Ritornando

I. Fermata

Маленький приморский городок праздновал наступление нового года. В приоткрытое окошко остерии дышала июльская жара. Солнце опускалось в бьющиеся о прибрежные камни волны, небо заливали подступающие сумерки, а снаружи не смолкал веселый гомон. Аллегро сидела на подоконнике, без конца стирала рукавом пот с лица и бесцельно всматривалась в мелькающих людей. Спустя столько лет скитаний, оставив далеко позади прохладные земли севера, она все еще не могла ужиться с местной духотой. Кудри липли к взмокшему лбу. А горожане гуляли, вертелись в плясках, ничуть не страдая от чрезмерного тепла. Ни одного человека не могла различить Аллегро в толпе, потому как сегодня каждый скрывался под расписной маской — и перед остерией возникали то ведьмы, то диковинные пятирогие звери, то феи, субретки и арлекины. Взгляд сам собой цеплялся за их пестрые одежды, за вуали и шляпки, за резные набалдашники тросточек и зонты.

На севере такого буйства красок она не помнила. А может, все гулянья и празднества проходили мимо нее, пока ей приходилось отмывать заляпанные кровью тряпки, ножи и бинты. Всякое могло быть. Теперь это не имело никакого значения, потому что афиши приведут разодетых горожан к временной сцене, что установлена подле остерии, и все они будут здесь, лишь бы посмотреть на них… На нее. Пока она готова выходить на сцену, каждый день будет праздником — нужно лишь поправить ворот рубашки, нанести грим и в пару шагов подняться по деревянным ступеням. До начала выступления оставалось совсем немного, и Аллегро едва сдерживала закипающее нетерпение.

Из мыслей ее вырвал стук двери — и Фьоретта, ломким локтем отталкивая спешащую за ней следом Никколозо, ворвалась в комнатку. Стопка афиш, еще недавно красовавшаяся на фонарных столбах и стенах ближайших домов, полетела на стол — и несколько листов упали на пол. Аллегро тотчас подскочила, недовольно ощерившись. Ей вовсе не было интересно, что стряслось там, на улице, но афиши она развешивала сама, и то, что Фьоретта посрывала их, а теперь еще и небрежно кинула, рассердило ее не на шутку.

— Тебя кто-то просил этим заниматься? — вспыхнула Фьоретта, и ее хорошенькое лицо скривило раздражение.

— Успокойся, — попыталась одернуть ее Никколозо.

— Ты видела? — не утихая, Фьоретта ткнула в скачущие буквы, — здесь точно три ошибки, и я говорю про те, которые сразу бросаются в глаза. Я постоянно говорю, что афиши подписываем мы, чтобы не позориться перед народом, в конце концов! Тебе, — большие синие глаза метнули молнию, — положено развешивать готовые, а не черкать на них, что в голову взбредет!

— Ну, уж извините, — сквозь зубы процедила Аллегро, — не услужила вашей милости.

— Прекрати паясничать, — голос Фьоретты сделался нетвердым, — я пытаюсь объяснить тебе по-хорошему, но ты все время все делаешь не так, и только портишь…

— Могу вообще ничего больше не делать, — Аллегро пожала плечами и прошла к зеркалу.

Не откликаясь на прочие возмущения Фьоретты, она принялась одергивать камзол и перевязывать бант на шее с таким видом, словно никого кроме нее в комнатушке и не было. Помнила ли она, что объявления и разные важные бумаги подписывают лишь Никколозо и Фьоретта? Разумеется. Понимала ли, что писать ей удавалось хуже некуда? Безусловно. На кой черт ей понадобилось собственноручно малевать афиши, кое-как на слух подписывая имена артисток и время выступления? Она сама не знала. Захотелось. А когда Аллегро что-то хотелось — она не умела самой себе запрещать. Отвернувшись, наконец, от зеркала, она долгим взглядом проводила уходившую прочь Фьоретту.

Ее низенькая фигурка ссутулилась, отчего маленькие плечи сделались острее, ладони стиснулись в кулаки, и даже изящно уложенные белые локоны словно поникли. К Аллегро подошла Никколозо — высокая, извечно в черном строгом платье, словно ожившая тень. По шее прошелся холодок. Нервенность Фьоретты проходила всегда мимо сердца, никак не колыша и не задевая его, а вот сдержанный гнев Никколозо, даже если проявлялся он в одних только поджатых губах, вынуждал сердце дрогнуть.

— Тебе до сих пор не надоело над ней издеваться?

Аллегро зажмурилась.

Сквозь сомкнутые веки она могла угадать, как замахнулась рука в темной перчатке. Удар пришелся на затылок, и боль остыла столь же внезапно, как и нагрянула. Помотав головой, Аллегро открыла глаза. Взглянула на Никколозо. Внутри снова сделалось пусто, и теперь никакие нравоучения, звучавшие одно за другим, не были способны взволновать ее. Они могли долго так стоять — пока одна говорила с каменным простенком, а другая молча выжидала с обратной стороны простенка, не поводя бровью. Тут шум на нижнем этаже остерии стал сильнее, пора было начинать представление. Никколозо, оборвавшись на полуслове, шагнула к двери:

— Не пропусти свой выход. И подумай хоть раз над тем, что я говорю.

Помедлив и прихватив скрипку, Аллегро спустилась следом, но не пошла прямо к сцене, скрывшись за одной из декораций. Села на прогретую землю, и окунулась в мягкое звучание клавесина. Они всегда идут выступать первыми, но не секрет, ради чьего лица на афише здесь собрался народ. Улыбка сама собой растягивает иссохшие губы. Она нарисовала всех троих, отметив себя двумя красными кляксами на скулах. Такой ее запомнят на сцене, такой она предстает в воображении тех, кто еще ни разу не встречал ее, такой она хочет остаться сейчас и потом. Пока что люди втягиваются в действо, разогревается их любопытство, и ожидание накаляет влажный, удушающий воздух.

Сначала выступает Фьоретта. Она как бабочка вспархивает на сцену. Наивно, с распахнутой душой она со страничек дневника зачитывает пасторали вперемешку с возвышенными стихами и вдумчивыми притчами. Ей всегда страшно. Спустя столько лет. Она и теперь, должно быть — прямо сейчас, когда Аллегро вслушивается в неуверенный голосок — пугливо смотрит на слушателей, отыскивая в них одобрение. Но не сыскать чувств в лицах, спрятанных за масками. И бедной бабочке приходится дочитать стихи до конца, чтобы на мгновение успокоиться, когда люди начнут хлопать. Хлопают вразнобой, кто-то и впрямь проникается умудренным сочинением, кто-то лишь не хочет обидеть зашуганного ангела.

Аллегро чешет занывший от затрещины затылок. Она бы рассмеялась, если б находилась среди толпы. Нет, Фьоретта не дурной человек — хотя пасторали и притчи ее по большей части вздорные — но так старательно она выделяет в своих строках мораль, что хочется хихикать. Еще и это тончайшее воздушное платье, кружевной чепец, шнурованные остроносые ботиночки… Нет, никакие странствия и лишения не смогли вытравить из юной аристократки врожденного благородства. И почти тошнотворной набожности. Скорее всего, именно из-за этого было так забавно дерзить ей в ответ, наблюдать, как Фьоретта снова и снова разочаровывается в ней, а после упрямо пытается воспитывать вновь.

Она смолкает, и тотчас затихает клавесин. Наверняка дальше следует поклон, и бабочка исчезает со сцены, прячется в тени ширм и занимает место у инструмента.

