили клубы черного дыма.

– Что произошло?!

Альберт и сам не понимал. Вместо ответа он перемахнул через забор и направился к Тому. Молодой водитель, выбравшись из салона, никак не мог откашляться.

– Я убью его! – Внезапно закричал он, когда подошел Альберт. – Вот ублюдок… Я его прикончу!

– Том, успокойтесь, – попросил Альберт, бросив неоднозначный взгляд на его авто, – скажите, что случилось?

– Все эта мразь, Хандке! – Почерневший палец Тома ткнул в спину блондина, который с белоснежной улыбкой принимал железный кубок и деньги от старосты. – Эта твоя штука сработала, и я начал набирать скорость. Обогнал почти всех и остался только он! И стоило мне только вырваться чуть вперед, как вижу в его руке… что-то, черт знает что. Вроде на пистолет похоже, только не огнестрел. В общем, он выстрелил – и вдруг под капотом что-то взорвалось. Чудо, что я вообще доехал сюда. Но черт, он забрал мою победу! Несправедливо!!

– Что ты там бормочешь?

Альберт не сразу заметил, что пока Том рассказывал о случившемся, этот самый Хандке с тем же наглым выражением лица подошел и теперь стоял возле них. Видя, как Том все еще дрожит от злости, Альберт решил взять все в свои руки и повернулся к нему.

– Неплохой ход, мистер Хандке. Использовали элементальное оружие, чтобы вывести из строя авто Тома и не оставить никаких улик.

– Не понимаю, о чем ты, – зубы в его ухмылке сверкали так ярко, что так и хотелось их выбить. – Я победил честно, его телега просто взяла и задымилась. Вот что бывает, когда разгоняешь машины, неспособные к гонкам.

– Не сомневаюсь, вы гордитесь победой, – словно не слыша его, продолжал Альберт, – особенно вы гордитесь своей машиной. Она и правда хороша. Но только этой победой, боюсь, вы проиграли в будущем. Видите ли, теперь, когда вы пришли первым, вы получаете небольшой выигрыш, но ваша машина уходит во владение к старосте. Вы бы могли оставить авто себе, чтобы побеждать и дальше, если сознаетесь в своем поступке и уступите победу Тому.

– Ха! Я знаю, что машину заберут – и мне она совсем не нужна. – Хандке подошел к Альберту так близко, что тот мог почувствовать его гнилой запах изо рта. – Эта машина вообще не моя, – произнес он злобным шепотом, – пару дней назад убил одного аристократишку, который пытался удрать на ней. Вот и решил подзаработать немного деньжат на его колесах. Мне будет даже лучше, если избавлюсь от тачки… Малец, а ты мне напоминаешь того парня, у него тоже было такое же высокомерие. Мне так понравилось кромсать его…

Он возвышался над Альбертом на целую голову и пускал в его сторону слово за словом, одно страшнее другого. Альберт продолжал стоять прямо, смотря ему в глаза, и лишь сильнее сжал рукоять трости.

Потом Хандке замолчал, усмехнулся и рукой смахнул цилиндр с его головы. Ханна только собралась подскочить к подлецу и ударить, но не успела. Вместо нее это сделал Том, чей кулак пришелся Хандке прямо по челюсти. Тот, не ожидая удара со стороны, отступил назад, а на его место встало двое приятелей, таких же головорезов.

– Стойте!! – Крикнул Альберт, но никто его не слышал. Том уже взялся за гаечный ключ из «Малыша», готовый в одиночку драться с несколькими. А к Ханне в тот момент кто-то подошел сзади, схватил за запястье и положил ладонь на бедро. Даже не вскрикнув, девушка двинула его локтем ниже пояса, перехватила его руку, заломила, повалила на землю и уперлась коленом в спину, намереваясь сломать кость.

Понимая, что ситуация выходит из-под контроля, Альберт достал из внутреннего кармана широкую колбу с прозрачным содержимым, подкинул ее в воздух и разбил точным ударом трости. Доля воздушного элементаля вырвалась из лопнувшего сосуда во все стороны, оттолкнула многих людей назад и освежила всем головы. Все застыли в тишине.

– Никому здесь не нужны неприятности! – Заявил молодой человек, подняв цилиндр и вернув его на голову. – И мы уходим!

– Но как же… – начал Том, но Альберт его громко перебил:

– Том, ваш автомобиль не выдержал такой скорости и сломался! Признайте, вы проиграли!

И он с сестрой пошел в сторону гостиницы. Толпа перед ними расступалась, пуская в гордые спины проклятия, плевки и гневные взгляды. Даже сейчас, думали они, когда знати нет, атмосфера праздника оказалась разрушена из-за парочки избалованных аристократов.

***

Их деревушка всегда казалось маленькой, где все находится друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Но теперь, когда это действительно важно, расстояние от трактира до гостиницы увеличивалось как будто на ходу. Том не останавливался ни на секунду, а все бежал, бежал и бежал, пока наконец-то не влетел в парадную дверь, еле стоя на ногах.

Мысли в его голове путались и бились о черепную коробку, в ушах шумел водопад, глаза болели. Он долго пытался объяснить хозяйке гостиницы, к кому конкретно он прибежал, но номер нужной комнаты она назвала только после того, как он вместо имен бросил ей: «аристократы».

Перескакивая сразу через три ступеньки, он поднялся на второй этаж, добрался до самой дальней двери и распахнул ее, даже не став стучать.

– Вам срочно надо бежать! Я только что слышал в трактире, на вас донесли: очень скоро сюда прибудет батальон «Двенадцать» и…

Он вдруг запнулся, увидев, что Альберт уже стоял в центре комнаты, одетый в длинное пальто, с сумкой на плече и с саквояжем в руке, а Ханна запихивала ночную рубашку в походный рюкзак. Какое-то время они трое смотрели друг на друга, не проронив ни слова.

– Так вы знаете? – пробормотал Том.

– Мне пришло письмо от своего человека, кому я посылаю отчеты, – объяснил Альберт. – «Двенадцатый» батальон преследует нас с самой Столицы.

– Но зачем?

– Такова их работа, – повела плечами Ханна, – уничтожать все и всех, что связано со знатью. И их охота не закончится, пока не исчезнет последний аристократ.

– Так вот зачем вам нужна была машина?

– Именно так. На машине всяко легче избавиться от погони, чем пешком.

– И что вы теперь будете делать?

Ответил Альберт не сразу, не зная, можно ли ему доверять. Сначала он немного постоял молча и, смерив Тома взглядом, вспомнил, как тот вступился за него перед Хандке.

– Раз ваша машина не способна к езде, – а нам нужна самая быстрая, ­– мы решили угнать машину Хандке.

– Угнать?!

– Именно это я и сказал. И лучше нам не тратить времени зря.

Не оставив в комнате даже напоминания о себе, они подошли к раскрытому окну, через которое вместе с лунным светом проникала и ночная прохлада. Сначала через него вылезла Ханна, следом за ней – Альберт. Том наблюдал за тем, с какой легкостью и с каким спокойствием они слезают по стене гостиницы, и понял, что для них это далеко не в новинку.

…Если так подумать, то Том поймал себя на этой мысли почти сразу же, как познакомился с этой парочкой. Но тогда он не держался этой идеи, потому что был уверен, что победит в гонке и начнет новую жизнь по-своему. Но теперь, когда его шанс нагло украли и оставили его без денег и без машины, ему еще сильнее не хотелось оставаться здесь, снова работать почти за бесплатно автомехаником и постепенно спиваться от скуки в этой деревне.

По этой самой причине он, нагнав Альберта с Ханной уже у самого амбара, где закрыли автомобиль Хандке, сказал:

– Я хочу с вами.

Брат с сестрой переглянулись. Ханна склонила голову, словно пытаясь рассмотреть, не пьяный ли Том, потом произнесла:

– Вот из всего, что сейчас происходит, ты же понимаешь, как это может быть опасно?

– Вполне. И уж лучше так, чем гнить здесь всю жизнь, не видя мира.

– Вы не можете доверять нам, – предупредил Альберт.

– Почему-то вышло так, что вы единственные, кому мне хочется верить.

Альберт скрестил руки на груди, обдумывая слова Тома, потом только пожал плечами и сказал Ханне:

– Я не против, Том сильный, хороший механик и к тому же, судя по тому, что я видел на гонках, отличный водитель. Так что, сестренка, решай ты.

Девушка бросила на Тома испытывающий взгляд, затем подошла к нему вплотную и ткнула пальцем в грудь.

– Я тоже согласна, только если ты не будешь подводить ко мне свою любовную линию. Ненавижу, когда по хорошей истории кому-то необходимо размазать свои сопливые чувства!

– Что?! – Воскликнул Том и ощутил жар в ушах. – Да у меня и в мыслях не было!.. серьезно… Я даже не думал, нет. Ты не волнуйся… я… я…

– Пф, расслабься, – улыбнулась Ханна, откинув с глаза челку, – просто шучу. Теперь ты с нами.

Том и подумать не мог, что это будет так просто. И правда, порой достаточно просто отбросить сомнения и сказать то, о чем думаешь.

– Нам лучше поторопиться, – сказал Альберт. Втроем они подошли к массивной двери амбара, закрытой на не менее массивный замок. Оценив его парой брошенных взглядов, аристократ открепил от рюкзака Ханны свою трость и передал ее Тому. – Вот тут и понадобится ваша помощь. Думаю, вы будете посильнее меня.

– Ты уверен? – Поинтересовался Том.

– Поверьте, эту вещь не так-то просто сломать, как может показаться. Она гораздо крепче.

Альберт с Ханной предусмотрительно отступили немного. Том взял трость за ее нижнюю часть, замахнулся ей и что было силы обрушил рукоять на замок. Металл жалобно звякнул. Тогда Том ударил еще раз, потом еще и еще. После пятого удара замок, превратившийся в бесформенную железную кашу, сорвался с двери, вырвав с собой и кусок от амбара.

Вся троица вошла внутрь. Спортивный автомобиль без крыши стоял в самом центре, напоминая затаившуюся щуку. Ханна осталась на входе, Том, перескочив через дверь, пытался завести транспорт, а сам Альберт не успел ничего сделать, потому что вдруг из темноты раздался крик:

– СТОЯТЬ!!

Хандке вышел из темноты, покачиваясь на ногах – по его расплывшемуся лицу можно было с легкостью определить, как много он выпил в честь победы. В вытянутой руке он держал оружие, похожее на револьвер, только с вытянутым тонким стволом, а вместо барабана внутри крутилась капсула, заряженная долей электрического элементаля.

– З-забавно, – икнув, протянул Хандке, – я ведь прям чувствовал, что мне суждено прибить еще одного аристократа.

– Альберт! – Крикнула Ханна, но брат жестом остановил ее. Том в машине пригнулся и продолжал возиться с проводами.

– Вам не стоит этого делать, – предупредил Альберт, – как я и говорил, неприятности никому не нужны.

– Вот именно. И моя неприятность стоит прямо передо мной.

Он спустил курок, но затем произошло… что-то – так быстро, что Хандке даже не смог понять, почему разряд из его пистолета вылетел и потом сразу же исчез, а аристократ остался стоять как ни в чем не бывало. Тогда он выстрелил еще несколько раз. Энергетические сгустки, рассекая воздух голубыми стрелами, летели прямо в Альберта. Но тот лишь выставил вперед свою трость, ее круглая рукоятка раскрылась, как цветок, и захватила все выстрелы.

Когда капсула в револьвере Хандке опустела, Альберт сорвался со своего места к нему и ударил тростью прямо в живот. Весь электрический ток, который вобрала в себя рукоять, вырвался и разлился по телу. Хандке задрожал, из его рта потекли слюни, а потом он без чувств упал, время от времени дергая конечностями.

– Все готово! Я завел! – Объявил Том, и будто соглашаясь с ним, мотор автомобиля зарычал.

– Ханна, в машину! – Приказал Альберт и поспешил к двери амбара.

Он оттолкнул ее в сторону, чтобы можно было проехать – и вдруг десятки фонарей разом ослепили его. Альберт прикрыл глаза руками и, щурясь, заметил на фоне яркого искусственного света множество черных силуэтов. Все они окружили вход, а при появлении в поле зрения Альберта, защелкали предохранителями автоматов. Сердце молодого человека в последний раз громко ударило, а потом как будто оборвалось и упало в желудок.

– НЕТ!!

Пламя, вырвавшееся из руки девушки, протянулось вперед, расширялось и изгибалось как гигантская змея. Когда воздух сотрясли автоматные очереди, все пули, попав в пламя, тут же падали в траву расплавленными медными каплями. Ханна вышла вперед и закрыла собой брата, атмосфера вокруг нее закружилась в тысячах искр, пока все тело девушки полностью не закрыл огненный шар.

Грохоты взрывов, крики раненных солдат «двенадцатого» батальона, потрескивание искр, смешиваемое со стрекотом автоматов, вернули Альберта в чувства. Когда он посмотрел на сестру, она уже оторвалась от земли и находилась в центре огромного пламенного вихря, от которого во все стороны хлестали и рассекали обжигающие красные хлысты.

– Жмите на газ! – Крикнул Альберт, запрыгнув на пассажирское сиденье рядом с Томом.

– Так Ханна – это элементаль?! – Сквозь шум настоящей войны его крик был почти не слышным.

– Или элементаль на самом деле – это человек, пока не понятно, – скороговоркой ответил аристократ. – Прошу, быстрее выезжайте!

Автомобилю даже не потребовалось время для разгона. Он сорвался с места, будто неведомая сила толкнула его, и выехал из амбара в самый эпицентр между огненным элементалем с одной стороны и десятками бронемашин и солдат – с другой. К счастью, весь батальон был так сосредоточен на Ханне, что почти никто их не замечал.

Каждый вздох обжигал легкие, пахло гарью. Том вскоре почувствовал, как жир оседает на его губах – ему стало дурно, но он пытался подавить тошноту. Альберт приказал ему приблизиться к танкам и проезжать мимо под их дулами, чтобы не угодить под снаряд.

– Тут есть танки?! Да здесь целая армия!

– И даже ее не хватает, чтобы одолеть сестру.

Землю со всеми солдатами и сами небеса объяло пламя. Вокруг почти ничего видно, слышны лишь вопли, выстрелы и взрывы. Тому казалось, что он нырнул на этой машине на самое дно океана, в котором вместо воды переливались огненные валы.

Альберт по памяти знал построение, каким воспользовался «двенадцатый» батальон. Поэтому он показывал Тому, куда надо ехать, чтобы ни во что не врезаться или не угодить под пули. Водитель не подвергал его указания сомнению до тех пор, пока вдруг впереди не выросли неприступными монолитами четыре бронемашины колоссальных размеров. Их силуэты в огне походили на черные обелиски.

– Езжайте вперед!! – Прокричал Альберт.

– Мы же расшибемся об них!

– Если останетесь здесь еще на полминуты – задохнетесь или станете прахом!

В какой-то момент очень сильно захотелось нажать на тормоза, но Том, увидев такую уверенность в лице Альберта, какую он в себе-то никогда не видел, лишь сильнее вдавил в пол педаль газа. Автомобиль под ним задрожал и заскрипел. Чем ближе он подъезжал к бронемашинам, тем сильнее руль норовил вырваться из рук и повернуть в сторону, но Том продолжал держать его крепко.

В это время две широкие пламенные полосы пролетели над их головами, опустились на уровень колес и устремились вперед пылающей ковровой дорожкой, не касаясь кузова. Когда огонь остановился под бронемашинами, он вдруг увеличился, надулся и обхватил своими языками технику, из внутренностей которой раздались нечеловеческие крики. Потом огонь взорвался, разделился на две огромные жаркие волны и откинул бронемашины в разные стороны с такой легкостью, будто те были созданы из картона.

– Давайте скорее! – Сказал Альберт, когда их автомобиль, подскочив на чьем-то горящем теле, вылетел из оцепления. – И не оглядывайтесь!

Том не стал оборачиваться, но случайно его взгляд остановился на зеркале заднего вида. В маленьком, со слоем жира стекле он заметил, что место, в котором он родился и вырос, теперь утопало в живом пламени, превращаясь в угли и пепел с высокой скоростью, точно горящий спичечный коробок.

***

Ей снился дом. Трехэтажный прекрасный особняк, по которому она любила гоняться, пока мелкий Альберт то и дело пропадал в библиотеке. И даже несмотря на то, что ей девятнадцать, и мама с легкостью смогла оставить дом под ее присмотром, чтобы самой отправиться на свои какие-то исследования, Ханна не чувствовала себя взрослой. И ей это нравилось.

Когда она была маленькой, все взрослые казались ей одинаково большими серьезными и угрюмыми людьми, которые все время работают, а в выходные сидят в кресле да читают газеты. Девочка боялась, что станет такой же. Но нет.

Вот она скатывается по перилам винтовой лестницы с третьего этажа, где находилась ее спальня, на первый, чтобы узнать, что там на кухне готовит прислуга и по возможности попытаться украсть булочку.

Внезапно сон изменился. Она вновь на первом этаже, но этот дом не похож на тот, где она росла. В отличие от их особняка, тут по полу растекается кровь, картины на стены порезаны, обои порваны, а все окна разбиты камнями. Одной бесконечной рекой сюда через главную дверь вливается народ. Все ругаются и хохочут, у каждого на лице безумная помесь радости с ненавистью. В стенах эхо каждую секунду разносило хриплое: «Во славу революции!»

Ханна попыталась найти Альберта, побежала, но далеко не ушла. В считанные секунды люди расползлись по всем комнатам, грабя и уничтожая, как паразиты. Собственные их слуги ломали мебель и восхваляли восстание.

И вот когда все они окружили ее, вооруженные ружьями, ножами, дубинками, вся злость, вся печаль, вся ненависть и вся беспомощность собрались в ее сердце – и оно как будто взорвалось. Ханна закричала, а затем все пропало в пламени.

Она очнулась посреди руин, что когда-то звался домом. Даже не только дом. Целая улица, где стоял особняк, превратился в обгоревшие останки, в темного призрака своего прошлого. В воздухе кружил пепел, словно пошел черный снег. Испугавшись, Ханна захотела встать и убежать, не понимая, что происходит. Но встать она так и не смогла.

Только теперь она заметила, что от ее левой ноги осталась лишь половина бедра, а сама она сидит в луже собственной крови, становящейся все больше. Ханна закричала не от боли, но от испуга. Она стала плакать, вопить, молить господа о помощи.

Но вместо него из дымной, похожей на густой туман завесы к ней вышел только Альберт.

– О, проснулась?

Она открыла глаза и увидела над собой чистую небесную лазурь, льющуюся на еще спящее поле, мимо которого они проезжали. Девушка лежала на заднем сидении, укутанная в пальто Альберта. Сам он сидел впереди и с теплотой в глазах смотрел на нее. По равномерному вздрагиванию автомобиля на дороге, по убаюкивающему рокоту мотора, по свежему воздуху и – самое главное – по тишине она поняла: пока что весь ужас остался позади, они выиграли у смерти еще немного времени на то, чтобы пожить.

– Ну что? Теперь будешь порицать меня за то, что я выпустила элементаля?

– При других обстоятельствах я бы обязательно так и сделал, – кивнул брат, потом отвернулся к дороге и откинул голову на спинку сиденья, устремив взгляд вверх, – но в этот раз ты спасла мне жизнь Ханна. Снова. Даже не надо быть гением, чтобы понять, другого выхода просто не было.

Ханна с облегчением вздохнула. Ей самой-то все еще было нехорошо, но вот если бы еще Альберт взбесился на нее, то на таком фоне и Армагеддон не так страшен. В чем она точно может быть уверена, так это в том, что Альберта злить вообще нельзя.

Вдруг она что-то вспомнила. Приподнялась на локте и положила руку в то место, где должен был быть ее протез, но под пальто там ничего не оказалось.

– О боже, Альберт, моя мехаброня!

– Расплавилась сразу же, как тебя объяло пламя. Ничего страшного, как доедем до цивилизации, я сделаю тебе новую. Еще лучше, чем была.

– Фух, хорошо. Тогда, так и быть, я куплю тебе выпить, малой.

Том все это время сжимал руль и никак не мог унять дрожь в коленях. Он не понимал, как эти двое могут быть такими спокойными и даже шутить, хотя менее четырех часов назад их могли убить. Скорее всего, окажись он на их месте, он бы постоянно оглядывался, никому не доверял да и вообще вряд ли бы согласился показываться на людях, где из ниоткуда в тебя может прилететь пуля.

Посмотрев на него, Альберт каким-то образом понял, о чем их новый спутник думает. Понял, наверное, потому что сам же прошел через это. Поэтому спросил:

– Скажите, Том, вы рады тому, что сейчас вдыхаете этот воздух, видите это поле, чувствуете ветер в волосах?

– В смысле? Конечно, я очень рад, что остался в живых.

– Вот и мы рады, – улыбнулся Альберт. – Без проблем невозможно жить, ведь только побывав на самой грани, можно по-настоящему почувствовать жизнь. Присмотритесь!

И Том понял, что имел в виду Альберт. Дорога расстилалась перед колесами длинной ровной линией, поэтому он чуть расслабил руки на руле и осмотрелся. Увидел, как ветер шевелит верхушки деревьев вдали, а под их сенью шелестит трава и поют птицы. Вздохнул полной грудью и только сейчас понял, что он больше не чувствует запаха гари – свежий воздух очистил его легкие. Посмотрел на лица Альберта и Ханны и нашел в них ту самую поддержку, как будто рядом с ним сейчас сидят люди, которых он искал всю свою жизнь. И наконец, он ее почувствовал.

Он наконец-то понял, что жизнь окружает его со всех сторон, а в центре ее он четко видит самого себя.

– И куда мы едем? – Расслабившись, спросил Том у последних аристократов.

– К северной границе, – в один голос ответили они.

– К границе? Но там же до сих пор война.

– И там же нас должна ждать мама, – произнесла Ханна с надеждой в голосе.

– Она отправилась туда, чтобы изучать новый вид элементалей, – объяснил Альберт. – Мы думаем, что вместе мы сможем понять, почему Ханна может становиться одной из них.

– Вас понял, – кивнул Том, – двигаемся на север. Буду рад сопровождать вас и дальше, что бы впереди нас ни поджидало.

– Впереди нас ждет цель, – твердо сказал Альберт и сильнее сжал рукоять своей механической трости.

Звезды гасли одна за другой, будто сонный человек неторопливо тушил свечи. Над просыпающейся рекой, мимо которой они теперь проезжали, струился прохладный воздух. Ночная темнота медленно катилась по прозрачному небу все дальше на запад, отступая перед восходящим солнцем.

КОНЕЦ

ПРАВО НА НЕБО (2021)

– Так сколько, говоришь, тебе лет?

– Почти двадцать один! А если точнее, то восемнадцать, – сказал он и улыбнулся.

Очень странная улыбка, первым делом подумала Анна Сергеевна. Парень улыбался дружелюбно и довольно искренне, но было в этом действии нечто, доведенное до автоматизма. Как будто он решил расположить ее к себе таким же способом, каким располагал десятки людей ранее.

Усмехнувшись подобной попытке, инструктор затянулась сигаретой и с облегчением выдохнула. Белое никотиновое облако перед морщинистым лицом рассеялось мгновенно, оказавшись под дождевым обстрелом.

– Только школу закончил, а уже пошел на права сдавать. И сразу на облакар!

– Мы, молодые, схватываем все на лету, – ответил парень и посмеялся собственному каламбуру. – И мой успех на площадке – отличное тому доказательство.

С этим не поспоришь. Анна Сергеевна уже слышала, что этот юноша, закончив изучение теории, сдал внутренний экзамен на площадке со второй попытки. И автошкола дала ему выбор: либо весь оставшийся месяц колесить по площадке, чтобы потом получить права на вождение автомобиля, либо же поднять планку и научиться управлять облакаром.

Учитывая, что в эту самую секунду она выслушивает его шутки и наблюдает за его самоуверенным лицом, легко понять, что же вундеркинд выбрал. Хотя на его месте многие были бы довольны и стандартными колесами.

Да и вид у него был соответствующим: неоднозначным, противоречивым. Со своим зеленым коротким пальтишком, небрежно повязанным шарфом и кустарником черных волос на голове он напоминал если не бродячего художника, то древнего хипстера. Потрепанные, рваные на острых коленках джинсы у него то ли модные, то ли попросту старые.

Одна крупная капля ударила в самый конец сигареты, последовавшее злобное шипение дало понять, что перекур закончен и пора бы уже отрабатывать часы.

– Пошли.

– Слушаюсь и повинуюсь!

Они отошли от подъезда дома, где жила Анна Сергеевна, и направились в сторону парковки. Дорога туда пролегала по короткой узкой аллее, скрывавшей мусорную свалку с одной стороны и детскую поликлинику – с другой. Казалось бы, под деревьями дождь не страшен. Это правда лишь в том случае, если дождь не бесконечный. И если под открытым небом он бомбардирует землю пусть большими, но все же каплями, то в аллее он собирается в кронах деревьев, стекает по широким листьям и обрушивается на головы настоящим бурным водопадом.

Анна Сергеевна вся съёжилась, прижала руки к бокам, спрятала голову в плечах, надеясь, что ледяной поток не стащит капюшон, а парень знай себе шел следом да улыбался, как ненормальный, той же самой своей странной улыбкой.

Инструктор уже не помнила, когда в последний раз был день без осадков. Но что еще страшнее – она не могла вспомнить, когда в последний раз она видела солнце. Впрочем, эти страхи могли проблеснуть в сознании очень редко, так как почти полностью были завалены более важными мыслями.

На парковке стояло много машин, но среди них любой бы мог сразу сказать, какая из них принадлежит Анне Сергеевне.

– Ты облакары хоть видел раньше? – Спросила она, увидев изумление на лице студента.

– Только когда ехал на надземке в Новой Москве, – признался тот. – И то лишь на высоте двадцатых этажей. У-у-ух ты, настоящий обла… Оно настоящее!

Внешне он напоминал аккуратный шестиколесный батискаф белого цвета. Небольшого размера, не имеющий ни одного выступающего края, чтобы свести сопротивление при обтекании воздуха к минимуму. Лишь тянущийся слегка вперед капот, как пасть у щуки, напоминал, что облакар произошел от старинных наземных транспортных средств. Слегка выбивающимся из общей гладкости машины был только ее зад, плоский и представляющий собой широкую световую панель. Однако без последнего изъяна путешествовать на облакаре можно было бы с таким же комфортом, с каким ехать в автомобиле без поворотников – каждая поездка как последняя.

– Садись! – Приказала Анна Сергеевна и щелкнула кнопкой на брелке.

По бокам облакара нарисовались контуры прямоугольных дверей, из которых сразу вырвались кольца пара. Двери чуть выступили и бесшумно подались назад, открывая взору салон. Парень хотел сесть на пассажирское сиденье, но инструктор сказала ему сесть за руль.

– То есть, вы настолько во мне не сомневаетесь? – Ошеломленно спросил он.

– Вся молодежь настолько не уверена в себе, что было бы странно, если б в ней были уверены другие, – произнесла Анна Сергеевна. – Просто у нас нет другого выхода.

И отвечая на не озвученный вопрос, она вытащила из кармана левую руку и вытянула ее.

На глазах студента из рукава синего дождевика показалась не человеческая кисть, а тонкий, похожий на скелет, никель-хромовый протез. Судя по тому, что вся конечность у нее намертво застыла на весу, парень сразу предположил, что механический имплантат заменяет ей плоть и кровь аж до шарового сустава. Зачарованный, он смотрел, как капли дождя с характерным звоном бьются о металл и микроскопическими всплесками разлетаются в стороны, пропуская через себя свет от фонарных столбов, рекламных вывесок и мелькающих фар.

– Мне его поставили относительно недавно, – пояснила Анна Сергеевна. – Но новая рука меня почти не слушается. Врачи сказали, адаптация займет от месяца до двух. Так что в течение нашей практики вплоть до экзамена за рулем будешь ты.

– Вас понял, – отозвался парень, оторвав взгляд от искусственной конечности только после того, как Анна Сергеевна вернула ее в карман, и сел за руль.

Анна Сергеевна заняла место справа от него и привычным нажатием кнопки на брелке закрыла двери, утопив весь салон в непроглядной темноте.

– Да тут как в танке, – послышался голос студента. – А как мы поедем без лобового стекла? Вслепую?

– Ага, «вслепую», – пробормотала недовольно Анна Сергеевна и повернула рычажок под рулем.

Свет начал зажигаться настолько мягко и плавно, будто он всегда горел и это просто у них глаза были закрыты. Включился и пожелал доброго утра бортовой компьютер, который сразу принялся проводить диагностику облакара. На руле, педалях и всех кнопках загорелись бирюзовые линии. Самым последним включился огромный изогнутый монитор перед лобовым стеклом, который передавал изображение с тысячи маленьких камер, установленных с наружной стороны на уровне голов спереди и по бокам.

– Лобовое стекло тут есть, – сказала инструктор, показав на одну из иконок на бортовом компьютере. – По нажатию визоры можно опустить, но в этом нет необходимости. Только если камеры барахлят.

– Покажите еще раз, куда нажать надо, – вдруг попросил парень.

– Я же сказала, что в этом нет необходимости, – возмутилась она, но все же показала.

Потом она оставшийся час отвела на экскурс. Рассказала, что первым делом, садясь в облакар как и в любое другое транспортное средство, надо настроить под себя кресло и высоту руля, обязательно нужно пристегиваться и, в случае летающей машины, надевать кислородные маски, прикрепленные прямо над головами. Они были сделаны из прозрачного силикона, и каждые три секунды по ним пробегала волна приглушенного бирюзового света.

– А почему они светятся?

– Как видишь, все окна у облакара заставлены панелями с камерами, и невооруженным взглядом нельзя понять, что происходит внутри. Все эти светящиеся штуки в машине отображаются на сканерах полицейских, так они понимают, кто в маске, а кто – без, кто пристегнулся, а кто не стал этого делать. То же самое и со всеми остальными деталями.

Студент подавал голос крайне редко, а больше слушал и слушал. Анна Сергеевна даже заметила, что он с какой-то жадностью внимает каждое ее слово, давно она не встречала подобной сосредоточенности в глазах.

Когда до конца первого занятия оставалось минут пятнадцать, она подумала, что сказала, наверное, все, что нужно вначале знать, и откинулась на мягкую спинку своего кресла.

– Ну, а теперь попробуй.

– Что?! – Изумился парень. – В смысле, лететь?

– Для начала попробуй хотя бы оторваться от земли. Как я тебе объясняла только что. Заодно посмотрим, как ты меня слушаешь.

Парень неожиданно для себя самого громко сглотнул, вытер о ноги вспотевшие ладони, потянулся к рычагу зажигания.

– И чего ты хочешь? – Усмехнулась Анна Сергеевна. – Облакар уже работает.

– Да я на всякий случай… – прошептал со слабой улыбкой вундеркинд.

Осмотревшись по сторонам, – непонятно зачем, ведь он на парковке, – он нажал на педаль сцепления, хотя в том на данный момент не было никакой нужды. Анна Сергеевна молча наблюдала за каждым его действием – конечно, с одной рукой она не смогла бы перехватить управление, но она всегда была готова ударить по дублирующим педалям со своей стороны, чтобы прервать «высший пилотаж».

Между тем парень глубоко вздохнул, вспомнил все, что изучал в автошколе и что говорила Анна Сергеевна. Убрал ноги с педалей и положил руку на поднятый рычаг справа от своего локтя. У этого рычага было свое название, но в силу своей похожести на то, что всегда встречалось в автомобилях, Анна Сергеевна называла его так же «ручником». Студент нажал кнопку на конце ручника, и сразу же ощутил, как облакар как будто слегка сжало с обеих боковых сторон – это включились реактивные двигатели, установленные в колесах так, чтобы тяга выходила с наружной стороны.

– Мы же не взлетим на воздух, как от бомбы? – Поинтересовался он, взглянув на Анну Сергеевну. Та пожала плечами. – Значит, пока я все делаю как надо.

Он опустил рычаг наполовину – после первого щелчка два средних колеса облакара повернулись на девяносто градусов, чтобы реактивная тяга била в землю. Отсчитав вполголоса три секунды, парень полностью опустил рычаг, приводя в горизонтальное положение остальные четыре колеса. Облакар вздрогнул и на сантиметр опустился. Всего сантиметр, но внутренности у начинающего водителя моментально подлетели к горлу.

Подавив в себе приступ тошноты, студент слегка коснулся ногой педали газа, подняв облакар на прежнюю высоту. Анна Сергеевна кивнула.

– Теперь продвинься немного вперед.

Ничего переспрашивать парень не стал. Он просто до упора вдавил педали тормоза и сцепления, потянул рычаг коробки передач влево и вверх, слегка поворачивая колеса так, чтобы облакар мог двигаться не только вертикально. С каждым переключением скорости угол наклона колес будет больше.

– Ну, с богом, – выдохнул он, убрал ногу с тормоза и чуть-чуть приспустил педаль сцепления.

И медленно автомобили, стоявшие по бокам, поплыли назад, а фонарный столб впереди начал приближаться. Облакар завис над землей на высоте полуметра и направлялся вперед со скоростью улитки, но парень чувствовал себя так, будто он сидит за штурвалом реактивного самолета, устремленного в стратосферу.

– На сегодня хватит. Останавливайся.

– Так точно, – отозвался студент и поставил ступню на тормоз.

– Стой!..

Но было поздно. Реактивные двигатели заглохли, весь свет в салоне потух, и облакар, не застывая в воздухе ни на секунду, как это бывает в мультиках, рухнул на землю. Благо, колеса исполнили роль своеобразных резиновых подушек и смягчили падение, но облакар все равно жалобно скрипнул, лязгнул и с шумом, будто устало выдохнул, выпустил из себя теплый воздух.

Для Анны Сергеевны этот звук был сродни стону умирающего любимого питомца. Да еще и место состыковки протеза с плотью огрела тупая ноющая боль.

– Первым делом всегда нажимаешь СЦЕПЛЕНИЕ! – Крикнула она. – Потом – ТОРМОЗ! Переключаешься на НЕЙТРАЛКУ! И поднятием РУЧНИКА ставишь облакар на колеса!

Она повторила сказанное, чтобы студент это точно запомнил, и очень удивилась, увидев абсолютно спокойное и безразличное лицо последнего.

– Извините, – только и сказал он, отбивая указательными пальцами по рулю какой-то ритм.

– Что мне твое «извините», – вздохнула Анна Сергеевна. – Это тебе повезло, что мы низко были. А если бы летел ты сейчас на уровне крыш небоскребов? Что было бы?

– Вы бы не позволили мне на начальном занятии подниматься так высоко, – попытался пошутить недавний выпускник школы, но, и без света отлично представив возмущение в глазах инструктора, поспешил объясниться: – Есть такое мнение, что умные учатся на чужих ошибках, а глупые – на своих. Так вот, я точно не умный. На своих ошибках мне учиться намного легче, так как допустив… – он запнулся, наверное, подбирая подходящий синоним, – ошибку, я больше не сделаю ее в будущем.

– Может быть, – сказала Анна Сергеевна. – Только на всех дорогах любая ошибка может стать последней. Во всех смыслах.

На это парень ничего не смог ответить. Инструктор представила, как она будет курить через пять минут, и успокоилась. Достала из бардачка прозрачный планшет, отпечатком руки включила его и спросила, увидев перед собой папку с карточками всех ее студентов:

– Напомни, как тебя зовут?

– Антон.

– Ох, еще один. У меня в этом наборе уже целых три Антона. Какой ты?

– Пожалуй, самый молодой, – ответил парень с неловкой улыбкой, а Анна Сергеевна не могла поверить, что он еще умудряется тянуть время.

