Та, что пришла из леса

Глава первая.

К вечеру снег повалил густо, и лес за рекой мало-помалу скрылся в белой мгле. Ветер тянул с севера, забирался под тулупы и пробирал до костей. На северной башне острога стоял стрелец Тимофей Рябов, а у бойницы, подле него, грел озябшие руки молодой стрелец Ефим Лукин.

Тимофей служил девятый год. Был он человек немногословный, но глазастый. Не любил понапрасну поднимать тревогу, однако и того не терпел, кто на службе дремал да ворон считал.

Ефим же прибыл в острог минувшим летом. Службу нёс исправно, был смышлён, хотя любопытство его частенько брало верх над осторожностью.

— Тимофей Иванович, — молвил он, поглядев на товарища, — скажи мне, что ты третий вечер на ту сторону поглядываешь? Али приметил чего?

— Приметил бы, так давно бы сказал. А покуда сам не разумею, что там творится.

— Зверьё, поди. В этих лесах всякого зверя довольно.

— Зверьё след оставляет, а тут ничего не видать. Да и не по-звериному оно ходит.

— Как же ты сказываешь, что ходит, коли ничего не видал?

Тимофей повернул к нему своё обветренное лицо.

— Ты, Ефимушка, сперва дослушай, а после рассуди. Третью ночь, как смеркнется, меж тех елей что-то показывается. Стоит малое время, потом пропадает. Вчера я до самой полуночи глаз не смыкал, всё ждал, ан нет его.

— А ныне опять показалось?

— Пока нет. Да и не к добру мне всё это.

Ефим усмехнулся, хотя в усмешке его было больше нарочито показное, нежели веселья.

— Много, Тимофей Иванович, доводилось мне от здешних людей дивного слышать. Один сказывал, будто по ночам огни в лесу ходят, другой — будто покойник его по имени кликал. А старый казак из Верхотурья и вовсе уверял, что видел медведя, который по-людски молвил. Я ему ответил: видно, казак тот прежде медведя обидел, вот зверь и пришёл счёты свести.

— Шутить, брат, всяк горазд, — ответил Тимофей. — Только не всякому доводилось в лесу одному ночевать. Я тебе вот что скажу: коли услышишь, что кто тебя по имени кличет, не спеши отвечать. Сперва погляди, кто зовёт.

— Отчего же?

— Оттого, что не всякий голос человеческий бывает, хоть и похож на него.

Ефим хотел было переспросить, да внизу послышался скрип ворот.

В острог въезжали двое казаков с санями. На санях лежали мешки с мукой и связка берёзовых дров. Один казак, широколицый, с седой щетиной, сердито выговаривал своему товарищу:

— Сказывал я тебе, Микитка, не правь у речного поворота! Там наст непрочный, а ты всё своё: авось пронесёт. Вот и понесло, чуть мешки в полынью не угодили.

— Не учи меня, Степан, как санями править. Я с малолетства в упряжи, а ты прежде, чем казаковать, у отца своего за овцами ходил.

— За овцами, да не за такими упрямыми, как ты. Те хоть разумели, когда их кнутом поучат.

— Ты бы лучше лошадей пожалел. Они весь день в снегу, а ты на мешках сидел, да ещё меня бранишь.

— А я, по-твоему, должен был сзади сани толкать? У меня, слава Богу, не двадцать лет уже, чтоб на морозе молодецкую силу показывать.

Казаки скрылись за воротами. Затворы встали на место.

Ефим поглядел им вслед.

— Степан с Микиткою, видать, и в последний свой день не примирятся.

— Они сызмальства вместе, — сказал Тимофей. — Одному без другого и скучно будет. Знавал я таких: покуда живы, друг друга поносят, а как один помрёт, другой первым на могилу придёт.

Внизу острог жил своим порядком. У кузницы ещё горел огонь. Возле амбара служилые принимали привезённую муку. Из жилой избы вышла баба с коромыслом, да, увидев надвигающуюся метель, поспешила обратно. На дворе хлопотали люди, каждый при своём деле.

Всё было привычно, всё шло своим чередом.

И тут Тимофей вдруг подался к бойнице.

— Ефим, погляди-ка туда, где две ели стоят. Только не торопись.

