Rue des Martyrs

Глава 1

Париж. 1878 год.

На улице Мучеников, там, где епископ Дионисий, неся свою отсеченную голову как драгоценную дароносицу, сделал последний шаг навстречу вечности, стоит один дом – скромный, почти невидимый, словно он стесняется собственного существования. Но было бы ошибкой думать, будто он похож на те жилища, где выходцы из Алжира, верные своим шумным и жарким богам, наполняют дворы ароматом жасмина и жженого кофе. Ровно как он не походит и на те чопорные апартаменты, где «приличные граждане», чья жизнь размерена, как удары маятника, гордятся своим фальшивым достоинством. Дом этот, подобно тому, кто в мире сем не нашел себе ни сотоварища, ни врага, обречен на ту особую, тревожную свободу, что даруется лишь абсолютной непохожестью ни на что.

Так вот, в этом доме, чьи стены, казалось, были пропитаны безразличием, обитают ныне лишь две семьи. Некогда их было семь – цветок, имевший семь концов. Но большая часть ушла, хотя многие любили этот дом за его изюминку, мадам Фурне. Но мадам эта, едва чёрная вуаль сменила её праздничные шляпки, покинула эти места, словно само одиночество показалось ей слишком шумным соседом. Остался лишь господин Люсьен, проживающий в обществе своей экономки Матильды – той самой, чьи руки двигаются так плавно и бесцельно, будто они уже не принадлежат никому живому, – да консьержка, что занимает каморку на первом этаже. Эту женщину многие считают немой. Но быть может, её безмолвие – это всего лишь высшая степень презрения к необходимости произносить банальности?

Матильда мыла посуду в тот поздний час, когда время уже не движется, а длится. Тёплый запах bouffe ещё бродил по дому, проникал в каждую вещь – и вещи дышали. В этом душном, пряном дыхании дом оставался живым. И она не бросала своего дела, словно боялась, что вместе с водой уйдёт и сам день. «Ах, до чего же мне повезло жить в Париже», – роняла она порой, и не понять было, усмехается ли она или вправду верит в это.

И вдруг – стук сапог. Люсьен вошёл, не затворив за собой дверь, и ещё в прихожей, стаскивая сапоги, прокричал:

– Матильда-а! Матильда, подойди же!

Она отложила всё разом и поспешила к нему – к тому, кому служила.

– Рада видеть вас дома, сударь, – она поклонилась. – Ужин готов, могу подготовить ванну если вы того желаете.

– Нет, нет. Не надо, – стал отмахиваться он. – Смотри, что я принёс!

Люсьен достал маленький клочок холста, который легко перепутать с обычной бумагой.

На холсте виднелась картина с Сеной, вода нарисованная мазками и «случайными» ударами кисти.

– Это тебе! – с радостью воскликнул Люсьен и отправился на кухню.

Матильда взяла холст, поблагодарила и уже хотела убрать его в шкаф, как заметила в приоткрытую дверь консьержку. Та стояла в коридоре и смотрела не на картину – на Люсьена. Взгляд был тяжёлый, словно атлант сопротивляется яблоку.

Матильда сказала себе, что всему виной дурное освещение.

Вечер угас спокойно. Ночь накрыла дом своей непроглядной тканью, и все звуки, один за другим, ушли в сон.

– Матильда, вставай!

Господин тряс её, и кровать отвечала протяжным скрипом, точно тоже не желала просыпаться. Матильда разлепила веки; ей чудилось, что минуло не больше двух часов с тех пор, как она забылась сном.

– Что случилось, господин? – едва смогла связать слова Матильда.

– Уже третью ночь, – заговорил Люсьен быстро и сбивчиво, – третью ночь я слышу шаги. Там, наверху. Из квартиры Фурне.

– Быть может, крысы? – предположила она, понемногу возвращаясь к яви.

– Нет, нет, нет! – Он взмахнул руками с той особенной обидой, какая охватывает человека, когда его не принимают всерьёз. – Я не безумен настолько, чтобы спутать шаги с вознёй крыс. Уверяю вас, там кто-то есть.

– Может, мадам Фурне вернулась? – мягко, словно пробуя воду, продолжила Матильда.

Люсьена это предположение полоснуло сильнее, чем он ожидал. Резким движением он сдёрнул с неё одеяло – так срывают скатерть в приступе нетерпения.

– Мы должны проверить, и вы идёте со мной, раз не верите!

– Но сударь… – начала было она, однако осеклась, наткнувшись на его взгляд. В этом взгляде не было гнева – была та лихорадочная настойчивость, которой не перечат.

Люсьен вышел за дверь и застыл в коридоре, выбивая пальцами по стене дробь – отрывистую, нервную. Для Матильды эти стуки стали мерилом времени: под их чеканный ритм она приводила себя в порядок, одевалась медленно, почти торжественно, затем зажгла канделябр. Огонёк дрогнул и вытянулся, бросая на стены робкие тени.

– Готовы?

– Готова.

– Тише, – предупредил он, понижая голос. – Не то спугнём гостя.

Она кивнула – и оба двинулись к выходу, ступая так, словно сам дом прислушивался к их шагам.

В тускло освещенной канделябром парадной было тесно для двоих. Одно неосторожное движение и чья-нибудь одежда зацепится за огонь. Поэтому Люсьен пропустил экономку вперёд, но по случайности толкнул Матильду.