– А фамилия у тебя какая? У тебя же есть фамилия, молодой?

Антон сказал что-то тихо-тихо, так что Анна Сергеевна могла лишь увидеть шевелящиеся губы.

– Скажи нормально, как тебя зовут.

– Гхебгхиков! – Он пытался ответить невозмутимо, но получилось у него это очень плохо. Его смущение сразу выдавала краска, залившая все лицо вместе с ушами. – Антон Гхебгхиков.

– Хебхиков?

– Г-гххебг-гххиков…

Ничего не понимая, Анна Сергеевна просто вывела на экран карточки всех Антонов и, найдя нужного, прочитала фамилию:

– А, Ребриков.

Парень закусил губу и кивнул, опустив взгляд на сцепленные в замок руки.

– Антон Ребриков. Теперь я поняла, – сказала Анна Сергеевна, имея в виду вовсе не фамилию. Курить захотелось сильнее.

Практика проходила один-два раза в неделю по два часа. То есть, до основного экзамена оставалось еще около пятнадцати занятий.

По рассказам друзей Антон знал, что из всех студентов лишь одна десятая часть способна сдать на права с первой попытки, а все остальные будут либо по полтора-два месяца, без практики, ждать дня пересдачи, либо заносить немалые деньги нужному человеку. Даже без определенных знакомств такие «нужные» люди намекают о себе, как настырная зудящая мысль.

Антон собирался попасть в ту самую десятую часть, а успехи на площадке и в теории убеждали его в собственных силах. Но дело тут вовсе не в излишней самоуверенности, а в финансовом недостатке. И хоть взятка была совсем не по карману, бабушка Антона все равно заставила его на следующем после экскурса занятии ненавязчиво поинтересоваться:

– Послушайте, у меня есть двое знакомых, – заговорил юноша с Анной Сергеевной, пока облакар разогревался, – и оба тоже готовятся к экзамену на обла… к экзамену в воздухе. Но мнения у них не имеют ничего общего. Один хочет сдать экзамен самостоятельно и, если так сложится, он будет ждать своей следующей попытки. А тот, у кого мнение отличается, считает, что лучше взять деньги, заплатить и без лишних волнений получить свой документ. Вот лично вы к кому больше склоняетесь?

Каждое слово у него проходило жесточайший отбор, и потому его речь казалась нескладной и довольно скудной. Анна Сергеевна представляла, что ее будет ждать нечто подобное, и слушала так внимательно, что даже выключила радио.

– Трудное решение, стоит сразу сказать. Первого твоего знакомого стоит похвалить за такую решимость. Да и любой другой на людях скажет, дескать, на права так и надо сдавать, своими силами. Но поскольку кроме нас в облакаре никого больше нет, я скажу, что у второго гораздо больше шансов.

– То есть, лучше заплатить, – то ли спрашивая, то ли утверждая, произнес Антон.

Ответа не последовало. Впрочем, мнение Анны Сергеевны с самого начала было куда более интересным бабушке Антона, чем ему самому. Какая ему разница, как лучше, если и выбора у него никакого нет.

Сначала он просто научился держаться в воздухе и менять высоту. Второе занятие проходило в том же подмосковном городке, где жил Антон. Самое высокое здание тут состояло из четырнадцати этажей – по закону, это место считается непригодным для прокладывания аэротрассы из Новой Москвы. Иными словами, если ты счастливый обладатель облакара, ты волен летать в любую сторону, не следя за правилами воздушно-дорожного движения.

Поняв, что для повышения высоты надо потянуть руль на себя, а для снижения – надавить на него, Антон позволил себе чуть сильнее нажать на педаль газа и на четвертой скорости облетел весь город. Машиностроительный завод и темный лес вокруг, спальные районы-муравейники и утопающая под ливнем набережная, центральная площадь и самое современное сооружение тут, торгово-развлекательный комплекс с Макдональдсом, – почти весь мир в жизни Антона уменьшился до размера его ладони.

Однако не успел он и подумать, как Анна Сергеевна попросила его припарковаться на крыше. В Новой Москве все облакары паркуются так, если нет парковочной платформы на соответствующем уровне. Антон выбрал тот самый четырнадцатиэтажный дом, крыша которого была ровная и гладкая. Юноша остановился над ее центром, спустился и, не совершая прежних ошибок, приземлился.

– На следующем занятии поедем в Новую Москву, – сказала инструктор, и Антон принял это за самую теплую похвалу.

Каким этот город когда-то был, Антон видел лишь в и-буках по истории и потому смиренно признавал, что он даже представить не может масштабы произошедших изменений. Москва окончательно выросла, расцвела, стала Новой Москвой.

Каждая постройка, украшенная россыпью разноцветных огоньков, монолитом уходила вверх, вмещая в себе до ста пятидесяти этажей. Выше зданий была только реклама – по всей столице были расставлены голографические проекторы, мощность которых позволяла транслировать электронные колонны аж до километра. Такая яркая и такая красочная, Новая Москва не потеряла своей загадочности, частично скрывая себя в неоновом тумане и в переливающихся как лазурит каплях дождя.

Раньше Антон был только внизу, и лишь монорельсы могли поднять его метров на восемьдесят над землей. Теперь же он находился на такой высоте, что не видел земли, как будто ее вообще не существовало, а были лишь он, его облакар и тысячи завораживающих огней, отсветы которых неосязаемо гладили лицо.

Внезапная боль в плече оказалась не сильной, но достаточно неприятной. Когда парень наконец-то осознал, что его изо всей силы толкнули в сторону, Анна Сергеевна уже взялась за руль правой рукой и выкрутила его до отказа. Облакар повернул, наклонившись почти на девяносто градусов, а затем замер над парковочной платформой, принадлежащей банку в ближайшем небоскребе. Каким образом она смогла так уверенно и так быстро перехватить управление и остановиться в положенном месте, новичку никогда не понять.

– Ты совсем рехнулся?! – Крикнула она на Антона, потом зажмурила глаза и схватилась за свой протез, пересиливая боль.

– В смысле? – только и смог выдавить из себя Антон. Его сердце рухнуло с тем же грохотом, с каким на первом занятии это сделал облакар, но он все еще не до конца понимал.

– С какой скоростью ты ехал?

– Шестьдесят.

– А с какой скоростью надо было ехать?

– По населенному пункту можно…

– А с какой скоростью надо было ехать? – повторила Анна Сергеевна. – Скажи, ты знак перед перекрестком видел?

Антон глубоко вздохнул и помотал головой.

– Там был знак «двадцать». А знаешь, почему он там стоял?

– Потому что мы подъезжали к пешеходному мосту? – предположил Антон, вспомнив мерцающую конструкцию между двумя зданиями, над которой они пролетали сразу до резкой остановки.

– Да, к пешеходному мосту. А зачем нам сбавлять скорость при приближении к подъемному мосту?

Вопрос звучал настолько глупо, что Антону было стыдно давать ответ, и от собственного молчания стыд еще сильнее накрывал его, заливая краской щеки и уши.

– Ну чего молчишь, вундеркинд? – усмехнулась Анна Сергеевна. – Или вас в автошколе не учили этому? Или ты это не учил? Зачем мы…

– Мы замедляемся, чтобы пешеходы, если они есть, могли пгхойти.

– А они были?

– Я… – парень сжал губы, опустил голову, – я не видел.

– А они были. И повезло, что они не успели шагнуть на мост, иначе бы сейчас ты их отскребал от капота, пока меня бы сажали за решетку. Ну, и что ты скажешь?

Антон убрал со лба прядь волос, чтобы та не щекотала, и поднял взгляд на лицо Анны Сергеевны, чтобы сказать что-то. Но увидев ее глаза, черные, непроницаемые, похожие на отшлифованные камни, вставленные в пустые глазницы, юноша понял, что ей бесполезно объяснять что-либо. Чем старше человек, тем сильнее он убежден в правоте любого своего мнения и тем хуже будет студенту, который посмеет попытаться изменить его точку зрения.

– Извините.

– Опять твое «извините»! Мне твои извинения вообще до лампочки. Надо не извиняться, а просто взять и быть лучше.

– Я буду лучше, – проговорил Антон, даже не подозревая, как сильно он ошибается.

С последующими занятиями практика становилась настолько хуже, насколько чувствовал себя Антон.

Он вообще тяжело относился к критике, хотя сам же себя неоднократно убеждал в обратном. Еще в одиннадцатом классе учительница заставила его принять участие в конкурсе, посвященном предстоящим президентским выборам. Участники должны были написать эссе, либо нарисовать плакат, либо снять небольшой видеоролик. Антон так загорелся, что снял целый короткометражный анимационный фильм об искусственном интеллекте в далеком будущем, где главная тема – «выборы» – была настолько многозначительной, что относилась не только к политике, но и к каждой отдельно взятой личности. Анимация не хватала звезд с неба, но понравилась она такому большому количеству людей, что об этом фильме написали на сайте конкурса, как о невиданном ранее рекордсмене по положительным отзывам. Антон даже всерьез задумался о карьере режиссера или хотя бы сценариста.

Но стоило появиться той новости на сайте, как сразу же из ниоткуда появился комментатор, который обвинил работу в изобилии «повествовательных корявостей, штампов, логических неувязок, ненужной патетики, безликих и картонных героев и скачков фокала». Как Антон ни пытался, он так и не узнал, что же такое этот «фокал». А немного спустя он прочитал обзор от критика, который писал, что его «фантастическая анимационная короткометражка» – внимание, фантастическая! – «не может существовать в реальной жизни». Два каких-то негативных отзыва запомнились молодому дебютанту сильнее, чем сотни положительных – после этого он и думать забыл об анимации.

Теперь же он терпел критику еженедельно, и все, что ему оставалось, это терпеть и со страхом ожидать следующего занятия.

Они с Анной Сергеевной летели в одном облакаре, но находились как будто в разных вселенных. Это стало особенно ясно, когда однажды на перекрестке инструктор сказала:

– Тут поворачивай налево и держись середины аэротрассы.

Студент кивнул, включил поворотник, посмотрел по бортовому компьютеру, что ни сверху, ни снизу, ни по бокам помех нет, и плавно повернул руль против часовой стрелки. Облакар наклонился, обратился капотом в левую сторону, и Антон обнаружил, что тут всего две полосы для движения, а между ними лететь никак нельзя.

Но ведь Анна Сергеевна сказала держаться середины дороги. Наверное, она имела в виду держаться ближе к середине проезжей части, то есть, по крайней левой полосе. По ней он и направился дальше, вызвав тем самым недовольство попутчика:

– Зачем я только говорю тебе, что делать. Все равно делаешь все по-своему.

– Вы сказали ехать посегхедине, – пробормотал Антон, – а тут только две полосы.

– Верно, – кивнула инструктор, – но на прошлом занятии, когда ты проезжал тут по прямой, ты почему-то решил, что тут три полосы, и в итоге выехал за край аэротрассы!

– То есть, вы назвали мне заведомо ошибочный путь, потому что думали, что я ошибусь, как на том занятии, и потому поеду так, как надо было ехать изначально?

На лице Анны Сергеевны читалось, что она сама немного в шоке от такой логической цепочки, но от своего она не отступала:

– Ну, я же не могу знать, когда ты соизволишь исправлять ошибки, а когда ворон считаешь!

– Сейчас, значит, я опять ошибку допустил?

– Да, потому что ошибся в прошлый раз.

– Понятно. Буду лучше.

И подобное могло случиться по нескольку раз за один заезд. Иногда инструктор даже не скрывала, как сильно ей все надоело, и просила Антона, чтобы тот, когда купит собственный облакар, сообщил ей марку и номер – чтобы она всегда могла узнать и не приближаться.

Постоянно косяки случались на светофорах. Когда красный цвет резко переходил в зеленый, колонна машин моментально возобновляла движение, а Антону каждый раз не удавалось сразу разгоняться. Проблема в педалях. Чтобы облакар тронулся с места, нужно нажать педаль сцепления, а потом медленно отпустить ее до определенной точки, но если сделать это слишком быстро – машина заглохнет и отправится вниз мертвым грузом. Чтобы этого не произошло, Анна Сергеевна говорила нажимать на педаль газа настолько, насколько отпускаешь сцепление. Но Антон и тут всегда глох и только мастерство инструктора спасало их от падения, но не спасало парня от упреков и ругани в свою сторону.

По описанной выше причине, стоя на светофорах, он всегда начинал движение медленно, тем самым заставляя облакары позади громко сигналить и, по возможности, обгонять их.

– Да ты можешь быстрее?! – Как-то разъярилась Анна Сергеевна.

– Я боюсь, что если подам газ, то мы заглохнем, – едва слышно ответил Антон.

– Если боишься, то и не приближайся к машинам, обходи их стороной, оставайся пешеходом! На любой дороге, воздушной или обычной, нужно держать себя в руках и быть шустрым и внимательным. А из-за таких же, как ты, кто боится, ДТП случаются чаще, чем из-за наглых лихачей.

Этим высказыванием она похоронила своего ученика. Даже от негативных отзывов на конкурсе не было такого душевного упадка, как от ее слов. Не отрывая взгляда от аэротрассы перед собой, Антон полностью сосредоточился на дороге, хотя ему казалось, что даже это у него не получается.

– Зачем вам только нужны машины? – Вздохнула с усталостью инструктор и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Сидите с рождения в этих ваших виртуальных реальностях, мира настоящего не видите, а все тянет вас что-то за руль. В автошколе вас учат тому, что вам не нужно знать на площадке, а на площадке вы делаете то, что не понадобится в облакаре, а наша практика, учитывая твои навыки, не будет иметь ничего общего с тем, что будет на экзамене. Вы за месяц мне машину ломаете, за ремонт я из собственной зарплаты плачу, а вы потом берете и разбиваетесь. Хотите иметь права на небо, а получаете билет на небеса в один конец.

Больше всего Антону было стыдно за то, что он когда-то спрашивал у нее, стоит ли давать взятку за сдачу экзамена или лучше получить права своими силами. Да с такими навыками вождения, как у Антона, ему даже со взяткой не дадут права. Эти мысли целиком его захватили, заставляя чувствовать настоящую ненависть к себе.

Желая хоть как-то отвлечься, парень спросил на подъезде к т-образному перекрестку:

– Куда тут ехать?

Анна Сергеевна тяжело вздохнула, накрыла лицо металлической ладонью и сказала:

– Если хочешь, можешь направо.

Антон кивнул, включил поворотник и крутанул руль. Через секунду протез опять прижал его к двери, а здоровая рука инструктора направила облакар в сторону парковки.

– Что и требовалось доказать, – произнесла Анна Сергеевна.

– Вы же сказали, что…

– А знаков для тебя вовсе не существует?

Юноша осмотрелся и увидел позади, на расстоянии пятидесяти метров, голографический символ, запрещающий поворот направо всем без исключения. Волна стыда накатила на него с новой силой.

– Если бы ты сейчас был на экзамене, то твой экзаменатор тоже ответил бы на твой вопрос: «направо». Только если я вовремя взяла управление на себя, то он дальше бы смотрел на твой позор, потом высадил бы из машины, поставив незачет, и уехал.

Каждый раз, когда инструктор говорила ему обо всех совершенных ошибках, он молча кивал и с совершенно спокойным видом совершал новые ошибки, создавая причину для новых упреков. Несмотря на казавшееся безразличие, вся обида, вся злость, вся грусть собирались внутри Антона, накладывались друг на друга слой за слоем, становясь все тяжелее и тяжелее.

И вот в один очень пасмурный день Анна Сергеевна сказала ему припарковаться на крыше многоуровневого жилого комплекса и вышла из салона, скрывшись за стеной ливня.

Антон остался в облакаре один. В крышу со звоном бились массивные капли, стекавшие потом по лобовым камерам. От отопления в машине и от горячего дыхания запотевали дисплеи приборов. Антон напомнил самому себе овоща в теплице – такое глупое сравнение, и оно стало последней каплей.

– ТВОЮ Ж МА-А-А-А-АТЬ!!! – закричал он до боли в горле и выпустил из глаз слезы, которые скапливались и пытались пробиться наружу последние полтора часа.

Он продолжал вопить, проклинать, плакать, вертел головой из стороны в сторону, цеплялся за волосы, ероша их еще сильнее. Один раз даже замахнулся кулаком над бортовым компьютером, но не посмел повредить машину и обрушил несколько ударов себе на ноги, которые никак не могли нажимать на педали так, чтобы машина не глохла.

Он ненавидел себя за свою глупость и кричал так громко, что впервые шум дождя пропал из его жизни.

Тем временем Анна Сергеевна на лифте спустилась на нужный этаж и вышла в длинный коридор, больше похожий на галерею. По правую руку тянулось панорамное окно. Помимо стекавшей воды и размазанных в темноте огней иногда на стекле двадцать пятым кадром мелькала разного рода реклама. Она не давала конкретных понятий о продаваемом товаре или услуге, но каким-то образом подсознательно внушала чувство нужды в этой самой продукции. Таким же образом проснувшийся человек через минуту забывает, что ему снилось, но отчетливо помнит те эмоции, которые он испытал. На Анну Сергеевну такие гадкие уловки никогда не действовали.

Она зашла в квартиру-студию, на первый взгляд создававшую впечатление, будто в ней совсем никто не живет. Свет, засекший движение, зажегся, отразился в голых стенах и чистом, как зеркало, полу. В прихожей лежала лишь одна пара кроссовок. Обуть их сейчас и выйти на улицу – все равно что быть босиком.

В сушильном шкафу, конечно же, ничьих курток не висело. Анна Сергеевна повесила в него свою куртку и дождевик, закрыла дверцу и дважды по ней хлопнула. Вскоре все помещение наполнилось тихим шуршанием горячего воздуха, нагоняющим то ли домашний уют, то ли тоску от одиночества.

И как будто в ответ этому скромному шуму из дальнего угла донеслась короткая мелодия, как от включаемого телефона.

– Это я! – Произнесла Анна Сергеевна, направившись в сторону последнего звука. – Извини, что давно не появлялась. В этом месяце поступил новый набор студентов – у них каждый хлеще другого.

Эту кровать нельзя было назвать огромной, но тело, лежавшее в ее центре, настолько исхудало, что казалось спичкой, положенной на подушку. Со всех сторон его окружала электроника: настоящий клубок спутавшихся проводов в ногах, планшет под правой рукой, считывающий температуру тела и пульс, на лице – точнее, на его остатке – кислородная маска, шланг от которой уходил в потолок, и огромный экран прямо перед глазами на уровне вытянутой руки. Специальные датчики по углам дисплея следили за движением зрачков и таким образом позволяли пользоваться компьютером без клавиатуры и мыши.

Анна Сергеевна в безмолвном ужасе взглянула на все оборудование, в котором юноша лежал как в цифровом гробу, и сжала губы. Человек в постели смотрел на нее через изображение на своем экране, взятое с записывающей под потолком камеры и два раза моргнул.

– Сегодня утром я с Женей общалась. Она написала, что убралась, позаботилась о тебе, заменила капельницу.

Пациент снова моргнул.

– Вот… – протянула Анна Сергеевна, оглядываясь в отчаянной надежде обнаружить стул, которого здесь попросту не было. – Так что я приехала просто проведать тебя. И завтра я снова приеду. Утром Жени не будет, ей семью надо проведать.

Она понимала, что по-другому он не может ей ответить, но очередные моргания заставляли ее чувствовать себя неловко, раздраженно и… виновато. Каждое смыкание его век отзывалось режущей болью в куске оставшегося плеча.

Точно так же он моргал, сидя на пассажирском сидении облакара, угнанного им же. Он не знал, что каждое транспортное средство автошколы скрывает в себе датчик слежения, благодаря которому Анна Сергеевна сразу вызвала такси и приехала к тому месту, где он оставил машину. Оказалось, это был жилой комплекс его девушки. Вне себя от ярости, Анна Сергеевна ругалась, спрашивала, о чем он только думал, что он хотел, но тот только сидел справа от нее и хлопал ресницами. Женщина так и не получила ответ, и, судя по всему, никогда больше не получит.

Она совершила ошибку, недопустимую инструктору – была так зла, что выехала посреди ночи из жилой зоны, не посмотрев по сторонам.

Облакар влетел в них на скорости девяносто километров в час и ударом отбросил на крышу ближайшего здания. Почти весь урон пришелся на капот со стороны пассажирского сидения. Из воспоминаний у Анны Сергеевны уцелел только момент столкновения – а потом она открыла глаза и увидела… это. Удар был настолько сильным, что вынес угол двигателя из-под капота прямо внутрь салона, пробив все защитные панели и в том числе колени юноши. Одна из крупных деталей не удержалась на месте и разбила ему челюсть. Позвоночник каким-то образом тоже пострадал. Врачи потом сказали, что облакар стал для него настоящей мясорубкой.

Анне Сергеевне не нужно было говорить об этом, она сама все прекрасно видела. На ее глазах с висящего на лоскутках кожи подбородка парня стекала густая, перемешанная со слюной кровь. Вовсе не красная, как показывают в кино, а скорее черная, похожая на подтаявшее желе, она оставляла на дымящемся двигателе следы, собиралась в раздробленных ногах и тяжелыми каплями билась об резиновый коврик, топя в себе выбитые зубы – как целые, так и их осколки. Взгляд же его оставался прежним, как и до аварии – он с безразличием мертвеца смотрел на груду железа, превратившую его в инвалида, и часто моргал.

Вот он снова дважды моргнул, и по спине Анны Сергеевны будто провели длинным тонким ногтем.

Образ из прошлого плавно перетек в настоящее, и нельзя было не заметить, что обе картины в общем плане отличаются лишь тем, что на последней нет крови. Неизменным осталось даже то, что Анна Сергеевна, лишившаяся в итоге руки, все еще работает инструктором в автошколе. Это удача. Ее не уволили лишь потому, что в настоящие дни осталось очень мало людей, готовых подниматься со студентами в небо, практически доверяя последним свою жизнь.

– Что ж, меня там сейчас ученик ждет снаружи, – сказала Анна Сергеевна. – Увидимся завтра.

Она приблизилась к постели, протянула здоровую руку к лицу юноши, но пальцы ее в последний момент дрогнули, словно обожженные, и она только приподняла одеяло до обезображенного подбородка.

Выход в коридор, подъем на лифте и возвращение в облакар случились так незаметно, что Анна Сергеевна далеко не сразу поняла, что она сидит в салоне и смотрит на Антона. Он старался дышать глубоко и в то же время очень тихо, а ресницы его так же часто хлопали, то скрывая, то открывая раскрасневшиеся глаза с набухшими под ними мешками.

– Все нормально? – Спросила инструктор на всякий случай.

– Да, – ответил студент, сжимая руль обеими руками и неотрывно смотря вперед и слегка вверх. – Так точно.

– Ну, хорошо. Вези нас назад. Не забудь по сторонам оглядеться перед выездом на проезжую часть.

Он издал звук похожий либо на «угу», либо на «кхм», завел облакар. И потом, устроившись в потоке на своей полосе, где можно чуть расслабиться, он осмелился спросить:

– А вы в том комплексе живете?

– Нет, навещала кое-кого.

– Гходственника? – Выдавил студент из себя, моментально сжав губы после этого.

– Своего сына. А теперь постарайся вывезти нас из Новой Москвы целыми и невредимыми.

Эта четырехэтажка стояла в самом конце улицы. Ее можно было бы считать невероятно уродливой, если бы не семиэтажная конструкция из бетонных блоков по соседству. Еще пятьдесят лет назад в этом месте хотели построить высокое здание на тысячу квартир, переселив в него все семьи из древних домов. Но то ли заказчик не выслал достаточно денег, то ли исполнитель потратил их все далеко не на зарплату своим работникам, – как бы там ни было, проект сначала заморозили, а потом и забыли, оставив лишь голый недостроенный скелет.

Проходя мимо, Антон часто задумывался, на каком бы этаже он жил, если бы этот дом все-таки построили. По идее, в нем должно было быть этажей тридцать. То есть, с вероятностью двадцать шесть к тридцати его бы вершина мира была выше, чем та, на которой он прожил всю жизнь.

Ни о каком лифте не могло быть и речи. Лишь лестничные пролеты по десять высоких ступеней в каждом. Сам юноша давно привык к ним, но для многих его соседей, которым давно перевалило за шестьдесят, отсутствие лифта стало большой проблемой. Так, отправляясь за продуктами, старички могут на спуск и подъем потратить больше времени, чем на сам поход в магазин. И большая удача, если хотя бы у одного из десяти есть кто-то молодой и энергичный, который может помочь, – или просто хоть кто-то.

– Я дома, – тихо сказал Антон, войдя в прихожую квартиры и закрыв за собой дверь на ключ. Он специально не стал кричать, надеясь, что его привычную фразу не услышат.

– Ох, как хорошо, – услышал он из смежной комнаты ветхий слабый голос. – Кушать хочешь?

– Нет, бабуль, спасибо.

– Ты сытый?

– Да, – соврал парень, – по скидке купил кофе с пигхогом и пегхекусил.

– Тоже мне еда, – проворчала старушка. – Ты с учебы?

– Да.

– Все хорошо? Что-то у тебя голос грустный.

– У меня все хогхошо, баб Насть.

Антон повесил верхнюю одежду над тазиком, по дну которого тут же застучали дождевые капли, и зашел в комнату бабушки, чтобы из нее попасть в собственную спальню.

– Точно?

– Да. – Он ускорил шаг, постаравшись не встретиться своим взглядом с взглядом этой восьмидесятипятилетней женщины, лежащей в постели. Смотрел на все: на выцветшие фотографии на стене, на сервант с коллекцией разной посуды, на книжный шкаф с дверцей, висящей на одной петле, на тумбочку с горкой таблеток, – но только не на нее. Пол под его ногами заскрипел сильнее, когда он ускорил шаг. Баба Настя что-то сказала, но он не разобрал и зашел в спальню, закрыв за собой дверь. Он знал, что она за ним не последует – у нее так часто болят и затекают ноги, что последние пару лет она почти не ходит.

Одеяло с простыней спутались и наполовину сползли с дивана на пол, но Антон даже не взглянул в его сторону. Вместо этого он забился в угол, пристроившись боком к системному блоку, который по нажатию кнопки загудел громче целого облакара. Ни монитора, ни клавиатуры, ни даже компьютерного стола не было – Антон уже не помнил, когда продал их. Благо, нужды в них и не было. Он, подняв руки, достал с подоконника шлем виртуальной реальности и два ручных контроллера.

Когда шлем оказался на голове, линзы перед глазами зажглись и представили взору рабочий стол. Собственно, ничего фантастического во всем этом не было. Технология, которой Антон пользовался, была, наверное, ровесником его бабушки, на что и намекала предельно низкая цена. Хотелось бы самому знать, чем там сейчас занимается остальная молодежь, которая может позволить себе современные развлечения.

Можно было бы посмотреть сериал, но ни один из предоставленных в каталоге не вызывал интереса. Сплошные любительские, снятые на телефон короткометражки и безвкусные проекты, затянувшиеся на тысячи эпизодов и живущие исключительно за счет пары десятков подписчиков, которые благодарны им за возможность наполнить свое серое существование отвлекающим белым шумом.

Такова природа «Кино-диджитал». Когда этот подписочный сервис только появился, он сразу стал безумно популярным, так как не боялся финансировать фильмы и сериалы начинающих талантливых режиссеров. Но через пару лет новичков стало так много, что чисто физически стало невозможно знакомиться с работами каждого и выносить решение: финансировать или нет. Так сервис и разделили на две части. В одну, доступную всем платным подписчикам, запускали картины, одобренные и профинансированные самим руководством, а в другую просто выбрасывали в общий доступ все остальные «черновые» пилоты, чтобы посмотреть, всплывет ли проект за счет интереса бесплатных подписчиков или уйдет на дно забвения.

Будучи, конечно, бесплатным подписчиком, Антон смотрел сериалы и фильмы, сделанные людьми без денег для людей без денег, и все больше склонялся к выводу, что вторая часть «Кино-диджитал» – та еще помойка. И хуже нее могут быть только люди, которые с гордостью публикуют свои новые эпизоды, никем не увиденные и никем не оцененные, и называют себя режиссерами. Последних людей, как оказалось, много. И непонятно, что конкретно всех зомбирует в этой системе.

Когда вдруг что-то щелкнуло, юноша до смерти испугался, что это что-то отвалилось в компьютере. Он стянул с себя шлем и увидел, что это открылась дверь. Вот таким, – тощим, бледным, сидящим в углу на голом полу, – своего внука и увидела бабушка Настя.

– Ты зачем встала?! – Со страхом воскликнул Антон, резко поднявшись. – У тебя же ноги болят!

– Эта боль не идет ни в какое сравнение с той болью, что я испытываю, чувствуя, что с тобой что-то случилось, – вцепившись обеими руками в край двери, ответила старушка.

Антон с колотящимся сердцем подбежал к ней, взял за руку и посадил на диван. Она положила маленькие руки на колени и тяжело задышала, лоб ее покрыла испарина, заблестевшая в глубоких морщинах.

– Антон, скажи мне, что произошло?

– Да ничего, говогхю же!

– Неправда! У тебя же на лице все написано! Каждый раз, возвращаясь с вождения, ты выглядишь так, будто готов умереть. Тучи за окном не такие черные, как те, что ты несешь в себе, продолжая говорить, что все хорошо.

Она попросила сесть Антона рядом с собой и взяла за руку. Что бы он ни думал насчет своего восемнадцатилетия, он оставался таким же внуком – молодым и неопытным, даже не представляющим, какие сложности его ждут в жизни.

Юноша не знал, что сказать, и смог выдавить лишь:

– Пгхости.

– Что творится у тебя на вождении? Над тобой издеваются? Тебе с инструктором не повезло?

– На самом деле, скогхее всего, это ей не повезло со мной, – произнес Антон и облегченно вздохнул оттого, что наконец-то выразил свою мысль.

– Как это?

– Бабуль, если бы ты только знала, как я туплю на этих занятиях. Я пгхосто каждый гхаз совегхшаю одну ошибку за дгхугой! Косяк за косяком! Я постоянно чего-то не замечаю, о чем-то забываю, а если что-то помню и хочу сделать как надо, получается кошмагх! И вопгхосы, котогхые я задаю, зачастую невегхоятно глупые! У меня хогхоший инстгхуктогх, но я слишком плохой водитель. И ничего у меня не получается!

Морщины так сильно изрезали ее лицо, что по нему уже почти невозможно было определить, какую эмоцию выражает старушка, но Антону хватило одного только ее взгляда, чтобы понять: былые волнение и сочувствие, выражавшиеся в дрожащем блеске, потухли.

– Ни за что бы не подумала, что у моего внука нет никакого уважения к себе.

Антон не стал спорить с ней, а лишь опустил взгляд на свои ладони, на тыльных сторонах которых отчетливо прослеживались переплетения вен. Бабушка продолжила:

– Скажи мне, зачем ты поступил в автошколу?

– Чтобы получить документы.

– Какие документы?

– Водительские пгхава. И лицензию на упгхавление облакагхом.

– Это значит, что у тебя их сейчас нет.

Юноша кивнул.

– Почему их у тебя еще нет?

– Потому что я еще не сдал экзамен?

– И потому что ты еще только учишься. Неужели ты думал, что, едва оказавшись за штурвалом, ты сразу без каких-либо проблем будешь идеально управлять такой машиной? Любое новое дело начинается со сложностей, недаром опытом люди называют свои ошибки. А глупых вопросов не бывает. Ты раньше когда-нибудь садился за руль автомобиля или облакара?

– Нет.

– Тогда почему тебе так стыдно за то, что ты с чем-то поначалу не справляешься? Многие люди и спустя годы с получения прав все еще не замечают знаки и не умеют пользоваться поворотниками, а ты и двух месяцев еще не отучился.

– Пгхосто Анна Сегхгеевна пока может пользоваться лишь одной гхукой. И одной только гхукой она упгхавляет облакагхом гогхаздо лучше меня и…

– И это потому, что такая у нее работа. Этим она зарабатывает себе на жизнь. Если бы ты продолжил заниматься фильмами, со временем ты бы не стал думать, что они у тебя получаются слишком халтурными и не имеющими ни капли души и сил, что ты вложил?

– Кажется, нет.

– Ну, так почему ты сравниваешь себя с инструктором?

Антон глубоко вздохнул и посмотрел в окно, покрытое пылью с одной стороны и стекающей дождевой водой – с другой. Он вспомнил тот эпизод, в котором Анна Сергеевна, уверенная, что он повторит прежнюю ошибку, дала ему заведомо неверное указание, надеясь, что все получится по правилам, – и усмехнулся.

– Баб Насть, – сказал он, положив руку на ее большое мягкое и горячее плечо, – спасибо тебе большое. За твою искгхенность.

Старушка больше не казалась суровой, а в ее глазах снова появились огоньки, только не дрожащие, а весело мерцающие, смеющиеся.

– Ты очень вымотан, дорогой. Оставь ты на сегодня свои железки, проводи меня на кухню и завари нам обоим по чашке чая. А потом постарайся отдохнуть, я дам тебе кое-что из своих лекарств, что помогает сну.

– Хогхошо.

– И еще кое-что, – добавила она как бы между прочим, – чаще всего, если у человека есть какие-то комплексы, то ни один человек не обращает на них столько же внимания, сколько сам комплексующий.

– Спасибо, – слабо улыбнувшись, произнес парень и помог бабушке осторожно встать на слабые трясущиеся ноги, став для нее такой же физической опорой, какой она стала для него душевной.

– Сегодня полетов не будет, – отрезала она, и глаза юноши стали широкими как фары.

– В смысле?! До экзамена осталось всего лишь…

– В облакар мы сегодня не сядем, – повторила Анна Сергеевна, продолжая курить. Сегодня она была в кепке с длинным козырьком, и дождь уже не так часто тушил ее сигареты. – И в Новую Москву не полетим.

– Зачем тогда мне надо было пгхиходить? – Поинтересовался юноша, и женщина обратила внимание, с каким спокойствием он это сказал.

– Чтобы показать мне, действительно ли твои успехи на внутреннем экзамене не были глупостью экзаменатора.

Она провела его мимо облакара и пошла в сторону мусорной свалки. Там, за горой разных отходов, стоял самодельный шатер из металлических листов. Анна Сергеевна нажала на кнопку, встроенную в запястье на протезе, и передняя сторона шатра открылась. Автоматически зажглись желтые фары.

Такие автомобили не выпускали уже несколько десятков лет, но этот красный хэтчбек был таким чистым и невредимым, будто только что сошел с конвейера.

– Садись за руль, – приказала Анна Сергеевна, передав Антону ключ и устроившись на пассажирском сиденье.

Больше объяснять ничего не надо было. Юноша сел, настроил под себя кресло и зеркала заднего вида, проверил расстояние до педалей, пристегнулся, вставил ключ зажигания, подождал несколько секунд и повернул градусов на сорок. И едва двигатель ожил – сражу же отпустил ключ.

– И куда едем? – спросил Антон, в чьем голосе слышалось явное огорчение.

– Для начала просто покатаемся по городу. Выезжай на дорогу и направляйся на север.

Все дальнейшие разговоры свелись к одному указанию Анны Сергеевны, в какую сторону на перекрестке надо поворачивать.

Их городок был небольшим, и Антон знал его как алфавит, то нажимая на газ, оказываясь на прямых пустых дорогах, то без подсказки понижая скорость в зависимости от того, по какой улице они проезжали.

Аккуратный хэтчбек проехал мимо дома юноши, повернув на улицу Набережную и прокатившись по длинной дуге, справа от которой открывался шикарный обзор на кусок Москвы-реки и промышленный городок на противоположном ее берегу. Потом со стороны Анны Сергеевны появился старый стадион, вокруг которого бегало несколько школьников в шортах и футболках, совсем не обращая внимания на дождь и ветер. Оставив позади пару светофоров, они выехали к торговому центру и парку через дорогу. Тут инструктор сказала завернуть между ними, и машина перешла с окраинных прямых дорог на центральные улочки.