Молодой стрелец подошёл и всмотрелся в снежную мглу.

— Что там, Тимофей Иванович? Не могу разобрать.

— Чуть левее, у самого берега. Видишь тёмное?

— Вижу. Человек, что ли?

— Бог весть.

Оба некоторое время молчали.

— Может, из волости кто пришёл? — тихо спросил Ефим. — Заблудился, поди, в метели.

— Из волости в такую пору не ходят. Да и погляди, как стоит: ни с места, ни рукой не поведёт.

— Может, замёрз человек? Надобно бы послать кого, пока живой.

— Погоди, не торопись. Дозволь сперва разглядеть, кто он таков.

Тимофей приложил ладонь ко лбу.

— Матерь Божия…

— Что такое?

— Гляди на ноги его.

Ефим всмотрелся и побледнел.

Незнакомец стоял босиком. Снег доходил ему почти до колен, а на плечах темнела длинная одежда.

— Господи помилуй… Да он же босой!

— Вижу.

— Как же он до реки дошёл? Тут и в сапогах не всякий дорогу одолеет.

— Вот потому и дивлюсь.

Незнакомец медленно поднял голову.

Теперь оба стрельца видели его лицо.

Он смотрел прямо на башню.

Ефим невольно отступил.

— Тимофей Иванович, он ведь нас видит?

— Думаю, что видит.

— Да как же он мог нас приметить сквозь такую даль и снег?

Тимофей не отвечал. В этот момент ветер стих и снежная круговерть пропала. Незнакомец поднял руку и медленно поманил пальцем.

Потом улыбнулся.

Улыбка была такая, словно он узнал обоих и давно ждал встречи.

— Ступай вниз, Ефим, — тихо, чуть с дрожью в голосе сказал Тимофей. — Доложи караульному голове. Только смотри, не вздумай подымать напрасного крику.

— А ты что станешь делать?

— Я останусь. Негоже башню оставлять, покуда неведомо, что за человек там объявился.

Ефим уже взялся за лестницу, но задержался.

— Тимофей Иванович, скажи по совести: доводилось тебе прежде подобное видеть?

Старый стрелец долго смотрел на незнакомца.

— Нет, Ефимушка. И не приведи Господь, чтобы довелось ещё.

Молодой стрелец спустился.

Тимофей снова взглянул за реку.

Незнакомца не было.

Но на снегу, там, где тот стоял, одна за другой начали проступать человеческие ступни.

Они вели от леса к реке.

И ни одной обратно.

Тимофей медленно перекрестился.

А затем заметил то, от чего рука его сама потянулась к пищали.

Глава вторая.

Ефим Лукин спустился с башни и поспешил к съезжей избе. Во дворе уже зажигали лучины: темнело быстро, а метель заметно усиливалась. У амбара двое казаков затаскивали последний мешок муки под крышу. Один из них, Степан, заметив Ефима, окликнул его:

— Куда несёшься, Ефимушка? Али за тобой леший гонится?

— Ты бы, Степан, поменьше языком молол, а то и впрямь кого накличешь.

— Вот те раз! С утра был тихий, а нынче заговорил, будто медведь за пятки укусил. Что стряслось?

— На том берегу человек стоит. Босой, в одной рубахе. Тимофей Иванов велел караульному голове доложить.

Степан насторожился, перестал поправлять мешок.

— Босой, говоришь?

— Своими глазами видел.

— А лицо у него какое?

— Лица толком не разглядел. Только смотрел он прямо на нас, словно знал, что мы его приметили.

Степан медленно выпрямился.

— Ты погоди здесь.

Он обернулся к товарищу:

— Микитка, ступай к воротам, скажи караульным, чтобы глаз с берега не спускали. И никого без ведома головы из острога не выпускать.

— А ты куда?

— К Гавриле Кузьмичу. Тут, видать, не до твоих мешков.

У съезжей избы Ефим застал стрелецкого голову Гаврилу Кузьмича за разговором с воеводским подьячим. Подьячий, худощавый человек с вечно испачканными чернилами пальцами, доказывал, что из-за метели не следует завтра отправлять людей к дальнему зимовью.

— Не можно нынче ехать, Гаврила Кузьмич. Лошади дороги не сыщут, а коли снегом занесёт, так и назад не воротятся.