*Бах* *Цзинь-нь-нь*

– Дура! – не выдержал господин и крикнул. – Я тебя едва тронул, а ты тут шумишь на всю округу, – уже шёпотом сказал Люсьен.

– Простите... – Матильда опустила голову и несколько раз поклонилась повторяя это слово.

– Всё, иди дальше. Надеюсь мы никого не спугнули... – сказал он, оборачиваясь назад, затем и в проём лестницы метнул свои глаза.

Когда они дошли до верхнего этажа, то перед взором оказалась деревянная дверь, обшитая кожей по краям, явно богатого рода.

– Взломана! – сказал Люсьен с радостью, показывая на дверной косяк.

Матильда кивнула, стараясь больше не тревожить господина.

Они вошли внутрь квартиры вдовы. В нос сразу бросился запах формалина, а в глаза сущая темнота, словно кара божья забрала способность видеть даже при свечах.

Люсьен немного прошел вперёд и нашел переключатель для газовой лампы.

– Да будет свет! – сказал он, не тревожа звук.

По чуть-чуть квартира начала освещаться, и первым они заметили большое множество мебели, которая живёт сама по себе.

– Пыли нет, – заметила сразу Матильда.

Люсьен показал палец у рта и прошипел, однако Матильда сразу ответила, не снижая голоса:

– Я верю вам господин, но как вы считаете, в такой темноте способен действовать чужак? Он уже ушел, – подметила она и двинулась изучать квартиру.

Люсьен лишь покачал головой и направился вместе с ней.

– Роскошная была квартира, – выдохнув, сказал Люсьен. – Зря она её не продала.

– Говорят, что тут на мансарде обитает призрак.

Люсьен строго посмотрел на экономку.

– Точнее так говорила сама мадам Фурне, – добавила Матильда. – Когда она жила еще с мужем они часто слышали шаги... – Матильда подошла к лестнице, ведущей на мансарду. – Может вы тоже слышали эти шаги, сударь?

– Ха! Не говори глупостей, я человек науки и не потерплю подобной ереси.

– Но проверить стоит?

Люсьен ничего не ответил. Лишь пошел вперёд Матильды и первым начал взбираться по лестнице.

– Нет тут никаких призраков, забирайся! – крикнул он.

Матильда начала подниматься, и, когда её коленки дотронулись до пола...

*Бам*

Люсьен ударил экономку по голове тупым предметом, похожим на скалку.

От этого удара Матильда потеряла сознание, на затылке, медленно, как запоздалая мысль, начала просачиваться кровь.

Он поволок её дальше, в самый конец мансарды, туда, где стояла ванна – белая, равнодушная. Уложил тело со странной, почти нежной аккуратностью, как укладывают спящего. Со скрипом пододвинул металлический столик, приподнял половицу и достал портфель – из тех, что хранят не письма, а нечто иное. Предметы, которые он вынимал и раскладывал, ложились на металл с холодной, отчётливой ясностью: скальпель, зубцы, пила, тюбик формалина и шприцы, полные морфия.

Матильда возвращалась в сознание толчками – так выплывают из глубины к свету, когда лёгкие уже горят. Глаза открылись с трудом, веки не слушались. Она попыталась пошевелить руками – и не смогла. Рук она не чувствовала вовсе. Только холодный эмалевый бок ванны упирался в плечо.

Связана.

– Гос...подин, – с тяжестью говорит она.

– Что такое, моя дорогая служанка? – Люсьен наклонился к ней поближе. – Не бойся, ты ничего не почувствуешь, – он постучал по шприцу, чтобы оттуда вышел воздух.

Матильда начала искать глазами хоть что-то полезное, но увидела лишь плакат с планами вентиляционных путей дома. В них спокойно можно ходить, – заметила она и задумалась. Мозг никак не принимал во внимание возможность смерти.

– Можешь даже гордиться! – сказал Люсьен, заметив её глаза еще полные жизни. – Твоё тело послужит на благо науке, а также для услады глаз состоятельных граждан.

Она перевела глаза на него, но он только улыбнулся и стал вводить морфий. Вещество вливалось в вену, как покой и обещание невесомости. Она, возможно, и хотела бы сопротивляться, но тело больше не принадлежало ей. Оставалось последнее, крохотное: она скосила взгляд куда-то за его плечо и с тяжёлой, окончательной отчётливостью выговорила:

– Сударь... А шаги-то были, настоящие... – сказала она и отключилась.

– Что? ААА!... Ах... – крикнул и прохрипел одновременно Люсьен, падая рядом с ванной.

Перед ним стояла та самая консьержка. На пальце у неё было обручальное кольцо – не простое, а с гравировкой. Люсьен не успел рассмотреть, но почему-то вспомнил похожее кольцо.

– Не зря, всё было не зря, не зря... – проговаривала она.

Люсьен сначала удивился, что она заговорила – её же считали немой, а затем на мгновение задумался.

– Фурне... – прошипел он и получил еще один удар ножом в живот.

– В Париже, у каждого есть нож! – сказала она, глядя без слезинки в его ошарашенные глаза.

Именно эту фразу обронил когда-то сам Люсьен — в тот день, когда впервые отнял жизнь.

Жизнь мужа мадам Фурне.