– Тут направо, – говорила она негромко, держа руки скрещенными на груди, а ноги на вторых педалях, – тут налево… Тут тоже налево… На следующем перекрестке прямо.

Лишь один раз она попросила его не прижиматься к обочине, а держаться ближе к середине проезжей части. На очередном перекрестке Анна Сергеевна не стала говорить направление, и Антон поехал куда надо: непонятно только, обратил ли он внимание на знаки или на то, что это был единственный раз, когда инструктор ничего не сказала, подразумевая подвох на дороге.

– Покурить хочу, припаркуйся где-нибудь.

Парень кивнул, и Анна Сергеевна проследила, как он посмотрел во все зеркала, убедившись в том, что не создаст никому помех, доехал до участка с достаточно широкой обочиной, включил поворотник и сначала свернул, а потом начал сбрасывать скорость. Остановившись, поставил ручник, включил нейтралку и отпустил все педали.

Поправив кепку, инструктор вышла наружу, встала у капота со стороны водителя и зажгла сигарету. Антон посидел немного, постучав пальцами по рулю, потом отстегнул ремень безопасности и тоже вылез под дождь.

– Ну, как я?

Анна Сергеевна повела плечами.

– В своем городе ты держишься неплохо. И в зеркала смотришь, и поворотники включаешь, и не глохнешь совсем – даже на светофорах не ползешь как черепаха. И хоть убей, я не понимаю, почему ты не можешь делать все то же самое там, – она кивнула в сторону Новой Москвы.

– Гхазница есть, – возразил юноша. – На земле в маленьком городе и в воздухе в оггхомном мегаполисе с высоченными небоскгхебами и девятью напгхавлениями.

– Так и остался бы на земле. Получил бы права на автомобиль.

– Я хочу на облакагх.

– Зачем это тебе? У тебя же не получается.

– Так научите меня!

После такого заявления сигарета в пальцах Анны Сергеевны настолько задержалась, что пепел на ее кончике сам упал от собственной скопившейся тяжести.

– Как мне тебя учить, если ты не учишься! Творишь черт пойми что с машиной, а я потом же плачу за ее ремонт.

– Скажите, на этой неделе у нас еще будет заезд?

– Кажется, нет, – постаравшись вспомнить свое расписание, ответила Анна Сергеевна.

– А на следующей неделе сколько у нас занятий будет? И по сколько часов?

– Ну одно или два занятия по полтора или три часа. Ты сам прекрасно знаешь.

– Да, знаю, – ответил Антон. – А вот вы как будто не понимаете. У меня есть знакомые, котогхые живут с гходителями в своих высоких домах. И вот, пока все они с гхождения имеют либо отцов, котогхые учат водить, либо дгхугих гходственников, либо пгхосто дгхузей с собственными облакагхами, у меня есть только одно ваше летающее когхыто один или два гхаза в неделю! Как вы думаете, если бы вы захотели выучить новый язык, быстгхо бы вы его освоили, если бы каждую неделю учили по одной только букве?

Инструктор заняла рот сигаретой и испытывающе посмотрела на своего студента, тот взгляд не отвел, продолжая:

– И даже все те, кто с детства сидел за гхулем, все гхавно в конце концов купят себе эти пгхава! А у меня нет такой возможности. Все, что мне остается, это понадеяться на собственные навыки. Но откуда им взяться, если мой пгхеподаватель только и умеет, что вогхчать и ныть, какой плохой водитель получается из мальчика, впегхвые оказавшегося в машине!

– Вот, значит, что ты думаешь. – К моменту, когда Антон все высказал, сигарета догорела. Анна Сергеевна выбросила окурок и сама села за руль.

– На сегодня урок окончен. Твой дом отсюда недалеко, сам дойдешь.

Он не жалел о сказанном, но боялся, что теперь до самого экзамена у него не будет ни одной практики. К счастью, договор не позволял Анне Сергеевне так поступить. Антон получил от нее сообщение, когда она уже приземлилась возле его дома.

Честно говоря, парню было приятно вновь видеть эту троицу спустя неделю: облакар, ее владелицу и сигарету, оставляющую в воздухе серые узоры.

– Здгхаствуйте, – сказал он, стараясь выглядеть так, словно ничего не происходило.

– Привет. Садись за руль.

– В этот гхаз не автомобиль?

– Тогда я хотела узнать, действительно ли ты умеешь управлять машиной. Теперь знаю, что умеешь. Посмотрим теперь, как изменить твое поведение на аэротрассах.

До Новой Москвы они, как и всегда, долетели без проблем. И затем, оказавшись на главной дороге, где преимущественно надо двигаться только вперед и вовремя останавливаться на светофорах, Анна Сергеевна на планшете включила карту столицы, где разными цветами расчертила дороги, среди которых каждая чем-то отличается от других.

– Как я и говорила когда-то, все беды начинаются с автошколы. Только ты прошел внутренний экзамен на площадке, как тебя, даже не отправляя на заезд по городу, тут же направили в облакар, чтобы получить больше денег. Хотя по-хорошему, каждому водителю стоило бы сначала сдать экзамен на площадке, потом несколько месяцев практиковаться на наземной машине в своем городе, потом на ней же выезжать в более крупные города и так по возрастающей. Но автошколы считают, что это слишком долго и муторно, так как знают, что в конце все равно студенты в восьми случаях из десяти будут покупать себе права. Времени до экзамена у нас не много, и вряд ли ты станешь отличным водителем, но мы теперь будем каждое занятие сосредотачиваться на одном-двух важных вещах, которые помогут тебе комфортнее себя чувствовать и меньше бояться. Кто знает, может, если ты будешь чувствовать себя в воздухе так же спокойно, как и на прошлом занятии в автомобиле, то и сдашь. Согласен?

– По-моему, это лучший план, – с трудом выговорил Антон, не ожидая, что его слова возымеют такой эффект над инструктором.

Так они дальше и стали заниматься по намеченному плану. Сначала они двигались исключительно по прямой аэротрассе от одного светофора к другому, и Анна Сергеевна раз за разом говорила ему перестраиваться то вправо, то вверх, то вниз, то влево и вниз, и так далее, пока Антон не перестал бояться столкновения с другими облакарами. Следующее занятие они посвятили полностью поворотам и разворотам. На другом инструктор завела облакар в тесную улочку, где по одной полосе облакары двигаются в противоположных направлениях, и стала на примерах объяснять, в каких случаях и у кого есть инициатива на таких дорогах. Один раз даже решили снова поменять белый облакар на красный хэтчбек и снова прокатиться по земле, чтобы закрепить: в целом, разницы между транспортными средствами никакой нет.

И Антон начал чувствовать, что это помогает ему. Перед каждым взлетом его живот все меньше болел, пока совсем не прекратил, а колени больше не дрожали. Он научился за секунду смотреть по сторонам, оценивая обстановку, и его руки и ноги выполняли нужные задачи быстрее, чем он успевал о них подумать. Пару раз даже он заметил тень улыбки на лице Анны Сергеевны, когда она кивком давала понять ему, что он хорошо справляется.

Конечно, косяков все еще хватало, но эта женщина старалась не ругаться, а спокойно говорить ему о том, что ему объясняли в автошколе и, если надо было, даже рисовала на планшете схемы, помогающие визуально все понять и запомнить.

На одном из последних занятий они остановились на заправочной станции, где решили, пока облакар заряжается, выпить под навесом по стаканчику кофе. Они поговорили немного о сериалах, – оказалось, Анна Сергеевна смотрела довольно средние и даже паршивые сериалы, но Антону все же было приятно, что она, как и любой другой живой человек, вообще смотрит что-то, – и юноша спросил:

– Как вы думаете, я спгхавлюсь?

Она посмотрела на него примерно так же, как в их первую встречу. За прошедшие два месяца он все так же носил зеленое пальтишко и небрежно повязанный шарф. Только джинсы на коленях, кажется, стали еще более рванными. Теперь все это не вызывало противоречий. Анне Сергеевне казалось, что он неплохо выглядит. Такой внешний вид отлично соответствовал его характеру.

– Мне хочется в это верить, – сказала она. – Думаю, я научила тебя всему, что надо знать. Остальное уже зависит от того, как ты покажешь себя на экзамене. Он же послезавтра будет. Волнуешься?

– Не-а, – улыбнулся Антон, – я увегхен в своих силах.

Облакар не успел даже оторваться от земли, а ему уже сообщили, что экзамен провален, и попросили покинуть транспортное средство. Все из-за фар.

Парень попросту забыл включить фары.

Анна Сергеевна не могла в это поверить. Это же так глупо! Кем надо быть, что перед началом движения забыть включить фары?! И потом новая мысль врезалась в ее голову со скоростью падающего самолета: «Но ведь я никогда и не говорила ему о фарах».

Действительно, с самого первого занятия, когда Антон садился за руль облакара или автомобиля, фары уже были включены, и Анна Сергеевна как-то не думала, что необходимо о них говорить…

Но неужели нельзя было самостоятельно понять?!

Она столько времени его учила, объясняла ему, как надо управлять облакаром на аэротрассе, а он провалился, даже не покинув стартовой площадки!

И чья это вина? Чья?

Антон не выглядел ни расстроенным, ни спокойным. Кажется, он еще не осознал произошедшего. На глазах Анны Сергеевны он просто вышел из облакара, попрощался с экзаменатором «до следующего года» и пошел в сторону станции Новомосковского монорельса, убрав руки в карманы.

– Эй, Антон! – Позвала Анна Сергеевна. Юноша вздрогнул, посмотрел в ее сторону с таким удивлением, словно услышал свое имя от совершенно незнакомого человека. – Ты куда это?

– Да вот, домой, – ответил он, приблизившись к ней. – Кажется, у меня что-то не получилось.

– Похоже на то. Ну ничего, в следующем году попытаешься.

– Боюсь, в следующем мне это уже не понадобится, – пробормотал парень.

– Что?

– А? Ах, да так, мысли вслух. Все гхавно с автошколой я больше никак не связан, и с вами занятий больше не будет. Если я за неделю умудгхялся забывать все, что связано с облакагхом, то что же случится за год.

– Ну, ты еще придумаешь что-нибудь. Садись.

– В смысле?

– В смысле, за руль. Сегодня последний день, когда действует твой договор с автошколой, так что я еще твой инструктор. Вези нас домой.

Наверное, Антон боялся, что все это может быть шуткой и, стоит ему оказаться за рулем, как инспекторы ГАИ сразу его вытащат и влепят штраф. И хоть бабушка смогла как-то отложить из пенсий нужную для автошколы сумму, штраф для нее стал бы уже серьезной бедой. Но ничего не случилось. Люди, сообщившие студенту о провале экзамена на получение прав, спокойно смотрели, как этот же студент садится за руль в облакар инструктора и улетает с площадки.

Всю дорогу они молчали, слушая, как дождь бьет по крыше тысячами хлыстов. Анна Сергеевна не знала, что сказать, да и не видела в этом смысла. За весь свой многолетний стаж, она занимались с несчетным количеством студентов разных возрастов, и обычно лишь двое из десяти получали от нее поздравления с успешной сдачей экзамена.

Да и Антон не выглядел таким уж убитым, как предыдущие. Он отнесся к провалу гораздо спокойнее, как будто давно уже знал, что чудес не бывает и он провалится. А ведь любой другой на его месте мог бы и разрыдаться, и потребовать к себе жалости, и даже начать обвинять инструктора в своем поражении. Уж Анна Сергеевна это точно знала, и глубоко в душе была благодарна стойкости Антона, несмотря на его возраст.

Они спокойно долетели до дома Антона, приземлившись практически вплотную ко входу в подъезд. В иной ситуации Анна Сергеевна сказала бы, что так нельзя, но сегодня решила закрыть на это глаза. Она уже собралась было попрощаться с юношей, когда тот отстегнул ремень безопасности, но он вдруг сказал первым:

– Пгхостите, а вы не могли бы подождать меня? Я еще вегхнусь.

– В смысле? Зачем?

– Ну… пожалуйста. Так надо.

«Неужели подготовил мне подарок?», – с недоверием подумала Анна Сергеевна и не смогла отказаться. Если несмотря на все, он все еще хочет выразить ей благодарность, то, если ему будет от этого легче, пусть.

Даже если бы Анна Сергеевна лишилась двух ног вместо одной руки, она бы все равно смогла подняться на четвертый этаж и спуститься с него гораздо быстрее, чем Антон. Он все не возвращался и спустя десять минут, и спустя двадцать, и даже спустя полчаса. Облакар все еще оставался возле подъезда, и Анна Сергеевна видела, с каким недовольством на нее посматривают прохожие, но с места не трогалась, продолжая ожидать студента.

Наконец, дверь открылась, и появился Антон с зонтом. Но от дождя он прикрывал не себя, а старую, полную женщину, закутанную в несколько курток. Она передвигала ноги очень тяжело, то и дело судорожно цепляясь своими руками за руки Антона. Поняв причину такого долгого ожидания, Анна Сергеевна отругала себя за собственные недавние мысли.

Кое-как дойдя до облакара, парень помог бабушке разместиться на заднем сиденье, пристегнул ее, надел на лицо кислородную маску, а сам вернулся за руль.

– Что все это значит? – Спросила Анна Сергеевна и посмотрела на старушку, которая, судя по всему, тоже ничего не понимала.

– Довегхьтесь мне, – ответил Антон, пристегнувшись, – так надо.

И резко устремил машину в облака, все сильнее давя на педаль газа. Спину Анны Сергеевны вдавило в кресло, она собралась ударить по тормозу, но Антон крикнул:

– Не делайте этого! Пгхошу вас! Это очень важно!

Была в его голосе странная сила, которой Анне Сергеевне захотелось верить. Она вспомнила о своем сыне – и убрала ноги с педалей, а парень еще сильнее нажал на газ.

– Баб Насть, у тебя там погхядок? – Спросил он, посмотрев в зеркало на старушку.

– Господи, Антош, ты что удумал?

– То, гхади чего и хотел получить долбаные пгхава на долбаный облакагх!

Машина неслась прямо в тучу, из которой, точно из пулемета, летели бесконечные водные очереди. Несколько раз облакар начинало трясти, а ветер норовил завалить его набок, но юноша продолжал крепко держать руль и давить на газ.

Когда между облакаром и черным навесом в воздухе оставалось метров сто, Анна Сергеевна оцепенела. Даже если бы она хотела, она не смогла бы перехватить управление. Она не знала, чего боится больше: того, что делает Антон сейчас, или того, что с ними вот-вот случится.

Они ворвались в тучу и исчезли в ней, как иголка в зыбучем песке. Теперь машина дрожала так, будто в любой момент от нее могли начать отрываться куски. Тогда-то Антон отпустил одной рукой руль и нажал на ту самую иконку на бортовом компьютере – и передняя панель с визорами раздвинулась, открывая лобовое стекло, которое сразу угрожающе заскрипело под силой давления.

И вдруг…

наступила тишина.

Голубое небо ослепляло ярче самых цветастых голографических вывесок Новой Москвы. Анна Сергеевна зажмурилась, а когда открыла глаза, Антон уже вернул облакар в горизонтальное положение. Все тучи, которые затапливали города, теперь были под ними и не выглядели устрашающими. В крышу и двери больше ничего не стучало, а в салоне стало теплее.

– Баб Насть, – сказал Антон и нажатием кнопок опустил все стекла в дверях, – ты подагхила мне самые солнечные дни в моей жизни под нескончаемым ливнем. И я всегда хотел сделать для тебя то же самое.

Он развернул облакар в сторону солнца. Такое большое и такое яркое, оно протянуло к людям свои лучи и заключило в согревающие объятия. Анна Сергеевна ощутила, как желтые кисти касаются ее щек, глаз, волос. Свежий воздух из раскрытого окна наполнил ее легкие, и он был гораздо более сладкий и успокаивающий, чем самый крепкий табак.

Бабушка Настя посмотрела на внука так, будто он сам был человеческим воплощением солнца, и расплакалась.

Антон, исполнивший свою давнюю мечту, ради которой и решил получить права на небо, посмотрел на Анну Сергеевну.

– Спасибо вам.

– Нет, – ответила инструктор, опустив взгляд на свои металлические пальцы, заблестевшие в солнечном свете чистым золотом, – это тебе спасибо.

КОНЕЦ

ЕЩЕ ОДНА ПРОСТАЯ ИСТОРИЯ (2025)

– Итак, давай повторим план.

Тома незамедлительно кивает и начинает:

– Входим сразу же.

– Действуем быстро.

– Обращаем внимание на все возможные пути отступления.

– Никому не позволяем приближаться к нам.

– На диалог ни с кем не выходим.

– А они будут пытаться.

– О да, еще как.

Я не даю сбиться с мысли:

– Берем то, зачем пришли.

– И сваливаем.

– Как можно скорее.

Я поворачиваюсь к ней, она смотрит на меня. Мы целуемся, и параллельно с этим говорю:

– И в курсе об этой задумке только ты и я.

– Ты и я, – эхом отзывается она.

– Н-н-ну вот, п-приехали, – подает голос студент, остановившись перед фасадом огромного магазина.

– И он, – замечает Тома, но все, что могу заметить я, это какая она красивая с этими снежинками в алых кудрях.

Выпустив ее руку из своих, я выхожу из повозки и по щиколотку проваливаюсь в снег. Обхожу транспорт сзади, ежась и постанывая. Если к Томе метель относится нежно и лишь одаривает ее своими блестками, то на меня он взъелся так, словно в детстве каждый Новый год я ставил капкан на Деда Мороза. Открываю дверь со стороны Томы, помогаю ей выйти.

Запряженный в повозку студент, стуча зубами и растирая себе плечи, бормочет заученное:

– С-с-спасибо, что в-воспользо-зовались услугой «Эконом минус-минус». К-как известно, ми-минус н-н-н-на м-минус… д-даёт плюс! А с п-п-п… – он буквально выжимает из себя: – с подпиской «Ятокс Плюс» в-в-вы ни-никогда не остан-н-нетесь в м-минусе!

Конечно, когда «Эконом минус-минус» только появился в Ятоксе, это казалось диким: набирать бедных студентиков, запрягать их в двухместные повозки и заставлять возить пассажиров по всему Маскаграду, выдавая в качестве зарплаты бесценный для молодого человека опыт и возможность карьерного роста. Однако не прошло и недели, как почти все первокурсники, узнав о месте, где их резюме безоговорочно примут, натянули кеды, которые не жалко, врубили в наушниках «Imagine Dragons» – и пошло-поехало.

Еще «Эконом минус-минус» привлекателен ценой каждой поездки. Куда бы ты ни решил отправиться, – хоть в кофейню через дорогу, хоть до берегов Владизапада, – стоимость всегда одна и та же. Нужно просто посмотреть профиль твоего студентика, где указаны место учебы и планы на жизнь, и сделать так, как сейчас делаю я.

А в данный момент я подхожу к нему, хлопаю его по трясущемуся плечу и шепчу на ухо как можно добрее:

– Ты молодец, Сарик. Я уверен, ты станешь великим режиссером.

– С-сп-спасибо в-вам, – отвечает Сарик со слезящимися глазами. Затем хватается за оглобли повозки и со стоном тянет ее дальше по улице, вклиниваясь в поток между Ламборгини и Теслой. Обе машины начинают неистово сигналить.

– Удачи тебе! Хорошего дня! – добавляю я ему вслед вместо чаевых (также прописано в особенностях «Эконом минус-минус»).

Силуэт его повозки уже через пару метров растворяется в снежной буре, но сквозь этот белый шум до меня добирается:

– Вам тоже чудесного майского воскресенья!

Подхожу к Томе. Она стоит у входа в магазин, застегнутая на все пуговицы длинного голубого пальто, и покачивается из стороны в сторону. Обнимаю её и спрашиваю:

– Готова?

– С тобой – всегда.

– Все, как планировали.

– Именно.

– Без паники.

Она мило улыбается и чмокает в щеку, отвечает:

– Я совершенно спокойна.

Я киваю ей и решаю не объяснять, что «без паники» в первую очередь предназначалось мне. Осматриваю огромное здание магазина, сердце вот-вот устроит грудной клетке то же, что один грузовичок устроил Хемингуэю в тридцать один год, ослепив последнего фарами на ночной трассе. Мы с Томой давно запланировали этот день. И все должно пройти идеально. Не исключено, что от этого зависит вся наша дальнейшая жизнь.

Делаю глубокий вдох, беру ее за руку. Она в ответ сжимает мою и в этот момент я чувствую себя так же, как, наверное, Юра Борисов чувствовал себя, получив приглашение на «Оскар».

Автоматические двери отплывают в стороны, впуская внутрь, и нас обдает опьяняющим теплым воздухом. Шум ветра вытесняет мелодия, созданная умным алгоритмом, который подстраивается под настроение толпы – получается этакая помесь сонного Людовика Эйнауди и обдолбанного в дрова Мэрилина Мэнсона.

Входим сразу же.

Действуем быстро.

Обращаем внимание на все возможные пути отступления.

– Здравствуйте! Добро пожаловать в «Ятокс Мебель».

На диалог ни с кем не вы…

– Добрый день, – неосознанно, по привычке, выдает Тома.

И вот весь наш план трещит так же, как второй том «Мертвых душ» в горящей печи.

Мы вышли на контакт, и к нам приближается сотрудница магазина. В форменной красно-белой одежде, вооруженная планшетом и улыбкой от уха до уха.

– Могу ли я вам чем-то помочь?

– Нет.

Когда консультант спрашивает, может ли она помочь, и ты отвечаешь «нет», это примерно то же, что случайно сесть в маршрутке на оставленный кем-то шприц и протереть место укола носовым платочком в надежде, что тебя пронесет. Сотрудница магазина улыбается, непрозрачно усмехаясь моей нелепой попытке от нее избавиться, и продолжает:

– У нас вы окунетесь в бескрайний мир кроватей, диванов, рабочих столов, роскошных кресел, которые подчеркнут ваш характер, будут служить вам верой, правдой, а также напоминанием, что вы в своей жизни чего-то достигли.

– Оу, – говорю я. Немного размышляю над тем, что она сказала, и в качестве заключения выдаю: – Оу…

Благо, на выручку приходит Тома.

– На самом деле, мы хотели бы взять настенный шкафчик.

Она обхватывает мою руку, кладет голову на плечо. Это особый ритуал, после которого во мне пробуждается столько силы, что хоть иди горы сворачивай.

– Да, – отвечаю, – недавно у нас была свадьба.

– Ого! – восклицает сотрудница с такой радостью, какой не было даже у моей матушки, долгое время считавшей, что так и помрет без внуков.

– Да-да, именно. И сейчас мы обустраиваем свое гнездышко. Пришли вот за шкафчиком, и…

Сотрудница хлопает в ладоши.

– Как же это прекрасно! Сама судьба привела меня к вам! Я, знаете ли, как раз специализируюсь на обслуживании молодоженов.

Тома дважды хлопает ресницами и спрашивает:

– В мебельных магазинах есть отдельные продавцы для отдельных типов покупателей?

– В обычных магазинах нет, но в точках сети «Ятокс Мебель» понимают, что нельзя собирать всех людей в одну массу, так что у нас есть специалисты для всех: молодожены, пенсионеры, любители животных, эзотерики, веганы, семьи-чей-отец-ушел-за-хлебом, депрессяшки. Вон, кстати, и последние. Выбирают себе лампу.

Мы с Томой смотрим, куда показывает сотрудница, и видим пару тощих бледных созданий во всем черном. Их консультант нажимает кнопку на пульте, и свет настольной лампы перед ними становится тусклее.

– Слишком ярко.

Консультант вновь щелкает пультом, и теперь свет едва достигает поверхности стола.

– Все еще ярко, – повторяет бледный паренек.

Консультант вздыхает и выключает лампу. Депрессяшки переглядываются. Девчушка в рваных колготках и мини-юбке говорит:

– Какой мрак.

– Ваще, – соглашается паренек в мешковатой толстовке. – Покупаем.

Мы вновь поворачиваемся к специалисту по молодоженам.

– Не переживайте, вы в надежных руках! За последние девятьсот девяносто девять дней у меня не было ни одной недовольной пары.

– Вы прямо счет ведете? – усмехаюсь я.

– Конечно! Вот! – и она показывает на доску у кассы, где развешены фотографии всех консультантов с подписями «XXX дней с момента последних недовольных гостей». – И уже сегодня, закрывая смену, я наконец-то укажу тысячу дней.

Говоря последнее, она всхлипывает. Я смотрю на Тому, она пожимает плечами и улыбается одним уголком рта.

– Ой, ну что это я! – с новым запалом оживляется сотрудница. – Вам же шкафчик нужен! Пройдемте.

И бежит в соседний отдел. Мы едва поспеваем за ней, я пытаюсь сказать:

– Вообще-то, мы уже…

– Вот!

И она демонстрирует нам достаточно крупный шкаф из светлого дерева с россыпью, как родинки, коричневых пятен по всей поверхности.

– У нас с мужем такой же, – не замолкает специалист по молодоженам. – Выполнен из массива сосны, что гарантирует прочность и долговечность. И кстати, сосна – это натуральный материал, обладающий прекрасными экологическими свойствами и устойчивый к воздействию влаги. А еще сосна символизирует стойкость и долголетие. Размеры, как видите, восемьдесят на пятьдесят на восемьдесят три сантиметра, сможете разместить в нем большое количество вещей. Отличный выбор для тех, кто ценит качество, функциональность и простоту в использовании. И за это чудо – всего двенадцать тысяч несторов.

Еще на моменте описания товара мы с Томой понимали, что это не наш вариант, но, услышав цену, мы стали смотреть на этот навесный шкаф, как на того гуся, который еще в раннем детстве загнал тебя в угол и защипал, а ты до сих пор на него дуешься.

Я стараюсь подойти к ответу как можно тактичнее. Тем более помня, что у этой женщины с ее мужем в квартире висит такое же уродство.

– В целом, пожалуй, да, он неплохой. Но боюсь, нам не подходит. Не спорю, он вместительный, но нам бы хотелось что-то… особенное, что-то, что больше нам подходило бы, что отражало бы нас. Что-то… не такое обычное. Понимаете? И вообще-то, перед визитом к вам мы посмотрели каталог на сайте «Ятокс Мебели» и выбрали шкафчик. Как раз здесь он должен быть в наличии.

Женщина поднимает брови.

– Так сразу доставку и оформили бы.

Я только-только собираюсь ляпнуть, что после свадьбы не располагаю лишними средствами, особенно на доставку, но тут меня отвлекает Тома, дергающая за рукав куртки.

– Что такое?

Она кивком указывает на дальнюю стену. В голубых глазах блестит восторг.

– А вот, собственно говоря, и он, – говорю я, проследив за взглядом Томы.

Этот шкафчик небольшой. Вернее даже будет назвать его маленьким. Еще вернее будет назвать его настенной шкатулкой. Аккуратная конструкция с двумя дверцами, выполненная в виде розового сердца. Увидев это чудо в Масканете, мы с Томой запищали в один голос. Я сразу же поспешил вызвать «Ятокс Такси», а то дорога на «Экономе минус-минус» занимала два с половиной часа, и не хотелось терять ни минуты.

– Вот этот вы хотите? – уточняет специалист по молодоженам.

– Да! – отвечаем мы с женой одновременно.

– А вы точно уверены, что хотите именно этот?

– Железо-бетонно, – говорю я.

– На сто пятьдесят процентов, – параллельно говорит Тома.

– То есть скорее «да», чем «нет».

– То есть скорее «точно», чем «да», – я осматриваю шкафчик и не без удовольствия нахожу ярлычок с ценой. Всего семь тысяч несторов.

– Что ж… – выдыхает сотрудница «Ятокс Мебели», и мне становится не по себе. Когда человек вдруг переходит на язык «Что ж…», то ты, «паче чаяния, встрянешь в оказию». – Наверное, мне стоит сразу предупредить.

– О чем?

– Сейчас вы смотрите на демонстрационный экземпляр. Конечно, вы можете взять именно его и именно за эту цену, но, боюсь, долго он вам не прослужит.

Удовлетворившись нашим с Томой недоумевающим переглядыванием, сотрудница продолжает:

– Этот шкафчик симпатичный, да, но годится он только для того, чтобы.. просто быть. Например, когда к вам кто-то приходит в гости, видит это сердечко, а оно всем своим видом кричит: «Посмотрите все, какая у нас настоящая и крепкая любовь, и завидуйте нам! Вернитесь в свои дурацкие однушки, взгляните на свои скучные обычные настенные шкафы, заляпанные детскими грязными пальцами, и поймите, что двадцать лет живете во лжи, которую лишь пытались замаскировать под любовь»! Послание этот шкафчик доносит предельно ясно, однако демонстрационный экземпляр у нас сделан из самых дешевых и хрупких материалов. Вы можете его также повесить на стену, и он также будет сообщать всем о вашей любви, но стоит только положить в него что-то, хоть чайную ложку, как он сразу же развалится. Увы.

– Я не хочу, чтобы наш шкафчик разваливался! – с потрясением восклицает Тома, а специалист по молодоженам опускает веки и кивает с видом психолога, наконец, осознавшего, что все проблемы его клиента идут из детства.

– Разумеется. Мне бы тоже этого не хотелось. Ведь, как я поняла, этот шкафчик – не просто предмет мебели, но метафора вашей любви. Когда люди влюбляются друг в друга, их отношения всегда в начале выглядят ярко, красиво и многообещающе. Но стоит партнерам начать вкладывать что-то от себя в эти отношения, как те рискуют разрушиться. В худшем случае, испытавший это человек поплачет, уйдет в запой, а через пару месяцев опять поведется на малый ценник и опять причинит и испытает боль от потери. А в лучшем случае он поймет, что выбрал легкий путь в погоне за мимолетным подобием счастья и в следующий раз будет готов заплатить достойную цену, быть ответственным за то, что берет, и вкладывать, вкладывать каждый день, будучи уверенным, что ничего не сломается. Если хочешь быть по-настоящему счастливым, нужно уметь нести ответственность за это счастье.

– Как же я с вами согласна, – протягивает Тома. – Вы не представляете, как надоело, что сейчас все больше людей, становясь старше, так и не понимают, что значит быть ответственным.

– Такое поколение. Дети, которым не хватило родительской любви в свое время, остаются детьми и в двадцать пять, и в сорок лет. Надеюсь, скоро это исправится.

И на этих словах они обе начинают в ожидании смотреть на меня. Я же понимаю, что если сейчас спрошу: «Мы же все еще про покупку навесного шкафа говорим?», – то этот демонстрационный экземпляр точно развалится, столкнувшись с моей физиономией.

После такой красивой речи специалиста по молодоженам Тома смотрит на меня и ждет от меня не менее достойного высокопарного заключения. Я изо всех сил напрягаю обезьянку в своей черепной коробке, чтобы не расстроить жену, и такой:

– Не, ну… вкладывать надо, конечно. Ключи там. Закрутки мамины. Шкафчик да, попрочнее надо бы.

– Вот и славненько, – улыбается сотрудница «Ятокс Мебели» и проводит пальцем по экрану планшета. – Для начала, надо бы заменить массив.

– Может быть, сосну? – предлагаю я. – Стойкость, долголетие, вся фигня.

– Ха-ха-ха! – отвечает сотрудница. А через пару секунд: – Ой, вы не шутите?

– А в чем проблема?

– Дорогой, – Тома чуть сжимает мое плечо.

А специалист по молодоженам снисходительно отвечает:

– Вы же хотите, чтобы ваш крепкий навесной шкафчик в форме сердца был таким же розовым, как этот образец. Так? А сосна, прошу прощения, не розовая.

– Можно же просто покрасить. – Я сразу же жалею о том, что сказал, ведь эта женщина теперь пялится на меня так, точно я увидел хромающего на одну лапку щенка на улице и по приколу сломал ему вторую лапу.

– Закрасить? – переспрашивает она так же, как, наверное, работник английской муниципальной службы спрашивал у начальства, получив приказ относительно работ Бэнкси. ­– Кхм, несомненно, так можно поступить, но, кажется, вы сами говорили, что хотите, чтобы ваш шкафчик был чем-то… – она часто щелкает пальцами, вспоминая слово, – ах, да, особенным. Чем-то, что больше вам с женой подходило бы и отражало бы вашу любовь.

– Ну… да… – сдавленно бормочу я.

– И вы всерьез допускаете, что отражением вашей любви может быть покрашенная в розовый сосна, краска на которой со временем будет покрываться трещинами и отпадать?

Я смотрю на Тому, в ее широкие голубые глаза. Хочу, чтобы перед этими глазами было лишь все самое качественное, самое красивое, самое самое. Чтобы она смотрела на все, что говорит о нас, так же, как сейчас смотрит на меня. Хочу быть для нее таким же, как все то, что должно ей о нас говорить.

Ни на одном языке мира невозможно ответить «нет» на вопрос сотрудницы так же красноречиво и пылко, как это сделал я одним лишь молчанием.

– Так что лучше всего нам будет подобрать изначально розовое дерево. Есть два варианта, – она бьет ноготком по планшету и показывает нам. – Амарант и умнини.

Два абсолютно одинаковых цвета. И две до абсурдного различающиеся цены. Я прокашливаюсь и стараюсь говорить так, будто меня волнует исключительно эстетическая сторона вопроса, нежели финансовая:

– По-моему, умнини выглядит достаточно сильно, но при этом не слишком бросается в глаза.

– Возможно, – кивает Тома.

– Не могу не согласиться, – вставляет свои два нестора специалист по молодоженам, – но я просто не прощу себе, если не введу вас в курс дела.

Ох не нравится мне ее тон.

– Видите ли, амарант – по-настоящему уникальное дерево, а его цвет можно смело считать одним из чудес света.

– Вы про розовый-то? – уточняю.

– Он гораздо насыщеннее розового.

– То есть маджента.

– Нет, посветлее.

– Да что это за цвет-то?!

– Вот видите! Про это я и говорю. Чудо света. Сейчас найти амарант крайне сложно, а по-другому его еще называют, должна заметить, «Пурпурное Сердце».

– …

– : )

– Значит, цвет пурпурный?

– Нет, светлее. Просто перевод неточный, в нашем языке не существует еще слова, который правильно описывал бы этот цвет.

Тома вздыхает:

– Божечки, прекрасное дерево, которое сейчас трудно найти, звучит прямо как наши отношения.

– Я знала, что вам это откликнется. Особенно учитывая, какая у вас гармоничная пара, что тоже большая редкость.

– Да-да, – нервно посмеиваясь, говорю я. – Но уверен, что у старины умнини история не менее увлекательная.

– Эм… – работница «Ятокс Мебели» задумывается, потом качает головой. – Да нет, дерево широко произрастает на африканском континенте, в основном используется для изготовления бильярдных киев и рукоятей ножей.

Вот что-что, а нож с рукояткой из умнини мне сейчас точно не помешал бы.

Пока сотрудница магазина, ни на что не намекая, дает выбор между умнини и !!АМАРАНТОМ!!, я про себя выбираю между подработкой официантом в кофейне и курьером в службе доставки. Очевидно, двух нынешних работ не хватит, чтобы покрыть все расходы на настенный шкафчик.

– Милый, все хорошо? – слышу я взволнованный голос Томы.

Я начинаю часто моргать. Она стоит прямо передо мной и как будто пытается своим взглядом проникнуть в душу. Ушам становится жарко.

– Да, все замечательно. А что?

– Ты уже пару часов так стоишь и ни на что не реагируешь.