— Ты мне не про дорогу сказывай, а про то, сколько муки на зимовье осталось. Люди там государевы, не звери, чтобы шишками да снегом питаться.

— Да я и не спорю, только…

— Вот и не спорь. Лучше посчитай, сколько овса осталось, а то у тебя в книгах его больше, чем в амбаре.

Подьячий обиженно поджал губы.

— Книги, Гаврила Кузьмич, не виноваты, что лошади прожорливы.

— Оно и видно. Лошади едят, а книги толстеют.

Тут появился Ефим.

— Гаврила Кузьмич, дозволено ли слово молвить?

Голова повернулся к нему.

— Говори, коли дело у тебя, а не пустое.

Ефим рассказал о незнакомце на другом берегу, не упустив ни одной подробности.

Гаврила внимательно выслушал, накинул тулуп и позвал двух стрельцов.

— Вы со мною пойдёте. Остальным быть на местах. На башнях глаз не спускать с леса. К воротам никого не подпускать без моего слова.

— А что за человек там объявился? — спросил подьячий, отложив перо.

— Человек ли — того покуда не ведаем.

— Может, остяцкий человек? В такую пору они порой к острогу приходят.

— Остяцкий человек, коли к нам идёт, след оставляет, а не исчезает, словно его и не бывало.

Гаврила вышел во двор.

В это время из воеводских покоев показался сам воевода Оболенский Фёдор Никитич. На нём был тёмный кафтан, поверх которого он накинул меховую одежду. Воевода услышал последние слова и остановился.

— О чём речь, Гаврила Кузьмич?

— Государь, на том берегу человек объявился. Стрельцы видели его, а теперь он пропал.

— Кто видел?

— Тимофей и Ефимка Лукин.

— Позвать Рябова ко мне. А ты, Гаврила, осмотри берег со стены. Ворота не отпирать.

— Слушаюсь, государь.

Оболенский повернулся к Ефиму:

— Ты сам его видел?

— Сам, Фёдор Никитич. Стоял он меж елей, босой, а одежда на нём была тонкая, словно в летнюю пору вышел.

— Лицо разглядел?

— Не вполне. Только он на башню поглядел, да рукой поманил.

Воевода крякнул.

— Кхмм... Поманил? Кого же звал?

— Не ведаю, государь. А после пропал.

Оболенский некоторое время смотрел на молодого стрельца.

— Ступай к своему караулу. И впредь, что бы ни увидел, самовольно ничего не предпринимай.

— Слушаюсь.

Ефим ушёл.

Воевода подозвал Гаврилу.

— Не нравится мне это дело. В такую пору человеку одному в лесу делать нечего. А коли он босой, значит, либо беда с ним приключилась, либо он не тот, за кого себя выдаёт.

— Я тоже так полагаю, государь.

— И ещё. Не хочу, чтобы люди прежде времени страху набрались. Будут спрашивать — скажешь, что видели заблудившегося человека. Пока так и будем считать.

Гаврила кивнул.

Тимофей явился в съезжую избу спустя четверть часа.

Сняв шапку, он остановился у двери.

— Звал, государь?

— Подойди, Тимофей. Скажи мне, что за человек тебе на том берегу показался?

Рябов рассказал всё, что видел. Говорил он неторопливо, обстоятельно, не пытаясь придать своему рассказу большего страха, чем было на самом деле.

— А лицом он каков? — спросил Оболенский.

— Лица толком не разглядел. Снег шёл густой. Только знаю, что стоял прямо и смотрел на башню.

— Ты уверен, что босой был?

— Уверен, государь. Видел его ноги. И ещё одно приметил: стоял он в снегу, а следов кругом не было.

Воевода задумался.

— Может, снегом занесло?

— Не могло, государь. Я всё время смотрел.

Оболенский прошёлся по комнате.

— Скажи, Тимофей, не доводилось ли тебе прежде слышать о таком? Может, местные люди чего сказывают?

— Сказывают многое, государь. Только я бы не всякому слову верил. А вот что нынче видел — того прежде не видывал.

— Ступай пока на башню. Смену свою не оставляй. И ежели опять покажется, не стреляй без приказу.