Под масляный свет фонарей, не так давно ставших обыкновением, выходит Никколозо. Вытянутая, смоляные волосы собраны в узел, и кроме бледного лица в ее облике нет ни единого светлого мазка. На ее появление толпа отзывается ярче, многим знакомы ее памфлеты и поэмы. И когда звучит строгий глубокий голос, чеканящий язвительные рифмы — о войне, о пирующих священниках, о берущих взятки господах, рифмы осторожные, ходящие по самой грани, когда незнающий упустит из виду, а имеющий уши услышит… Слушатели замирают, внимая каждому слову.

Аллегро откинулась спиной на балку, подпиравшую сцену. Эти сочинения ей нравились больше. Она понимала Никколозо куда лучше, чем Фьоретту, ей даже порой удавалось уважать ее — и поэтому она терпела от нее многое, в том числе подзатыльники. Это было их тайной, Фьоретте о подзатыльниках знать не следовало. Иначе бы она начала причитать, что не сумела воспитать из Аллегро достойную девицу без рукоприкладства, а того гляди еще б и заплакала. С Никколозо было как-то попроще, не приходилось играть в учтивость и доброту. Когда прозвучала последняя строфа, можно было представить, что Никколозо машет слушателям платком, а после по устоявшемуся обычаю, бросает его вперед. Платок, птицей вспорхнув над воздетыми руками, падает в пальцы одного из счастливчиков.

И люди снова хлопают, громко, восхищенно.

Одновременно с этим Аллегро достала из кармана бридж маленькую кювету с краской. Обмакнула пальцы, размазала по ладоням и отпечатала два алых пятна на щеках. Сегодняшний грим готов — впрочем, она никогда не ломала голову над образом, в ее случае чем проще, тем лучше. Она выдерживает паузу, неспешно подымаясь с земли. Должно быть, Фьоретта успела переполошиться, обеспокоив Никколозо, и они обе смешно сейчас обыскивают декорации в поисках ее. Аллегро подавила ухмылку. Почему-то ей очень нравилось, когда из-за нее тревожились и беспокоились, было в этом нечто особенное, из-за чего в груди разливалась теплота.

Когда толпа настолько расшумелась в ожидании, что воздух начал потрескивать, она подтянулась на фонарном столбе, и сбоку выпрыгнула на сцену.

Краем глаза она успела заметить выражения лиц своих товарищей — перепуганное и немного злое у Фьоретты, и совершенно спокойное, но от того более опасное у Никколозо.

— Этот вечер для вас, господа! — Аллегро обернулась к толпе, широко раскинув руки.

Публика уже рукоплескала. Ей даже не пришлось ничего зачитывать — сквозь прорези в масках сияли восторженные взгляды. Улыбка снова озарила ее лицо. Сцену обвивали гирлянды из плюща и лавра, мерцали увядающей красотой сорванные олеандры, аляповато расписанные ширмы сливались в цветастую мешанину, а перед Аллегро открывалась главная площадь. Все здесь заливал свет бенгальских огней, полыхающих костров и каждое мгновение поджигаемых фейерверков. Зрители выкрикивали ее имя, и медлить дальше было бы попросту преступно. Поэтому она вскинула на плечо скрипку, огласила:

— Песня про дурачка.

И вместе с радостным гулом толпы ударила смычком по струнам.

***

Смоченное полотенце немного снимало с кожи усталость. Никколозо пыталась остудиться, пока Фьоретта волчком вертелась по комнатке, собирая свои исписанные черновики. Народ там, внизу, у сцены, то и дело взрывался безудержным смехом. Значит, девчонка от скрипичных песенок перешла к главной части своих выступлений, к истинному воплощению дель арте. Аллегро осыпала публику историями, которым не было видно ни конца, ни края, только и слушатели не желали окончания. Дикие выдумки, слетая с ее уст, переплетались с настоящими случаями, что происходили в их постоянных странствиях. Аллегро так же страсть любила перевирать сюжеты знакомых всем пьес, добавляя туда добрую толику пошлых шуток и глупостей.

Прямо сейчас, если судить по долетающим в оконце фразам, она рассказывала, как устраивалась однажды слугой к двум господам сразу. В иной ситуации люди б сморщили носы от столь заезженного сюжета, но стоило Аллегро обрисовать купца Панталоне похожим на известный образ здешнего губернатора и добавить шуток о брюзглом священнике, грозившемся наложить вето на маскарады, как толпа залилась новыми рукоплесканиями. До представления Аллегро обыкновенно слонялась по городу, куда они приезжали, и собирала слухи.

Слухи эти превращались в шутки и сарказмы, особо откликавшиеся горожанам.

Никколозо раскурила трубку, села в кресло у окна, продолжая вслушиваться. Как бы Аллегро ни злила ее невыносимыми выходками, все же в первую очередь она была артисткой. Чертовски хорошей артисткой, знавшей способы пронять самую нудную публику. Почему ей это удавалось? Откуда у безродной девчонки, которую они подобрали буквально на большой дороге, такая чуйка в актерском деле? Бог его знает, Никколозо не пыталась узнать об Аллегро больше, чем та сама могла рассказать. А рассказывала девчонка мало. Они даже не знали наверняка ее возраста — должно быть, не старше шестнадцати. Подобрали они года четыре назад, и не сказать, что с тех пор особо сумели ее понять.

Фьоретта, прекратив сбор бумаг, вдруг замерла, прислушиваясь к улице. И посмурнела. Никколозо взглянула в окно. Толпа притихла. Аллегро сидела на краю сцены, простирая руки к людям, и что-то очень задумчиво говорила, не срываясь на смех.

Наконец, Никколозо удалось разобрать обрывок:

— И Господень сын у нас вновь распят, — кудрявая голова запрокинулась на высокой ноте, — в который раз!..

Народ замер, обомлев от столь проникновенной речи. Тишина воцарилась на площади.

Фьоретта топнула ногой и резко захлопнула окно.

— Сердишься? — хмыкнула Никколозо, пустив облако дыма.

— Я стараюсь вывести каждую фразу, вкладываю душу, а ей стоит среди богомерзких шуточек упомянуть одну подслушанную где-то строчку!.. И все смотрят на нее, как на святую, как будто не она же секунду назад рассказывала о…

— Может, — искренне вдруг прервала подругу Никколозо, — это мы с тобой, старые и умные, слишком серьезно к этому относимся? Она — момент. Событие. И сколько бы дури от нее ни выслушивали эти люди, строчку о Сыне Господнем они все равно запомнят. Потому что нежданно важные мысли среди смеха особо проникают в душу.

Фьоретта скептически прищурилась. Никколозо понимающе кивнула.

— Так вот, стояли мы как-то с табором, — разрезав тишину, вновь замолола языком Аллегро, — да-да, с цыганским табором, где мне довелось провести детство…

Если б речь шла о ком угодно другом, Никколозо решила бы, что причина в зависти. Но в случае с Фьореттой она была уверена, что подруга ее и впрямь все эти годы пыталась вырастить из подобранной оборвашки достойного человека. Поэтому видеть, как легко Аллегро крутит в пальцах мораль наравне со скрипичным смычком, как использует дорогие ее сердцу притчи в качестве трюка, как потешается над всем святым, Фьоретте было по-настоящему больно. И тем больнее было видеть, что толпа поощряет такие дерзости, укрепляя в Аллегро все дурные привычки, что тщетно она пыталась вытравить.