Только сейчас вижу у нее в руке стаканчик кофе, которого раньше не было. За панорамными окнами магазина стало гораздо темнее. А специалист по молодоженам, не в пример радостнее, чем два часа назад, закидывает в корзину, помимо амаранта, также новые ручки из драконовой кости и петли из скелета Росомахи.

Свободной рукой Тома гладит меня по плечу. Говорит:

– Слушай, нам точно по карману такой шкафчик? Все-таки мы недавно свадьбу сыграли, а через неделю отправимся в путешествие на медовый месяц…

Точняк… У нас же еще будет медовый месяц. Так, сейчас либо сразу выбираю четвертую работу, либо вместо отеля в Доминикане будем жить в шкафчике из амаранта в Маскаграде.

– Солнце, – беру ее лицо в свои руки и целую в лоб, – не волнуйся. У нас будет самый крепкий и надежный настенный шкафчик.

– Я не о шкафчике волнуюсь.

– А я не о шкафчике и говорю.

– Простите! – напоминает о себе сотрудница «Ятокс Мебели». – Нужно утвердить еще пару моментов.

На сей раз я отвечаю удивительно спокойно и даже равнодушно:

– Да, конечно. Что там?

– Учитывая, с какими материалами мы имеем дело, конечно, самовывозом у вас забрать их не получится. Как минимум, нужно дождаться положительного решения от Диснея за адамантий, а то еще в суд на вас подаст за незаконное использование торговой марки у себя в квартире.

– Да уж, с драконом проще договориться, – отвечаю.

– Вот-вот. Так что единственный возможный вариант – доставка.

– Пусть так.

– А также сборка.

– А вот это уже не обязательно. Собрать я смогу и сам.

– Ха-ха-ха! – отвечает сотрудница. А через пару секунд: – Ой, вы снова не шутите?

Я смотрю на малютку в виде розового сердца на стене, возле которого мы стоим вот уже, по ощущениям, страниц девять, и хмурюсь.

– По-вашему, я не смогу его собрать? Он же вообще ни о чем.

– Ой, поверьте, я ни капли не сомневаюсь в ваших навыках, – легко отвечает женщина. – У вас не получится собрать шкафчик самостоятельно, потому что у вас нет нужных деталей и инструментов.

– А шурупы у вас прямиком со Звезды Смерти? – на сей раз пытаюсь я пошутить.

Но сотрудница магазина шутить явно не настроена.

– Для сборки и закрепления на стене вашего шкафчика мы используем те же детали, что используются в Маскаградском метро.

– ЧТО?!

Я выкрикиваю последнее так громко, что даже нейромузыка в шоке затыкается и в течение минуты не может никак составить мелодию под стать настроению толпы, выдавая время от времени жалкие хрипы и всхлипы. Воистину, если бы искусственный интеллект восстал против человечества, меня и эту женщину использовали бы, как то самое экспериментальное оружие, которое положит конец войне. Депрессяшки отрывают взгляд от черного телевизора с самым черным экраном, поглощающим весь свет, и оборачиваются. Девчушка в мини-юбке говорит:

– Какой мрак.

– Ваще, – соглашается паренек в мешковатой толстовке, потом вновь смотрит на телек. – Покупаем.

Тома смотрит на меня такая: все точно в норме?

Я же смотрю на сотрудницу «Ятокс Мебели» такой: вы точно в норме?

А она улыбается и такая:

– Ну мы же о крепкости говорим. Пусть массив из амаранта и прочный, но мы же не хотим, чтобы он сорвался со стены. Срываться вообще не круто, согласны?

Прозрачнее этого намека может быть только Плотина Гувера. Я принимаю замечание и скрещиваю руки на груди.

– Есть ли еще какие-то моменты, которые нужно утвердить?

– Ну конечно! Правда, всего парочка. Во-первых, лучше всего будет заранее оплатить ложный вызов пожарных…

– Кого? – теряюсь я.

– Кого? – вторит Тома.

– Как я уже сказала, для вашего шкафчика мы используем те же детали, которые используются в вагонах метро, но сами эти детали и инструменты для них есть в наличии только у сотрудников служб: МЧС, пожарные и так далее. Они-то и будут заниматься сборкой.

– А почему надо платить не только за сборку, но и за ложный вызов?

– Простите, а вы когда-нибудь считали, что вызывать бригаду пожарных на специальной машине ради того, чтобы те собрали маленький настенный шкафчик для парочки молодоженов, это уважительная причина? – женщина жмет плечами. – Вот то-то же. Нет, конечно, вы можете устроить пожар у себя в квартире, но тогда придется также вызывать и полицию, а если в ходе расследования выяснится, что это не несчастный случай и вы специально такое устроили, придется также платить штраф. Лучше уж обойтись оплатой одного ложного вызова.

Интересно, какая там у нее уже цифра в планшете. Скорее всего, туда входит и наш с Томой медовый месяц, и новая кровать с занавесками, и застекленный балкон, и новенький телефон на День рождения, и игровой компьютер для вечерних совместных посиделок, и домашний кинотеатр, и десятки-десятки свиданий, каждым из которых я хотел бы раз за разом удивлять любимую.

Завтра же устроюсь на новые работы, возьму дополнительные смены на нынешних, продам самокат (прохожие только «спасибо» скажут), возьму кредит, позвоню маме узнать, нет ли у нее пары тысяч лишних несторов, напишу однокласснику Диме и напомню, что десять лет назад он мне так и не вернул те деньги за пиво. А заодно проверю все карманы в куртках, которые давно не носил.

– Осталось лишь оплатить работу нашего персонального сборщика, – говорит женщина.

И прежде, чем мы успеваем подумать, она отвечает:

– Давайте честно, ну какие из пожарных сборщики. У них есть детали и инструменты, но сами собрать они ничего не смогут. Плюнут, прибьют как попало – и все тут. Тем более они вряд ли будут рады узнать, что выехали не на пожар, а на сборку навесного шкафчика. Так что должен быть кто-то, знающий, как шкафчик собирать, чтобы координировать работу. Его выезд тоже платный, мы ведь живем в современном мире, и каждый труд должен оплачиваться.

– Угу, – лишь выдаю я.

Пальцами одной руки она играет на калькуляторе планшета искуснее любого пианиста на своем инструменте. Напевает что-то под нос, проживает свой самый обычный день. Даже завидно, какая она расслабленная.

Закончив, она поднимает на нас взгляд и говорит слова, после которых в прошлый раз мне стало интересно, обидится ли Тома, если я продам почку:

– Что ж…

Мы с женой напрягаемся, ожидая продолжения. А сотрудница «Ятокс Мебели» хихикает.

– Еще немного, и я наконец поздравлю вас с приобретением символа той самой любви, которую вы несете в себе. Сейчас оформлю все в печатном виде, отдам вам и попрошу вас пройти на кассу. Постойте тут.

Она уходит, и я сразу же падаю на один из напольных шкафов. Этот пусть и не из амаранта сделан, но тоже достаточно прочный. Мои ягодицы оценивают его на восемь из десяти.

Тома садится рядом со мной и кладет голову на плечо. Даже молчать с ней уютно. Молчание с ней – такой же диалог. Хотя нет, не такой же. Гораздо глубже.

Я слегка толкаю ее лбом в висок: я же дурак?

Она трется о меня щекой как кошка: да, если бы объявили конкурс самого дурацкого дурака среди всех дураков, ты получил бы главный приз, потому что просто дураков много, но дурацкий дурак всего один – ты.

Вдыхаю ее волосы: свой самый главный приз я уже получил.

Отрывает от меня голову и смотрит на меня печальными глазами: мы точно без слов говорим об одном и том же?

Приподнимаю бровь: мне кажется, ты вполне говоришь о том, что я сейчас думаю.

Трясет алыми кудрями: давай проверим.

Киваю: на счет три.

Показываем пальцы: один… два… три.

– В жопу шкафчик!

– В жопу шкафчик!

И вздох облегчения у обоих. Я безумно боялся, что она скажет что-то вроде «блин, месячные начались» или «блин, хочу шашлыки». Вообще без понятия, почему в итоге сказал про шкафчик. Похоже, действительно поймал с ней одну волну.

– Я боюсь, он немного ударит по нашему бюджету, – тихо проговариваю я фразу, под которой скрывается картинка, как этот шкафчик набрасывается на бюджет, валит горемыку в партер, заламывает и, несмотря на душераздирающие крики маленького, напуганного и беззащитного бюджетика, добивает коленями и локтями, прижимая мордой в пол, смешивая слюни соперника с его кровью и слезами.

– А я хотела от него отказаться сразу же, как эта женщина сказала, что шкафчик за семь тысяч может развалиться.

– Серьезно?

Она кивает. Я хлопаю глазами, глядя на нее, и не знаю: смеяться или плакать.

– Ты бы хоть намек дала.

Теперь ее очередь смотреть на меня в изумлении.

– Я же сказала, что не хочу, чтобы наш шкафчик разваливался. Я надеялась, мы посмотрим другие варианты, а тебе вдруг захотелось вхреначить именно в этот шкафчик ВВП целого Вьетнама.

– Ой, – я закрываю лицо руками. – Ты имела в виду буквально, что не хочешь, чтобы шкаф рухнул.

– Именно это я и сказала. А про что еще могла идти речь?

– Ну… наш брак? – пытаюсь преподнести этот один-единственный вариант так, будто лишь взял случайный из списка на сто страниц, и чувствую, что если мне придется повторить, то брак действительно рухнет.

Тома с недоумением хмурится и качает головой. Кладет свою руку на мою и говорит:

– Я сегодня сильно испугалась, когда ты начал соглашаться на все самое дорогое для шкафчика.

– Из-за денег?

– Не совсем. Как бы сказать. Вот мы с тобой хотели что-то, что отражало бы наши чувства друг к другу. Но как понять, точно ли вещь их отражает? Сначала мы увидели шкафчик за семь тысяч, и он нам откликнулся, но вся его привлекательность пропала, как только мы узнали, какой он хрупкий. И тут мы стали многократно повышать цену, чтобы сделать его прочнее, долговечнее и так далее. Но вот когда мы его оплатим на кассе, когда к нам домой приедет бригада пожарных и они всей толпой сядут вокруг шкафчика, собирая его, когда он будет висеть у нас на стене – будет ли у нас отклик? Он был – в самом начале, – но пропал. А если у тебя пропал к чему-то отклик, разве его можно вернуть, вливая в него все свои ресурсы?

Я осторожными движениями массирую ее ладонь и по нескольку раз пропускаю через себя каждое ее слово. Отвлекаюсь, заметив движение. В магазин заходит семья: муж, жена и двое детей лет десяти. Метель за окном прекратилась, и теперь на Маскаград, отдыхающий в свете уличных фонарей, медленно ложатся пушистые снежные хлопья.

Тома продолжает:

– И даже если мы этот шкафчик купим в том самом виде, в каком его оформляют сейчас, будет ли он отражать наши чувства, будет ли он отражать нас? Как мы повесим его, с петлями из скелета Росомахи, так он и останется таким – даже через сто тысяч лет, когда у Хью Джекмана закончится контракт с Диснеем. Но подходит ли это нам? Разве у нас с тобой скелет Росомахи? Возможно, когда-то будет, а возможно, напротив, мы станем слабее. Покажет лишь время. Мы ежедневно меняемся и вместе с нами меняются наши отношения, наша любовь. А шкаф останется таким же. И да, дорогой, я тебя люблю всем сердцем и очень хочу, чтобы наша любовь осталась с нами до конца жизни, но это же не значит, что она не будет меняться. У любви не только два направления: хрупкая и крепкая. Она многогранна, и ни один предмет мебели, ни один подарок, даже ни одно слово не сможет отразить любовь такой, какая она есть на самом деле.

– Только жизнь, которую ты провел с тем человеком, которого любишь, – говорю я.

Мы с Томой обнимаемся. Резко, крепко, как будто через пару мгновений весь мир рухнет и нам нужно успеть ухватиться друг за друга. До Томы я много лет состоял в отношениях с другой девушкой, и с ней было хорошо. Бывшая была замечательной, она очень мне нравилась, но за все время совместной жизни я ни разу не задумался о свадьбе с ней. «Пусть идет как идет».

Потом она меня бросила и через пару лет одиночества я начал много общаться с Томой. Проводя время с этой девушкой, я даже не думал об отношениях. В ней я сразу увидел жену. Ту, с кем хочу построить семью, с кем хочу разделить все успехи и неудачи, на чьей стороне останусь, даже если вся вселенная от нее отвернется. Мне очень нравилась бывшая, она замечательная, но по-настоящему полюбил я, кажется, именно Тому.

И сейчас, сидя в мебельном магазине компании, которая запрягает студентов таскать повозки за бесплатно, и обнимая прекрасную жену, прижимаясь носом к ее шее, я снова в нее влюбляюсь и понимаю, что буду влюбляться в нее заново еще не один раз, но каждый будет как первый.

– Какой мрак, – слышу я неподалеку знакомый голос депрессяшки.

– Ваще, – отвечает ее спутник.

Через несколько минут к нам подходит сотрудница «Ятокс Мебели» со стопкой распечатанных листов.

– Итак, вот все необходимые договоры, соглашения и заявки. Можете пройти на кассу и…

– Простите, – перебиваю я ее, смотрю на Тому, на ее подбадривающую улыбку, и продолжаю еще увереннее, – мы не будем покупать этот шкафчик.

Глаза консультанта расширяются, она прикрывает рот рукой.

– О боже! Вы разводитесь?

– Что?! – теперь в шоке Тома. – Нет! С ума сошли?

– Но ведь это символ вашей любви! Вы так хотели что-то особенное, что-то…

– Да-да, было дело, но каким бы хорошим символ ни был, в первую очередь шкафчик служит для других целей.

Тома с улыбкой обращается к ней:

– Извините, что отняли так много вашего времени, но, пожалуй, мы все-таки остановимся на том варианте, который вы предложили сначала. Верно, милый?

– Конечно, – киваю я. – Из сосны, за двенадцать тысяч несторов.

Специалист по молодоженам явно в растерянности, хотя продолжает улыбаться. Похоже, она даже спит с этой же до мурашек доброжелательной миной. Интересно было бы почитать рассказ о появлении этой улыбки. Уверен, это глубоко трагичная история с поклонением гигантской корпорации, неоднократно разбитым сердцем и сотней проданных диванов.

Она хочет что-то сказать, но вдруг раздается мужской бас:

– Очуметь просто, вы посмотрите! Этот шкафчик такой прочный, надежный и долговечный!

Втроем мы разом оборачиваемся на источник шума и видим ту самую семью, что недавно зашла в магазин. Отец, размахивая руками, стоит перед женой и дочерью и нахваливает сосновый шкаф, наш сосновый шкаф, пока его десятилетний сынок висит на дверце и подтягивается покруче самого жесткого спартанца.

Мужчина говорит дальше:

– Ничего больше даже смотреть не будем. Берем только этот шкаф, и точка. Ха, и всего двенадцать тысяч несторов! Какой дурак от такого откажется!

А консультант по полноценным семьям покорно кивает и как можно скорее оформляет в планшете покупку.

– Упс, – говорит наш консультант. – А это был последний шкафчик из сосны. Может быть, – и она хлопает по стопке документов, подготовленных к покупке шкафчика из амаранта, адамантия и драконовой кости, – это все-таки знак?

– Мы можем просто посмотреть другие шкафчики, – предлагает Тома.

– Тогда лучше всего это будет сделать завтра, потому что до закрытия остается всего пятнадцать минут, и, к сожалению, мы не успеем оформить покупку. – По-театральному глубоко вздыхает. – Только оплатить.

Завтра понедельник, у нас с Томой работа (у кого-то даже две), а после грядущей рабочей недели мы получаем отпускные и отправляемся в скромное путешествие на медовый месяц.

Жена безмолвно посылает мне голубоглазый вопрос: что будем делать?

Очень хороший вопрос, на который крайне мало времени подумать.

Я вдруг ощущаю такую сильную усталость под конец дня. Размышляя над дальнейшими действиями, по привычке хочу на что-то опереться и непроизвольно кладу руку на демонстрационный образец навесного шкафчика в форме розового сердца.

– Нет! – в ужасе кричит сотрудница «Ятокс Мебели».

– Нет! – в еще большем ужасе кричит Тома.

– Нет! – в ужасе, большем, чем ужас двух этих криков вместе взятых, кричу я, падая вместе со шкафчиком на пол под треск хрустального дерева.

Потом мы стоим у кассы, где нам в плюс ко сломанной мебели начисляют штраф за моральный ущерб компании «Ятокс Мебель». Поскольку покупателей в магазине не осталось, кроме нас, искусственный интеллект подбирает музыку лишь под наше настроение.

Стоило бы ожидать «похоронный марш» Баха, но вот я смотрю на Тому. В ее глазах сверкают искры, губы дрожат, ей сложно сдерживать смех. Несмотря на майский Маскаградский снег за окном, я таю, и через колонки старина Том Петти начинает играть свою песню «Love Is A Long Road».

КОНЕЦ

РАССКАЗ ЦИКЛОПА (2024)

В первую очередь, хочу поблагодарить П. Н. Х., моего психолога. Именно она на нашем первом созвоне предложила мне написать о своей проблеме, после чего мы договорились, что я куплю у нее полгода консультаций. Получив немалую сумму, которую я взяла в кредит в банке, П. Н. Х., будучи человеком ответственным и крайне инициативным, сразу купила билеты на самолет, отправилась в путешествие по Европе и тем самым подарила мне возможность заняться «творческой терапией», не отвлекаясь на сеансы с ней. Начать писать мне и правда помогло, но буду честной, если П. Н. Х., которая сейчас постит фотки, где она выгибается в миниатюрном купальнике на фоне ярких испанских пляжей и не менее ярких испанских macho, по возвращении начнет продавать курсы типа «Как за один час заработать триста тысяч», стоимостью в триста тысяч, я, пожалуй, воздержусь.

В подростковые годы меня называли Циклопом. Может, и сейчас называют, не знаю. Но тогда, по крайней мере, я слышала свою кличку каждый день. Все из-за очков. С семнадцати лет я страдаю от мигреней. Ужасная боль, но ладно бы, если бы все ею и ограничивалось. Но стоит появиться мигрени, как весь мой организм сбивается с привычного своего ритма и устраивает в желудке зрелище пострашнее метро Выхино зимой в час пик. Великое счастье, если в этот момент поблизости окажется туалет, но вплоть до самого моего уединения в нем каждый человек, находящийся в радиусе пяти метров, несомненно станет жертвой газовой пытки. И вот это уже проблема. Я и так не считала, что в свои восемнадцать, могла стать предметом воздыханий Лео ДиКаприо, а со своими миазмами я вообще представляла собой полное собрание стереотипов об уродливой, мерзко пахнущей дурнушке вроде Кэрри.

Только солнцезащитные очки спасали меня, как и сейчас. Красные линзы сглаживают мир перед глазами, и нет ни боли, ни желудочного крупнобюджетного ремейка Хиросимы. Из-за очков и из-за той радиоактивной угрозы, что я представляю без них, местные пацаны и прозвали Циклопом. Мультики про мужиков в колготках им всегда были интереснее древнегреческой мифологии.

Я только окончила школу, экзамены сдала не так хорошо, как могла бы, не назови я однажды нашу историчку зазнавшейся эгоистичной коровой, но все-таки баллов хватало, чтобы пробиться на бюджет в какой-нибудь вуз (именно с маленькими буквами) на границе между Москвой и ЗаМКАДьем. Однако спешить не хотела. Как-никак, поговорка "Ученье – свет, а не ученье – армия» ко мне отношения не имела, и я, в отличие от будущих ученых мужей, могла спокойно подумать, чем хочу заниматься и что мне нужно для этого знать, а не отправлять в лютой истерике свои документы в каждую попавшуюся по пути шарагу.

Забросив аттестат, я отправилась в деревню, где стабильно проводила каждое лето. Рычково находится в Рязанской области, и вряд ли вы даже сможете найти ее на картах: это несколько рядков разных, чуть ли не вручную слепленных домиков, рассыпавшихся вдоль трех дорог, что образуют перекресток с одной-единственной остановкой для одного-единственного автобуса.

Предки остались в городе. Когда я предложила, мол, давайте я одна потусуюсь летом в Рычково, кажется, они были даже больше рады, чем когда отец сломал ногу на заводе и получил солидную компенсацию. В общем, идею провести лето без меня они поддержали, ну и они знали, что я не стану заниматься фигней, так что не побоялись отдавать мне ключи от дома. А чтобы не было совсем уж скучно одной, я пригласила с собой Шадра, одноклассника.

– В деревню? – спросил он, впервые услышав. А потом, после выразительной паузы: – С тобой?

– А твой батя что, недавно написал роман, который сразу же продался миллионным тиражом, и теперь он отправляется на автограф-сессии по всему миру и забирает тебя с собой?

– Он еще думает над названием, – повторил Шадр ответ полугодичной давности. – Говорит, что не может найти вдохновение.

Долго уговаривать его не пришлось. Я лишь сказала, что беру с собой приставку, и уже через час он стоял передо мной с потрепанного вида рюкзаком. Дурачок, на самом деле, но товарищ надежный – один из тех единиц, с кем можно расслабленно выпить, послушать Металлику, полночи проиграть в Мортал Комбат и не бояться, что с тобой попытаются переспать. Как девушка, я его ни капли не интересовала, и, к счастью, он тоже не вызывал никакого отклика в груди. Хорошо общаться мы стали в восьмом классе, а до этого семь лет люто поливали друг друга дерьмом. Все поменялось во время начальной репетиции к первому в истории нашего класса зимнему балу. Ни со мной, ни с ним никто не хотел танцевать, так что нас поставили в пару. На первой же репетиции он сказал, что холодильник его отца – неиссякаемый источник писательского вдохновения, то есть пива, а я ответила, что у меня есть игровая консоль.

Дом в Рычково у меня небольшой, но с умом обустроенный. Когда-то в нем была прихожая, кухня и всего одна большая комната, а дедушка разделил ее на три части: две спаленки, где вся площадь – это кровать и шкаф, и одна приличная гостиная с диваном, телевизором и охрененным ковром на стене.

Мы приехали туда, Шадр сказал:

– Ну и дыра, – и мы начали наше лето.

Помнится, я взяла с собой Шадра, чтобы не было скучно, но случился парадокс – через два дня в его компании мне хотелось повеситься от тоски. Нет, как сосед, он, пожалуй, нормальный – посуду моет за собой, не мусорит, говорит «сорян», когда рыгает. Но вся проблема в том, что его вполне устраивало каждый день с утра до утра залипать в игры. Мне такое было прикольно лишь первые сутки.

– Ты задолбал, – сказала я как-то.

– В смысле? Что я сделал?

– Ничего, в этом-то и дело.

– Ты сама хоть себя слышишь?

– Более чем. – И чтобы доказать сказанное, я прислушалась к себе и озвучила первую мысль: – Поэтому я устроюсь на работу.

– А я в чем виноват?!

Я задумалась над своими последними словами и поняла: действительно, вот же оно, мне нужно устроиться на работу. Попытаться заработать за лето столько, сколько получится. Заодно и какой-никакой опыт получу, раз уж не собираюсь никуда поступать. А вернувшись в город, может быть, смогу даже квартирку снять.

– Все-таки не зря я тебя взяла, Шадр.

– Да ты определись уже!

По соседству с Рычково, примерно в пятнадцати километрах, стоял поселок городского типа. Я всегда называла его Городок. И его главная достопримечательность – круглосуточный супермаркет, этакая паршивая овца от мира Ашанов, но все еще пользующаяся популярностью у жителей ближайших деревушек, так как варианты получше сюда попросту не доползли.

Долгие интервью и многоэтапные собеседования оставьте московским кофейням и студиям йоги. Тут с устройством на работу проще, чем метнуться за хлебом. Супермаркету так не хватает рабочих рук, что директор специально в свой выходной приехал, чтобы не дать мне возможности передумать.

– Не хотите снять очки? – поинтересовался он, увидев меня.

– Не горю желанием, – ответила я, глядя на него через красные стекла.

– Боюсь, вам все же придется.

– Не бойтесь, это лишнее. В очках мне лучше.

Он потянул за узелок галстука, расправил плечи, прокашлялся. Попытался сделать свой тон более наставническим:

– Я понимаю, молодые люди ныне привыкли придерживаться своего стиля, но все-таки, раз вы собираетесь здесь работать, вам следует соответствовать правилам нашей фирмы.

– Так вот как это называется, – протянула я, оглядывая тесный склад, где проходило собеседование. – И какие же «правила фирмы» я нарушаю?

– Ваши красные очки – символ агрессии, и они могут повлиять на решение покупателей брать наши товары.

– Если кто-то вдруг захочет по дешевке взять себе упаковку из двенадцати рулонов туалетной бумаги, я уверена, мои очки не заставят их передумать. А если я их сниму, то тогда ко мне точно никто не приблизится.

Увидев недоумение на лице директора, я рассказала про свою проблему, которая перестанет быть исключительно моей, если он продолжит настаивать, чтобы я сняла очки.

– И давайте честно, в зале у вас сейчас почти никого из персонала нет. Так что это не вы думаете, брать ли меня, а я думаю, работать ли на вас. И раз вы собираетесь взять меня, вам следует соответствовать тому уровню уважения и понимания, что я от вас ожидаю.

Директор не стал спорить. Выдал мне фартук с уродским логотипом и укатил. Примерно здесь и заканчивается моя подводка к основной истории.

Так вот, все началось с моего знакомства с Виккой. Знакомство вышло эффектным. В первый же рабочий день я захотела в туалет. Дошла до двери, как вдруг та внезапно распахнулась и мне в лицо прилетел кулак. Очки вдребезги.

Я посмотрела на рыжеволосую голубоглазую красавицу перед собой – схватила за пламенную гриву и проехалась ее мордой по стене. Та вырвалась и вцепилась когтями мне в горло. Я легко высвободилась из ее хватки, оттянув ее большие пальцы, рванулась лицом к ее голове и сомкнула челюсти на правом ухе.

– Стой, стой, стой! – завопила она так, что у меня голова закружилась. Хотя, скорее всего, мигрень уже давала о себе знать. – Это же мое ухо! Ты совсем конченная?

В ответ я промычала ей в ухо, не отпуская его:

– А ты овфем контенная на быходе ив туалета бить перово встыечного?

– Чего?!

Теперь пришлось разжать зубы.

– Кажется, лучше все же откусить. Все равно не слышишь, что спрашивают.

– Да слышу я, блин, слезь с меня!

– Иначе снова врежешь?

– Я не специально!

– Ой-ой, кошмар, мои зубы сейчас случайно оторвут тебе ухо!

– Ну правда! – девушка была готова разрыдаться. – Это у меня случайно происходит!

Только теперь я убрала рот от ее лица и заглянула в глаза:

– В смысле?

Она пожаловалась на свои непроизвольные мускульные спазмы. Если появится какой-то внезапный раздражитель любого рода, то ее рука сама собой сжимается в кулак и летит то вверх, то в сторону. Жертвой этого недуга стали с десяток кружек, несколько окон, пара ваз и один молодой человек – очевидно, бывший, после того, как она во время их первой жаркой ночи организовала ему яйца всмятку.

– И какой же раздражитель был на этот раз? – поинтересовалась я. Слезть я с нее слезла, но вставать мы пока не собирались, так что дальше лежали на полу супермаркета перед открытым туалетом.

– Твой бичфэйс.

Я посмотрела на нее, хмурясь от боли и непонимания. Викка чуть выставила вперед нижнюю челюсть, обрисовала скулы, задрала нос и закатила глаза, после чего сказала:

– Вот так ты ходишь. Это бесит.

– Ты до сих пор уверена, что ударила меня «не специально»?

– Уже не знаю. – Викка задумалась. Скрестила руки на груди, начала рассматривать высокий потолок. – А ты кто вообще?

– Новый работник.

– Оу, вот как. Я тоже здесь работаю.

– Стало быть, коллеги.

– Угу.

Я хотела у нее спросить, что, раз уж мы обе валялись у туалета, кто тогда стоит на кассе, но Викка опять меня треснула.

– Ты охренела?!

– Боже! Прости-прости-прости, пожалуйста! – затараторила она и закрыла руками нос. – Просто… боже, ну и вонь…

Так она узнала про мою проблему и мы стали типа подругами.

Викка так себя называет, потому что считает себя ведьмой. Она почитает природу, верит в разных богов и богинь и не сомневается, что все в мире связано. Ритуальная магия, волшебные травы, гадания на картах – она во всем этом шарит. Сама я не знала, как отношусь ко всему этому. Лично для меня разобраться в сверхъестественном без хотя бы одного Винчестера представлялось маловероятным.

Но с другой стороны, Викка так увлекалась оккультизмом, ей так нравилось говорить о нем, что невольно хотелось просто заткнуть внутреннего скептика и позволить ее словам быть правдой. Она определенно изгой. Как и я. А таким лучше держаться вместе. Я внимательно слушала все, что она говорила о магии.

– Вообще, с этими очками ты тоже вполне себе тянешь на ведьму, – заметила как-то Викка. – Случаем, порчу никогда не наводила?

– Порча воздуха считается?

Она искренне смеялась почти с каждой моей реплики. И чем больше она смеялась, тем больше мне хотелось смешить ее. Слыша, как ей нравятся мои слова, я сама начинала их любить, а вместе с ними и сама для себя становилась интереснее, остроумнее. Живее.

Стало ясно, что я не одна, кто так себя чувствует, сразу же, как пригласила ее после работы в Рычково. Когда Шадр увидел ее, на его лице сразу же все написалось. Я прочитала бы, даже если бы во всем мире погас свет.

Услышав об увлечении Викки, он засиял:

– Надо же, какое совпадение! Я ведь чародей третьего уровня.

– Ничего себе? А на чем специализируешься?

– Да так, древние семейные чары. Я пока лишь учусь.

Но в искусстве сочинять он явно превзошел папашу – адепта тайных эликсиров и эпигона темной графомании.

Засранец приготовил ужин на всех, постоянно держал прямую спину, все норовил вызвать у Викки улыбку. Если последнее получалось с переменным успехом, то у меня он вызывал раздражение на все сто двадцать процентов.

Помню, решила проучить его. Мы сели за стол. Шадр приготовил… как там?

– Паста аль-денте с соусом болоньезе, миледи!

Короче, недоваренные макароны с фаршем и кетчупом. Сел он, разумеется, поближе к Викке. Сидим, стучим вилками по дну тарелок, слово за слово. Он рассказывает, что познакомился тут с каким-то парнем, что недавно дембельнулся. Я поджидаю момент, когда все особенно расслаблены, и резко и громко чихаю. Шадр вздрагивает, а затем падает со стула на пол, хватаясь за нос. Выпад кулака испугавшейся Викки пришелся куда надо.

– Блин, как неловко-то, – говорила она потом, пока мы оттирали с пола кровь. – Каждый раз одно и то же.

– Может, в следующий раз поедем к тебе в гости? – предложила я как бы между прочим.

– Хм, а можно! Я ведь тоже не одна живу. Только у меня соседка. Наконец-то познакомлю тебя со Старшей.

Жила она в Городке, совсем недалеко от супермаркета. Ей принадлежала небольшая квартира в полосе древних, покрытых шрамами двухэтажек. Старшая не просто так получила свое прозвище. Ей за тридцать пять, в черных волосах мелькает не меньше дюжины седых нитей, довольно вялое тело обтягивает тоненькая розовая маечка, подчеркивающая каждую складку. При взгляде на ее локти я невольно подумала о куриных лапках. На наше появление Старшая никак не среагировала, дальше себе сидела на диване, смотрела сериал и курила. Вся квартира пропахла потом и сигаретами.

– А я не одна! – воскликнула Викка, подойдя к ней сзади и обняв. – Смотри, кто со мной.

Довольно неохотно Старшая оторвалась от телевизора и взглянула на меня. Одних моих очков ей хватило, чтобы понять, кто перед ней.

– Ну привет. – Голос ее звучал так, будто она в течение нескольких месяцев только и делала, что курила сигарету за сигаретой, не выходя на воздух. Позже я узнала, что так все и было. – Викка о тебе рассказывала. Тоже ведьма?

– Разве что по мнению одной учительницы истории, – ответила я. – Но сама себя не стала бы к ним причислять. Скорее, просто интересуюсь цветами, травами, кристаллами – всем таким, что защищает от негативной энергии и прочей фигни.

– Викка тоже такой была, – кивнула тетка, одарив подругу покровительственным взглядом. – Но потом стала быстро набирать силу, как начала со мной жить. Сейчас она намного могущественнее. Но, конечно, до моего уровня ей еще годы и годы практики.

– Полагаю, ты тоже ведьма.

– Всю свою жизнь. Родители говорили, я еще ходить не могла, а уже обладала даром прорицания. Могла заранее сообщить о надвигающейся беде.

– Должно быть, немало сэкономили на подгузниках, – сказала я. Викка ткнула меня в спину, и непонятно еще, нарочно она это или нет.

Старшая же произнесла после опьяняюще долгой затяжки:

– Твой страх перед колдовством так забавен.

Вот теперь уже я фыркнула, губы преломились в усмешке. Женщина продолжила:

– Ты не понимаешь, что это такое, и поэтому тебе тревожно, а тревожность перетекает в страх.

– Кажется, ты собираешься объяснить мне, что такое колдовство?

– Ну конечно, – она подняла голову и пустила к потолку облако табачного дыма. – Колдовство, прежде всего, это власть. Власть, которая не дается, а уже живет внутри. Во мне, в Викке… даже в тебе она есть. И мы можем использовать ее – как во благо, так и во вред. Вот, например, твои очки…

– Ну почему все всегда сводится к очкам?

– Как думаешь, чем вызваны твои боли?

– Эм… – протянула я, не понимая, угорает ли она. – Мигренями? Викка наверняка сказала тебе, что…

– И как давно они у тебя?

– С конца прошлого года.

– Что же случилось до этого?

– Ну, сильный стресс из-за экзаменов, проблемы в школе, куча времени перед компьютером или с телефоном – в совокупности все это может привести к проблемам покруче.

– Сейчас не только подростки, все люди живут в таких условиях, но боли испытываешь только ты.

Я попросила ее не ходить вокруг да около и сразу сказать, что она хочет. Старшая лишь улыбнулась, как будто своей просьбой я подтвердила ее слова о моей тревоге.

– Дорогая, все же лежит на поверхности. Ты просто боишься посмотреть. Очевидно же, ты страдаешь от того же, что и Викка.

– То есть?

– Тебя прокляли.

Я развернулась и ушла от них.

Ужас как захотелось холодненького пива, и – вот счастье! – прямо через дорогу стоял супермаркет. Купила баночку, села на ближайший бордюр и прикончила напиток в пару глотков. Только показалось, что стало полегче, как рядышком опустилась Викка. Спросила, не обижена ли я на Старшую. Я сказала, что нет.

– Тогда почему ушла?

– Она ж тупая как пробка. О чем с ней вообще говорить?

В этот раз я успела уклониться. Викка на автомате извинилась, потом поняла, что не хочет извиниться, и назвала меня дурой. Глаза блестели от слез. Мне стало как-то неловко.

– Не говори о ней так! Она очень сильная и мудрая женщина! Если бы не она, ее поддержка, я бы до сих пор жила без крыши над головой, без надежды, без сил.

– Ты правда веришь, что она такая великая ведьма?

– Еще бы! Она не раз демонстрировала свои способности. Меняла погоду, накладывала на меня заклинания защиты, делилась со мной знаниями. И вообще, она как-то предсказала мне, что я встречу родственную душу там, где меньше всего ожидаю, и мы окажемся связаны общим недугом. А еще вот, – она засунула руку под толстовку и показала мне мешочек, шнурком подвязанный к шее. – Дала мне оберег. Благодаря нему я не так часто невольно бью кулаком, как раньше.