Рябов поклонился и вышел.

Воевода остался один.

Он подошёл к оконцу, за которым уже ничего нельзя было разглядеть, кроме снега и темноты.

И вдруг услышал за спиной тихий голос:

— Не велите им стрелять.

Оболенский удивленно обернулся.

У дверей стояла старуха Пелагея, его ключница

— Ты чего здесь, Пелагея?

— Государь, там у ворот женщину нашли.

— Какую женщину?

— Не ведаю, государь. Босую. Сказывают, из лесу пришла.

Воевода помолчал.

— А где она ныне?

— У ворот стоит. Стрельцы не знают, что с нею делать.

— Живая ещё?

Пелагея перекрестилась.

— На вид живая. Только, государь… она всё твердит, чтобы ворота не отворяли.

Оболенский медленно повернул голову к окну.

За стенами острога метель продолжала заметать следы.

А на северной башне Тимофей Рябов вновь смотрел на реку.

И теперь он видел не одного человека.

На другом берегу стояли трое.

Все трое были босые.

И все трое смотрели на острог.

Глава третья.

Оболенский не сразу вышел к воротам. Сперва велел позвать Гаврилу Кузьмича, а затем приказал Пелагее принести тулуп и что нибудь из одежду.

— Коли человек замёрз, не станем же мы его на морозе держать, — сказал он. — А там разберём, кто таков и откуда явился.

— Так-то оно так, государь, — ответила старуха, — да больно уж она странная. Стоит, словно не на морозе, и на стрельцов поглядывает. Я ей слово молвила, а она будто и не слышит.

— Что же ты ей сказала?

— Спрашивала, кто она и откуда. А она мне в ответ: «Не знаю». Я ей опять: «Как же тебя, милая, мать-то звала?» А она всё одно: «Не знаю». Тут уж я и отстала. Не всякое дело бабьим языком распутаешь.

Воевода надел шапку.

— Пойдём, поглядим что за чудо к нам занесло неладное.

У ворот стояли четверо стрельцов. Двое держали пищали наготове, остальные не сводили глаз с женщины.

Она стояла возле ворот, не шевелясь. На ней была длинная холщовая рубаха, подпоясанная верёвкой, а поверх — старый мужской кафтан, явно не по её росту. Волосы тёмные спадали на плечи. Ноги были босые.

Воевода остановился в нескольких шагах.

— Кто ты, женщина? Откуда к нам пришла?

Она подняла голову.

— Не знаю.

— Как же тебя звать?

— Не помню.

— Родом из какой волости? Кто отец твой? Где муж?

Женщина посмотрела на него с такой усталостью, словно вопросы эти ей уже задавали много раз.

— Не помню ничего.

— А как же в лесу оказалась?

Она долго молчала.

— Меня там оставили.

Гаврила Кузьмич, стоявший рядом, нахмурился.

— Кто оставил? Муж ли, родня ли? Сказывай толком, не дети перед тобою.

Женщина повернулась к нему.

— Они.

— Кто они?

— Те, что ходят за деревьями.

Гаврила бросил взгляд на воеводу.

— Вот, государь, и разговор у нас пошёл не по-людски.

Оболенский не ответил. Он смотрел на женщину подозрительно, стараясь понять, не притворяется ли она.

— Послушай, — сказал он наконец. — В остроге тебя никто не обидит. Дадим тебе кров, пищу и одежду. А после, как память воротится, расскажешь, кто ты и откуда.

Женщина опустила голову.

— Не пускайте их сюда.

— Кого?

— Тех, что за частоколом.

Гаврила невольно обернулся к воротам.

— Так ты их знаешь?

— Они меня знают.

— А чего им от тебя надобно?

Женщина подняла глаза.

— Им нужен дом.

Оболенский помолчал, затем приказал:

— Отворить малую калитку. Женщину проводить в мою избу. А у ворот поставить ещё двоих караульных.

Стрельцы переглянулись, но приказ исполнили.

Когда женщина проходила мимо Гаврилы, тот заметил, что она ступает по снегу босыми ногами, однако следов за нею не оставалось.

Он хотел окликнуть воеводу, но передумал.

Пока не время.

В воеводском доме Пелагея усадила незнакомку возле печи и принесла ей деревянную миску с горячей похлёбкой.