Никколозо прекрасно помнила, как Аллегро, тогда только-только обосновавшаяся в их кочующим по городам и деревням шарабане, принесла сворованные часы. Украла на ярмарке, где они выступали, прямо среди увлеченной стихами толпы. Фьоретта плакала, умоляла девочку бросить заниматься гадкими вещами, твердила, что они не бедные и не нуждаются в подобном, но главное — воровать у собственной публики еще хуже, чем у обычных прохожих. Аллегро выслушала все, но на следующий день принесла брошь с настоящим жемчугом. Оставив трясущуюся от неверия Фьоретту, Никколозо увела девчонку в сторону от шарабана.

— Зачем? — коротко, не распинаясь.

— Деньги, — так же просто и прямо, — много.

— Ты не умеешь слушать? — рука в перчатке схватила худое плечо, — у нас достаточно денег, чтобы не опускаться до краж. Тебе это вчера понятно сказали. Зачем ты расстраиваешь свою благодетельницу?

— Кого? — Аллегро кинула косой взгляд на шарабан, откуда доносились всхлипы, — а, ее, что ли… Да какая разница. От слез не больно. Зато будет лишний дукат, когда у вас вообще в последний раз дукаты водились?

В больших черных глазах Никколозо не увидела ни намека на стыд, и тогда, скрепя сердце, она впервые влепила девчонке подзатыльник.

— Это не слезы, — грубо ответила она, — и от этого больно. Если не хочешь понимать по-хорошему. Ты будешь работать, как мы работаем, честно, без воровства. Уяснила?

Аллегро тогда ничего не ответила, и до самой ночи не показывалась на глаза, но воровство прекратилось. Никколозо не могла ответить себе, ни тогда, ни сейчас — правильным ли было ее воспитание. Так растили ее — и точно не растили изнеженную Фьоретту из благочестивого семейства. Но, с другой стороны, они обе бежали в странствия от нежеланного замужества и нежданных детей, потому не было удивительно, что воспитание случайно попавшейся девчонки у них шло…неважно.

Теперь эта девчонка собирала толпу слушателей, готовых осыпать ее не только сольдо и дукатами — часто в берет летели поблескивающие в свете огней лиры. Аллегро, какая б она ни была — дурная, хорошая — нравилась людям. Сильно больше, чем они обе, вместе взятые.

Когда представление закончилось, Никколозо упустила, предавшись раздумьям. Но сцена опустела, и публика варилась в своей кутерьме по всей площади, расползаясь в стороны по узким улочкам. Они с Фьореттой принялись собирать вещи для выступлений, поскольку после представления договорились сразу вернуться в гостиницу. Завтра утром им стоит отправиться в дорогу, а значит не следует ни пить, ни расхаживать по заведениям.

Фьоретта явно оживилась во время сборов, перечитывала оставленные на страничках пожелания от особо преданных слушателей. Пускай толпе нужны глупости и пошлости — но и для изысканной пасторали найдется ценитель. Эта мысль радовала Никколозо. Она хотела, чтобы Фьоретту слушали чаще и сильнее ожидали нас цене. Искренне.

Их отвлек грохот на лестнице. Разумеется, приподнятое настроение Фьоретты тотчас разбилось вдребезги.

— Боже милостивый, она опя…

— Пшел ты… — кому-то крикнула Аллегро, ввалившись в комнатку и хлопнув дверью, — о!

Она уставилась на подруг так, слово меньше всего ожидала их тут увидеть. Обтянутые пыльными чулками ноги ее заметно подрагивали. Лицо явно блестело. Никколозо прикрыла глаза, сдерживая желание высказать разом все, что думалось — это за нее сделает Фьоретта. Аллегро была пьяна. Она уже успела напиться. За те минут двадцать, пока они собирались. Встопорщенной пичужкой Фьоретта подскочила к ней:

— Как же тебе не совестно… Прямо перед публикой, что так внимательно тебя слушала, позволяешь себе появляться в таком непристойном виде…

— Брось, — Аллегро прошла в центр комнатки, споткнулась о сверток с вещами, упала на пол, и даже не потрудилась подняться, — он-ни выслушают меня в л…любом…

— Отлежись и догоняй нас, — строго сказала Никколозо.

— А куда вы с-собрались? — Аллегро закинула ноги на кресло, задумчиво изучая потолок.

— В гостиницу, — с неприятным удивлением ответила Фьоретта, — ты и б этом успела забыть? Мы завтра выдвигаемся в дорогу, нужно отдохнуть и выезжать на чистую голову, а не вот так!

— А-а-а, — Аллегро стукнула себя ладонью по лбу, — я не забыла, просто я не пойду ни в какую гостиницу.

Ударивший в голову спирт понемногу отпускал ее, и разговор становился отчетливее. Аллегро вынула из-за пазухи что-то звякающее. Это оказалась шапка шута с пригоршней бубенцов.

— Меня позвали на их маскарад. И раз уж мы тут всего на ночь, грех не обрадовать почтенную публику моим присутствием. Скорее всего, меня даже угостят. Как говорится, платят за шута.

— И тебе не стыдно всюду быть шутом? — уже не рассчитывая отговорить ее, Фьоретта проводила взглядом Аллегро, вновь шедшую к двери.

— Замечу. — та вскинула палец, — никто не удосужился любить меня, покуда я не сделалась шутом. Так с какого черта я откажусь им быть? Подойду к вам ночью, чай, башню сложно потерять.

— Аллегро, — окликнула ее Никколозо.

Та остановилась, не смея ослушаться.

— Тебе нельзя столько пить. Одинокой девушке без друзей в чужом городе совершенно небезопасно шататься по остериям пьяной.

— Ерунда, — присвистнула Аллегро, нахлобучив на голову шутовскую шапку, — сегодня здесь мне каждый — друг.

***

Башню — гостиницу, где они остановились на ночлег — и впрямь было трудно потерять из виду. Зубья на округлой площадке вгрызались в потемневшее небо, и пока ее можно было разглядеть по силуэту. Когда на город упадет ночной мрак, башню озарят желтые огни в окошках. Причудливое место запало в душу и Никколозо и Аллегро, едва их шарабан подъехал к городским воротам, Фьоретта поначалу воротила нос, но все же поддалась их уговорам. Раз есть шанс переночевать в столь необыкновенной гостинице, почему бы и не воспользоваться им? Гулявшие поблизости горожане отвечали, что принадлежит башня, должно быть, губернатору, а кто ей нынче управляет — неизвестно. Обмолвились они и о непривычном обслуживании гостей.

Тот, кто заведовал башней, должен быть тем еще выдумщиком. На входе девиц повстречал…механический дворецкий. После стольких путешествий они впервые встретились с подобным. Бывали кукольные театры с марионетками-автоматонами, говорят, много удивительных машин теперь используют на фабриках, Фьоретта еще при жизни в родительском доме видела заводных птиц и котят. Но то были вещи, недолго работающие на заводе от ключа, птицы повторяли одну и ту же песенку, а куклы выводили схожие движения железными ручками. Дворецкий двигался сам собой все время, что они заполняли бумаги на получение комнат, и Аллегро не сумела заметить у него снаружи ни ключа, ни рычагов. Как же запускался этот автоматон?

Дворецкий был рыцарем. Его стальное забрало кивало на их ответы, из пустого горла вырывались звякающие звуки, когда он спрашивал их, сколько комнат они желают снять и на какое время. Конечно, сам записать в книгу постояльцев он не сумел — если сумел бы, Аллегро точно не поверила бы своим глазам — но смог дерганным жестом снять с крючка ключи и протянуть им. Пальцы его были тонкими длинными спицами, закрепленными на шестерне, что заменяла ладонь.