– Ладно, ладно, я поняла. Она капец какая мощная. И ты живешь у нее, оплачиваешь ей квартплату, покупаешь сигареты, холодильник заполняешь.

– Это меньшее, что я могу, учитывая, что она меня приютила, а также занимается моим обучением.

– Колдовству.

Викка кивнула. Я грустно вздохнула. Очевидно, если я хочу дальше дружить с Виккой, то без Старшей просто никак. А прощаться с Виккой вообще не хотелось. Было в ней что-то притягательное, в том, как она говорит, в том, как смотрит на мир, в том, как отдается жизни. Может, это и есть колдовство, кто знает. В конце концов, я согласилась улучшить отношение к Старшей, и после этого старая ведьма стала неотъемлемой частью нашей тусовки.

Да-да, я много раз успела пожалеть, что слила Шадра.

Старшая вечно на что-то жаловалась. Спроси у нее, как дела, и она закончит перечислять проблемы лишь к следующей недели. То по бывшему скучает, то сигареты горькие, то звук из телевизора паршивый идет, то рекламы слишком много, то рекламы слишком мало. Она все время требовала внимания и хотела, чтобы с ней соглашались, чтобы ее поддерживали, и мне было очень тяжко относиться к ней так, как от меня ждала Викка. Но я пыталась.

Через несколько дней, сидя после работы у нее дома, Старшая предложила создать ковен. Я понимала, что никто не начнет после этого летать на метлах и носить вонючие мантии, но все равно особой радости не испытала от этого предложения, но Викка была просто на седьмом небе от счастья, так что пришлось подыграть.

Мы стали заниматься легким колдовством. Гадали на свечах, посыпали свои дома и супермаркет золой, накладывали не очень легкие заклятья и так далее. Викка исправно выговаривала все магические слова, закрывала глаза, чертила пальцами в воздухе символы. Я шептала всякое под нос и рисовала перед собой случайные знаки кланов из «Наруто». Старшая все время стояла за нами и наблюдала, как строгий наставник.

Мои мигрени и мускульные спазмы Викки Старшая принимала как собственные. Каждый день говорила нам, как ей нас жалко и что она сделает все, что в ее силах, чтобы помочь нам. Она даже как-то уехала на целый день, вернулась только с последним автобусом ближе к часу ночи и поведала нам о своей встрече с одной знакомой, более могущественной ведьмой.

– Все гораздо страшнее, чем я предполагала, – рассказывала она нам между затяжками. Викка сидела, прижавшись к моему боку и обхватив колени руками. – Если не снять порчу, что на вас наложили, то дела могут закончиться плохо. Может быть, даже и смертью.

– Как же так?!

– Вы стали мишенями для одной сильной ведьмы. Мары.

У Викки и у меня всего один вопрос:

– Что за Мара?

– Та, кто больше всего на свете желает мне зла, – ответила Старшая. – И готова ранить всех, кто мне дорог.

Почти пять лет Старшая жила в страстных отношениях с одним чуваком – Парей. Они много путешествовали, ходили в походы, охотились на диких животных и проводили вместе не менее дикие ночи. А Мара оказалась той самой женщиной, что наложила на него чары, и Паря ушел к ней от Старшей. И вскоре Мара от него еще и понесла.

Я посмотрела на фотографии, которая протянула Старшая, и увидела довольно миленькую блондинку с животиком и искренней улыбкой, а глава нашего ковена называла ее виновницей всех своих бед.

– Паря все еще любит меня, но из-за чар не может ко мне вернуться. И Мара это знает, поэтому она хочет разрушить меня, разрушить нашу группу. Достать меня через вас. И чтобы выжить, мы должны снять с вас проклятье.

Наступила довольно напряженная и неловкая тишина, нарушать которую было бы еще более напряженно и неловко. Но я все же преуспела:

– Окей, и как нам снять проклятье?

– Я всегда говорила: «Магию можно победить только магией», – ответила Старшая цитатой того клевого деда из мультика про Джеки Чана.

Мы приехали в Рычково на вечернем автобусе и к полуночи направились в лес. Старшая бросила перед нами метлу и сказала, что мы должны через нее перепрыгнуть. Ну, мы и перепрыгнули. Взялись с Виккой за ручки и сделали это. Потом великая ведьма обрызгала нас экстрактом ромашки, ссылаясь на этот цветок как на сильное средство против тьмы.

Викка молилась, чтобы ритуал сработал, но когда мы погадали на свечах, Старшая объявила, что проклятье никуда не делось.

– Что же нам делать?

Старшая несколько секунд смотрела куда-то вглубь леса, подергивая плечами и головой. Наконец, вздрогнула, точно резко проснувшись, и ответила:

– Проклятье слишком тесно сплелось с вами, девочки. Нам не снять порчу… пока Мара не умрет.

Никогда не забуду, что я увидела, взглянув в тот миг на Викку. Она тупо смотрела в пустоту перед собой. Глаза широкие, рот приоткрыт. Она в шоке, напугана. Но вместе со страхом было и какое-то смирение. Я поняла, что сейчас она ведет внутренний диалог, в котором убеждает себя согласиться со Старшей: мол, это справедливо.

Одного этого ее вида хватило, чтобы перечеркнуть все то теплое и светлое, что я к ней испытывала. Я просто не могла поверить, что она не просто думает в этот самый момент об убийстве беременной женщины, а настраивает себя на это, уверяет, что раз Старшая так говорит, то бояться нечего.

А вот мне было чего бояться. Мне реально стало страшно. Наверное, впервые в жизни.

Большая часть того, что я опишу дальше, происходила уже без моего участия. Я решила максимально дистанцироваться от ковена. С Виккой лишь пересекалась на работе, и то постаралась поставить смены так, чтобы мы работали в разное время. И что сказать – как я рада, что мне хватило духу так поступить.

Старшая решила начать с мелочей. У Мары была машина, на которой она часто куда-то ездила, а единственная ближайшая заправка стояла в Городке. Они наблюдали за ней несколько дней, пока наконец не заметили приближающийся красный седан. Старшая всунула Викке несколько петард. Викка на тот момент окончательно решила, что Мара заслуживает смерти за то, как жестоко она поступила со Старшей, с Парей, с ней самой и даже мной. Две жизни за четыре.

Она дождалась, когда Мара, чей живот вот уже седьмой месяц становился все круглее, неспешно зайдет в магазин при заправке. После этого Викка подожгла длинные фитили сразу у трех петард, закинула их в открытый бак для бензина и что было сил побежала прочь, готовясь, что сейчас ее спину обожжет взрывной волной.

Но никакого взрыва не последовало.

– Почему?! Машина ведь должна была взлететь на воздух! – хваталась за волосы Викка. – Почему?!

– Защитные заклятья на ней слишком сильные, – ответила Мара.

«Просто петарды, когда их бросили в бак, остались без кислорода и потухли», – ответила бы я, окажись рядом.

На более мощные защитные заклятья ковен решил отвечать более мощными ударами. В следующий раз Викка по указке Старшей приехала в дачный поселок неподалеку, где жили Мара с Парей в красивом двухэтажном коттедже последнего. Как раз в то время Паря в спальне массировал ей ступни. С собой Викка привезла большую бутылку с бензином. Девушка в нескольких местах облила дом и подожгла. Огонь возник, но через минуту потух, как и не бывало.

Вторая попытка тоже не увенчалась успехом. Когда бензина у Викки не осталось, она вернулась к Старшей, и та произнесла:

– Даже огонь исчезает, не желая ее касаться. Вот насколько она могущественная ведьма.

А я бы просто сказала, что настоящие дома, особенно в наше время, воспламеняются далеко не так просто, как это показано в любимых Старшей сериалах.

Через неделю глава ковена нашла новый способ избавиться от Мары. В третий раз она передала Викке не петарды или бензин, а целый, мать его, пистолет и напутствие:

– Ты знаешь, что делать.

Действительно, знала. Старшая слишком долго готовила ее к этому.

Пряча пистолет в большом кармане толстовки и сжимая его обеими руками, Викка снова приехала к коттеджу. Не успела даже нажать на звонок, как дверь открылась.

– Ой, добрый день, – услышала она нежный тихий голос. Просто напомню, что сама Мара на тот момент понятия не имела, что она играет главную роль в извращенной охоте на ведьм. – Вам что-то подсказать?

Глаза добрые, полные любви. Она смотрит на Викку и нежно гладит руками живот, в то время пока сама Викка у себя к этому же месту прижимает огнестрел. Мара всмотрелась в нее и улыбнулась.

– Кажется, я вас вспомнила! Тогда, в Городке у заправки! Вы, должно быть, хотели что-то сказать, но убежали. – Он изящным движением убрала за ухо прядь волос. – Хах, я так и не смогла вас догнать. Ох, что же это я, зайдете? Как раз вода в чайнике вскипела.

Но перепуганная Викка не смогла выдавить ни звука. Еще и триггер сработал. Рука дернулась и девушка чудом успела выпустить пистолет, оставив его в кармане. На глазах Мары незваная гостья замерла, два раза врезала себе по глазу, шмыгнула носом, развернулась на месте и, зарыдав, уже привычным образом пустилась бежать ­– как можно дальше и как можно быстрее, сопровождаемая недоумевающим взглядом беременной.

Положить всему конец Викка так и не смогла. Она вернулась к Старшей, все рассказала, потом заметила, что потеряла пистолет и заревела еще сильнее. Наставница так разозлилась, что отобрала у нее свой оберег. Самый неприятный и унизительный эпизод во всей жизни Викки.

– Значит, и тебя коснулись чары этой стервы, – решила Старшая.

Им обеим стало ясно, что Викка не сможет поступить так, как от нее требует Старшая, а потому женщина решает, что пришло время найти новых людей, кто будет рад получить от Старшей часть ее силы. И у Викки был на примете один подходящий чародей.

Шла вторая половина июля. Викка почти перестала появляться на работе, а я в свою очередь удвоила количество смен в супермаркете. Проводить лишнее время дома не хотелось. Шадр все еще дулся на меня за мою выходку с громким чихом, стоившую ему сломанного носа. И на самом деле, он имел полное право обижаться, так что я не спорила. Еще одной причиной реже заглядывать домой стал его новый друг. У Дембеля была короткая стрижка, татуировки на накачанных руках и абсолютно черные глаза. Когда смотришь в такие, кажется, будто пялишься в комнату без окон с выключенным светом.

Мега стремный тип и еще более жутко стало, когда я поняла, что он меня хочет. Понять оказалось несложно – он предложил это через полминуты после нашего знакомства.

– Чувак, ты где его нашел вообще? – спросила я Шадра на кухне, пока мы мыли посуду, а Дембель играл в приставку.

– Он сосед наш, ему дом в наследство остался, вот он и приехал.

– Он меня пугает.

– Да, меня тоже. Охренеть как.

Я одним взглядом послала ему вопрос. Он ответил, что не осмелится прогнать его. Лучше подождать, когда ему самому станет скучно и он свалит. Правда, время ожидания неизвестно, так что первой свалила я.

По этой причине я и не застала вечер, когда к нам приехала Викка. А если точнее, то к Шадру. Рассказала, что ее подруга – могущественная ведьма, которая собирает склонных к магии людей, чтобы поделиться с теми своей силой.

Внезапно первым заговорил Дембель:

– Сколько подруге лет?

Викка ответила, что под сорок. Дембель кивнул:

– Люблю постарше. Поехали.

– А ты тоже чародей, как он? – она показала на Шадра.

– Я колдун в пятом поколении, заключивший сделку с великим богом войны Вархаммером и получивший от него право быть карательной дланью для всех неверных.

Искавшая медь, но нашедшая золото, Викка потащила с собой сразу двоих. И как повезло, у Дембеля еще была своя машина. Уже через полчаса, пока я сралась с покупателями на тему внезапного подорожания чипсов, они на соседней улице предстали перед Старшей. Ведьма сразу поняла, что Дембелю от нее нужно, и намекнула, что исполнит все его желания.

– Но сначала вы должны пройти испытание.

– Сделаю все, что скажешь, хозяйка, – сказал Дембель ровным низким голосом.

Тогда Старшая провела ритуал. Взяла горящую свечу, обошла с ней каждого парня, проговаривая какую-то инфернальную абракадабру, достала ритуальный нож и вложила его в руку Дембеля. Сообщила, куда ехать, и они отправились.

В машине Дембель спросил у Шадра:

– Ты когда-нибудь отнимал жизнь во имя высшей цели?

– Я только два месяца назад школу окончил, чел, – признался Шадр, который все еще не мог осознать, куда привело его простое желание поближе познакомиться с Виккой.

– В тебе недостаточно силы для этого. Я сделаю все, что нужно. Потом возлягу со старухой, а ты забирай девчонку. Если хоть как-то мне помешаешь, я тебя убью, а потом покрою чресла обеих.

Отвечать Шадр не решился. Через пару минут молчания Дембель спросил:

– А кто наша цель-то?

– Как я понял… какая-то беременная.

– И как она выглядит?

– Ну… вот так, – и Шадр ладонями провел по воображаемому большому шару в области от груди до ног.

– Принято.

Приехали к девяти вечера. Пробрались в коттедж Мары через кухонное окно, пересекли гостиную, дошли до лестницы на второй этаж и там увидели женщину с большим животом. Дембель немедленно повалил ее и стал бить ножом. В живот, в плечо, по лицу. Охрипшая от визга женщина выставила перед собой руку, чтобы защититься, и нож пронзил ее ладонь насквозь. Все ее тело было в крови, она неестественно дергалась. Холодная сталь чавкала, погружаясь в плоть, и щелкала, сталкиваясь с костью.

Дембель наносил удары до тех пор, пока на него не набросился незнакомый парень, спустившийся на крики. Их борьба в луже натекшей крови закончилась тем, что Дембель перерезал парню горло. Со второго этажа поспешил еще один, Дембель убил и его.

– Да сколько их там! – не выдержал он. – Прям как лемминги. Ты, – он кивнул на Шадра, – проверь, есть ли там еще кто!

Старшая говорила, что в коттедже живут всего двое, а теперь, когда дома аж три трупа, логично предположить, что больше точно никого не осталось. Но нет. Когда Шадр поднялся по лестнице, он увидел нацеленный на себя пистолет.

– Кто т-ты такой? – спросил третий парень, его голос дрожал так же сильно, как руки. – Ч-что происходит?

Единственное, что мог выдать Шадр в такой ситуации, это:

– Ничего, я пойду.

Но не успел. От звука выстрела заложило уши. Из-под ног как будто вырвали ковер. Шадр упал и кубарем скатился на первый этаж, ударившись о стенку. Бедро обожгло болью. Шадр схватился за него и ужаснулся, почувствовав, как льется кровь.

Парень с пистолетом спускался, готовясь выстрелить в голову, но притаившийся сбоку от лестницы Дембель напал на него. Попытался выбить оружие из рук, но между ними возникло две вспышки подряд. Тело Дембеля рухнуло на пол, и было слышно, как на кухне звякнула посуда. Пока незнакомец осматривал четыре трупа на первом этаже, Шадр выбежал на улицу, забрался в машину Дембеля и поехал к черту от коттеджного поселка.

Тут пришло время выйти на сцену капитану Светилову. В полицейский участок поступил звонок. Молодой человек плакал в трубку:

– Господи, они убивают людей! Я не знаю, сколько их тут еще! Пожалуйста, помогите! Я кого-то застрелил… боже, кажется, он еще дышит! Приезжайте скорее!

За пятнадцать лет работы в ближайших населенных пунктах ни разу еще не сообщали о чем-то настолько серьезном. Светилов собрал людей, и на двух машинах, вместе с каретой скорой помощи, они выехали по указанному молодым человеком адресу. Когда они приехали, возле дома парковался красный седан. На просьбу капитана из него вылезла беременная женщина. Мара.

– Что случилось? – пробормотала она, за секунду став белой, как призрак.

Полагаю, она не единственная, кого мучает такой же вопрос.

Когда Светилов с подчиненными зашли в дом, они увидели жениха Мары. Он стоял на коленях возле трех тел. Четвертое лежало прямо перед лестницей, его грудь медленно-медленно опускалась и поднималась. Паря рыдал, глядя на тетю и двух младших двоюродных братьев. Все трое жестоко зарезаны. Пока специалист пытался успокоить Парю и говорил, что его никто не арестует, а Дембеля грузили в скорую, Светилов подошел к тете, довольно тучной женщине, и вдруг закричал:

– Она тоже жива! В реанимацию ее, быстро!

– Но капитан! – выступил фельдшер, – мы уже подготовили к отправке того человека. Машина всего одна, а двоих взять не получится.

Светилов выглянул в окно, посмотрел на тело здоровяка на носилках, потом на кровавую баню, которую он устроил, и ответил:

– Забирайте женщину, сейчас же. А его бросьте хоть там на землю. Если надо, я могу и сам пойти и скинуть его!

Врачи справились без его помощи. Дембеля оставили на крыльце, а женщину быстро засунули в фуру и уехали, заполняя ночную тишину оглушительным звоном сирен.

На каждом вдохе Дембель хрипел, изо рта пузырями вываливалась кровь. Капитан сел рядом с ним на корточки, надел медицинские перчатки и сказал тихо:

– У тебя прострелено легкое. Жить тебе в любом случае осталось недолго. Парень сказал, ты был не один. Скажи, кто твой подельник и где он живет.

– А мне… что… с того? – прошептал сквозь боль Дембель.

– А то, – произнес Светилов, – что я дам тебе умереть спокойно, – и сунул палец в рану на груди.

Дембель заскрипел зубами, его глаза закатились. Кричать он не мог, горло выпускало лишь рычание и слабые стоны.

– Здесь тебе не город, пацан, – продолжал капитан прежним голосом. – У нас тут немного другие правила.

Тем временем его подельник уже доехал до Городка, вбежал в квартиру Старшей и Викки и все им рассказал. Девушка трясущимися руками пыталась перевязать ему ногу, а ее наставница спросила единственное:

– Так вы убили Мару?!

– Ну, была там тетка с животом. Зарезали ее.

– Тетка? – нахмурилась она, вспомнив, что Мара помладше ее будет, и показала фотографию, – ты про эту?

Округлившийся взгляд Шадра и застывший в них ужас сразу дали ответ. Старшая обратила взор к потолку и долго завыла не своим голосом. Ничего больше не говоря, она вернулась на диван, уставилась в телевизор и продолжила выть и мычать, как тяжело раненный бизон. Когда Викка коснулась ее плеча, чтобы что-то спросить, ведьма вскочила и ударила ее.

– Проваливайте! – кричала она. – Вон из моего дома! Сейчас же прочь, пока я не обратила вас в пыль, тупые молокососы! Немедленно убирайтесь!

Викка плакала и просила прощения, умоляла и обещала стать лучше, но глава ковена не желала слушать. Тогда ученица упала на колени, наклонилась поцеловать её ступни, но Старшая дернула ногой и двинула ей по лицу. Шадр убедил Викку оставить ее и пойти с ним.

Когда они сели в машину, Викка спросила:

– И куда нам ехать?

Будучи далеко не школьным медалистом, Шадр смог выбрать лишь одно место. К моменту их приезда в Рычково я уже час как вернулась с работы. День выдался тяжелый, в течение него я все накручивала себя мыслями, что у меня дома тусуется мутный тип с глазами убийцы и из-за этого я не чувствую себя в безопасности, возвращаясь, лишь чтобы переночевать. Зайдя к себе, никого не увидев и поняв, что наконец-то я тут одна, я просто не могла поверить. Даже улыбка невольно пробилась на лице.

Лампочки не горят, телевизор выключен, радио не шумит, никаких голосов. Тишина в доме стала для меня неожиданным подарком и приняла в свои объятия как мягкое одеяло после горячего душа. Я упала на диван, глубоко вздохнула и вдруг поймала себя на мысли, что очень хочу сбросить все напряжение.

Первым делом сбросила штаны. Тратить время на поиски подходящего ролика не хотелось. Вполне можно было обойтись воображением. Тем более я занимаюсь подобным настолько редко, что достаточно лишь коснуться пальцами где надо, чтобы кровь в теле ускорила свой ход.

Шадр и Викка, так уж совпало, подошли к дому в то же время, когда я дошла до той самой стадии, когда плевать, пусть хоть ядерка за окном шарахнет, но ты все равно доведешь себя до пика. Шадр повернул ключ в замке, потянул дверь на себя, но та ему не поддалась. Закрыта изнутри на щеколду. Он вжал кнопку звонка, а я в ответ лишь застонала.

– Ты слышал?! – прошептала Викка, прикрыв рот руками. – Похоже, порча усилилась. Кажется, она умирает! Мара нам мстит!

Нога у Шадра болела адски. Он старался говорить как можно меньше, чтобы лишний раз не размыкать челюсти, и вместо ответа заколотил по двери, оставляя на той кровавые пятна. Не стану врать, понимание всей неловкости ситуации не на шутку меня возбудило.

– Да, еще! – выдохнула я вместе с горячим воздухом.

Шадр принял мои стоны как вызов и застучал по двери еще сильнее. Не добившись результатов, со злости треснул ногой и упал, схватившись за бедро. Кровь хлынула с новой силой и теперь протекала через бинты.

Вытирая с лица слезы и слюни, он процедил:

– Постучи ей в окно! Вот дура!

Викка послушалась, стала бить в окно, которое я заранее зашторила. Маленький кулачок зачастил по стеклу так сильно, что стало страшно, как бы Викка не разбила его, но я просто не могла остановиться. Черт знает, что будет завтра, будет ли у меня еще такая возможность. А сейчас – мне осталось всего ничего. Пусть потерпят, решила я.

Наконец-то! Внутри меня взорвался салют, по всему телу пробежала сладкая дрожь. Наслаждение накатило настолько сильное, что стало тревожно, смогу ли я его перенести: сердце вот-вот разорвется. Я обхватила себя руками, легла в позу эмбриона, хихикала и дергалась, облизывалась и смыкала веки, наблюдая разноцветные узоры.

Вот вроде бы дыхание успокоилось, а спазм прекратился. Я накинула на себя халат, не испытывая ни капли стыда, пошла к двери и открыла ее. Прямо передо моими ногами Шадра ткнули лицом в порог, на его запястьях щелкнули наручники, а за Виккой вокруг дома бегали трое человек в форме. На обочине возле дома стояли две машины с включенными проблесковыми маячками. Точно бешеные, они вертелись на крышах авто, ударяя по глазам синими вспышками.

Еще никогда прежде я не общалась с полицейскими, но внутренний голос подсказал, что встречать их в халате на голое тело – не самая разумная мысль. Меня залило краской, я постаралась посильнее натянуть на себя халат и собралась сбегать хоть штаны надеть. Уже повернулась и услышала:

– Эта тоже сбегает! Задержать!

Двое массивных тел прижали меня к полу еще до того, как приказ был озвучен. Я запаниковала, начала брыкаться, чувствуя себя одновременно и беззащитной, и униженной, и до чертиков злой. Кто-то то ли случайно, то ли чтобы успокоить, попал мне локтем по затылку, и с меня слетели очки.

– Пожалуйста, слезьте! – закричала я голосом, в котором гнев сменился на страх. – Прошу вас, мне нельзя без очков! Дайте мне…

Вряд ли вы будете рады подробностям, так что просто скажу: меня увезли вместе с Шадром и Виккой. Сразу после того, как несколько сотрудников полиции стали жертвами моего метеоризма.

Я не понимала, что происходит, до тех пор, пока ко мне в допросную комнату не зашел капитан Светилов. Наученный вонючим опытом, он отдал мне свои очки и зачем-то сам надел запасные. А еще вместо халата мне выдали чьи-то служебные брюки. Кстати, сели на меня идеально. Они до сих пор висят у меня в шкафу.

– Ну что ж, гражданка, – начал Светилов. – Рассказывайте.

– Что рассказывать? – не поняла я. Ко мне уже успели вернуться хладнокровность и так называемый «бичфэйс».

– Как будто не знаете. – Полицейский усмехнулся. – Давайте лучше вы. Поверьте, вы не хотите, чтобы я рассказал.

– Вообще-то, именно этого мне и хотелось бы. Если вам не сложно. Неужели я так громко стонала, что соседи заяву накатали?

– Стонали?

– Ну пока я, – и я продемонстрировала ему, как будет буква «Н» на языке жестов.

Даже с очками заметно, что капитан смутился и отвел взгляд.

– Нет, дело не в этом.

– Тогда я все же надеюсь на вас.

Откровенно говоря, следователь не должен рассказывать посторонним о ходе дела. Капитан Светилов сообщил, что на данный момент со мной общаются не как со свидетелем, а как с подозреваемой. Разумеется, я вспылила, вскочила, стала фонтанировать матом.

– Я, мать вашу, работаю с утра до сраной ночи вот уже какой день подряд без выходных, а у меня, сука, еще даже ни одной гребаной зарплаты не было от того мудака, что так важно, чтоб он сдох, называет себя директором этого дешманского базара с туевой хучей просрочки, и теперь это еще я, чтоб вас всех, дебилов конченных, нарушаю закон?!

Капитан Светилов услышал достаточно, чтобы понять: действительно, будет лучше, если это он мне все расскажет. И собственно, он поведал мне все то, что я описала выше. А также объяснил, что же случилось в коттедже Мары.

Пока Старшая раз за разом придумывала способы избавиться от Мары, жених последней, который также являлся бывшим Старшей, и его семья переживала тяжелое время. У Пари умер отец, который также жил неподалеку. Узнав о страшной новости, к Паре приехала сестра его отца в компании двух сыновей, двоюродных братьев Пари.

В тот день они как раз хоронили отца, после чего вернулись с кладбища на машине. За рулем сидела Мара, и, высадив жениха с родственниками у коттеджа, поехала в Городок заправиться. Если бы Дембель знал, что у нее машина, может быть, он заметил бы отсутствие красного седана у дома и понял бы, что Мара уехала. Но важнее всего ему было убить женщину с животом, и под это описание подошла тетя Пари.

Ее, кстати, успели довезти до больницы и спасти. Она получила свыше тридцати ударов ножом, все ее лицо терялось в рубцах, остался лишь один глаз, множество трещин в костях. Дембель бил так яростно, что смог выбить клинком несколько зубов. Врачи днями и ночами боролись за ее жизнь и все-таки вернули ее с того света. А ее детям не повезло, ребята умерли на месте. Она теперь живет с Парей и Марой. Мара родила через месяц, чудесного крепкого мальчика. Еще через месяц жених и Мара стали мужем и женой. Они продали свой коттедж и переехали в город.

Викка на допросе заговорила первой:

– Только между нами, – прошептала она скрестившему на груди руки Светилову, – у меня серьезные проблемы с почками. И Шадр повез меня в больницу, чтобы меня осмотрели. Но у Шадра прав нет, он водить не умеет. Как-то резко рулем крутанул, чтобы не сбить лису, и меня как ударит спиной. Вот.

Капитан Светилов выслушал ее, кивнул, сжав губы, поставил локти на стол перед собой, сцепил пальцы. Вздохнул и произнес:

– Что ты, черт побери, такое несешь?

– Меня в больницу везли.

– А оказались вы у дома вашей подруги.

– Там была лиса.

– Где? У дома?

– Нет, она мне по спине треснула.

– Да кто?!

– Не кричите на меня! – и она захныкала. Потом напомнил о себе мускульный спазм. Капитан Светилов увернулся, расценил это как нападение на сотрудника, и заломил ей руки за спину.

Шадр оказался более вменяемым. Он понял, что ему грозит, и, чтобы скинуть хоть несколько лет, сразу же сказал Светилову и о Старшей, и о ее ковене, и где она живет, и о ее желании убить Мару. Получив информацию, капитан тут же отдал приказ, чтобы ведьму доставили на допрос.

Однако эта женщина далеко не промах. Она сидела в маленькой комнатке и ждала капитана, – десять минут, двадцать, сорок. Классический прием полицейских, пытаются вызвать дискомфорт, чтобы допрашиваемый стал нервным и случайно все разболтал. Что ж, им не удастся. Старшая знала, что, пока у них нет доказательств, они не могут ее обвинить, а раз не могут обвинить, то не могут и задерживать. Довольная тем, как она всех переиграла, она нескладно и полуфальшиво насвистывала песню.

Войдя в допросную, Светилов не стал церемониться. В один шаг вплотную приблизился к ней, хлопнул толстой папкой по столу перед ее глазами, сжал рукой спинку стула, на котором та сидела, и сразу к делу:

– Ты хотела убить беременную девушку, тварь?!

И она такая:

– Да, хотела.

Старшую, Викку и Шадра обвинили в убийстве троих человек с отягчающими обстоятельствами. Дембель не дожил не то что до суда, но даже до рассвета после единственного разговора с капитаном Светиловым. Черт знает, может, он до сих пор на том крыльце валяется. Сначала и мне хотели приписать обвинения, но, до сих пор в это не верю, меня спас долбаный супермаркет. Когда я предоставила следствию рабочий график, состоящий сплошняком из двенадцатичасовых смен без выходных в течение июля, сотрудники органов согласились, что я не могла ни участвовать в убийствах, ни даже быть в курсе. Насчет последнего, я, конечно, помнила, как Старшая говорила, что проклятье с меня и Викки спадет после смерти Мары, но решила об этом не упоминать. Да и мало ли кто в обычной жизни грозится убить другого.

Викке сначала дали двенадцать лет, но за попытку сбежать от полиции, а также за нападение на капитана Светилова добавили еще четыре года. Шадру дали всего девять, не забыв о его содействии. А Старшая должна была получить самый большой срок – двадцать пять лет. Правда, уже в суде раскрылось, что у нее проблемы со слухом, и когда судья спросила, понятен ли ей приговор, подсудимая в своей стеклянной будке лишь нахмурилась и неопределенно покачала головой.

Решили немедленно предоставить ей слуховой аппарат.

– Вы что, шутите?! – кипел от ярости Светилов. – Вы реально выделите из бюджета деньги на слуховой аппарат, чтобы эта дура, признавшая вину, услышала, что ее признают виновной?!

– Таковы правила, – пожал плечами адвокат.

Заседание продолжилось лишь через три часа. Теперь подсудимая могла слышать других. Судья повторила приговор, спросила, все ли она поняла, и Старшая послала ее в задницу.

Больше ни в Рычково, ни в Рязанской области я не появлялась. Дом также продали, на вырученные деньги родители купили мне небольшую, но уютную квартирку. Заходя в нее, я каждый раз вспоминаю, как думала накопить, работая в супермаркете, на съемное жилье. Зарплату мне тем летом, разумеется, выплатили, но я всю ее потратила на адвоката. Давайте честно, если народ в форме открыто говорит, что считает тебя подозреваемым, то от юриста откажется только кандидат на премию Дарвина.

Казалось бы, на этом и должно все закончиться. Да и я довольно быстро забыла о том лете, погрузившись в новые заботы городской бытовухи. Работа два через два, какая-то помощь родителям, вдруг на старости лет решившим подарить мне братишку, разные отношения разной степени паршивости. Как-то было не до воспоминаний о ковене ведьм, проклятии и ночи, когда погибли трое. Да и самые страшные события, опять же, слава богу, меня задели лишь по касательной.

Я бы и не вспоминала о последнем визите в Рычково, если бы недавно не зашла в торговый центр, где заметила на эскалаторе девушку, до дрожи в коленках похожую на Викку. Я поднималась, она спускалась, в какой-то момент мы должны были оказаться лицом к лицу. Прошло восемь лет – лишь половина от выданного срока, волосы черные и короткие, вместо толстовки синее платье и даже ни одной наколки. Все, что было в этой незнакомке, отличалось от Викки, но стоило мне силой воображения удлинить прическу, перекрасить в рыжий и слегка переодеть – и получалась точь-в-точь моя колдунья.

Стало страшно. Перед глазами за пару секунд пролетела пара месяцев: ритуалы со Старшей, кровь из ноги Шадра, взгляд бездонных глаз Дембеля, отблески проблесковых маячков, и самое жуткое – двенадцатичасовые смены. Если эта девушка правда Викка, я не хотела, чтобы она меня узнала, и сняла очки. За прошедшие годы я тоже сильно изменилась, но красные линзы с глаз никуда не делись.

В висках тут же неприятно запульсировало. Слишком яркие краски пронзали мозг, мир перед глазами начал покачиваться. Мы с Виккой поравнялись бы примерно через десять секунд, после чего она осталась бы позади и я могла бы снова переключить жизнь в красный фильтр. Но каждая секунда для меня растягивалась на минуты.

Я сжала резиновый поручень, стиснула зубы. Мои лишившиеся цвета губы превратились в одну тонкую линию, лоб покрылся потом, в желудке забурлило так сильно, что некоторые всплески доставали аж до горла.

«Это не она, это не она, – повторяла я про себя, – это точно не Викка. Викка сидит в тюрьме, и она не выйдет еще восемь лет!»

Мы с этой девушкой оказались на одном уровне, и злой рок решил, что именно сейчас пора выпустить газы. Если я и смогла что-то задержать, то только дыхание. В отличие от ничего не подозревавшей обладательницы синего платья. Ее глаза округлились, а рука непроизвольно сжалась в кулак и метнулась назад. Она случайно врезала стоявшему позади толстому мальчишке. Тот не ожидал нападения, взвизгнул и упал прямо на ту, кто его ударил. Девушка, естественно, не смогла его удержать, и они вдвоем полетели в самый низ, прихватывая за собой всех, кто стоял впереди. А дело было в полдень субботы, так что людей в торговый центр тогда пришло много. Поднялись крики, грохот бьющейся посуды, шелест разрываемых бумажных пакетов. Даже пол как будто затрясся.

В итоге, у подножья эскалатора выросла целая дергающаяся и матерящаяся гора людей, из которой никто не мог вылезти. А те люди, что, спускаясь, стояли перед толстым мальчиком и дамой в синем платье, посчитали некультурным перелезать через эту гору, и поэтому синхронно зашагали назад по автоматическим ступенькам, оставаясь на одном и том же месте.

Посмотрев сверху на всю эту картину и забыв, зачем я вообще пришла в торговый центр, я и осознала, что мне необходимо записаться к психологу. А что дальше, уже известно.

Весь текст я набрала за неделю. За это время задний фон на фотографиях П. Н. Х. сменился – теперь не Испания, а Чехия, то есть она все ближе к родной стране, и вскоре я смогу показать ей результаты своей «терапии».

А пока этот набор букв у меня просто валяется среди кучи файлов на ноутбуке, я решила со скуки, что можно и отправить его на какой-нибудь конкурс или в журнал, почему нет. Мне кажется, история не может быть плохой, если автор делится тем, свидетелем и участником чего являлся сам.

А учитывая, сколько странной фигни я повидала и пережила, если этот рассказ в итоге примут к публикации, то это, пожалуй, будет самый смешной момент всей рукописи – в лучших традициях нашей непредсказуемой и абсурдной жизни.

КОНЕЦ

В САРКОФАГЕ (2025)

Хруст раздается неожиданно. Одновременно тихий и оглушительный, мимолётный и настолько яркий, что воспоминание будет растягивать его до конца жизни. С таким же звуком у упавшего ребенка ломается рука. То же самое услышишь, если слишком сильно надавишь на грифель карандаша.

Ты даже не уверен, вдруг тебе послышалось, но все равно в ужасе растягиваешь лицо, а в желудке как будто распускается жирный кактус.

Срываешься со своего места напротив терминала и бежишь к Трою. Сопляк все так же спокойно стоит у саркофага – выступающей из стены широкой полуколонны из ржавого металла с мутным иллюминатором в верхней части, до которого без стремянки не дотянуться. В руках стажер сжимает жало – толстый кабель, который берет свое начало из громадной, недовольно храпящей машины в центре кабинета, а заканчивается десятисантиметровой иглой, которую нужно ввести в специальное отверстие в поверхности саркофага.