— Ешь, милая. С дороги, поди, проголодалась. Тут не боярские палаты, чем богаты, тем и рады.

Женщина посмотрела в миску.

— Не хочу.

— Как не хочешь? Да ты, верно, несколько дней ничего во рту не держала.

— Не хочу.

Пелагея поставила миску на лавку.

— Ну, не хочешь — не ешь. Только зря от еды отказываться грех. У нас и без того зима долгая, а голодному она ещё длиннее.

Она села напротив и принялась разглядывать гостью.

— Скажи-ка мне, милая, ты замужем была?

Женщина не ответила.

— Али муж тебя бросил?

— Не знаю.

— Господи, да что же ты всё не знаешь? Хоть бы одно доброе воспоминание у тебя осталось.

Незнакомка подняла на старуху глаза.

— Ты давно здесь живёшь?

— Да с тех пор, как прежний воевода ещё приказывал. Я уж и лет своих толком не считаю. А тебе что за нужда?

— Здесь тепло.

— Оно и понятно. Печь топлена.

Женщина медленно повернула голову к печи.

— Здесь очень тепло.

Пелагея нахмурилась.

— А ты, выходит, в тепле давно не была?

— Давно.

Старуха хотела было ещё что-то спросить, но вдруг заметила, что губы гостьи не двигаются. Та смотрела на огонь, и на лице её не отражалось ни тепла, ни усталости, ни даже простого человеческого любопытства.

— Ты бы кафтан-то сняла, — сказала Пелагея. — Уж больно он велик. Я тебе рубаху чистую принесу.

— Не надо.

— Отчего же?

— Не трогай его.

— Да я не отниму. Господь с тобою.

Женщина вдруг посмотрела на старуху.

— Не оставляй меня одну.

Пелагея замерла.

— А что такое, милая?

— Когда никого нет, они приходят.

Старуха перекрестилась.

— Кто приходит-то?

— Не знаю. Но они всегда знают, где меня найти.

Пелагея придвинулась поближе.

— Ну, коли так, побуду с тобой. Только ты уж не пугай меня почём зря.

В это время на северной башне Тимофей Рябов стоял у бойницы. Снег почти прекратился, и лес стал виден дальше.

Лукин вернулся после доклада и поднялся к нему.

— Сказывают, женщину в острог ввели. Сам воевода к воротам выходил.

— Видел я, как её проводили. Скажи лучше, что там нынче за рекой?

— Ничего не приметил. Да и смотреть там теперь трудно: снег всё занёс.

Вдруг Тимофей молча указал рукой на берег.

Ефим подошёл на негнущихся ногах.

— Господи помилуй… Опять они?

На другом берегу стояли три фигуры.

Теперь их было хорошо видно.

Они не прятались между деревьями и не пытались укрыться от ветра. Стояли на открытом месте, лицом к острогу.

— Неужто люди? — прошептал испугано Ефим.

— Коли люди, чего им надобно?

— Может, родня той женщины? Пришли проведать.

Тимофей покачал головой.

— Глупости. Родня не станет стоять всю ночь на морозе, не шевелясь. Да и посмотри ты на них: один выше другого, а все стоят одинаково. Словно колья в снег воткнули.

Ефим вгляделся.

И тут заметил, что у одной фигуры голова была повёрнута набок, почти к плечу. У другой руки свисали до самых колен.

— Надобно Гавриле Кузьмичу сказать.

— Скажем. Только прежде я хочу узнать, уйдут ли они.

Они простояли ещё четверть часа.

Фигуры не двигались.

Потом все трое одновременно повернули головы в сторону леса.

И исчезли.

Не ушли, не скрылись за деревьями — исчезли так, будто их никогда там и не было.

Ефим судорожно перекрестился.

— Тимофей, я, признаться, не робкого десятка, да что-то мне нынче не по себе.

— И мне, брат. Только страхом тут делу не поможешь.

Он ещё раз посмотрел на берег.

На снегу, там, где стояли фигуры, проступили тёмные пятна.

Тимофей пригляделся.

Это были не следы ног.

Это были отпечатки ладоней.

Будто кто-то стоял, упираясь руками в снег.