Пока Никколозо и Фьоретта решали, заказывать ли им обед с ужином или сходить перекусить в другом месте, Аллегро внимательно разглядывала автоматона. Нет, все же мастер, собравший его, был диким фантазером. Зачем делать пустое забрало вместо маски с человеческим лицом? Может, неживое лицо механизма пугало бы гостей сильнее?.. Кто знает. А для чего столь странные руки, шестерни со спицами вместо кистей?

«У богатых свои причуды» — решила, наконец Аллегро, уверенная, что изобретатель был сказочно богат. Иначе на какие деньги конструировать эдакое чудо? Скорее всего, управляющий нарочно заказал у даровитого мастера автоматон, чтобы к будоражащей воображение башне прилагался столько же необычный дворецкий. Что ж, по крайней мере, для приезжих это был отличный повод заглянуть в гостиницу.

К номерам они поднялись по винтовой лестнице. Кругом все было убрано просто, без излишеств, зато очень чисто. Над лестницей им вслед смотрели головы невиданных зверей, добытые на охоте в невесть каком краю. Птица, похожая на черного петуха, только с мощным клювом и козлиными рогами. Олень, шерсть на шее которого сменялась сияющими павлиньими перьями. Ворон с торчащими кошачьими лапами и кошка с торчащими вороньими крыльями… Фьоретта отворачивалась, сетуя, что они сами полезли в недоброе место, Никколозо посмеивалась и убеждала подругу, что это нарочно собранные чучела, и таких тварей нигде не водится. Аллегро без слов жадно впитывала в себя очарование башни, отчего-то сильно откликнувшееся сердцу.

Второй этаж, где находились их комнаты, был весьма просторным. Окна здесь украшали черные плотные шторы, меж дверей были расставлены кресла с дорогой обивкой и золочеными ручками, то здесь, то там попадались фарфоровые вазы со свежими цветами. Аллегро задумалась, что ночлег здесь им обошелся весьма…скромно для такого убранства. Не дешево в сравнении с обычной гостиницей, но…при золоченых креслах и свежих букетах ожидаешь цену куда выше. Фьоретта с Никколозо разбрелись по комнатам, чтоб разложить вещи. Аллегро кинула свой единственный узел у входа и вернулась в коридор.

От каменных стен отдавало прохладой, спасительной среди удушающего тепла городка.

Здесь на стенах были уже не чучела, а картины. В живописи Аллегро понимала ровным счетом ничего, кроме слов «красиво» и «мне не нравится». Ценительницей среди них троих была лишь Никколозо, она разбиралась в авторах полотен, в краске, в том, как на холст накладывались мазки и во многом прочем. Эти картины для Аллегро относились к ряду красивых — пролетающая над озером стая птиц, осевшие на привале охотники, груда спелых фруктов на узорчатой скатерти, некая важная персона в кровавом плаще и венце, должно быть, королева… Внутри стало на удивление спокойно, сердце перестало дергаться в ожидании чего-то — это было привычное для него состояние. Она просто шла, шаг за шагом разглядывая полотна, замедляясь.

— Забавно, смахивает на тебя.

За ее плечом стояла Фьоретта, и тонкой рукой указывала на соседнюю картину. Аллегро, еще не выдернутая из наваждения, взглянула туда. На картине, поникнув головой, замер молодой человек с отросшими темными волосами. Сходство в острых, грубоватых чертах и правда замечалось, и пускай уголки губ у человека были опущены, в черных глазах играл хитрый огонек. Аллегро смотрела, чувствуя, что улыбается. Как если бы у нее был брат, не совсем близнец, но весьма похожий. Может, кто-то из толпы ликующих зрителей однажды изобразит и ее портрет на доске разбавленной темперой.

Фьоретта стояла подле, тихо вздыхая.

Они редко находились рядом вот так — без перебранок. Этим утром они успели поцапаться еще в дороге. И Аллегро молчала, прикусив язык, не позволяя сломать мгновение спокойствия. Должно быть, именно этого желала Фьоретта, норовя воспитывать ее — чтоб жизнь состояла из подобных мирных моментов, когда они просто разглядывают картину, завтракают, смотрят на речку, которую проезжают мимо, слушают выступления друг друга. Но Аллегро так не умела. Колкая язвительность уже раздирала ее изнутри. Поэтому, помотав головой, она ушла к себе в комнату. Чтобы не испортить первую за долгое время хорошую минуту наедине с Фьореттой.

Это случилось утром. Сейчас ночь вступала в свои права.

Карнавал озарял улицы огнями, музыка звучала из каждого угла, и голоса горожан громыхали подобно буре. Реками лились вина, слуги не успевали вывозить новые тележки, наполненные съестным — толпа все сметала в одного мгновение, и уши закладывало от грохота фейерверков. Огненные колеса, пылающие ткани, свет и пламя были повсюду, затмевая отсветы луны и звезд, не оставляя ни одной темной подворотни — все было освещено. Пение фиделий сливалось в единый хор с перезвоном струн мандолин, из распахнутых окошек им вторили клавесины, трещали всяческие колотушки и даже медные тазы, коими вооружались те, кто на инструмент денег не имел, но желал сегодня сыграть. Не хватало разве что печального голоса церковного органа, но священники рьяно противились маскарадам — и вряд ли бы подыграли.

Средь обезличенных горожан Аллегро вновь нашла способ выделиться. Она единственная сновала по улицам без маски.

Она позволила вину одурманить ее окончательно, а бушующей толпе — нести ее все дальше и дальше, вглубь праздничной ночи. На отяжеленной спиртом голове без конца звенела шутовская шапка, алая краска давно текла по щекам из-за жары, и она чувствовала себя разве что не синьориной — столько внимания было обращено к ней. Как и было обещано, горожане потащили ее по остериям, где требовали наливать артистке за свой счет. Бокал за бокалом — кои здесь звались изящным словом тацци — были опрокинуты в пересыхающее от песен и смеха горло. Аллегро уже не замечала, запрыгивает ли она на уставленный блюдами стол, парит ли в прыжке на подхватывающие руки, плывет ли вместе с горожанами в новую питейную.

Она была и честна, и лжива несколько часов назад со своими спутницами. Каждый сейчас был ей другом — каждый, чьих лиц она не разбирала. Их радость, их рукоплескания, их возгласы наполняли зиявшую много лет в груди дыру, как крепкое вино теперь наполняет таццу. И точно так же она могла поклясться, что завтра, когда они покинут город, ей не вспомнится ни один сегодняшний друг — потому что они выветриваются из ее души вместе с отступающим похмельем. Все ее существование было для людей — и для никого одновременно. Они окрашивали ее жизнь яркими красками — и краска эта испарялась без следа. И ненасытная дыра внутри продолжала тянуться к новой публике, чтобы на минуту, на мгновение ощутить сытость.

Аллегро распахнула глаза. Над ней переливалась десятком свечей замысловатая люстра очередной остерии. Она снова стояла на столе, но никто из знатных господ, заплативших немало дукатов, чтобы к празднику заказать заранее здесь место, не гнал ее прочь. Все ждали нового зрелища. Кто-то из толпы, явно мужчина, вдруг резко приблизился к ней. Аллегро нахмурилась. Мужчина коснулся ее колена потной рукой, отчего по коже пробежала дрожь омерзения. Словно пытаясь сгладить вину и в надежде получить дозволение приставать дальше, незнакомец протянул ей розу. Багряную. Лепестки ее уходили в черноту. Большой, едва распустившийся в полную меру цветок с обрезанными шипами.