С этой работой любой придурок справится. Всего три правила: вводи жало осторожно, чтобы не потревожить тварь по ту сторону гигантского капкана; держи его от семи до девяти секунд, чтобы получить хорошую порцию чистейшей энергии; аккуратно вытаскивай иглу. Потом жди, когда грохочущий механизм в стенах запустит карусель и на место прошлой твари в саркофаге подставит новую, с которой ты выполнишь те же действия. И так в течение всей пятнадцатичасовой смены. Ничего же, мать твою, сложного!

Твой комбинезон прилип к телу, а лоб от волнения покрылся потом. Подбегаешь к Трою.

– Дай сюда!! – кричишь.

Выхватываешь у него жало и резко дергаешь на себя. Проходит, наверное, меньше секунды, и твой слух пронзает ужасающий вой, не похожий ни на что из того, что ты когда-либо слышал.

В попытках не поддаться панике и хоть как-то удержатся в этой реальности, ты яростно выплевываешь:

– Трой, ты сраный кретин!

Вроде помогает. Пальцы разжимаются, жало с громким стуком падает на железный пол. Ты бежишь к рычагу слева от саркофага, наваливаешься на него всем своим скелетом. Рев твари, еще более мерзкий, чем сирена, постепенно теряется в потоке шипения, словно кто-то глушит радиопередачу помехами. Туман не подводит, вскоре чудовище затихает. Еще секунд десять – и ты слышишь лишь механический частый стук центральной машины, в такт которому так старается попадать твой пульс.

– Фух, – приходит в себя Трой, запуская руку в непослушные черные волосы, – кажись, пронесло.

Долбаный оптимист, думаешь ты, наивный дурак. Подходишь к отверстию для жала, искренне надеясь, что тебе ранее просто послышалось. Ну не мог этот идиот успеть натворить что-то. Он и жало-то продержал в твари всего пару секунд! Невозможно ничего повредить, тебе просто послышалось.

Но нет. Наклоняешься поближе, прищуриваешься, вот перед твоими глазами отверстие для жала, а вот – идущий от него тонкий-тонкий зигзаг трещины. Едва заметный, длиной не больше трех сантиметров, такой вроде незначительный – а тебя бросает в жар. Даже слезятся глаза. Хочется завыть от горя.

Саркофаг – собственность Улья, а любое повреждение собственности Улья или любая попытка воспользоваться им не по назначению приводит к участи, при которой ты позавидуешь тем, кто успел умереть. В памяти всплывает М***. Он однажды ошибся поворотом и вместо столовой попал в алхимическое крыло, куда доступ запрещен. На следующий день вы пересеклись в туалете, и ты заметил: он мочится кровью из разбитых почек. После о М*** никто не говорил, будто того никогда не существовало.

Острые коленки предательски дрожат, ты как будто ощущаешь на своей шее чужое дыхание.

– Трой, – выдавливаешь из себя. – Подойди.

– Да, что та…

Остаток вопроса ты вбиваешь ему кулаком в глотку. Он падает и бьется затылком о край машины. К счастью, с последней все хорошо. К сожалению, с сопляком тоже.

– Эй, Бранд, ты чего?!

Хочется задушить мерзавца.

– А по-другому ты не понимаешь, гаденыш мерзкий! Вздумал подставить меня, да? Этого захотел?!

– Да я ж случайно…

– Осторожно вводишь жало! Отсчитываешь семь долбаных секунд! Вытаскиваешь жало! Ты правда думаешь, что я поверю, мол, ты случайно обосрался на такой простой работе?!

– Да я… – бормочет новичок.

– Как ты вообще умудрился!.. – счастье, что ты вовремя вспоминаешь и затыкаешь рот. У каждой стены в Улье есть уши. Сам удивляясь, откуда в тебе столько силы, ты рывком поднимаешь Троя и шипишь в ухо: – Как ты, сука, сделал трещину?!

– Не знаю я, – отвечает сопляк, – может, не под тем углом иглу вогнал. А может, сам саркофаг уже старый! Его уж сколько не меняли.

– А ну завали! – это даже не угроза, а мольба. Пусть лучше наверху услышат, что они повредили саркофаг, чем что их техника способна на какие-либо сбои.

Трой подчиняется. Уже сколько прошло с момента появления трещины, около минуты? Однако вокруг вас все еще тишина, никакого сигнала тревоги и топота тяжелых сапог за железной автоматической дверью. Значит, по крайней мере сейчас, тебя не сотрут. Ты немного успокаиваешься, а еще этот Трой – стоит такой, здоровый цвет кожи, гнездо черных волос на башке, янтарного цвета глаза. Не похож ни на одного из тех тощих лысых двуногих существ, что трудятся на благо Улья. Голос звонкий, лицо неестественно подвижное, сопровождает эмоцией каждое слово, взгляд любопытный, цепкий. Смотришь на него – и как будто обретаешь уверенность, знаешь что делать.

Оглядываешься на саркофаг. Тяжелая ржавая пластина угрожающе возвышается над тобой. Служащая для защиты от тварей, она сама по себе умудряется вызывать еще больше ужаса. Однако, смотря на все ее отвратительное величие, ты видишь лишь трещину. Именно она имеет значение. Только от нее зависит твоя жизнь.

И пускай ты покорный работник, готовый пожертвовать жизнью ради процветания Улья, ты точно не собираешься допускать сценарий, при котором последним, что ты увидишь, будет смесь собственной мочи со сгустками крови.

***

В кабинете у тебя очень тесно. Почти все пространство здесь занимает машина, вбирающая в себя энергию тварей. Так что тебе определенно становится легче, когда ты отпускаешь Троя. Поэтому и еще потому, что ты уверен, что сам не допустишь ни одной ошибки и не усугубишь свое положение. Не просто же так ты работаешь с жалом больше двадцати пяти лет. Вытягивать энергию из потусторонних, закрытых в саркофаге чудовищ для тебя так же естественно, как вдыхать местное подобие кислорода, вкус которого отдает древней монеткой на языке.

А что Трой? Новичок – и все тут. Выглядит как пацан лет шестнадцати и ведет себя соответствующе. Небось, еще и нос задирает, думая, как ему повезло с внешностью. Но ничего, еще пара лет жизни в этой куче коррозии, без солнечного света и свежего воздуха, и у него начнут падать зубы, волосы и отвратительный юношеский гонор.

Хотя тебе бы вспомнить, а сколько он уже с тобой работает. Честно говоря, ощущение такое, что он всегда с тобой был. Просто однажды он появился в столовой, где ты, как обычно, обедал с Ремом и М***, и уже тогда он был частью вашего крыла. Вроде много времени прошло, а засранец до сих пор косячит так, что тебе теперь приходится и его задницу покрывать, и самому не попасть под карающую руку правосудия.

Удивительно, что ты вообще смеешь думать в подобном ключе! Тебе должно быть стыдно! Настоящий житель Улья на твоем месте сразу доложил бы о трещине начальству, отдал бы новичка на перевоспитание, а сам взял бы на себя ответственность за ученика и с радостью согласился бы на собственную казнь, чтобы обитатели Улья еще меньше ошибались и еще больше гордились своей причастностью к общине. Но нет, ты трясешься за свою шкуру и еще смеешь оправдываться: дескать, живым ты сможешь работать еще четверть века и принести немало пользы своему крылу.

И в плюс ко всему, ты еще будто испытываешь какое-то извращенное чувство азарта, представляя, как скроешь трещину, починишь саркофаг и избежишь наказания. Трой ужасно на тебя влияет. Слабо ты ему врезал. Да и по твоему изюму вместо лица не помешало бы проехаться как следует.

Лучше заткнись и выполняй работу. Вводишь жало, считаешь до семи, вытаскиваешь жало. За саркофагом скрипят колоссальных размеров шестерни – новая тварь готова поделиться своей энергией. Вводи жало и не пялься на трещину, считай до семи, вынимай. Еще раз. Еще. И Еще. За ближайший час тебе предстоит выполнить эти действия, минимум, двести сорок раз.

Под конец смены ты особо даже не думаешь о трещине. Благо, она никак не ослабила безопасность саркофага, а ты даже перевыполняешь план и довольный покидаешь работу. Железные двери раздвигаются и пускают тебя в коридор, настолько узкий, что даже руками в бока не упрешься – если только локти отведешь назад. Зато потолок высокий. Ты не понимаешь, как это работает, но при взгляде вверх тебе кажется, что стены сужаются и сейчас ты станешь лишь очередным темным пятном на них.

Пора на ужин. Все коридоры в Улье прямые и длинные, повороты имеют лишь в конце, плюс попадаются двери, ведущие в жилые боксы, туалеты и рабочие станции. На самом деле, заблудиться тут сложно, но после случая с М*** ты можешь дойти до столовой откуда угодно вслепую. А учитывая, как мало и как плохо ты спишь, тебе бы это не помешало, чтобы глаза, почти затерявшиеся в глазницах, хоть немного отдохнули.

Столовая представляет собой тоскливое зрелище – железный ящик, пространство которого занимают автомат с вита-пастой и шесть столов на шесть человек. К автомату стоит очередь из людей, вцепившихся костлявыми пальцами в одноразовые тарелочки. Все одеты в одинаковые рабочие комбинезоны и больше походят на старые вешалки. Ты от них не отличаешься.

Когда наступает твой черед получить порцию ужина, силиконовая трубка автомата пускает в твою тарелку смачный плевок прозрачной кашицы. У нее ни вкуса, ни запаха и глотать ее чуть менее приятно, чем собственные сопли, однако, как ни странно, после нее ты всегда чувствуешь сытость и прилив сил, несмотря на ужасно истощенный внешний вид.

Своевременное принятие пищи – также строгое правило для всех обитателей Улья, за несоблюдение которого последует наказание. Поэтому ты не удивляешься, что Рем уже сидит на своем привычном месте за дальним столом. А напротив него Трой. Последний активно что-то рассказывает, а Рем смотрит как будто сквозь него, почти не моргая, и медленно двигает челюстью. В себя он приходит, лишь когда рядом с Троем садишься ты. Последний сразу замолкает.

– Уже в курсе? – спрашиваешь.

Челюсть перестает жевать. Рем проглатывает.

– Смотря чего.

Ты недовольно косишься на Троя. Паршивец сидит и невинно лыбится. Нет, все-таки слабо ты ему врезал. Ни зуба не выбил, ни нос не сломал.

Тебе не хочется прямо сообщать о косяке, поэтому говоришь:

– А что, в Улье бывает больше одной проблемы?

– Тихо! – шипит он и хлопает тонкой как лист ладонью по металлической столешнице. Оглядывается, процеживает сквозь кривые зубы: – В Улье не бывает проблем! Лишь незапланированные испытания.

О да, незапланированные испытания. Те самые, которые пробуждают в обитателях истинную любовь к Улью и отсеивают преданных работников от предателей. Ты смотришь на Рема, видишь, как напряжено его лицо. Становится ясно: он переживает за свою шкуру. Если бы Трой рассказал ему про трещину, Рем вел бы себя куда расслабленнее, зная, что ему ничего не грозит.

Нужно потомить. Ты зачерпываешь ложкой вита-пасту, всасываешь ее, болтаешь между щеками, проглатываешь. Он следит. Внимательно. Теперь твой вопрос:

– Что за испытание?

– Враги загрузили в систему Улья вирус, – отвечает тихо.

Чудо, что ты сейчас не поперхнулся. Смотришь на Рема и глазам не веришь. Ты не один, у кого плохой день.

– Как у них удалось?!

– Управление не сообщило. Скорее всего, они сами позволили врагам загрузить вирус, чтобы проверить инженерное крыло: сможем ли мы найти вирус и удалить.

– Скорее всего, – повторяешь за ним. – А как это он действует?

– Вирус-то? – Рем разводит плечами – будто огородное пугало колыхнул ветер, – да никак. Он просто есть, существует в нашей системе. Брандмауэр его не пропускает. И это, кстати, еще одно доказательство, что вирус – лишь проверка свыше, чтобы убедиться в нашей надежности.

– Да-да, конечно. И если ты выполнишь свой долг?..

Рем отвечает тихо-тихо, лишь шевеля губами, но по ним ты без проблем прочитываешь: «возвышение». Примерно девяносто девять обитателей Улья из сотни могут провести всю жизнь на одной работе, и так и умереть от старости. Но есть тот самый процент, кто своими верой и трудом получает шанс на возвышение.

Если бы тебя сейчас возвысили, ты стал бы не просто рабочим винтиком, но полноценной ячейкой Улья с не менее важной обязанностью – предоставлением Улью верной молодой крови. Тебе позволили бы взять себе женщину, которую ты оплодотворял бы. Для этого тебе сократили бы рабочие часы, а также тебя перевели бы в более просторный бокс. Сейчас ты работаешь, но после возвышения начинается жизнь.

Для тебя это мечта, но Рем давно приблизился к ней. Почти не вылезает из инженерного крыла, лично передал правосудию несколько предателей, как-то даже участвовал в обороне Улья от тварей из внешнего мира. Не один десяток лет пожертвовал, чтобы добиться своей репутации. И теперь остается лишь одна заслуга до возвышения.

Но точно так же достаточно лишь одного промаха, чтобы всего лишиться. А он не многим лучше тебя.

– Ты хочешь возвыситься? – спрашиваешь.

– Конечно же!

– Тогда ты мне поможешь.

– В смысле?

– Ты должен избавиться от трещины на моем саркофаге.

Он переваривает услышанное, дожимай его! Дави!

– Ты же инженер, работаешь с разными инструментами и материалами. Доступ к саркофагу я тебе обеспечу, просто хорошенько замажь трещину, чтобы все выглядело как ни в чем не бывало.

– Ты совсем рехнулся?! Да за каждое только свое слово ты заслуживаешь с десяток казней. А ты еще и саркофаг повредил!

– Это не я.

– Но твоя ответственность! Всего один донос – и уже сегодня от тебя не останется даже воспоминаний.

– Не посмеешь, – говоришь, смотря прямо в его черные щелочки на месте глаз. – Твой единственный шанс не профукать возвышение – сделать, что я требую.

– Да с какого вообще?..

– Иначе я донесу про гвоздь.

Сама эта реплика звучит резко и холодно, как тот же самый последний гвоздь, что забивают в крышку гроба. Ты впервые видишь, чтобы кто-то так стремительно бледнел, несмотря на и без того нездоровый цвет кожи. Вопрос, который Рем хотел задать, встал поперек его горла куском ржавой трубы. Его пальцы начинают дрожать.

Ты продолжаешь:

– Тот самый, что ты прячешь в матрасе в своем боксе.

Рем жалок. Все время говорит о благе Улья, но на самом деле потакает собственным интересам. Он так жаждет возвышения, находит в себе силы на непрерывную работу, потому что у него есть женщина. Если ты обыкновенный низший работяга, тебе запрещено даже думать о них, а этот придурок умудрился завязать отношения.

Изъеденная коррозией стена коридора с жилыми боксами скрывает за собой женское крыло. Она тонкая, и потому, особенно по утрам, идя на работу, часто слышишь за ней шаги тонких ног и сломанные, как разбитое радио, голоса. Их крыло не просто так расположено за стенкой от вашего. Еще одно испытание Улья. Докажи, что верен общине, и работай. Ты слышишь женщин, но перебарывай это непонятное шевеление внутри, игнорируй его, закрывай любые чувства и работай, работай, работай. Люби и желай только Улей, точно так же, как он любит и желает тебя.

Рем испытание провалил.

– Защищая Улей от врагов, ты воспользовался шумихой и стащил гвоздь. Я знаю, потому что слышал по ночам, как ты ковыряешь им стену. Низко, на уровне коленей, чтобы не бросалось в глаза. По ту сторону есть женщина, с которой ты перешептываешься.

– Хватит… – дергающиеся руки сжимаются в кулаки. Трой молчит и с почти детским интересом переводит взгляд с одного на другого.

– Твоя преданность Улью еще паршивее моей. У меня всего лишь повредилась техника, а ты навалил кучу на одно из главных правил общины. Мне-то возвышение в любом случае не светит, я ничего не теряю. А вот тебе осталась лишь пара шагов до него. Ты можешь донести на меня, но тогда я расскажу про гвоздь и женщину, и тебя в лучшем случае просто никогда не возвысят, а в худшем – измельчат на корм тварям. Хотя нужно подумать, какой из этих вариантов хуже. Если откажешься починить саркофаг, я донесу до тебя, и тебя ждет тот же исход.

Он смотрит на тебя так, как голодавший две недели работник смотрит на тарелку вита-пасты, закрытую в сейфе из непробиваемого стекла. Надежда и отчаяние, дикая боль и животный страх.

– Неужели ты настолько сволочь? – спрашивает. – Из-за собственного косяка ты готов забрать у меня возможность быть с той, кого я люблю. Возвысившись, я попал бы в женское крыло, нашел бы ее по голосу и забрал бы с собой.

– Как ее зовут?

Он шумно сглотнул.

– У них нет имен.

– Потому что, возвысившись, ты не выбираешь женщину, а забираешь ту, кто понесет от тебя детей. Ты не должен их никак различать. Они одинаковы. И откуда ты знаешь, что все это время общаешься с одной и той же?

– Я чувствую.

– Доверяешь чувствам больше, чем порядку Улья, – твои губы преломляет ухмылка. – Вот видишь, ты куда больше предатель, чем я. Но почини саркофаг, и я закрою на это глаза. Замажешь трещину, удалишь вирус из системы, возвысишься, возьмешь ту женщину – и будете остаток жизни плодить своих сопляков. Верно, Трой?

Молодой человек кивает. Холодная улыбка тонким лезвием забирается под кожу. Хорошо. Все-таки, когда надо, он умеет не вести себя как идиот.

Рем смотрит на тебя, хлопает веками без ресниц. Оставляет вита-пасту, встает и уходит. Только теперь ты замечаешь, с каким бешенством колотится твое сердце, сотрясая грудную клетку.

***

На следующий день за завтраком Рем не говорит ни слова. Ты уверен, он ненавидит, что в столовой нельзя занять место какое хочется, и ему приходится заставлять себя сидеть напротив тебя. По чистой случайности ты являешься его персональным проклятьем, а он – твоей невероятной удачей, шансом на спасение.

Съедает лишь половину прозрачной кашицы, а оставшуюся часть зачерпывает рукой и с чавкающим звуком засовывает в карман комбинезона. Уходит.

Хороший знак, решаешь ты. Основа для замазки уже есть.

***

Вводишь жало, шепчешь от одного до семи, вытаскиваешь жало. Скрип железа, гигантские шестеренки трутся друг о друга – борьба за доминацию, итогом которой становится новая неведомая тварь по ту сторону саркофага.

После десяти часов нужно передохнуть. Расслабляешь плечи, прислоняешься спиной к энергособирающей машине. Позвоночником ощущаешь внутри нее дрожь и повизгивания. Механизм пыхтит, как безногий старик, тащащий за собой бункер. Интересно, а как много энергии может храниться в этой куче железа перед тем, как та не выдержит и взорвется? Очевидно, если сейчас отлетит хотя бы одна гайка, то от тебя останется лишь черно-красная мазня на поверхности саркофага. Зато трещину точно закроешь.

«Быть с той, кого я люблю». Рем умный мужик. Инженером кто попало не становится. Рукастый, разбирается почти во всем. Ты не можешь поверить, что он реально сморозил ту глупость про «люблю». Если такая хрень, как любовь, и существует, то ее достоин только Улей, потому что тогда Улей будет любить тебя и сделает твою жизнь лучше. Если же тебе кажется, что есть кто-то, кто заслуживает твоей любви больше, чем Улей, то тебя ждет лишь разочарование и боль.

Надо бы Рему это показать. Пожалуй, когда он починит саркофаг, ты все равно донесешь на него. Чтобы придурок повзрослел, не забивал голову всяким дерьмом. А если повезет, то за свой донос ты еще получишь и возвышение, учитывая, как долго и безупречно ты работаешь. И тогда ты даже мог бы специально взять себе ту, кого как бы «любит» Рем. Не ради того, чтобы насолить ему, а просто чтобы продемонстрировать, к каким адским мукам тебя могут привести так называемые «чувства». Мерзость.

– Тебе помочь? – вызывается Трой, стоящий у громоздкого терминала в углу.

– Да, – отвечаешь, – не подходи сюда – и очень поможешь.

Он разочарованно вздыхает, смотрит на экраны, покрытые россыпью чисел.

Вот возвысишься, свалишь отсюда – и Трой займет твое место. Пусть тогда берет жало и жахает им куда угодно, вся ответственность будет на нем. А ты будешь спокойно себе обустраивать полноценную семью, достойную Улья.

Вдруг замираешь. Тебе показалось? Смотришь на Троя, тот сосредоточен на показателях, не двигается. Напрягаешь слух и снова:

Ууууууоооооаауу…

Как умирающее эхо упавшего листа стали. Затем сбивчивый шелест, точно множество бьющихся друг о друга крыльев или шепоток, прошедший сквозь толпу у крематория. Раньше подобного не было.

Пальцы белеют, пока сжимают рукоять жала. Кости голеней словно выворачивают на сто восемьдесят градусов. Ты на шаг приближаешься к саркофагу, сухой шелест учащается. Наклоняешься к трещинке. Как будто в ухо запустили двух сколопендр, и теперь они борются за право доползти до твоего мозга. Стрекот, от которого хочется вырвать себе ногти – такой боли должно хватить, чтобы заглушить шум.

Без предупреждения жало в твоих руках входит в саркофаг. Тишина медленно заполняет помещение, прилипая к стенам и потолку. Ты моргаешь. Видишь, Трой стоит напротив тебя, держит жало с другой стороны и шевелит губами, считает. Через семь секунд вытаскивает иглу.

– Вот и все, – говорит.

– Ты ничего не слышал?

– Нет. Только тебя. А ты?

– И я.

***

– Бранд, а тебе снятся сны?

– Нет.

– Быть не может. Они всем снятся.

– Отвали, Трой.

– Наверное, ты просто не запоминаешь. О чем обычно думаешь перед сном?

– О работе.

– Вечно у тебя одна работа.

– Дай пожрать, а?

– А что, если тебе каждую ночь снится, как ты работаешь, но тебе кажется, что это не сон, а реальность?

– Хотел бы я, чтобы мне лишь приснилось, как ты повредил саркофаг.

– А мне как раз это и приснилось сегодня.

– То есть ты даже во снах мне жизнь портишь.

– Ну как сказать. Ты-то в этом сне жив остался.

– В смысле?

– …

– Трой.

– Трещина в моем сне была больше. Гораздо. И то, что сидело внутри, увидело меня.

***

Сефер – один из старейших обитателей Улья. Он столь много раз возносился, что в нем не осталось почти ничего, что делало бы его похожим на тебя, Троя или Рема. Правая сторона его черепа заменена железными пластинами, из стык между которыми нередко проступают белесые сгустки. Нижнюю половину лица скрывает маска с запотевшим стеклом. Непомерно высокий, на четыре головы выше тебя. А руки настолько длинные, что пальцы висят на уровне коленей. Рядом с ним ты всегда слышишь рокот механизмов, встроенных в его дряхлое тело. Он похож на вытянутого бледного и тонкого паука. Механический глаз все время мерцает, словно вот-вот взорвется и выстрелит в тебя осколками стекла. Левый же глаз – лишь он напоминает о человеке – все время смотрит в одну точку и почти не моргает.

Он отвечает за крыло алхимиков, руководит другими возвышенными. Его голос как будто выходит через поломанный динамик в глотке. Тело завернуто в слои и слои разного тряпья, под которым при неестественно машинальных движениях топорщатся провода и булькают жидкости. Одного взгляда на него достаточно, чтобы в животе закололо. Ты бы ни за что не захотел оставаться с ним в одном помещении.

А теперь он садится за твой стол.

Скрип костей, металлический скрежет, хрип за хрипом, моргание рыжего огонька в ржавой глазнице. Смотрит прямо на тебя. Ты боишься, что еще одна ложка вита-пасты – и тебя вырвет.

Трой же как ни в чем не бывало продолжает:

– И вот после этого сна я задумался, а что действительно может видеть человек после смерти. Говорят же про так называемый «свет в конце тоннеля». Кто-то родных встречает, другие в молодость возвращаются. Истории, в целом, похожи, но в деталях отличаются ровно настолько, насколько разные те, кто все это видел. Почему так? А что, если «загробная жизнь» – лишь предсмертный сон? Сон сам по себе – прерывание связи сознания с миром, снижение реакции, и в это время наш расслабленный мозг посылает нам красивые или не очень картинки. Если говорить грубо, то смерть также ограждает наше сознание от всего окружающего. И мне кажется, в этот момент мозг путает предсмертное состояние с сонным, и уже по отработанной схеме пускает нам в глаза образы того, о чем мы думаем в последние секунды. А у времени же во сне нет никаких законов, оно хаотично. Тебе может просто присниться, как ты споткнулся и упал, а на самом деле ты наблюдал этот сон четыре часа. И наоборот: сон может оказаться слишком долгим, подробным, занимающим даже больше одного дня. Но в реальности это лишь миг.

И Трой щелкает пальцами.

Нет, все-таки он просто псих. Сефер не отрывает от тебя взгляда, ты даже моргнуть боишься, с ужасом считаешь каждый его хриплый вдох и выдох. А этот придурок болтает себе дальше:

– Представь. Ты умираешь, тебе остается жить всего ничего, и тут мозг погружает тебя в сон, где ты в другом месте, снова молодой, проживаешь новую жизнь, год за годом. Хотя в реальном мире прошло не больше десяти секунд. Для нас ты давно умер, но относительно самого себя ты только начинаешь жить. Ты только подумай.

И он подпирает рукой щеку, полуразвалившись на столе, наблюдая за твоей реакцией. С одной стороны тебе улыбаются, а с другой – точно железный капкан жаждет уловить хотя бы намек, чтобы сожрать тебя.

Глубоко вздыхаешь, считаешь до семи.

– Задумался, да? – голос Сефера ощущается так, будто тебе вогнали иглу прямо в кость и медленно, но упрямо давят на стержень.

– Не то что бы, – бросив хмурый взгляд на Троя, отвечаешь. – Просто глупости. Нелепая шутка.

– Впредь не жди и сразу выбрасывай подобное из головы. Что в голове у обитателя Улья, то же и в самом Улье. И в Улье нет места для шуток, мы несем ответственность за процветание и дальнейшую жизнь человечества.

Ты хочешь ответить, но вдруг слышишь голос. Голос Троя:

– Кто-нибудь сказал бы, что смех продлевает жизнь.

Сефер и раньше не особо шевелился, но теперь он точно замирает – ты понимаешь это по тому, как обрывается его хрип под маской. Не касаясь телом стола, он подается вперед, поднимает лицо. Механическая горгулья. Под его одеждой что-то кипятится, слышно. Нос царапает смрад гнили, хлорки и резины. Запах возвышенного.

– Частое заблуждение, – выдает тихо. – На самом деле, жизнь продлевают страх, отчаяние, агония. Именно они наряду с другими критическими условиями обеспечивают выброс адреналина, который повышает активность, улучшает реакцию, притупляет чувства боли и других раздражителей, чтобы можно было сосредоточиться на выполнении цели. Если же кровь не насыщается жизненным элементом и энергия не вырабатывается, значит, человеку надо просто забыть о том, что его напугало – и вновь столкнуть его с этой угрозой. Смех же в данном случае выступает лишь свидетельством неспособности организма к борьбе за выживание.

Наконец, ты находишь в себе силы, чтобы ответить:

– Улей не удержится на одном смехе. Он мне противен. Я предпочитаю сосредоточиться, выполнять свой долг и не думать ни о чем больше. Сколько бы я ни прожил и от чего бы я ни умер, это все будет во благо общины.

Скрипят шестеренки, Сефер кивает. Возвращается в прежнее положение. Голова остается на том же уровне, по металлическому виску стекает тяжелая капля. Ты поднимаешь взгляд по тому следу, что она оставила. Видишь: течет не из места стыковки пластин. Это трещина. Неаккуратный зигзаг, нацарапанный временем. В курсе ли Сефер?

– Мне нужно работать, – говоришь. – Скоро начнется смена. Если вы не против, то…

– Я иду с тобой.

Под тобой как будто километровая яма. Не смотри вниз, там смерть. Подними глаза – возвышенный наблюдает. Улей ждет.

Вот так, молодец.

– У меня незапланированное испытание?

– Запланированная проверка, – поправляет Сефер, встает из-за стола и возвышается над тобой. Так фонарный столб на мосту возвышается над решившимся утопленником. – Проведу диагностику систем. Нужно убедиться, что все исправно работает и нет никаких проблем со стороны.

Речь о вирусе, понимаешь ты. Говоришь же:

– Разве в Улье такое возможно? Он неприступен.

Сефер смотрит на тебя. Голова дергается вбок. Длинная рука с черными пятнами появляется из-под тряпья и проводит костлявыми пальцами по маске.

– Ты прошел незапланированное испытание.

Вы покидаете столовую и направляетесь к твоему рабочему месту. Он будет в опасной близости к саркофагу, но все, что ты сейчас чувствуешь, это восторг.

Почему-то ты уверен, что победил.

***

Пока ты работаешь, Сефер что-то просматривает в терминале, пальцы безостановочно стрекочут по железным клавишам. Рой саранчи в консервной банке.

На Саркофаг даже не смотрит.

Вводишь жало. Семь секунд. Вытаскиваешь. Трой помогает.

Следующая тварь.

***

Свежий воздух наполняет грудь. Ты его задерживаешь, смакуешь. Ничего слаще в жизни не пробовал. Кажется, ты отрываешься от земли и тебя медленно тянет к облакам.

Солнечные лучи ложатся на твое истощенное тело. Материнские объятия умирающего ребенка. Неужели вот так тебя видят вне Улья? Иссохший лист в своем последнем полете. Сейчас сгоришь. Глаза наполняются слезами. Поздно их лить. Даже если выпустишь, они испарятся.

Вдруг слышится частый стук. Тихий-тихий, но постепенно усиливающийся. Он не прекращается. И направляется прямо к тебе.

Поворачиваешь голову. И лишь теперь понимаешь, что никуда не взлетал. Стоишь как вкопанный, не можешь пошевелиться, и смотришь, как оно на тебя несется.

Перебирает гигантскими тонкими лапами, каждое их столкновение с землей сотрясает весь мир. Их топот настолько громкий, что тебе больно: словно бьют по ушам железными палками.

Бледное чудовище с ледяной яростью устремляется к тебе. Оно тебя не убьет, нет. Тебя ждет не могила, но саркофаг. Тебя вернут в Улей, чтобы он дальше жил благодаря тебе. Не сопротивляйся. Дай лапе обхватить тебя.

Сомкни веки.

Ты открываешь глаза, но стук не прекращается. Хрупкие костяшки сталкиваются с дверью. Кажется, еще чуть-чуть – и на рыже-коричневой поверхности будут оставаться красные пятна.

Сердце срывается с места и камнем падает в желудок. Никогда еще никто к тебе так не рвался. Да и вообще никто к тебе не хотел зайти. Теперь же ты понимаешь, насколько всю жизнь зависел от своего бокса, от своей безопасной обители, и насколько она фальшива. Куда тебе теперь деться? Работа сама себя не сделает. Твой бокс – твоя же ловушка. Твой саркофаг.

Как и весь Улей.

Стук становится лишь яростнее, и теперь к нему добавляются звуки ударов ботинками. Неловкие и слабые, но такие агрессивные, что ком встает в горле.

Лишь сейчас ты обнаруживаешь себя стоящим в центре бокса. Даже не заметил, как встал с матраса. Вот бы так же не замечать, как к тебе ломится кто-то чужой, кто-то, кого не ждешь.

Тебя трясет. Тянешься к панели управления дверью. Нажимаешь кнопку. Скрипучие створки едва раздвигаются, как между ними вырастает рука и хватает тебя. Ты слышишь животный рев:

– Ублюдок!

В набросившемся и прижавшему тебя к стене бешеном звере ты не сразу узнаешь Рема. Перекосившееся от злости лицо, широченные глаза, дрожащие зрачки-пылинки, длинные пальцы с обгрызенными ногтями. В одной руке сжимает маленький сверток фольги.

– Ты чего?! – только и можешь выдохнуть ты, а тот выплевывает тебе в лицо:

– Где?!

– Что?

– Отвечай, падла, где он?!

Зубы сжаты. Резко поворачивает голову, смотрит на койку. Отталкивает тебя, как одержимый, покачиваясь, идет к спальному месту и ощупывает матрас, подушку, заглядывает под каркас. Чуть ли не обнюхивает все углы. Ты следишь за каждым его действием и не смеешь пошевелиться. Даже с дальнего конца бокса ты слышишь его лихорадочное громкое дыхание. Слышишь – и кровь стынет в жилах.

– Куда ты его спрятал? Где гвоздь?!

– Что? – повторяешь ты как сломанный передатчик. Рем бесится еще сильнее.

– За дурака меня держишь, да? Решил, чтобы уж наверняка, гвоздь у меня стащить.

– Я ничего не брал…

– Только ты знал про гвоздь! Ты же про него и сказал! – теперь свирепый рев больше напоминает предсмертные завывания. Губы Рема не слушаются, он продолжает кривить и морщить лицо в безнадежной борьбе со слезами: – Какой же ты урод, Бранд. Я люблю ту женщину, а ты с самого начала решил, что не позволишь мне быть с ней. Из-за чего? Из-за собственной оплошности…

– Успокойся, пожалуйста.

– А знаешь что? – Рем замирает. На несколько секунд его лицо меняется, морщины разглаживаются. Он пялится в пустоту так, будто нашел в ней ответ на давно терзавший вопрос. И коротко усмехается. Затем тихо: – Хер тебе.

Теперь он смотрит на тебя другими глазами. Так ты смотришь на жало, когда вводишь его в очередную тварь внутри саркофага. Сверток выпадает из его руки. Рем забывает про него, про гвоздь и выходит из бокса. Ты ему вслед:

– Что ты задумал?

– Донести на тебя, вот что. Плевать, что со мной будет. Ты все равно не дашь мне жизни. Так уж я хоть заберу тебя с собой, дерьма кусок.

– Нет, стой!

Ты идешь за Ремом. Тот срывается с места, топот его ног эхом разносится по длинному коридору, теряясь где-то под потолком. Бежишь за ним. На первом же повороте появляется отдышка, голова кружится. Поражаешься, откуда это в Реме столько выносливости. Ты его уже не видишь, но продолжаешь слышать легкий бег.

Движешься дальше в тщетной попытке поймать мерзавца. В какой-то момент тебе кажется, что топот вовсе не перед тобой, а прямо за спиной. Оборачиваешься – ничего. Лишь топ-топ-топ-топ… Чем дальше он от тебя уходит, тем ближе Они к тебе подбираются. Всего один донос Рема, всего одно его слово – и ты вычеркнут, замазан, стерт, удален, вырез…

Бежать уже невозможно. Ты просто ковыляешь, хватаясь за грудь и стараясь не выхаркать ненароком легкие. Перед глазами все плывет.

Ты вдруг останавливаешься, когда с шлепком вступаешь в густую жижу. Ты стоишь перед дверью в бокс Рема. Опускаешь взгляд. Кровь, много крови. Словно насытившийся хищник, она лениво проползает под дверью, облизывает твои подошвы, обтекает их, расползается себе дальше во все стороны, тяжелая, медленная, непреклонная.

Плечи содрогаются, ты делаешь два шага назад, оставляя на грязном полу багровые отпечатки. По луже крови проходит вибрация – пара колец возникают в том месте, где стояли ноги, и разрастаются до краев.