Ночью Оболенский долго не мог уснуть. В доме было тихо. Пелагея ушла к себе, караульные сменились, и лишь изредка слышалось, как за стеной потрескивают поленья в печи.

Около полуночи воевода проснулся от странного звука.

Кто-то разговаривал.

Голос доносился из горницы, где оставили женщину.

Воевода накинул кафтан, взял свечу и вышел в коридор.

Дверь в горницу была закрыта.

За ней слышался женский шёпот.

— Не теперь… Ещё не теперь…

Потом другой голос, низкий и глухой, ответил:

— Дом тёплый.

Воевода остановился.

Он узнал голос женщины, но второй голос был ему незнаком.

— Здесь люди, — прошептала она.

— Люди уйдут.

— Не все.

— Все.

Послышался тихий скрип, словно кто-то медленно провёл ногтем по деревянной стене.

Оболенский резко толкнул дверь.

Женщина сидела на лавке возле печи. Голова её была опущена, руки лежали на коленях.

— С кем говорила? — строго спросил воевода.

Она подняла глаза.

— Ни с кем.

— Я слышал другой голос.

— Ты ошибся.

— Я не старик и не глухой. Кто был с тобою? Отвечай!

Женщина медленно повернула голову к стене.

— Они нашли меня.

— Кто?

— Те, что оставили меня в лесу.

Оболенский подошёл ближе.

— Слушай меня, женщина. Я дал тебе кров не для того, чтобы ты здесь загадки загадывала. Скажи прямо: кто за тобой идёт?

Она посмотрела ему в лицо.

— Не за мной. За вами.

В эту минуту за стеной раздался сильнейший удар.

Потом второй.

Потом третий.

Словно кто-то снаружи тараном бился в стену воеводского дома.

Оболенский резко обернулся.

Женщина тихо произнесла:

— Они знают, что я здесь.

И впервые за всё время улыбнулась.

Но улыбка эта была не человеческая. Лицо её оставалось неподвижным, а глаза вдруг сделались совершенно чёрными, словно в них погас последний свет.

Воевода отступил.

Из горницы пахнуло сырым лесом и холодной землёй.

А за стеной кто-то произнёс голосом самого Оболенского:

— Отворите.

Воевода застыл.

Потому что голос прозвучал не снаружи.

Он прозвучал из-под пола.

Конец третьей главы.

Глава четвертая.

Оболенский не сразу отступил от того места, где стоял. Он смотрел на половицы и держал свечу так крепко, что горячий воск потёк ему на пальцы.

Из-под пола снова позвали:

— Пелагея, отворяй. Чего мешкаешь?

Голос был его собственный. Даже покашливание перед последним словом — то самое, что приставало к воеводе каждую зиму.

За дверью послышались шаги.

— Иду, государь, иду. Уж не стряслось ли чего?

— Стой! — крикнул Оболенский.

Шаги оборвались.

Женщина сидела возле печи. Улыбка исчезла с её лица, и глаза при свечном свете опять казались обыкновенными, тёмными. Только смотрела она теперь не на воеводу, а на дверь.

— Пелагея, — сказал он, не спуская глаз с гостьи, — позови караульных. Сама сюда не входи.

Старуха помолчала.

— Да ты ведь только что велел отворить.

— Делай, что нынче сказано.

За дверью зашуршала одежда. Пелагея торопливо ушла.

Оболенский поставил свечу на стол.

— Что у меня под домом?

Женщина молчала.

— Я тебя спрашиваю.

Она медленно подвела под лавку босые ноги.

— Не наклоняйся.

Воевода уже было опустил голову, стараясь разглядеть щель меж досками, но выпрямился.

— Отчего?

— Лица не показывай.

Из-под пола негромко засмеялись.

Оболенский знал и этот смех. Так смеялся он сам, когда подьячий принимался оправдывать недостачу в амбарных книгах.

Он снял со стены саблю.

Женщина проводила её глазами.

— Этим не достанешь.

— А чем достану?

Впервые она не отвернулась от вопроса. Губы её дрогнули, будто слово уже было готово, да выговорить его она не смела.

Потом снизу скребнули по доске.

Женщина вцепилась в полы кафтана.