Аллегро приняла подарок и окинула толпу ехидным взглядом. Толпа выжидала. Не следует полностью забывать о словах Никколозо — она юная девушка, она пьяна и одна среди не менее пьяной толпы. Если кто-то сумеет всерьез облапать ее, пиши пропало, главный курс праздничного ужина пойдет по кругу, пока каждый из присутствующих не отгрызет кусок. Пускай на ней мужское одеяние, в прорезях масок помимо восхищения поблескивает вожделение.

Аллегро усмехнулась, отступила на шаг, высвободив ногу из хвата чужой руки. Неспешно вытащила спрятанный за поясом под камзолом пистоль.

Толпа снова ожидала. Как тогда, перед сценой.

Роза взмыла вверх, подкинутая рукой, в следующее мгновение Аллегро выстрелила, и цветок распался на сотню кровавых лепестков. Они дождем укрыли ее и белую скатерть, а незнакомец испуганно отпрянул от стола. Пуля, должно быть, застряла в потолке где-то над диковинной люстрой. Осыпанная лепестками, Аллегро рассмеялась, словно выдала новую шутку, но ответный смех людей был встревоженным — никто не решится коснуться ее больше. Все же она была не настолько глуповатой, как считала Никколозо.

О, Аллегро отлично помнила завет, услышанный от Никколозо в их самую первую встречу.

«Женщина может быть вольнодумной, если при ней всегда есть оружие»

— Хэй, сегодня не та ночь, чтобы унывать, — крикнула она, и все кругом снова завертелось.

Словно музыкальная композиция, ненадолго замершая вместе с напуганным оркестром, вдруг продолжила звучать в прежнем своем темпе.

Час спустя, оторвавшись немного от народа и подыскав тихое место в углу остерии, Аллегро осела там с кружкой чистой воды. Пора было приниматься за собственное протрезвление. Вдруг подле нее на лавку опустились двое — лица их прятались за самыми не любимыми ее масками, мореттами. Маски эти представляли из себя черный кусок бархата без всяких украшений, и от того лицо в ней казалось просто выпавшим. И вроде бы они предназначались для женщин, поэтому Аллегро тотчас вопросительно подняла бровь — что задумали эти чудаковатые господа?

Один из них звучал грудным баритоном, разодет был в дорогой темный костюм, опирался на резную трость, и весь облик его дышал тихим благородством, без вычурных драгоценностей, но явно дорогой — одна ткань костюма должна была стоить немало лир. Другой был явно моложе, без второго подбородка и морщин на лбу, с вьющимися локонами, и невесомом скромном одеянии. Аллегро хотела уже забыть об их существовании, как господин постарше вдруг обратился к ней:

— Это ведь вы выступали на площади?

— Я, — кивнула она с поднявшимся внутри недовольством.

Как они могли не запомнить ее?

— Меня почитают за уважаемого горожанина, — продолжил он, чуть улыбнувшись пухлыми губами, — и я был бы рад, если вы с вашими спутницами выступите завтра на моем обеде. Видите ли, я своего рода коллекционер. Люблю даровитых песенников и музыкантов. Ни одна труппа, запавшая людям в душу, не миновала моего дома.

Аллегро прищурилась. Если он отметил их мастерство, то почему не был уверен, она ли выступала сегодня? Запоздало на ум пришла мысль, что, может, он запомнила их представление не из-за ее номера, а Никколозо или Фьоретты? Сердце кольнуло. Неужели при всех стараниях кто-то может запомнить этих двоих ярче, чем ее? Аллегро сглотнула неприятный ком в горле, решив, что господин просто не видел ее часть полностью, но так или иначе — он предлагал выступление на обеде. Обыкновенно это стоит потраченных времени и сил, на приемах им платили особенно щедро.

— Мы п-подумывали отправляться утром, — наконец, ответила она, отставив кружку с водой, — но, если цена будет…походящей, тем более на приеме уважаемого горожанина…думаю, мы согласимся. Только мне нужно поговорить с…

— Я сам зайду к вам, — подхватил ее слова господин с тростью, охотливо кивая, — скажите, где вы остановились, я навещу вас с самого утра, вы как раз успеете отдохнуть после праздника.

— Д-да, просто, — язык все еще заплетался, — вы ночью не приходите, нам и правда требуется передохнуть…а утром…конечно. Никколозо определенно примет ваше предложение. Фьоретта, может статься, тоже. Но это от ее настроения зависит.

— Извините, — наконец, вмешался в разговор юный господин, сложив руки на коленях, — мне показалось, что вы совсем одна… Не будет ли лучше, если мы с моим товарищем сопроводим вас до вашей гостиницы? Заодно увидим, куда прийти утром?

Это Аллегро совсем не понравилось, компания незнакомцев ей явно была не нужна. Она решительно замотала головой:

— Поверьте, мы п-прекрасно странствуем кучу времени сами. И еще ни разу нам не понадобилась ничья, — она икнула, — помощь. Я и сама дойду. А искать нас делать нечего, вон, — ткнула пальцем в окно, — ваша эта башня…там мы остановились. Короче, давайте дела обсудим с утра, и цену, и когда у вас там обед… Благодарю за приглашение, разумеется, но… Если вам несложно, оставьте меня теперь одну.

— Прекрасно. Я был уверен, что мы договоримся, — господин с тростью был весьма доволен, он жестом подозвал слугу, взял с подноса полную до краев таццу, и протянул ей, — за мой счет, артистов следует уважать.

И с глубоким поклоном он удалился. Юноша чуть помедлил, но вскоре тоже исчез, оставив Аллегро наедине с вином. Она осушила таццу, на последней капле вспомнив, что вообще-то намеревалась трезветь.

— По крайней мере, — хрипло пробормотала она мысль вслух, — в эти часы не так сильно хочется умереть. Кхм. Вообще не хочется.

***

К башне дорога привела Аллегро, когда ночь намеревалась переходить в утро, последний, третий час после полуночи еще висел над городком. Первый этаж встретил ее глубокой тишиной, но свет не был погашен. Пошатываясь, она побрела наверх. Дворецкого нигде не оказалось, должно быть, управляющий все же приходил и на ночь убрал автоматона на место. Бубенцы позвякивали, нарушая молчание стен, но руки были чересчур ватными, чтобы слушаться. Потому Аллегро пыталась меньше дергать головой. Раз или два она вздрогнула, когда морда очередного чучела выскакивала на нее из полумрака, и тогда бубенчики на шапке отчаянно бряцали. Наконец, неимоверными усилиями бессчетные ступени остались за спиной, и Аллегро пошла искать свою комнату.

Номер вылетел из памяти прочь.

Кое-как припомнив, что Никколозо заходила в комнату под числом семнадцать — а значит, их с Фьореттой должны быть соседними — Аллегро решила зайти к ней. Скорее всего Никколозо спит, но она и не собиралась будить ее. Просто, если комната не заперта, она сможет убедиться, что верно вспомнила номера комнат. Только и всего.

Коридор был освещен. Из двух приоткрытых комнат, находившихся рядом, исходил свет. Аллегро остановилась, удивленная — неужели ее спутницы до сих пор бодрствуют? Но отчего бы? Притом кругом все еще было совершенно тихо, не звучали разговоры, да и разве стали бы они будить других гостей средь ночи? Может, они вышли прогуляться на балкон и не закрыли двери, проветривая душные комнаты, например — так подумала Аллегро, направившись к распахнутым дверям.

И неведомая сила ее тотчас от тех дверей отбросила, едва ей стоило взглянуть внутрь комнаты.