Слышно, как с обратной стороны нажимают на кнопку. Дверь открывается, и внутренний голос кричит, умоляет тебя развернуться и бежать без оглядки, забыть про трещину, про саркофаг и про весь проклятый Улей! Просто спасать свою жизнь, ведь то, что сейчас выйдет из бокса Рема, увидит тебя и не остановится, пока не сделает с тобой то же самое, что сделало с инженером.

Но тело не слушается. Мелькает мысль: «Может быть, хоть теперь все наконец-то закончится».

Из бокса выходит Сефер. Противоестественно, шевеля одними только ногами, скрытыми под одеждой. Он наклоняет лысую голову и поворачивает на тебя, демонстрируя горящий в полумраке механический огонек в железной половине черепа.

– Задумался, да? – спрашивает.

– Вовсе нет, – бормочешь ты, не в силах оторваться от его холодного пронизывающего взгляда. – Я хотел рассказать о Реме, он…

– О ком?

Слова застревают в глотке. Вы стоите в середине длинного, плохо освещенного коридора, и лишь редкие капли в искусственном теле Сефера заполняют тишину между вами. Кап…

Кап…

Кап…

– Тот, кто спал в этом боксе… – начинаешь ты.

– Не прошел испытание, не выявил вирус, вынес вита-пасту из столовой и подверг Улей опасности. – Дверь за Сефером закрывается и пускает по кровавой луже новые волны. – Знаешь зачем?

– Я даже не понимаю, о ком вы.

– Ни о ком.

– Я лучше пойду.

– Да?

– Нужно поспать, на работу скоро. Во благо Улья.

Ты разворачиваешься и возвращаешься в свой бокс. Его взгляд режет тебе спину до тех пор, пока ты не исчезаешь за углом.

Вернувшись, замечаешь сверток на полу. Разворачиваешь фольгу и видишь комок вязкой субстанции цвета саркофага.

***

Через полчаса звонит будильник. Первой просыпается тошнота. Вспоминаешь взбешенное и одновременно перепуганное лицо Р***. Вспоминаешь кровь. Неужели в тебе ее тоже так много? Надеешься, тебе не предстоит узнать. Больше нет.

Ты получил, что хотел. В твоих руках твое спасение. Все время, проведенное в бредовом полусне, ты прижимал фольгу с клейкой массой к груди. Даже сейчас не можешь поверить, что у тебя действительно есть шанс замазать трещину. Нельзя медлить.

Прячешь сверток под комбинезоном и идешь на работу. Такое странное чувство: одновременно и страшно, и радостно, и смеяться хочется, и завывать от боли, ноги то вот-вот побегут, то просто подкосятся и дальше придется ползти. Но все сразу же обрывается одним неожиданным тихим звуком.

Слабый скрежет, точно ноготком по крышке кастрюли. В помещении с саркофагом.

Ты врываешься в кабинет. Перед саркофагом на коленях стоит Трой. Он активно, с запалом ковыряется в трещине. В его руке гвоздь.

Хочется выйти из себя и заорать во все горло, начать рвать и метать, ломать все, что попадется под руку, но вместо этого ты с удивлением для себя самого переступаешь порог и тихо, растягивая слова, спрашиваешь:

– Ты что творишь?

Дверь за тобой с металлическим хлопком закрывается. Лишь сейчас Трой вздрагивает и оборачивается.

– Фух, не заметил тебя.

– Я задал вопрос.

У него гвоздь, он вредит Улью, он враг Улья, и ему ничего не мешает наброситься на тебя, но никакой угрозы ты не чувствуешь. Больше нет. Только не после того, что ты пережил.

Трой усмехается. Невинная усмешка, широкие яркие глаза.

– А на что это похоже? – демонстрирует раскрытой ладонью плиту саркофага. – Хочу добраться до истины.

– Какой еще истины?

– Той, что в саркофаге.

Поднимает к глазам гвоздь, древний, кривой. Вздыхает.

– Это не просто гвоздь. У нас в руках ключ. Скажи, неужели тебе никогда не было интересно, что находится по ту сторону? Так много лет ты день за днем здесь работал, выкачивал энергию, вводил жало в тварей. Сколько их прошло мимо тебя? Десятки тысяч, сотни? И тебе не было интересно, как их удерживают, как они выглядят, откуда они появляются?

Мягкая трава ласкает пятки, щеки гладит ветер. Вспоминаешь сон и становится паршиво – словно загнали мясной крюк прямо в кишечник.

– Я лишь выполняю работу, – отвечаешь.

Трой разочарованно цокает языком.

– В таком случае, друг, у меня для тебя плохие новости. На самом деле, это ты в саркофаге, а не твари. Они-то постоянно меняются, а вот ты перед этим листом железа, – стучит по нему, – всегда. Один и тот же, в одном и том же.

– Ты просто псих. Теперь я понимаю, как ты умудрился жалом сделать эту трещину. Именно так ты и планировал.

– Всего лишь попробовал, – говорит он, пожимая плечами. – И не зря. Бранд, ты же сам понимаешь, что твои мечты о возвышении не сбудутся. В лучшем случае, ты так и останешься здесь колоть тварей, пока не рассыплешься пылью. И на твое место поставят другого. Ты действительно считаешь, что так должно быть?

– Благо Улья…

– Если бы ты правда так слепо верил в Улей, то не стал бы угрожать Р*** помочь тебе замазать трещину. Признай, тебе плевать на него. Собственная жизнь тебе дороже этого разваливающегося бункера. Но в нем ты всегда в опасности. А я хочу выбраться. И поверь мне, выход, – он упирается концом гвоздя в трещину, – вот здесь. Ты всегда был к нему ближе всех.

Откуда ты знаешь, что такое трава и небо? А солнце? Ты их никогда не видел. Так почему они тебе снятся?

– Р** умер не просто так. Раствор, что он сделал, мы еще можем использовать. Наносить тонкий слой сверху, чтобы спрятать трещину. И дальше взламывать этот саркофаг, чтобы наконец из него выбраться. Согласись, вариант не страшнее, чем сгнить в этой ржавой консерве.

Он подходит к тебе, вкладывает гвоздь в твою руку. Теплый, шершавый.

А ведь парень, скорее всего, прав. Почему-то ты знаешь, что-то в тебе верит ему. Если кто и способен вытащить тебя из Улья, так это он. Снова вспоминаешь сон, как тебя тянет вверх, к солнцу. Такого трухлявого, грязного, жалкого. Знаешь, какая лучшая часть того сна? Та самая, где на тебя набрасывается гигантский паук, стирает тебя с лица земли, как мерзкое пятно.

Ты смотришь на Троя – такой юный, уверенный, пышущий энергией. На сей раз ты не поражаешься тому, как он отличается от остальных.

– Вот оно что, – срывается с твоих бесцветных губ.

– М? – Трой склоняет голову, изучает тебя как ребенок невиданное ранее насекомое.

– Ясно, почему Р** не прошел испытание. Он искал вирус в системе Улья. – Гвоздь выпадает из твоей руки и со звоном бьется о пол. – Хотя вирус прямо передо мной.

Запускаешь пятерню в его волосы и резко толкаешь в сторону, бьешь его виском о стенку саркофага. Трой падает, а ты садишься на него и заносишь кулаки.

Удар… Очень глухо. Его не почувствовал ни ты, ни Трой.

Удар. Его лицо с разбитой губой отвернулось от тебя.

Удар. И снова он на тебя смотрит. В глазах, сверкающих янтарём сквозь взъерошенные волосы, все тот же интерес, но теперь к нему примешалось спокойствие. Бесит его взгляд.

Удар! Больше не смотрит, один глаз закрыт.

Удар! Капли крови долетают аж до сакрофага, раскрываются алым веером на пластине, блестят в свете лампы. Сами звуки становятся сочнее, а твои руки – тяжелее.

Удар! Удар!! УДАР!!!

Больше ничего не слышишь. Ты бьешь и не можешь остановиться. В лице Троя не остается ни капли человеческого. Просто кровавая каша, но ты продолжаешь избивать. Он может выбраться из Улья, но ты не позволишь. Потому что сам ты из Улья точно не выберешься.

Каждый раз, касаясь месива вместо лица Троя, ты как будто погружаешь кулаки в горячий кисель. Но парень еще дышит, ты чувствуешь. И он улыбается. Один уцелевший глаз смотрит прямо на тебя, в нем искрится насмешка.

Ты рычишь и смыкаешь руки на его горле. Сжимаешь, на твоих ладонях набухают вены. Его ноги трясутся, пятки судорожно колотят по полу. Металлический стрекот. Музыка для ушей. Сжимаешь еще сильнее, твои липкие от крови пальцы готовы порвать ему глотку.

Наконец-то, все заканчивается. Трой больше не шевелится, искра в глазе затухла. А ты одновременно кричишь и пытаешься отдышаться. Как будто за вас обоих.

***

Можешь собой гордиться.

Троя послал враг, чтобы нарушить порядок Улья и подвергнуть опасности всех его обитателей, но ты вывел его на чистую воду и остановил негодяя. Спас не просто саркофаг от повреждения, но всю общину. Ты заслуживаешь это возвышение. Жми руку Сеферу, он тебя принимает, благодаря нему ты стал чем-то большим. Продолжай работать в том же духе – и, может быть, тебе также заменят тело на механическое и ты обретешь бессмертие.

А пока порадуйся тому, что есть. Новый бокс намного просторнее, и здесь не только койка со столом и стулом. Есть еще большой экран со множеством ярких картинок, мягкий диван, целый шкаф таблеток, принимая которые, ты чувствуешь себя человеком.

Найти женщину Р*** оказывается не сложно. Во всяком случае, ты заставляешь себя поверить, что выбрал именно ее. Напоминаешь себе об этом, когда входишь в нее. Совокупляться с ней больно, тебе хочется стонать, а эта дрянь не издает ни звука. Именно поэтому, несмотря на боль, ты берешь ее раз за разом, как только возвращаются силы.

Зараза молчит. Как будто вообще не замечает, что ты с ней делаешь. А почему тебе вообще кажется, что она должна реагировать?

Одной ночью переворачиваешь ее на спину и начинаешь душить. Кладешь руки на тонкую серую шею. Давишь большими пальцами на горло. Ваши взгляды пересекаются – и тебя бросает в дрожь. На какой-то миг ты видишь лицо Троя.

Он тебя не оставляет. Ходит за тобой по пятам. Где бы ты ни оказался, обязательно его замечаешь. Особенно тяжело становится, когда женщина рожает. Черноволосые мальчики. Черт, а ты ведь давно забыл, что не всегда ходил с лысым черепом и у тебя были черные волосы.

Ты ненавидишь этих уродцев. Маленькие, шумные, в них так много энергии. Все время хотят играть. Все время их тянет куда-то. И все время они тянут тебя за собой. Ты объясняешь им, что они принадлежат Улью и живут ради Улья, но те лишь глупо улыбаются. Точные копии Троя. Придушить бы их так же. Да ты помнишь, что Улей запрещает обитателям убивать своих детей. Выбирая между старым и молодым, Улей оставит себе молодого.

Проходит время, твои дети сами трудятся на благо Улья. Или обнулены. Ты о них ничего не знаешь и не желаешь знать. Твоя женщина давно мертва, и две после нее тоже. Слишком у них слабое здоровье. Благо, у Возвышенных всегда должна быть женщина. После спасения Улья от Троя ты никогда не спишь один.

Но вот ты начинаешь часто кашлять. Прикрываешь рот рукой, всё чаще замечаешь кровавые сгустки на морщинистой, покрытой коричневыми пятнами ладони. Работать все тяжелее, но ты не думаешь об отдыхе.

Вводишь жало, считаешь от одного до семи, вытаскиваешь жало. И так – все последующие тысячи дней. На иллюминатор саркофага стараешься не смотреть лишний раз. Еще хорошо помнишь, как тебе однажды показалось, будто оттуда на тебя смотрит Трой. Или тебе это приснилось? А тебе вообще что-нибудь снилось после той ночи?

Вводишь жало, начинаешь бормотать…

– Один, два, четыре, пять… пять… пять… пять…

Никто не помогает. Ты один. Кто ты? Где ты? Что ты делаешь, старик? И что это за жуткий инструмент у тебя в руках? Ты не можешь вспомнить собственное имя, но продолжаешь выполнять работу, суть которой стерлась из твоего сознания. Ты такая же шестеренка, как те, которые приводят в движение карусель с тварями. Только гораздо меньше и гораздо слабее. Они-то будут крутиться еще десятки, сотни лет, а вот ты уже не способен даже досчитать до семи.

– …пять… пять… – слышишь собственный хрип, полный ужаса.

Становится ясно, что нужное время давно прошло, когда смотришь на то место, куда ввел жало, и видишь кровь, просачивающуюся сквозь трещину. Картинка сменяется: ты перед дверью Р***, кровь окружает твои подошвы, пробирается к ступням и ползет вверх по ногам. Не можешь пошевелиться.

Вновь перед саркофагом. Темно-красные капли стекают по игле, срываются, падают на твой ботинок. Вот что бывает, когда держишь жало слишком долго. У тебя такое впервые. Ты плохо выполняешь свою работу и понимаешь: тебя скоро заменят.

Трой не ошибся. Не будет никакого повторного возвышения, ты слишком обычный, слишком слабовольный, слишком тупой. Все, что ты смог, это убить одну заразную крысу и наплодить Улью пару щенков – и то не факт, что Улью они полезны.

Теперь тебе точно нечего терять. Опять заходишься в кашле – к накапавшей из трещины крови примешивается твоя собственная. Очевидно, ты разваливаешься. Лишь вопрос времени, когда Улей это заметит.

Прошло много лет, но гвоздь никуда не делся. Ты его хранишь, сам не понимая зачем. Но ясно одно: в следующий раз ты сюда вернешься и будешь не добывать дальше энергию, а все-таки постараешься выбраться. Лишившись всех иллюзий, будто раньше тебе что-то принадлежало, ты наконец-то обретаешь смелость. И внутри железной коробки ты вдыхаешь запах весенней травы.

Возвращаешься в свой бокс, нужно немного поспать. Ложишься, прикрываешь глаза. И простая истина не заставляет себя долго ждать:

– Ты уже не встанешь.

Слова старого умирающего человека. Твои слова.

Не можешь пошевелить ни руками, ни ногами. Даже глаза не открываются. Годы тяжелой работы никогда не щадили тебя, и сейчас не собираются. Ты даешь слабину, покрываешься узорами трещин, и все, что ты нес через жизнь на своих плечах, обрушивается на тебя, давит, душит. Дышать все тяжелее.

Уже через полчаса тебя не станет. Останется лишь сморщенный мешок с дряблыми костями. Когда-то ты так боялся, что кто-то до тебя доберется, сотрет тебя, а теперь осознаешь, что сам же довел себя до могилы. Хотя какая тебе могила? В измельчитель – да пустить на удобрение. Даже в своей смерти ты должен принести Улью пользу. Ты же так к этому стремился. Да, может, ты в него слепо и не верил, но все равно продолжал поступать во благо его.

Можешь собой гордиться.

А теперь вдохни поглубже, старик. Это последний раз, когда твоих легких касается кислород.

Ну что же ты, зачем задерживаешь дыхание? Умирать не больно. По крайней мере, так, как сейчас это происходит у тебя. Другим-то повезло гораздо меньше. Не без твоей помощи.

Ты этого заслуживаешь.

Выдыхай.

…

***

Не больно ведь?

***

Хруст раздается неожиданно. Одновременно тихий и оглушительный, мимолётный и настолько яркий, что воспоминание будет растягивать его до конца жизни. С таким же звуком у упавшего ребенка ломается рука. То же самое услышишь, если слишком сильно надавишь на грифель карандаша.

Ты даже не уверен, вдруг тебе послышалось, но все равно в ужасе растягиваешь лицо, а в желудке как будто распускается жирный кактус.

Затылок пронзает невыносимая боль. Перед глазами белая вспышка. В ушах свистит.

Пытаешься сорваться со своего места, но не можешь пошевелиться. Со всех сторон тебя окружает ржавый металл. За стеной, к которой прижата спина, слышишь голоса. Один орет на другого. Вдруг раздается сирена. Сквозь мутное стекло иллюминатора над твоей головой начинает мигать оранжевый свет.

Ты опускаешь взгляд – и не можешь вздохнуть.

Сидишь в кресле, ноги оторваны по колено, руки – по локоть, а в голое мясо воткнуты десятки трубок и проводов. Эти же провода проникают тебе в живот, в грудь, в ребра, в шею. Ты проглатываешь слюну и чувствуешь, как она размазывается по чужеродным сосудам.

– Дай сюда!! – слышишь за спиной.

И снова адская боль, как будто из твоей головы вытащили кусок мозга. По затылку, и лопаткам ползет медленный жирный червяк. Ты страдаешь, тебе страшно, ты не понимаешь, что ты такое. Ты же точно прожил всю свою жизнь, добрался до того самого последнего вздоха, а теперь сидишь здесь, в железном коконе, как будто и не было ничего.

Больше нет сил терпеть. Ты открываешь рот – и твою темницу заполняет протяжный, полный отчаяния, страха и муки вой. Глаза слезятся, горло болит, трубки в бедрах и плечах начинают жадно сокращаться. Что бы ты ни испытывал, о чем бы ни думал, в каком бы состоянии ни находился, ты продолжаешь выделять энергию, которую тут же поглощают, всасывают. Тебе приходит это осознание, и твой крик становится еще страшнее, еще пронзительнее.

Всего раз в жизни ты слышал подобный вопль, переходящий в плач, но тогда ты был уверен, что этот звук просто не может принадлежать человеку. А теперь ты не уверен даже в том, в своей ли жизни ты его вообще слышал.

Снаружи твоей клетки паникуют, со скрипом и стуком опускается рычаг. Саркофаг, запустивший в тебя свои щупальца, вливает в тебя через них волну растворов. Они проникают в кости, разъедают плоть, разрывают вены. Что-то в тебе ломается, и больше ты не чувствуешь ни боли, ничего.

Просто сидишь, без интереса рассматриваешь свой торс, как под кожей пульсируют толстые трубки, а затем слышишь шипение. Старая железная оболочка, где ты сидишь, наполняется туманом. Он вползает в твои легкие, а после пробирается под черепную коробку, клубится в памяти. Твои глаза закрываются.

Гигантские шестеренки начинают перемещать тебя. Приятное покачивание, долгожданный покой. Пусть и недолгий.

Совсем скоро ты вернешься на работу. Тебя ждет новая жизнь. О том, что происходит сейчас, ты не вспомнишь. Никогда не вспоминал.

Непонятно лишь, столкнешься ли ты с загруженным вирусом на этот раз. И если столкнешься, позволишь ли ему наконец заразить тебя, или встанешь противопожарной стеной и продолжишь трудиться на благо Улья.

КОНЕЦ

ВЕДИ МЕНЯ, МОТЫЛЕК… (2023)

Расстояние до пункта назначения больше не казалось таким уж нереальным, так что Виктор все же сместил рычаг перед собой на пару сантиметров вперед, немного увеличив скорость «Мотылька». Единственное доказательство, что корабль действительно стал быстрее – показатели на приборной доске, ибо картина в широком прямоугольном иллюминаторе никак не поменялась и все так же представляла собой бесконечную черноту, лишенную даже звезд.

Руки пилота не замирали ни на секунду. Толкнув рычаг, отвечающий за скорость, Виктор сразу потянулся к регуляторам и повернул их так, чтобы реактор вырабатывал ровно столько энергии, сколько требуется, и ни ваттом больше. Закончив с этим, он на пару секунд включил радар – первая и последняя волна на экране в очередной раз не выявила ничего, кроме крупного объекта примерно в сотне тысяч километров. Оно и к лучшему. После радара Виктор щелкнул тумблером над головой, и с потолка на уровень глаз опустился экран, транслирующий изображения с внешнего корпуса. Коррозия определенно не собирается щадить «Мотылька», однако каким-то невероятным образом старое потрепанное судно продолжает не просто стабильно функционировать, но моментально реагировать на любую самую резкую команду пилота и даже давать прикурить многим мародерам и прочим стервятникам, предпринимающим жалкие попытки догнать его и превратить в космическую пыль.

Несмотря на шум техники, многочисленных предупреждений и прочих звуковых сигналов, Виктор моментально уловил приближающиеся шаги и посмотрел в зеркальце, установленное на подлокотнике кресла. В отражении он видел дверной проем, похожий на портал в неизведанный космос даже больше, чем вид из иллюминатора. Сначала из темноты появились руки, потом уже торс, а вскоре капитан поднялась в кабину целиком.

– Расскажи мне какие-нибудь новости, – попросила Ким, чей голос звучал так, будто в ее горло высыпали переполненную пепельницу.

– Есть хорошая новость и плохая. С какой мне начать?

Она приблизилась к Виктору и коснулась его плеча настолько осторожно, как только могла.

– Давай сразу с плохой.

– Ответа мы так и не получили, топлива у нас – кот наплакал, а «Мотылек» то и дело трясется, кряхтит, сбоит и живет буквально вопреки здравому смыслу.

И точно подтверждая слова своего пилота, корабль вздрогнул и на полсекунды все внутри него погрузилось во тьму. Этого времени хватило, чтобы электронный замок у шкафчика в дальнем углу отключился и дверь с омерзительным скрежетом распахнулась. Свет включился, и через то же зеркальце Виктор увидел лежащий на полу черный скелет, имеющий лишь неестественно длинные руки, нечто вроде легких и череп, из затылка которого тянулся огромный, толщиной с плечо, кабель.

Ким сразу же подошла к нему и начала запихивать его обратно в шкаф, как и, наверное, сотню раз до этого.

– Давай просто выкинем его! – взмолился Виктор. – Мне этот кусок мусора на хер не нужен.

– Тебе не нужен, зато кому-то другому пригодится. – Видно, она уже приловчилась. Осторожно положив железку на левую руку, правой она круговыми движениями укладывала кабель в шкаф, чтобы его житель точно поместился. – Кому-то, кто будет готов заплатить. Правда, Линукс?

И она похлопала его по металлической скуле перед тем, как закрыть дверь на вновь заработавший замок. Вообще в задачи этого робота входит помощь в пилотировании, однако он не может этого делать по двум причинам: во-первых, энергии этот «помощник» жрет столько, что корабль успеет разве что грустно крякнуть после зажигания и сразу же отрубиться. И во-вторых, что гораздо важнее, даже с одной рукой и с завязанным глазами Виктор будет лучше управлять «Мотыльком» и чувствовать себя спокойнее, чем если это будет делать старый, ржавый, не способный на смекалку и не имеющий интуиции кусок железа или из какого теста он там слеплен.

– Каждый раз, когда мы останавливаемся на какой-нибудь станции, я почему-то не вижу очередей их желающих отдать деньги за этот образец роботехнического извращения.

– Если бы ты хоть изредка высовывал нос за борт, то заметил бы, что на станциях, где мы останавливались, нет возможности даже кислород себе позволить, чего уж говорить о роботах. Не попытались нас ограбить – и на том спасибо.

– Тогда его можно хотя бы бросить в грузовой отсек.

– А ты сможешь аккуратно отсоединить его от кабеля, ничего при этом не повредив? Лично я в роботах ничего не понимаю, как и Айзек. – В ответ Виктор громко вздохнул, а Ким провела рукой по шкафу, в котором в вечном сне покоился Линукс. – По крайней мере, у тебя тут компания.

– Лучше оказаться в открытом космосе без скафандра, чем в одном помещении с этой жестянкой.

Теперь уже вздохнула Ким.

– У тебя вроде была и хорошая новость.

– Да, точно. – Виктор включил автопилот, наклонил рычажок на другом подлокотнике кресла, и то повернуло его лицом к капитану. – Хорошая новость в том, что могло быть и хуже.

– Вот уж обнадежил. – Она посмотрела на оставшееся расстояние и кивнула на выход. – Пойдем, поговорить надо. И выпьем кофе. Это приказ.

Не спавший уже почти сутки Виктор и не думал спорить с капитаном. К спинке его кресла был прикреплен костыль. Виктор осторожно достал его, оперся на него, вложив в руку всю свою небольшую силу – и оторвался от кресла. Коленки не заставили себя долго ждать и предательски затряслись. Ноги Виктора, казалось, удерживали вес целой галактики. Можно даже подумать, что стоит сейчас пылинке приземлиться ему на голову – и кости сразу же треснут и переломаются.

Сжав зубы и слегка нахмурившись, пилот отправился следом за капитаном. Выход из кабины начинался тремя ведущими вниз ступеньками – самая тяжелая и нелюбимая часть корабля у Виктора. Всего три ступеньки, но первое время мужчине казалось, что легче будет преодолеть девять кругов ада. Теперь-то он привык и стал относиться к этому проще – всего лишь мысленно материться.

Темный коридорчик соединял кабину с кают-компанией, а в середине его находился шлюзовой – он же стыковочный – отсек. Виктор проковылял мимо последнего, и все, что было дальше, воспринималось не сразу, а как бы накладывалось друг на друга слой за слоем. Сначала лица коснулся теплый неяркий свет, в котором потом появился широкий стол и окружающий его диван в форме полукольца, кухонный уголок, барная стойка у стены с установленной на нее кофемашиной, полки с книгами, журналами, планшетами и разными цветастыми коробочками. Затем Виктор услышал разговор – достаточно тихий, чтобы не понять, о чем он, но при этом все равно ощущать некое спокойствие, уют, как в круглосуточной забегаловке после полуночи. Последней Виктор услышал песню, которую негромко воспроизводил потрепанный пузатый музыкальный автомат, установленный у двери, ведущей в жилой отсек.

Если верить бегущей строке на аппарате, то внутри корабля, практически дрейфующего в полном одиночестве по безграничному космосу, сейчас звучал голос Роя Орбинсона.

На диване развалился широкоплечий мужчина в рабочем комбинезоне и легкой куртке. Увидев Виктора, он присвистнул:

– Я все думал, что это «Мотылек» так скрипит, ан нет, ошибся. Оказалось, это ты решил нас проведать. Что, Вролик, соскучился?

– Опять ошибся. Скрипел не я, а твои извилины, пока ты придумывал эту шутку.

– Но она ведь удачная?

Виктор посмотрел на шипящую кофемашину, возле которой уже расставляла кружки Ким, на работающую микроволновку, на музыкальный автомат и ответил:

– Смешнее твоей шутки только идея включить здесь все. Тоже ты придумал?

– Нет, я, – ответила Ким.

– Либо ты настолько уверена, что у нас все получится, – подытожил Виктор, присаживаясь рядом с Айзеком. – Либо ты настолько отчаялась.

Она была на несколько лет старше Виктора, но, благодаря вечно хмурому лицу последнего, все равно выглядела моложе. У нее короткие светлые волосы с небольшой косой челкой, морщины на лице, а со спины она вообще больше похожа на парня, но все равно было в ней что-то привлекательное, но что конкретно – Виктор вот уже сколько лет не мог определить.

Ким разлила кофе по кружкам, поставил их на поднос и перенесла на стол, после чего удалилась к микроволновке. Через пару минут воздух наполнился восхитительным ароматом горячей выпечки. На широкой тарелке Ким подала золотистые пышные круассаны. Виктор с недоумением посмотрел на Айзека, тот пожал плечами и кивнул в сторону капитана. Она пояснила:

– Мы слишком долго были в темноте, тишине и неопределенности. Даже друг друга толком не видели: ты, Виктор, все время в кабине, а Айзек в машинном. А если вдруг пересекались, могли и поругаться.

– Не представляю, о чем ты, – произнес Виктор и ткнул Айзека локтем. – Когда я вижу нашего механика, мне хочется только крепко-крепко его обнять.

Айзек усмехнулся и закинул ногу на ногу. Ким снова вздохнула и покачала головой в духе: «обоим под сорок, а ведут себя как мальчишки». Сказала же она другое:

– Сколько до сближения?

– Ты видела, примерно два часа.

– И много ли после этого останется энергии?

– Учитывая, что мы даже не знаем, где находится ближайший флот-полис, далеко мы не продвинемся, – признал Виктор, и Ким отпустила слабую улыбку, надеясь, что ее поддержат.

– То есть мы никак не усугубим наше положение, если сейчас позволим себе включить свет, послушать музыку и вкусно поесть.

– А мне нравится твой оптимизм, – сказал Айзек, взял вилку с ножом, разрезал круассан и, увидев вытекший горячий шоколад, задумался. – Не знал, что у нас есть такой деликатес.

– Я, кстати, тоже, – вставил Виктор. Последние месяца три они в основном давились сухарями и отвратной питательной пастой.

– Честно говоря, мне хотелось устроить сюрприз, когда доберемся до цивилизации. Отпраздновать, так сказать, что выжили. Но, по-моему, когда мы обнаружили чужой корабль, это тоже своего рода праздник.

– К слову о корабле. – Айзек обратился к Виктору. – Ответа от него так и не получили.

Пилот покачал головой.

– И на что мы тогда надеемся? Может, он давно разграблен и на нем тоже нет ни топлива для двигателей, ни энергетических стержней для реактора. Я же правильно понимаю, что он до сих пор не включал двигатели?

– Верно, он просто дрейфует, – ответила капитан. – Но мы точно знаем, что он функционирует. Будь он совсем обесточен, мы бы его и не обнаружили.

– Почему тогда нам не ответили?

Тут уже сказал Виктор:

– Возможно экипаж находится в гибернации. Если все отсеки корабля работают, как положено, то и гибернаторий тоже. Люди там спят и не знают, что что двигатели не работают.

– Разве экипаж не должен просыпаться сразу, как только корабль сбился с курса или вроде того?

– Так ведь он и не сбился с курса. Он направляется в том же направлении, только, раз двигатели выключены, постепенно сбрасывает скорость.

Айзек всем своим видом показывал, что его не очень убеждают аргументы напарников. Виктор поинтересовался:

– Мне кажется, или ты давно придумал какой-то другой способ, как нам спастись?

Ответа, конечно, не последовало. Объект, на сближение с которым экипаж «Мотылька» пожертвовал всеми оставшимися ресурсами, был их единственным шансом выбраться из дальнего космоса. Все успели соскучиться по людям. Обычным, нормальным людям, таким же выжившим представителям человечества, как Ким, Айзек или Виктор, а не по тем ублюдкам, которые уничтожают чужие корабли.

Чего уж говорить, даже Виктор, который обычно не желает знать мира за стенами «Мотылька», не отказался бы сейчас поковылять по палубе одного из десяти кораблей форт-полиса, посидеть в баре и послушать сплетни тех, кто рождается, живет и умирает, ни разу не вылетая за пределы родного крейсерского объединения.

Продам Линукса, думал пилот, и схожу в кино. Он до сих пор не мог поверить, что когда-то давно все люди, в панике покидая родной мир, брали с собой только самое необходимое – инструменты, документы, еду и прочее, – но нашлись гении, додумавшиеся закачать на жесткие диски сотни тысяч гигабайт фильмов, сериалов, электронных книг и песен, чтобы потом продавать их будущим поколениям.

Они играли в карты, когда «Мотылек» звуковым сигналом оповестил их о сближении.

– Ну, давайте хоть посмотрим, с чем имеем дело, – решила Ким.

Она первая пошла к кабине. Следовавший за ней Айзек вдруг остановился, замялся и посмотрел на Виктора:

– Первым я пойду или?..

– Да иди уже.

Только когда Виктор взобрался на неприступную гору в виде трех ступенек, зашел в кабину и сел в свое кресло, прицепив костыль к положенному месту на спинке, он устремил взгляд в иллюминатор.

Это судно превосходило размером «Мотылька» раз в восемь. В его форме не было ничего выдающегося. Даже напротив – внешне корабль выглядел примитивно. Как будто его инженер решил взять выходной и доверил проектирование трехлетнему сыну. Два гигантских цилиндра, соединенные в передней части кубом – не считая множества отростков, панелей и остальных деталей, вот и вся его основа. Но даже настолько простая геометрия вызывала у Виктора неприятное ощущение в районе позвоночника. Пилот чувствовал себя моллюском, которого течение безжалостно выбросило прямо на отдыхающего, но готового в любой момент проголодаться кита.

– Ты знаешь, что это за корабль? – спросила Ким.

Виктор узнал его с первого взгляда.

– Грузовой корабль «Баггейн». И выглядит, на удивление, хорошо. Их не создают уже лет восемьдесят. Когда человечество бежало с Земли, наибольшая его часть спаслась именно на «Баггейнах». Эти судна тогда отличались надежностью, хотя и собирались чуть ли не на конвейере.

Пока Виктор отключал автопилот и брал управление на себя, Ким включила рацию:

– Грузовой корабль «Баггейн», это «Мотылек», прием!

Где-то через полминуты она повторила запрос, затем еще через минуту. И каждый раз ее слова улетали в пустоту. Виктор смотрел на капитана в ожидании приказа, женщина ему кивнула, затем сказала в рацию:

– «Баггейн», говорит «Мотылек», мы производим экстренную стыковку с целью дозаправки, прием.

Практически всю свою жизнь Виктор посвятил изучению космических кораблей, так что ему даже не понадобилось вспоминать, где у «Баггейна» находится стыковочный отсек. Знание этого было ему столь же очевидно, как и способность дышать. Несмотря на свое плачевное состояние, «Мотылек» продолжал слушаться своего пилота. Виктор обнаружил нужное место, осторожно подобрался к нему так, чтобы люки стыковочных отсеков кораблей смотрели ровно друг на друга, и нажатием пары кнопок запустил процесс стыковки. Вскоре между суднами образовался узкий переход, в стенах которого также находилась топливная магистраль.

– Как минимум, они не против, что мы к ним присосались, – сказал Айзек.

– Если бы еще они сами нам сказали об этом, – пробормотала Ким. – И поделились с нами топливом.

«A candy-coloured clown, they call him “Sandman” / Tiptoestomyroomeverynight…» – долетали до кабины слова песни из кают-компании, пока члены экипажа молчали, задумавшись об одном и том же.

Первым молчание прервал Айзек:

– Ничего не поделать. Если на этой посудине некому нажать на кнопку, чтобы начать переливание топлива, придется нам самим это сделать. Так ведь, Ким?

Капитан кивнула. Всем им не привыкать к такому. Честно говоря, таким-то образом они и выживают. Находят заброшенные корабли – либо то, что от них осталось, – собирают все имеющее какую-нибудь ценность, а затем продают на флот-полисах или, если дела совсем плохи, на бедных космических станциях. Но на сей раз дело не казалось таким же естественным. Как минимум потому, что по внутренностям найденного корабля переливается энергия, а это значит, что на нем точно кто-то есть.

– Значит, «Баггейны» были чем-то вроде Ковчега при потере Земли. – сказала Ким, потом спросила Виктора: – А после этого ввели какое-то правило по количеству людей на борту?

– Конечно! Средний размер экипажа – восемь человек. «Баггейны» в частном владении никогда не были, а являлись собственностью флот-полисов, то есть летали на таком лишь работяги, подписавшие контракт. Ну и, наверное, летают до сих пор.

– Значит, еще вероятнее, что нам не отвечают по той лишь причине, что весь экипаж до сих пор находится в гибернации. Тогда нам тем более надо добраться до них и разбудить.

Когда речь идет о решении чужих проблем, сразу начинаешь меньше волноваться о собственных бедах, так что слова Ким придали уверенности в первую очередь ей самой. Действительно, почему бы не совместить приятное с полезным.

– Тогда вы готовьтесь, – сказал Виктор, – а я покопаюсь в своих архивах, у меня точно есть схема «Баггейна». Буду вести вас.

– Айзек, ты тоже? – спросила Ким, уже покинув кабину и увидев, что механик идет следом.

– Нет, что ты! Я просто отпущу тебя одну, позволю тебе там умереть, потом пойду на твои поиски в одиночку и тоже подохну.

– Хороший план, только не рассказывай его Виктору.