В сенях застучали сапоги. Пришли двое караульных, а за ними Пелагея с зажжённой лучиной. Один из стрельцов, пожилой, с перевязанной щекой, остановился на пороге.

— Что прикажешь, государь?

— Одному за Гаврилой Кузьмичом. Другому здесь стоять. В дом никого не впускать и дверей без моего слова не отворять.

— Слушаюсь.

— Погоди.

Стрелец обернулся.

Оболенский немного помедлил.

— Слово моё исполнять, только когда меня самого видишь.

Караульный поглядел на саблю в его руке, потом на женщину.

— Понял, государь.

Но по лицу было видно, что ничего он не понял.

Пелагея шагнула в горницу.

— Я ведь ей обещала, что одну не оставлю, — проговорила она вполголоса. — Да задремала у себя, старая. Думала, и она спит.

— Где у нас вход в подполье? — спросил воевода.

— В сенях, под рогожей. Ты же знаешь.

— Другой есть?

— Нет другого. Отдушину ещё осенью заложили. Крысы было повадились, так я сама велела камнем забить.

— Кто нынче вниз спускался?

— Я с утра за репой ходила. После никто.

В горнице стало тихо.

Снизу настойчиво постучали.

Пелагея прижала ладонь ко рту.

— Батюшки…

— Отойди от двери, — сказал Оболенский.

Она послушалась, только лучину держала теперь обеими руками.

Гаврила Кузьмич пришёл скоро. Тулуп был накинут прямо на исподний кафтан, шапку он держал в руке. Выслушав воеводу, голова сперва посмотрел на женщину, потом обошёл горницу вдоль стен.

У печи он остановился.

— Давно там сидит?

— С полуночи слышу. А как забралось — не ведаю.

Гаврила потоптался на одной половице. Та прогнулась под его тяжестью.

— Может, лаз есть старый. Надобно оглядеть снаружи.

— Пошли людей. По двое. И Рябова позови, только смену на башню поставь.

Голова кивнул, но с места не тронулся.

— Есть ещё дело, Фёдор Никитич.

— Говори.

Гаврила покосился на Пелагею.

— Когда её от ворот вели, следов на снегу не было.

— Чьих?

— Её.

Он указал на женщину которая неподвижно сидела на лавке.

Оболенский долго смотрел на него.

— Ты сам видел?

— Видел.

— И промолчал?

Гаврила опустил глаза.

— Не хотел людей смущать. Думал, сперва разберёмся.

— Ну, вот и разбираемся теперь.

Под лавкой негромко стукнуло. Гаврила отступил, сердито оглянулся на пол, словно тот был в чём-то перед ним виноват.

— Её бы покуда связать.

Пелагея заслонила гостью плечом.

— Куда ж её вязать? Она и так едва живая.

— А ты почём знаешь, живая ли?

Старуха не ответила.

Оболенский подошёл к лавке. Женщина сидела неподвижно, но пальцы её так крепко сжимали кафтан, что побелели суставы.

— Гляди на меня, — сказал он.

Она подняла голову.

— Ты привела их?

Молчание.

— Ворота велела держать запертыми, а сама вошла. Знала, что за тобою пойдут?

— Я думала, не пустят.

— Кого не пустят?

Женщина посмотрела ему прямо в глаза.

— Меня.

Гаврила зло выругался сквозь зубы.

— Вот тебе и пожалели человека.

— Погоди, — остановил его воевода. — А у ворот отчего не сказала?

Женщина разжала одну руку и поднесла её к горлу.

— Там легче было говорить.

— Где — там?

— На холоде.

Пелагея медленно повернула голову к печи. Возле заслонки ещё лежали приготовленные на ночь поленья.

— Не подкладывай, — сказала женщина.

И в ту же минуту из-под пола её голосом произнесли:

— Подложи, матушка. Зябко мне. Не согрелась еще.

Пелагея выронила лучину.

Гаврила затоптал огонь сапогом.

Тимофей явился вместе со Степаном. Казак нёс фонарь и короткий топор. У порога он снял шапку, однако поклониться забыл: сразу поглядел на пол.

— Снаружи всё обошли, государь. Снег под стенами целый. Отдушина камнем забита, как старуха сказывала. Микитка ещё с двумя у дома остался.