Свечи горели столь ярко, что выхваченная их светом кровь поблескивала на распахнутой груди Фьоретты. Кружева насквозь промокли красным, и красные же отпечатки чьих-то чужих пальцев испещряли ее остывший лоб. Тело лежало на расправленной постели, словно его вскрыли внезапно, не нарушив крепкого сна, и веки были плотно сомкнуты. Аллегро не могла подойти ближе, ноги не подчинялись, она тщетно хваталась за дверной косяк и всматривалась в открывшуюся ей картину. Это могло быть только галлюцинацией — ей уже доводилось попадать в цепкие лапы алкогольного бреда. В нем все чудится правдой, но стоит уснуть, как наутро бред рассеивается.

Аллегро впервые коротко вдохнула. Запах крови ударил в голову. Обычно в бреду она не чувствовала запахов.

В распахнутой груди алело мясо. Будто лезвие вспороло кожу, а рука перед тем предусмотрительно разорвала тонкую ночнушку и отбросила лоскуты ткани в обе стороны. Торчали белеющие ребра. Она уже видала такое прежде, где-то в не своем, давешнем прошлом, когда ей приходилось отмывать ножи и прочие инструменты после операций в темной кладовой. Когда-то в то время она часто смотрела на вспоротые животы, раскроенные головы и отрезанные культи. Она надеялась, что больше не встретится с подобным. Аллегро сглотнула, наконец, отыскав в себе силы покинуть комнату и умолкшую там Фьоретту.

Сумрак коридора укрыл ее от страшного зрелища. Здесь можно было подумать, не торопясь верить в увиденное. Она закрыла лицо руками. Те ощутимо дрожали.

Если Никколозо не подняла гостиницу на уши, значит, во второй комнате стряслось нечто… Аллегро резко отняла ладони от взмокшего лица и решительно подступилась к другим распахнутым дверям. Может, Никколозо поспешила в центр города звать ночную стражу, или хотя бы спустилась вниз на поиски управляющего, и все немногим лучше, чем ей показалось.

Никколозо встретила ее на полу своего номера, и раньше искалеченного трупа в глаза Аллегро бросился арбалет. Он был почти вынут из походного мешка, но не успел оказаться в ее руках, так и повиснув над ковром. Смерть не застигла Никколозо врасплох, она точно отбивалась, потому ее ночное платье было изодрано, кровавые отпечатки ладоней укрывали и постель, и ножку стола, и стену рядом. Шумно выдохнув, Аллегро посмотрела вниз, пересиливая себя — обе ступни женщины были раздроблены неким тяжелым предметом. И широко распахнутые черные глаза молча взирали в ответ. Ни одна из ее спутниц не успела докричаться до управляющего.

Потерянно, словно во сне, Аллегро вернулась в коридор. Тот полнился тишиной. Неужели они были единственными постояльцами, раз никто не бросился на помощь? Неужели здесь не оказалось никого…сердце охватил холод, и Аллегро вдруг опустилась на пол, сжавшись в неприметное пятно. Даже если тут нет других постояльцев…убийца все еще может оставаться в гостинице. Она заткнула ладонью рот, чтобы приглушить громкое сбивчивое дыхание. По вискам текли крупные капли пота. Она всем телом жалась к холодной стене, пытаясь протрезветь и выбраться из жуткого бреда, но при том осознавала, что голова ее свежа, как никогда за последнее время. Она не была пьяна. Спирт выветрился при первом взгляде на труп Фьоретты. Она чувствовала камень стены плечом, чувствовала дуновение ветра из открытого окна, и все кругом было взаправду.

А она пряталась в тени меж комнат, наполненных смертью.

Она сморгнула влагу с ресниц.

Но не кричала. Тот, из-за кого…ради кого она отскребала засохшую кровь с инструментов и бинтов, всегда повторял одно и тоже. Станет страшно — молчи. Если ты не в безопасности — молчи. Если рядом нет никого, кто готов прикрыть твою никчемную шкуру — молчи. Если хочешь выжить — исчезни. Тогда они прятались от исполнителей против богохульства, тех, кто особо рьяно преследовал осквернителей могил и трупов. И ей не раз и не два приходилось сливаться с хламом внутри их жалкой лачуги, не выдавая себя ни единым звуком, чтобы ему не оказаться в тюрьме, а ей — в проклятом приюте.

Внизу башни раздались громкие разговоры, ржание коней, и вскоре сапоги затопали по винтовой лестнице. Шелест плащей нарушил молчание коридора, и Аллегро отползла за угол, прикрывшись тяжелой шторой. В свете фонарей она видела пришедших — ночная стража, невесть кем вызванная на место преступления, уже осматривала комнаты. Аллегро пристально наблюдала, раздумывая, стоит ли ей показаться и рассказать, как все было или лучше переждать. Но случай все решил за нее — откуда-то из темноты к стражникам вышел крупный рослый мужчина в дорогом костюме. И Аллегро не стала вмешиваться.

Господин представился патрициям — ночную стражу собирали из знатных горожан — Беозом Мистралисом. Обращался он учтиво, даже как-то артистично и чрезмерно уступчиво отвечал на каждый их вопрос. Часть его слов Аллегро пропустила мимо ушей, но напряглась, когда глава стражи заговорил жестким тоном. Он сказал, что вынужден забрать с собой и допросить любого, остававшегося в гостинице на момент убийства, потому как вряд ли у постояльцев будет подтвержденное алиби среди ночи.

— Прошу прощения, синьор, — отрезал он, — но убеждения меня в том, что вы всего лишь спали, никак не помогут делу. Всякий теперь скажет, что просто спал. Требуется забрать гостей на допрос и осмотреть покои каждого, посему давайте начнем с этого. В каком номере вы остановились?

— Благороднейшие господа ночи, — склонил курчавую голову Беоз, опершись грузным телом на трость, — пристало ли вам тратить драгоценные часы на дело неких проезжих мещанок, когда первое ваше обязательство хранить покой знатных и уважаемых горожан?

— Мне не нравится то, как вы стараетесь отговорить нас, — цыкнул глава, — не значит ли это, что мне следует…

— Что нам следует договориться? — прервал его на полуслове Беоз, и протянул главе стражи руку.

У Аллегро распахнулись глаза, и только силой воли она удержала себя от того, чтобы выскочить к ним.

Беоз протянул стражникам на ладони огромный кошель, явно набитый крупными монетами. Те было заворчали, но чем дольше взоры их были направлены на кошель, тем тише становились возмущения. Такие деньги вряд ли кто из них видел за раз, и даже если поделить их поровну меж всеми стражниками, то окажется немалое богатство. Глава отряда хмуро глянул на Беоза, медленно потянув руку к кошелю.

— Если вам тревожно оставлять дело незакрытым, благороднейший господин, — коротко улыбнулся Беоз в седеющие усы, — то в башне находится еще один постоялец, точно не относящийся к уважаемым синьорам…но ни меня, ни моего дорогого друга Пьера сегодня в гостинице вы не обнаружили. Верно?

Стражник еще сомневался, но сомнение его дрожало сильнее, чем сейчас от движений должна была дрожать свеча над постелью Фьоретты. Аллегро зажмурилась, проклиная все на свете. Если глава стражи согласится на сделку, у нее не останется ни малейшей возможности справиться с властью знатного горожанина — никто не согласится в суде встать на ее сторону, даже если она прямо сейчас выпрыгнет из-за угла и расскажет, как было дело. Больше всего страшили ее последние слова — наверняка тем самым постояльцем гостиницы была она сама, и если стража решит осудить ее за убийство…

Она зажмурилась еще сильнее, и слезы потекли по щекам. Она не успела еще признаться самой себе, что спутницы, подле которых прошли несколько последних лет ее жизни, убиты — а теперь перед ней самой замаячил эшафот. Плевать, что ей не было никакого резона вредить ни Фьоретте, ни Николозе. Если суд захочет защитить синьора через осуждение безродной простолюдинки…ничто уже не поможет. Ей стало страшно — так, как не было еще ни разу в жизни.