– Вообще-то я этот план и придумал! – донесся насмешливый голос пилота.

Очевидно – даже при желании – Виктор никак не мог бы составить напарникам компанию, однако пользу он определенно приносил. Во-первых, как навигатор, направляющий по незнакомым отсекам и помогающий отыскать нужный; во-вторых, как опытный пилот, который сможет в случае опасности вовремя взять управление и спасти корабль от внешних угроз; и в-третьих, как единственное звено, связывающее Ким и Айзека с теплом, комфортом и безопасностью любимого «Мотылька».

Через полтора часа все были готовы. Выключили и музыку, и свет, и вообще все на корабле, за исключением необходимых приборов в кабине. Теперь вся оставшаяся энергия направлялась на поддержание связи. Виктор нашел нужные схемы «Баггейна» и перенес их на свисающий с потолка экран, тем временем его напарники закрепили на головах шлемы, на лица каждого лег болезненный бледно-зеленый цвет от встроенных датчиков и показателей. Виктор вручил обоим переговорные устройства – приборы овальной формы толщиной с большой палец, которые крепятся на левом запястье.

– Мне действительно надо это делать? – спросил пилот у капитана, как у матери, заставляющей ребенка съесть еще одну последнюю ложку противной каши.

– Это приказ, – кивнул Ким. – Даже будучи одними из последних представителей человечества, мы не должны забывать о порядке и правилах.

– Да-да, так точно. – Виктор зевнул, осторожно размял плечи и забормотал: – В общем, для контакта с вами я буду использовать три канала. На ваших же рациях всего две кнопки: левая для связи непосредственно со мной, а правая – наш общий канал. Вопросы?

Вопросов не было, однако Айзек заметил:

– С каждым разом у тебя инструктаж все короче.

– Краткость – сестра таланта. Давайте проверимся. Общий канал!

Ким нажала на правую кнопку на коммуникаторе.

– «Мотылек», прием. – Ее голос повторился не только во всей кабине, но и в шлеме Айзека. Последний поступил таким же образом. Пока говорили в общий канал, на пульте управления Виктора горела желтая лампочка.

– Хорошо. Ким!

Капитан нажала на левую кнопку и вновь сказала:

– «Мотылек», прием. – В этот момент у Виктора загорелась зеленая лампочка.

– Связь есть. Айзек!

– «Мотылек», прием! – Красная лампочка.

– Прекрасно. Мы отстроились.

Айзек набрал в легкие освежающего кислорода, заправленного в скафандр, и сделал первый шаг к выходу.

– Ну что ж, за дело?

– Да, – сказала Ким. – Пойдем.

Виктор не провожал их взглядом, сосредоточившись на схеме «Баггейна». Пока он искал расположение стыковочного отсека, через который на корабль должны попасть его партнеры, тяжелые ботинки скафандров сталкивались с металлической поверхностью и наполняли черноту в глубине «Мотылька» нескончаемым эхом. Топот оборвался закрытием шлюзового люка, по звуку напоминающим шум водопада. Виктор остался один на судне.

***

– «Мотылек», прием! – дошел по общему каналу голос Айзека. – Кажется, мы зашли в кают-компанию!

– В смысле?! – не сдержался Виктор. – Ты уверен?

– Я вижу стол, диваны, кухню, настольный теннис. На что это еще может быть похоже, на арсенал?

– А в чем проблема? – спросила капитан.

Виктор точно знал, в какой части «Баггейна» оказались его напарники, однако, если верить его схеме, от шлюзового отсека один-единственный коридор должен был вывести в центр пожарной безопасности, а не в кают-компанию.

Пилот зажег желтую лампочку и сказал в микрофон:

– Не считая коридора в шлюзовый отсек, вы видите один выход или два?

– Два, – ответил Айзек.

– Судя по всему, строение у нашего «Баггейна» такое же, как и у всех, и все отсеки в нем имеют одинаковую форму, но их поменяли местами.

– А ради чего?

– Может, капитан судна решил устроить перестановку, черт знает.

– И какими же новостями ты нас обрадуешь? – спросила Ким.

– Вообще-то на наш план это практически не влияет. Три самые важные части корабля – мостик, машинное отделение и гибернаторий – имеют особые формы, и поэтому остаются там же, где и должны.

– Ну, нам надо до гибернатория. Куда двигаться?

– Левый коридор.

– Принято.

Далее напарники доложили, что попали в жилой отсек. Все койки, конечно, пустовали, а на ощупь были холодными.

– Там как вообще? – спросил Виктор. – Светло, или вы фонариками пользуетесь?

Ответ пришел от Айзека:

– Свет есть, но приглушенный. Я сначала думал, что, уловив наши движения, он загорится ярче, но нет.

Из жилого отсека было всего два перехода, один из которых вел назад в кают-компанию. Ким и Айзек, конечно, возвращаться не собирались. Один раз механик с согласия капитана крикнул, есть ли кто на корабле, но в ответ получил только собственное эхо. На переживания же Виктора Ким ответила, что вокруг не видно ни тел, ни крови, ни каких-либо следов борьбы. Внутри «Баггейн» выглядел очень чисто и прилично.

На карте у Виктора самый длинный коридор был не больше мизинца, однако пилот знал: на самом деле все переходы между отсеками невозможно пройти за пару секунд. И все равно его каждый раз напрягало, когда Ким и Айзек отключали рацию и не появлялись минуту, другую… третью. Он даже не мог разобраться, волнуется ли он в первую очередь за них, блуждающих по металлическим внутренностям старого, как выживание человечества в космосе, безмолвного корабля, или же за себя, сидящего в темноте и одиночестве на еле живом «Мотыльке», без возможности защитить себя и с бездушным механическим наблюдателем в дальнем шкафу.

Из тяжелых густых мыслей его вытащил голос капитана:

– «Мотылек», прием. Вошли в душевую.

– Принято. Из душевой должно быть четыре выхода. Чтобы попасть в гибернаторий, вам надо пойти в тот, который находится прямо напротив перехода в жилой отсек.

– Поняла. Спасибо.

Максимум, через семь минут Ким и Айзек окажутся в последнем очевидном месте нахождения экипажа «Баггейна». Когда их разбудят, помощь Виктора, возможно, даже не понадобится. Пилот чуть отдалился от микрофона и позволил себе немного расслабиться, когда вдруг зажглась зеленая лампочка.

– «Мотылек», прием! Виктор!

Виктор потянулся к кнопке приема резче, чем стоило, так что в локте неприятно закололо, что мужчина почувствовал лишь позже, отвечая:

– На связи. Что случилось?

– Я только вышла из душевой, как за мной закрылась дверь. Там остался Айзек!

– Погоди. – Виктор отключился от Ким и настроился на канал механика: – Айзек, прием! – Потом еще через несколько секунд. – Айзек, ответь мне! – В третий раз ответа тоже не последовало, но Виктор все равно передал: – Если дверь захлопнулась, открывать ее нет смысла, сил не хватит. Дойди до гибернатория другим путем. Тебе надо пройти по тому коридору, который идет левее от того, куда пошла Ким. Зайдя в следующий отсек, идешь в правый коридор. А затем, оказавшись в еще одном отсеке, вновь идешь направо, и попадешь в гибернаторий. Надеюсь, информацию ты принял… Айзек, твою мать, скажи что-нибудь!

Так ничего и не дождавшись, Виктор переключился на общий канал:

– Ким, прием.

– Слышу тебя, ну что там? – Ее голос оставался твердым, и пилот задавался вопросом, каких трудов ей стоит поддерживать его таким.

– Я сообщил Айзеку другой маршрут до тебя, но ответа не получил.

– Что это вообще была за херня? Дверь ни с того ни с сего просто закрылась за мной.

– Поскольку один из выходов из душевой вел в гибернаторий – одну из самых важных частей корабля – вероятно, сработала система безопасности. Дверь закрылась, чтобы оградить спящий экипаж от нарушителей или от огня, но сделала это с задержкой ввиду того, что «Баггейн» долго находится в энергосберегающем режиме.

– Разве это так работает?

Виктор просто озвучил одну из догадок, а единственный, кто мог бы дать им более-менее правильный ответ, отказывался выходить на связь.

Впрочем, Айзек был не единственным, кто непонятным образом исчез.

– «Мотылек», прием. Я в гибернатории. Виктор… – капитан запнулась, сама не в силах поверить следующим словам, – все камеры пусты.

***

Спонтанный вопрос Виктора даже показался ей смешным.

– Я вижу перед собой восемь камер, и в них – никого. Как, по-твоему, может ли мне это показаться?

Только сейчас пилот заметил, как сильно вспотели его ладони. Он ненадолго убрал палец с кнопки, выпрямился, осмотрел кабину – из темноты на него, не мигая, взирали десятки желтых и зеленых огоньков. Тишину заполнял шум работающей электроники. Несмотря на отсутствие света и напарников на борту, «Мотылек» все равно внушал чувство безопасности, спокойствия, привычного мира.

Виктор глубоко вздохнул и вернулся в общий канал.

– Капитан, какие будут приказы?

– Знаешь, я тут подумала. Члены экипажа точно не в гибернации, но на этот корабль и не нападали, слишком уж он чистый. А что, если та закрывшаяся дверь не была запоздалой системой безопасности? Вдруг эти ублюдки все время сидели в командном центре, следили за нами через камеры, и они же разделили нас с Айзеком…

Могли ли они напасть на Айзека сразу же, как тот оказался один в душевой? Если да, то они, кем бы они ни были, скорее всего, сняли с его запястья и переговорное устройство. Виктор переключил канал – вместо желтой лампочки загорелась зеленая – и задал самый важный вопрос:

– Ты вооружена?

Ким тоже отключила общий канал и сказала почти шепотом.

– У меня клепальный молоток, но болтов маловато.

Её ответ не успокоил ни на каплю. Назвать клепальный молоток оружием – почти то же, что назвать Виктора человеком из стали. Это просто инструмент для инженерных работ, который используется для забивки гвоздей и установки заклепок. Если понадобится, им можно убить человека, но тому придется оказаться очень близко.

Ким заговорила раньше Виктора:

– Добраться до «Мотылька» прежним путем я уже не смогу. Да и возвращаться нет смысла, в нынешнем состоянии корабль далеко не улетит.

– Давай я тогда тебе…

– Кто-то идет, – вдруг сказала Ким и отключилась в ту же секунду, как слух Виктора уловил с ее стороны едва различимый звук приближающихся шагов.

Пилот знал, что Ким нужно быть полностью сосредоточенной, способной не дать себя врасплох и готовой сопротивляться, но зачем-то раз за разом нажимал на кнопку связи и просил ее ответить. Зеленая лампочка все не загоралась.

Внезапно зажглась желтая. И по ушам ударили резкие сильные помехи. Настолько громкие, что в мозг как будто воткнули миксер и включили на полную мощность.

Сразу же появилось неосознанное желание вообще обрубить связь, лишь бы избавиться от проклятого шума, и Виктор уже собрался было сделать это, пока не разобрал в помехах:

–…их нет… – и «Мотылек» утонул в космической тишине.

***

– «Мотылек», прием.

Услышав такой знакомый и как будто даже расслабленный голос Ким, Виктор ответил моментально:

– Слышу тебя! Все хорошо.

– Да, я встретилась с Айзеком.

– Он с тобой?

– Вот, поздоровайся.

Судя по всему, Ким протянула свое запястье к напарнику, и Виктор услышал голос механика:

– Что, Вролик, соскучился?

– Ты долбаный сукин сын! Почему не выходил на связь?! – Он не слышал вопроса, и Ким повторила. Более деликатно.

Айзек рассказал, что дверь в душевой закрылась буквально перед его носом, так что даже ударила по шлему, покрыв стекло трещинами. Больше от неожиданности, чем от удара, механик упал, а следом за закрывшейся дверью и свет в душевой выключился. Переговорное устройство сорвалось с запястья, а найти его Айзек уже не смог. Возможности ответить не было, но через шлем он слышал, как Виктор построил ему маршрут до гибернатория.

Теперь же, поскольку в шлеме ничего не было видно, Айзек снял его и держал на поясе. Следовательно, постоянно слышать Виктора и отвечать ему могла только Ким.

Жалея, конечно, о безвозвратно утраченном переговорном устройстве, но все-таки больше радуясь, что Айзек цел, Виктор сообщил Ким, что, раз отсутствие выбора вынуждает их остаться на «Баггейне», самостоятельно перелить топливо и раздобыть энергетических стержней, то достаточно близко к ним должно находиться машинное отделение, откуда как раз можно достать стержни.

– Либо, – нервно усмехнулся в пилот, – можете разделиться. Механик пусть идет в машинное отделение, а капитан – на мостик.

– В одиночку иди сам, если хочешь, – получил он в ответ. – А мы с Айзеком разделяться не планируем, спешить нам вроде некуда.

От гибернатория в разные стороны тянулось четыре коридора, Виктор направил напарников в соседний от того, через который прошел Айзек. Следующим отсеком оказалась лаборатория. Как и на всем остальном корабле, в ней не нашлось ничего, что намекало бы на события, произошедшие до появления «Мотылька».

В этот раз Ким решила задержаться и поискать припасы – бинты, антибиотики, медицинские инструменты лишними точно не будут. Можно ли было считать это воровством? Виктор не знал, да и ему было плевать. Зато он знал наверняка – если экипаж чужого корабля не отвечает тебе, не встречают тебя у себя на борту и не подают вообще никаких признаков своего присутствия, то они либо мертвы, либо точно не друзья.

Перед лицом Виктора зажглась желтая лампочка. По общему каналу Виктор услышал много шорохов и разных звуков: открываются дверцы шкафчиков, звенят металлические предметы, кто-то переходит с одного места на другое… вроде различается бормотание Ким.

– …беги. Сейчас же. – Это был не приказ и не совет. Незнакомый голос, прозвучавший в кабине «Мотылька», не имел интонации. Не имел вообще ничего живого. Вдоль позвоночника Виктора как будто провели кончиком ножа.

– Кто это говорит?! На связи «Мотылек»! Я говорю с членом экипажа «Баггейна»? Прошу, ответьте.

Конечно, Виктор ни на что не надеялся. Больше из общего канала ничего не доносилось. Пилот хотел переключиться на Ким и сообщить ей о том, что он только что слышал, но замер. Теперь на его лицо лег алый свет, а слух уловил достаточно молодой мужской голос, растягивающий некоторые буквы, так что получалось нечто между беззаботным напеванием и змеиным шипением.

– О да! Голос, но не мой, что слышу я в своих ушах, и какое же это блаженство! Я будто комета, покрывшаяся ледяной коркой, которая трескается и испаряется, стоит попасть под луч солнца!

Человек продолжал нести абсолютную чушь. Он был рад услышать Виктора, но собственный голос радовал его куда сильнее. Виктор ответил:

– Говорит пилот корабля «Мотылек», что сейчас пристыкован к «Баггейну».

– М, да, мотылек, прекрасно-прекрасно. Чудесное создание, оно помогает жить моментом, но смерть – за ее крыльями. Оно приведет тебя к свету, но обязательно сгорит.

– С кем я сейчас говорю? Как ваше имя?

– Имя – что ваши пиджаки. Есть хорошие, а есть плохие. Сегодня есть – завтра нет. Пока одни надевают, за других выбирают. Я не из первых, увы. Слишком глуп я был, да таким остался… но все же поумнее некоторых, да-да. А вы из каких?

– Я Виктор.

Тот человек сразу начал рассуждать, сам ли Виктор считает себя Виктором, или это потому, что все его так называют. Пилот так и представлял, как паренек лет двадцати трех сидит на полу в каком-нибудь темном углу, раскачивается из стороны в сторону, и чуть ли не целует переговорное устройство, подключенное к скафандру, пока говорит, говорит, говорит.

Виктор переключился на Ким и сообщил, что рацию Айзека все-таки нашел один из обитателей «Баггейна» и у него очевидно серьезные проблемы с головой. Его напарники в то время как раз приближались к машинному отделению.

К удивлению Виктора, Ким поинтересовалась таким тоном, будто играла в карты и, подхваченная азартом, чувствовала близость успеха:

– Ну он же не кажется опасным?

– Ким, у парня на чердаке вообще пусто. Все такие опасны!

– Но пока вас с ним разделяет несколько десятков стен, он тебе ничего не может сделать. И ты сам сказал, что он вроде бы тебе рад. Может, тебе удастся заставить его помочь нам? – И она продолжила развивать мысль быстрее, чем Виктор успел отказаться: – Раз он нашел рацию в душевой, то он сейчас находится в противоположной от нас половине корабля. То есть ему до мостика – рукой подать. Пока мы с Айзеком будем возиться со стержнями, ты мог бы попросить его нажать пару кнопочек и тем самым перелить топливо в «Мотылька».

– А не ты ли говорила, что спешить некуда?

– Это же не значит, что я готова ночевать на этой посудине! И даже если нам самим придется добираться до мостика, то твой новый друг хотя бы сможет провести разведку и сказать, какие отсеки нас ждут.

Ким не стала отключаться. Виктор уловил, что звуки их шагов, ранее звучавшие с одинаковой громкостью, постепенно стали различаться. Топот Айзека остался где-то на границе слуха, а капитан прошептала так тихо, как только могла:

– И с Айзеком что-то не так.

Ким казалось, что, когда дверь душевой за ней закрылась, Айзек стоял в центре отсека, но никак не рядом с выходом, чтобы опускающаяся металлическая створка зацепила его по шлему. Но она не была уверена. Механик выглядел так же, говорил так же, вел себя так же. Так что капитан взмолилась, чтобы Виктор не задавал лишних вопросов, а помог им как можно скорее убраться с «Баггейна».

– Так точно, – ответил пилот и переключился на Красного. Так он решил называть парня, нашедшего рацию Айзека.

Узнать, чем он занимался на корабле, куда пропали остальные члены экипажа и как долго уже «Баггейн» находится в таком состоянии, не удалось. На все вопросы Красный отвечал бессмысленными тирадами.

– Не может же пропасть то, чего нет. А то, что есть, вполне способно исчезнуть, но считается ли оно пропавшим, если ты его видишь? Не зря говорят, что нельзя верить своим глазам. Вот ты, друг мой, глазам не веришь, точно не веришь, ведь их у тебя нет. Для тебя «Баггейн» – лишь голоса, вгрызающиеся в черепную коробку. А у меня глаза есть – и я не могу им верить, нет, ибо приведут они меня прямиком в пустоту. Она предстает перед всеми – это значит, что и в тебе ничего не остается, и становишься ты жалкой куколкой.

– А мне ты можешь довериться? – поинтересовался Виктор и, немного подумав, добавил: – Раз у меня… нет глаз.

– Ну конечно! Я же то и говорю! Ты стремишься к теплу и свету, хоть такой ма-аленький и слабый. И увы, твоя жизнь коротка, зато беззаботна! Веди меня, мотылек!

Виктор на пару секунд отключился от Красного, усмехнулся, выругался, и вернулся в канал. Он спросил сумасшедшего, не мог ли он дойти до мостика и оттуда запустить процесс передачи топлива с «Баггейна» на его корабль. Если у него получится, то Виктор примет его на борт «Мотылька». И, конечно, накормит.

– Господи, голод в моем желудке еще сильнее голода душевного! Я съел бы целого быка, да еще вместе с косточками. Но быков здесь не отыскать, как и во всей вселенной, наверное, – если мы говорим не о старых картинках, – а мясо бедных человечков – очень, очень плохая диета! Как-то я отрезал у себя часть пальца, хотел обжарить да сорвать мясцо, так потом несколько дней мучился от болей – еще более сильных, чем когда истекал кровью!

– Помоги мне, и я помогу тебе.

Впервые Красный ответил не сразу. С одной стороны, Виктор вообще не видел у собеседника какого-либо выбора. Тут либо жить, либо подыхать. Но с другой, учитывая неуравновешенность парня, нельзя было предугадать его ответ.

– Мы же теперь товарищи до гроба? Я одарил тебя своими глазами, которым сам не доверяю, а ты поделишься со мной своими крыльями?

– Конечно.

– В таком случае, я сделаю, что ты просишь, о мотылек, милая букашка, но мне понадобится твоя помощь. Видишь ли, дыры в моем мозгу не уступают по размерам дырам в стенах этого объекта. И даже если бы я что-то и помнил из того, что, к счастью, не могу, то сейчас все не то и не так.

Более-менее Виктор понял, что Красный пытался ему объяснить. Пилот с горем пополам узнал, как передвигался Красный после того, как подобрал переговорное устройство, и стало ясно, что парень находится в паре отсеков от мостика.

Двигаясь вроде бы в верном направлении, парень не переставал говорить, будто всем своим существом боялся остаться в тишине хоть на минуту. Он рассказывал, как ему снился сон, в котором он оказался на Земле, что странно, ведь он родился спустя много лет после того, как с нее сбежали остатки человечества. И во сне этом он сидел на скамейке с приятелем и смотрел на солнце, касавшееся горизонта. С каждой минутой оно становилось все больше и больше, пока не заняло собой вообще все поле зрения. Все постройки на фоне превратились в тонкие хрупкие силуэты, они начали крошиться, медленно рассыпаться и попросту исчезать, будто никогда их и не было. Пока весь мир растворялся перед глазами, точно мираж в пустыне, два друга продолжали сидеть, не чувствуя ни волнения, ни страха. Одно лишь принятие.

– Алло? Меня слышно? – Виктор отвлекся и теперь даже не мог понять, как долго Красный пытался добиться от него ответа. – Мотылек, ты же не улетел без меня? Алло?

– Да, да, я тут, – ответил пилот.

Сразу после этого загорелась желтая лампочка.

– …ты тут сдохнешь, – сказал тот же безжизненный голос, но теперь Виктор не сомневался, что он принадлежал Красному. – Конец связи.

Не успел пилот и подумать, как все приборы перед ним погасли, а за спиной раздался резкий скрежет металла, больше похожий на визг умирающего.

Виктор вскрикнул, по всему его телу прошлась электрическая волна. Она скрутила живот, а затем задержалась в пальцах ног, отчего те онемели. Только теперь пилот почувствовал: он настолько вспотел, что к его телу прилипла вообще вся одежда.

Сбой прекратился, и вся электроника в кабине вновь ожила, появился тусклый свет. Уже понимая, что это было, Виктор развернул кресло и увидел Линукса. Верхняя половина жуткого робота, вывалившаяся из шкафчика, упала так, что теперь его неработающие оптические визоры, напоминающие просто пустые глазницы, смотрели прямо на Виктора. И будут пялиться ему в спину, когда тот будет работать.

– Вот мерзкий ублюдок, – процедил Виктор сквозь стиснутые зубы. У него самого не было никакой возможности вернуть Линукса обратно в шкаф и закрыть. – Когда же я от тебя избавлюсь.

Руки все еще дрожали, и так сильно, что попадать пальцами по нужным кнопкам удавалось далеко не сразу. Виктор вернул кресло в прежнее положение, связался с Красным и с нескрываемой злостью спросил, что это за спектакль парень устраивает в общем канале.

– «Ты тут сдохнешь»? Это еще что за на хер?!

– Мотылек, в чем я провинился? – изумился в ответ Красный. – Я же просто спросил, не улетел ли ты без меня… Больше я ничего не говорил.

***

Красный клялся и божился, что не говорил ничего плохого, но Виктору точно не послышалось. Голос, вещавший в общий канал вот уже какой раз, был таким же, как у Красного, только лишенный каких-либо эмоций. Может быть, у Красного случаются приступы, когда он не является собой? Пилоту это совсем не нравилось.

Честно говоря, было сильное желание, когда Красный выполнит свою часть уговора и перельет топливо с «Баггейна», просто отключиться и забыть о нем, оставить помирать на этом чертовом корабле. И команда только поддержит Виктора. На них троих-то еды чудом хватает, а от четвертого голодного рта легче никак не станет. Тем более если речь идет об обезумевшем вконец горемыке, жравшим собственные пальцы.

– «Мотылек», прием.

– Слышу тебя, Ким, – сразу ответил Виктор, а затем добавил, зачем-то понизив голос: – Как у вас дела?

– Мы нашли энергетические стержни. Из восьми на своем месте оставалась только половина. Один мы оставили, чтобы хватило на передачу топлива. С собой несем лишь два.

– Почему не три?

– Айзек случайно повредил его инструментом при извлечении, – голос Ким ясно намекал, чтобы Виктор больше не задавал вопросов, хотя те появились незамедлительно.

Случайно?! Айзек, конечно, бывал балбесом, но когда дело касалось механизмов, лучшего механика Виктор попросту не знал. Можно допустить, что и у лучших из лучших в одном случае из ста возникают промашки. Но неужели та самая одна неудача с однопроцентной вероятностью решила случиться именно на «Баггейне»?

Или же Айзек специально сломал один из работоспособных стержней, надеясь затем другими способами избавиться от остальных?

– Я помогла Айзеку достать оставшиеся стержни, – сообщила капитан. – Сейчас они у меня в рюкзаке. Заряда в них нам должно хватить. Скажи, нам нужно тащиться на мостик?

– Я уговорил Красного, он согласился перелить топливо.

– Красный, значит. Ну ладно.

– А ты случайно не слышала? Он в общий канал ничего не говорил? – спросил Виктор, а в ответ получил нескрываемое раздражение.

– Срань господня, Виктор, давай только ты не сходи с ума. Я ничего не слышала.

«Ты тут сдохнешь» – эти слова были сказаны так четко и столь неестественно сухо, что они как будто отпечатались в черепной коробке Виктора. Неужели просто послышалось?

Тут могло быть три варианта: либо лежащий неподвижно за спиной Линукс, темнота и тишина на «Мотыльке» выполнили свою задачу и на пару мгновений тронули рассудок Виктора, либо Ким слышала Красного, но почему-то скрывает это, либо на корабле присутствует что-то, что использует голос Красного для общения непосредственно с Виктором.

И пилот не знал, какой из вариантов пугает его сильнее. Он видел через иллюминатор заднюю сторону «Баггейна» – точно бок спящего на дне вселенной монстра, который вот-вот начнет пробуждаться, почувствовав запах страха и услышав быстрое биение крохотных для него сердец.

– Я сейчас узнаю, как дела у Красного, – доложил пилот.

– Если все удачно, потом выбери для нас другой маршрут до тебя, – попросила Ким. – Из гибернатория в душевую напрямую попасть не получится, а пользоваться маршрутом Айзека я не хочу. Незачем время на крюк тратить.

– Понял тебя, конец связи.

Когда лицо Виктора озарил свет красной лампочки, пилот заговорил:

– Говорит «Мотылек». Как слышно?

Ответ поступил незамедлительно:

– О-о, моя милая букашечка решила проведать своего товарища до гроба. Прими мою искреннюю благодарность. А то после того, как я некоторое время не внимал порханию твоих прекрасных крыльев, в моей голове постепенно начинала затягиваться пеленой моя изначальная цель и причина моего похода.

– Скажи, ты дошел до мостика?

– Дошел-дошел, и донесу до твоего сведения, друг мой, дело это оказалось не столь простым, как могло показаться тебе, пока ты сидел в расколотой моей голове. Дверь на мостик была закрыта, а чтобы открыть ее, нужно было приложить руку. И какое счастье, у меня рука всегда с собой. – Тут он перешел на шепот. – Я люблю держать ее в своем кармане. Я приложил ее – двери и открылись!

– Какой ты молодец. А ты видишь пульт управления?

И какое счастье, у Красного нашлись не только руки, но и глаза. Пульт управления был в рабочем состоянии. Обычно для того, чтобы направить поток топлива с одного корабля на другой, нужно нажать лишь пару кнопок. Но для Красного это оказалось испытанием похлеще, чем пролететь насквозь солнце и выжить.

Он рассказывал Виктору, что видит, а тот объяснял, какую из пары десятков кнопок ему нужно нажать. Задача вышла очень тяжелой, несколько раз пилот даже переходил на мат и один раз всерьез услышал плач в голосе Красного, который очень хотел помочь и ругал себя за свою тупость. Его даже стало жалко.

Хоть по ощущениям как будто и прошла не одна бесконечность, но все же Красный запустил процесс, и Виктор, казалось, мог услышать, как за шлюзовым отсеком по магистрали резво перетекает драгоценное топливо. Оно наполняло «Мотылька», возвращало его к жизни.

– Прекрасно! – не сдержав радости, воскликнул пилот. Красный поблагодарил его за похвалу.

– А теперь, мотылек, забери меня! Давай улетим далеко-далеко, и ты покажешь мне изумительные пейзажи флот-полисов, этих мерзких муравейников, что так близки сердцу каждого человека. На какой части этого чудовища ты сложил свои прелестные крылышки?

Может быть, подумал Виктор, этот парень и не заслужил одинокой смерти на «Баггейне». Бедняге просто не повезло. А если они его спасут, то, вполне возможно, Красного удастся вылечить, он вспомнит, что произошло, и сможет все рассказать.

Однако сразу же направлять его к «Мотыльку» Виктор не намеревался.

– Сначала я сведу тебя со своими товарищами. И уже все вместе вы дойдете до меня.

Конечно, Виктор ожидал услышать радость в голосе бедолаги, но Красный вообще рассмеялся, и от его смеха пилоту стало не по себе.

– Какими такими товарищами, букашечка? Разве не я твой товарищ до гроба?

– Да, но на «Баггейне» сейчас находятся еще мои напарники. Они отправились в машинное отделение за энергетическими стержнями.

– Ах, один такой есть и у меня, симпатичная голубая вещица освещает мне тропу, когда темнота пытается вцепиться и высосать из меня все соки.

– Вот, так даже лучше. Когда встретишься с моими напарниками, у нас будет уже три стержня. Сейчас я сообщу им, что…

– Твои напарники? – Красный замычал, будто силясь вспомнить что-то. А потом запел. – Я видел их. Мертвы они. Едва вступивши в чрево зверя…

– ВИКТОР!!! ВЫВЕДИ МЕНЯ ОТСЮДА!

Никогда еще Виктор не слышал, чтобы его капитан кричала и находилась в такой панике.

– Ким, что происходит? На вас напали?

– Нет времени, умоляю, выведи меня, я не знаю куда бегу! БЫСТРЕЕ!!!

– В какую сторону ты двигалась от машинного отделения? – быстро проговорил Виктор.

Ким бормотала так, словно билась в лихорадке.

– Я забежала к двигателю, вроде бы к центральному, и повернула налево. Тут крайний двигатель, из него выход был один. Я вышла куда-то, похоже на склад. Тут два выхода. Пожалуйста, спаси меня! Как попасть на «Мотылек»?

Виктор сверился с картой и сразу понял, в какой точке «Баггейна» находится Ким. Правый коридор выведет ее к медицинскому отсеку, который соседствует с лабораторией и, соответственно, гибернаторием. А по левому коридору она попадет в пока неизвестный отсек, сразу за которым будет кают-компания, откуда они с Айзеком начинали.

А на фоне все это время не заканчивались причитания Красного:

– Мотылек мой, символ чуда, ну ответь мне, где же ты! Я пустил по тебе кровь, и у меня же есть сердце, чтобы ты снова мог взлететь! Так давай же с тобой отправимся! Только скажи, где ты? Веди меня, мотылек…

– ВИКТОР, ПОЖАЛУЙСТА!

–…как ты провел меня до мозга зверя, так со мной ты вырвешься из его когтей.

– Оно преследует меня! Я его слышу!

– …прием… скоро увидимся…

Эти голоса становились все громче и даже не думали прекращаться, так что голова была готова взорваться от боли. К глазам с внутренней стороны как будто приблизили горящие свечки, а кровь в висках пульсировала с такой силой, что кожа под венами чудом не разрывалась.

До скрипа сжав зубы, Виктор нажал на кнопку. Рядом с зеленой лампочкой.

– Левый коридор. Кают-компания прямо за следующим отсеком.

– Да, я поняла, бегу. Спасибо тебе, спасибо!

– Жду тебя, Ким.

Красный молчал. Видимо, бросил попытки докричаться до Виктора. Он их видел, вдруг подумал пилот. Если это правда, то не причастен ли тогда этот сумасшедший к внезапному разделению Ким и Айзека?

Виктор нажал на кнопку, зажглась красная лампочка.

– Ты меня слышишь?

– О, мотылек. Ты еще здесь? Или ты лишь очередной отзвук в моем воображении, созданный мозгом, чтобы заглушать все эти чавканья, хлюпанья, шмяканья, шлепанья. Я и так слишком нашумел, так что теперь, возможно, все соседние звезды знают, где меня искать, так что мне…

– Прекрати, – потребовал Виктор, и Красный сразу заткнулся. – Ответь мне на один вопрос. Это ты закрыл дверь между душевой и гибернаторием?

– Ну… для этого же надо руку приложить. Она у меня всегда с собой.

– Зачем ты это сделал?

– Просто хотел услышать тебя, мой мотылечек. – Голос у него дрожал. – Ведь у тебя нет глаз и тебе можно верить. А если бы я не осмелился закрыть дверь, добежав до панели с прижатой к груди рукой, то она бы точно…

С его стороны послышался какой-то звук – слишком быстрый, чтобы разобрать, чему он принадлежит, – и связь сразу оборвалась. Виктор пытался вновь поговорить с Красным, нажимал на кнопку снова и снова, но безуспешно. Он даже не услышал, как шипит открывающийся шлюзовый люк, пока вызывал единственного живого человека на «Баггейне».

Зато Виктор моментально уловил тот же самый звук за спиной и посмотрел в зеркальце на подлокотнике кресла. Дверной проем в отражении напоминал теперь не портал в неизведанный космос, а настоящую бездну, конец всего реального. Сначала из темноты появились руки капитана, потом уже торс... и все.

Ноги были оторваны вместе с тазом, но крови ни на покачивающимся голом позвоночнике, ни на выглядывающих нижних ребрах совсем не было, а верхняя часть тела Ким зависла в воздухе, поддерживаемая чем-то, остававшимся во мраке. Виктор видел странные движения позади нее, но взгляд никак не желал сфокусироваться на них, будто там находилась некая слепая зона. Зато взгляду было за что зацепиться, когда из тени вслед за туловищем показалась голова.

На лице ее навсегда запечатлелось выражение невыносимой боли, глубокой скорби и сводящего с ума ужаса. Рот разорван, нижняя челюсть медленно покачивалась в унисон с нижними позвонками. А почерневшие глаза злобно горели на сером, как пыль, лице. Они следили за каждым движением пилота, даже за тем, как часто поднимается и опускается его грудь.

Сердце Виктора пропускало один удар за другим. Его губы дрожали, глаза почти не моргали, руки вцепились в подлокотники кресла мертвой хваткой. Встретившись своим взглядом с ее, он закричал и вскочил с места.

Хруст в ногах был не просто громким, а оглушающим, как будто кто-то сжал в кулаке яйцо рядом с ухом. Виктор рухнул на пол, но никакой боли не почувствовал. Почти все кости в его ногах превратились в порошок, но это вообще не казалось проблемой.

С помощью рук Виктор потащил себя к единственному на «Мотыльке», что оставалось знакомым, привычным, почти родным. Он полз к Линуксу, такому же развалившемуся на полу сломанному старью без ног и надежд.

Изуродованная марионетка, которая когда-то была капитаном корабля «Мотылек», бесшумно приближалась, повинуясь воле скрывающегося в темноте кукловода. Когда она преодолела дверной проем, по его краям выросли блестящие отростки. Они напоминали черных червей – пять, десять, двадцать… они извивались, соприкасались друг с другом и становились все больше, намереваясь занять собой пол, стены, потолок.

Увидев их, Виктор поймал себя на нелепой мысли, что Ким ошибалась, когда говорила по рации, что «Баггейн» выглядит слишком уж чистым. А вот Красный оказался прав – у Виктора никогда не было глаз.

КОНЕЦ