— А на реке? — спросил Гаврила у Рябова.

— Покуда пусто. Ефим со сменой стоит.

Воевода рассказал о голосе.

Тимофей выслушал, не перебивая. Лишь когда речь дошла до того, как снизу окликнули Пелагею, поднял глаза.

— Ответила ты ему?

Старуха растерянно посмотрела на Оболенского.

— Ответила. Откуда ж мне знать было? Голос-то государев.

— А затвор трогала?

— Нет. Не дошла ещё.

Рябов вздохнул.

— И слава Богу.

— Ты что же, знаешь, с чем дело имеем? — спросил воевода.

— Не знаю, Фёдор Никитич. Только в лесу доводилось слышать, как товарища зовут голосом человека, что за сотню вёрст остался. Мы тогда до света у огня сидели. Никто не пошёл.

— А утром?

— Утром ничего. Лес как лес.

Степан переступил с ноги на ногу.

— Здесь-то нам до утра недалеко. Может, и это уймётся.

Снизу ответили его голосом:

— Может, и уймётся.

Казак побагровел, перехватил топор.

Тимофей положил руку ему на локоть.

— Не горячись.

Под полом что-то зашевелилось. Звук прошёл от печи к двери — медленно, с остановками. Не шаги: будто по земляному полу волокли тяжёлый мешок.

Все повернулись вслед за этим звуком.

В сенях скрипнула крышка подполья.

Раз, другой.

Караульный попятился в горницу.

— Там засов, государь. Я своими руками проверял.

— Отойди от рогожи, — велел Оболенский.

Тимофей взял у Степана фонарь и вышел к порогу. Свет лёг на низкую дверь, на кадку с водой, на свёрнутую у стены рогожу.

Железное кольцо в крышке подполья стояло торчком.

Рябов видел его ясно.

Потом кольцо медленно опустилось и легло на доски.

— Все здесь? — спросил он.

Гаврила оглядел людей.

— Здесь.

— Из дома никто не выходил?

— Я же у двери стою, — ответил караульный.

Из подполья донёсся голос Пелагеи:

— Фёдор Никитич…

Старуха рядом с воеводой зажала рот обеими руками.

— Фёдор Никитич, не верь ей. Я здесь.

Степан отступил от неё.

Немного, всего на полшага.

Но Пелагея заметила.

— Стёпка, — прошептала она, — ты чего? Я же с вами всё время.

— Стойте на местах, — сказал Оболенский.

Из-под крышки послышался кашель, потом старушечье, сбивчивое дыхание.

— Оно в горнице с вами стоит. В платке моём. Государь, вели свет поближе поднести…

Гаврила поднял свечу.

И тут женщина вскочила с лавки.

— Не слушайте!

Голос её сорвался, но губы на этот раз двигались. Она сделала шаг к сеням и остановилась, держась за дверной косяк.

— Оно вас порознь выведет. Сперва её, потом другого. Не расходитесь.

Под полом умолкли.

Оболенский посмотрел на гостью. По подбородку у неё текла тонкая струйка крови: нижняя губа была прокушена насквозь.

— Откуда знаешь?

Она тяжело дышала.

— Так уже было.

— Где?

Женщина опустила взгляд на кафтан, словно впервые его увидела. Медленно провела пальцами по чужому рукаву.

— Там тоже печь топили.

Степан подался вперёд.

— Где топили? В каком месте?

Она молчала, разглядывая рукав. На нём, возле локтя, чернела треугольная заплата, пришитая грубой светлой ниткой.

Степан вдруг побледнел.

— Постой-ка… Этот кафтан я знаю.

Гаврила повернулся к нему.

— Чей?

— Саввы Кривого. Сам ему сукно на заплату давал.

— Это который сейчас на дальнем зимовье?

Степан кивнул.

За стеной ветер швырнул в оконце пригоршню снега.

Оболенский вспомнил сани, приготовленные к утру, мешки муки в амбаре и подьячего, что жаловался на занесённую дорогу.

— Когда вы оттуда последние вести получили? — спросил он.

Гаврила не успел ответить.

Из подполья постучали — теперь осторожно, костяшками пальцев.

И незнакомый мужской голос сказал:

— Степан, брат. Узнал, так отопри