— Не для этого я вызвал стражу, — чужой голос над ухом вынудил ее дернуться.

Аллегро обернулась. Внутри что-то оборвалось. Автоматон-дворецкий стоял прямо возле нее и…говорил. Не выученные фразы. Он говорил совершенно спокойно, будто человек, и негромкие слова вылетали из распахнутого, недвижимого забрала.

— Вот сволочи, — выругался он, но весьма сдержанным тоном, — сейчас он и правда возьмет кошель. Подумать только, а я кликнул стражу, чтобы они выполняли порученную им работу.

— Мне конец, — отчего-то Аллегро всерьез ответила ему, уже не задаваясь вопросами, почему автомат осмысленно разговаривает, — они не просто возьмут взятку, они осудят меня за их убийство.

— Самое меньшее, что можно получить за убийство, — автоматон повернулся к ней лицом, и мрак пустого шлема продолжил говорить, — это ссылку на галеры. Там ты умрешь меньше, чем через полгода. Возможно, приговор смертной казни даже лучше, по крайней мере, все случится быстрее.

— Какого дьявола ты разговариваешь, — пробормотала Аллегро, размазывая по скулам новые дорожки слез, — днем ты звучал как навороченная кукла, а сейчас отвечаешь как живой.

— Я и утром был живым, — проговорило забрало, и у Аллегро похолодела спина.

— Но сейчас не об этом, верно? У тебя есть несколько мгновений, чтобы придумать, как быть дальше, видишь, они до сих пор не договорились. Сдается мне, глава стражи сейчас будет пытаться повысить цену за молчание…так и есть. Вот же хитрый ублюдок.

— Если б только у меня было больше времени, — прошептала Аллегро, — если б…совсем немного…чтобы просто придумать…

— Тебе нужно не больше времени, — заметил автоматон, наклонившись к ней, и прошипел на ухо, — тебе нужно замершее время.

— Точно, — закивала она, — если б можно было сейчас остановить время, я…точно, я знаю, что тогда нужно было бы сделать. Только вот подобное никому не под силу.

— Отчего бы? — из темноты возникли пальцы-спицы, протянувшие ей карманные ржавые часы.

Аллегро бросила на автоматона непонимающий взгляд. Он протянул ей часы ближе:

— Я могу остановить время. Только внутри моей башни. Вытяни заводной ключ из часов, и у тебя будет столько времени, сколько потребуется.

Металл коснулся ее ладони, но Аллегро вдруг замотала головой. Это все должно было быть пьяным бредом, но слишком уж явственно она воспринимала происходящее. Взгляд ее зацепился за главу стражи, что после небольшого спора потянулся уже за кошелем, и с пересохших губ сорвался последний важный вопрос:

— С чего бы тебе помогать мне?

— С того, что в эту ночь должна восторжествовать справедливость, — отвечал автоматон, — ты не заметила, что сегодняшняя ночь какая-то…особенно славная?

Аллегро нервно дернула заводной ключ из часов.

Глава стражи замер, так и не притронувшись к протянутому кошелю.

***

Несколько долгих мгновений она зачарованно бродила вокруг замерших людей, не веря своим глазам. Но жизнь и впрямь остановилась внутри башни, подчинившись движению завода ржавых часов. Ни Беоз Мистралис, ни стражники не вдыхали, сделавшись правдоподобными изваяниями. Аллегро разглядывала их, как кукол, все еще сомневаясь в увиденном. Они оставались теплыми, настоящими, лица их сохранили те же самые выражения, с приоткрытыми в разговоре ртами и осознанными взглядами — но полный покой сковал их по рукам и ногам. Наконец, она вытянула кошель из пальцев Беоза, и ее собственные пальцы болезненно стиснули его — она ощутила, какую немыслимую для них сумму держит на ладони.

— Если денег не будет, когда она очнутся, — наконец, объяснила она замысел, — то стражники повяжут его без лишних слов. Может, стоит еще осмотреть его номер и оттуда тоже забрать деньги, чтобы ему вовсе было нечем откупиться. Тогда ему не миновать тюрьмы.

— Или, по крайней мере, суда, — поддержал ее автоматон, выходя из тьмы в отсветы фонарей стражников.

— Черт, — вырвалось у Аллегро, и она нахмурилась, — верно, он все еще может подкупить присяжных на самом суде… Или даже выйти из тюрьмы прежде срока, коль договорится с тамошней охраной…

Речь ее оборвалась на полуслове — ниточки с трудом связывались в цельный узел, и тяжело было осознавать, что она смотрит на убийцу ее спутниц. То, как спокойно господин Беоз подкупал стражников, всячески уводя их от мыслей о расследовании, будоражило в ней злобу. Даже теперь, насильно остановленный, он продолжал нависать над ней грузной фигурой. Мирная ухмылка в усы, аккуратно уложенные кудри с заметной проседью, узорчатая ткань костюма и резная трость — все в его облике твердило о том, что он достоин быть уважаемым горожанином. И все же он не пустил их осмотреть комнаты. Он предложил взятку. И невидимым перстом указал на нее — как на ту, кем можно подменить его на скамье осужденного. Аллегро обессиленно разжала пальцы, и кошелек упал на пол, звякнув туго набитыми в него монетами.

— Не стоит так делать, этих лир хватит тебе, чтобы скрыться как можно дальше отсюда за несколько часов, и не бояться оказаться одной в чужом месте.

— Зачем? — непонимающе она обернулась к нему.

— Зачем для побега деньги? — тоже непонимающе отозвался он.

Аллегро сердито цыкнула сквозь зубы — уж мысль о том, что можно было сделать с этим кошелем, коснулась ее в тот миг, как она взяла его в руку. Фьоретта на такое сказал бы, что даже при виде их тел она не забывает вспомнить о деньгах. Если прямо сейчас она спустится вниз, повернет ключ в часах обратно и запрыгнет в их шарабан, все будет очень просто. Хочешь выжить — исчезни. Но отчего-то не удавалось сойти с места, слишком много мыслей тревожило и сковывало ее.

— Зачем мне бежать сейчас, — наконец, процедила она, — вот, в чем дело. Если я уйду, то оставлю ему…и этому второму, про которого он сказал…шанс избежать наказания.

Она переминалась с ноги на ногу, не находя в себе сил ни пойти на поиски второго соучастника, ни вернуться к трупам девушек. Но что-то надо было делать.

— А тебе не все равно? — вдруг спросил голос из чернеющего недвижимого забрала.

Аллегро вздрогнула от этих слов и, подорвавшись, пошла проверять комнаты — распахивала каждую, выискивая того друга Беоза, о коем он успел обмолвиться. Раз за разом ее встречали пустые покои, из-за чего она с силой хлопала дверьми, а внутри заклубилось болезненное чувство. Она много раз думала — и чаще того говорила Фьоретте с Никколозо — что как только скопит денег на свою повозку, пустится странствовать одна. Счастливая взрослая жизнь всегда виделась ей в одиночестве. Это было правдой. Но теперь ей не удавалось представить, что можно вот так оставить два истерзанных тела в гостинице и сбежать подобно трусу. Оставить дело на произвол судьбы. Позволить мерзавцам подкупить не стражу — так присяжных и судью.

Снова пустая комната.

Она еще не успела ощутить внутри боль потери — и не была уверена, что вообще ощутит. Ей приходилось терять, и…в прошлый раз дыра в груди оказалась пустой. В ней ничего не всколыхнулось, когда тот, ради кого она отмывала кровь и врала всем о сути их работы, скончался на ее глазах. Ничего не появилось внутри ни спустя час, ни спустя день, ни спустя полгода. Он был центром ее бытия много времени, а потом одним мгновением исчез, не оставив ничего. Может статься, эти двое так же растают без следа в ее памяти. Может быть.

Но Аллегро была искренне зла.

Потому что, припоминая вспоротую грудь Фьоретты и размозженные ноги Никколозо, она думала об одном — как же больно было им умирать. И одна эта мысль не позволяла ей уйти отсюда, забыв о случившемся. Хлопнула очередная дверь, и в покоях ее встретил замерший бледный юноша — скорее всего, тот самый «друг Пьер» господина Беоза. Аллегро, чуть поколебавшись, зашла в комнату. Юноша был хил, высоковат, светлые волосы ломкими прядями лежали на плечах, и замершее время схватило его в состоянии явного отчаяния — он стоял, обхватив себя руками, и лицо его искажал испуг.

Непроста — сразу решила Аллегро.

Свечи, озарявшие убранство желтыми лучиками, тоже замерли без движения.

Еще раз мельком осмотрев юношу, она принялась оглядывать немногие пожитки, что лежали на туалетном столике. Ей хотелось знать его имя, и — если это и вправду окажется Пьер — понять, что этих двоих привело в башню. Был ли он соучастником или по незнанию сопровождал Беоза. Наконец, зачем было сделано то, что сделано. Скрип железа возвестил о том, что автоматон подошел к ней. Одет он был во все те же рыцарские доспехи и шлем с пустым забралом, на груди был набит щит, какой обычно украшал герб знатной семьи — но у автоматона та была изображена сама темная башня. Так же Аллегро смогла увидеть, что обут автоматон в походные сапоги — прежде за стойкой и в полумраке их видно не было.

— Как же ты допустил убийство? — вдруг просила она, разглядывая оставленные бумаги.

— Я не способен читать мысли, — ответы доносились словно из нутра, будто некое существо использовало куклу как вместилище, — и не мог наперед знать, что пустил на постой убийц. Да и, честно признаться, я не могу уследить за каждым углом башни, хотя некоторые вещи здесь мне подчиняются…так что для меня это оказалось так же нежданно и пугающе, как и для тебя.

— Что ты такое? Одержимый бесами автоматон? — наконец, решилась спросить Аллегро, вчитываясь в буквы, — или, наверное, сейчас это не самое важное.

— Нам совершенно некуда спешить, — ответил он, — в твоем распоряжении столько времени, сколько не было ни у одного человека в мире. Нет, я не автоматон, просто он очень удобен для передвижения, чтобы встречать гостей и приносить им все необходимое. Всего лишь мое тело. Практичное.

— А ты…сам?..

Существо, смотревшее на нее сквозь забрало, несколько мгновений молчало.

— Не знаю. Думаю, лучше всего считать меня хранителем этой башни. Я всегда здесь был, как себя помню, и стараюсь дать приют каждому гостю.

— Но башня принадлежит губернатору. Он знает, что здесь обитает…кхм, нечисть?

— Владеть по бумажкам башней может кто угодно, хоть папа римский, — усмехался хранитель башни на удивление человечно, — но хозяин здесь я, и поэтому я дал тебе возможность разобраться с преступлением, совершенной в моей башне. Потому что я зол на них не меньше твоего. Впрочем, наверное, все-таки меньше, они убили не моих друзей, а постояльцев.

— Они не друзья, — резко ответила Аллегро и сама оборвалась.

Что мешало ей назвать Фьоретту и Никколозо друзьями? Был вопрос куда серьезнее — что мешало ей все эти годы считать их друзьями?

Она вернулась к чтению. Проездные документы подтвердили — подле них стоял Пьер де Ноай.

— Видимо, приезжий из Франции, — пробормотала она.

— А может, дитя международной дипломатии, — вновь усмехнулся хранитель.

Она отыскала несколько маленьких афиш с их выступлений в других городах — Фьоретта любила порой делать «карманные» афиши — и одну большую, сегодняшнюю. Нашла листы, исписанные знакомым почерком — на них Никколозо оставила для поклонника памятные четверостишия с подписью. Казалось, кроме проездного документа и небольшой горстки монет Пьер носил с собой лишь то, что напоминало о Никколозо. Аллегро продолжала потрошить его походный мешок и перебирать вещи на столике, и картина рисовалась все мрачнее и мрачнее — юноша был помешан на Никколозо.

Даже ее карикатурное лицо, что нынче утром Аллегро изобразила на афише — было обведено чернильным узором и завитками.

Значит, не просто два случайных душегуба оказались в гостинице среди ночи. Этот мальчишка нарочно искал Никколозо. Судя по афишам и памятным листочкам, он следовал за ними через несколько городов, быть может, последние полгода или даже больше. Он тщательно собирал все, связывавшее его с желанной женщиной. Попались ей и стихи его собственного сочинения о том, как он мечтает хоть раз коснуться руки прекрасной сочинительницы. Вполне вероятно, что сама Никколозо отлично знала его как ярого поклонника, потому что нередко рассказывала им с Фьореттой о каком-нибудь восторженном слушателе. В отличие от Аллегро, для которой ликующая толпа сливалась воедино, ее спутницы запоминали своих людей.

— Но зачем он… — Аллегро оглядела комнату, заметив, наконец, плохо спрятанную за занавеской окровавленную кочергу.

— Странно, — со сквозящей в тоне едкой горечью сказал хранитель, — в стихе написано только про желание прикоснуться. То, что для этого нужно применить кочергу…

— Замолчи, — прикрикнула Аллегро, — вероятно, она отказала его признанию в любви, или что-то в таком роде. Никколозо тянулась за арбалетом, значит, он набросился на нее, и…впрочем, какая теперь разница? У него лежит кровавая кочерга, у нее переломаны ноги, и, если бы стража не повелась на деньги, они бы сразу скрутили ему руки. Тут и думать нечего.

В висках вместе с током крови пульсировала мысль — что делать дальше?

Под руку попался скомканный платок.

Аллегро сразу узнала его по вышитым инициалам — тот самый, вспорхнувший со сцены платок Никколозо в конце выступления. И в следующий миг ее затошнило, рвота поднялась к напряженному горлу. Платок был перепачкан чем-то вязким, уже подсохшим и…белесым. Она тотчас отвернулась от туалетного столика, зажала рот второй ладонью, давя тошноту и отвращение. Ей сделалось дурно. До или после убийства — этот уродец успел спустить в платок. Под зажмуренными веками встала картина, как он занимается этим, уже оставив Никколозо остывать в луже крови.

Дыра в груди вдруг вспыхнула и зашлась пламенем. Такой ненависти она не испытывала уже несколько лет кряду — и чем сильнее разгоралась ненависть, тем ярче проклевывалось внутри почти незнакомое Аллегро чувство.

Словно лишь сейчас она сумела понять, что Никколозо все это время была для нее…кем-то.

И над этим кем-то, не обезличенной маской среди толпы, а живым человеком, которого она знала, которого отчетливо выделяла средь остальных и которого… У Аллегро кольнуло в сердце. Над этим кем-то, кого она потеряла, безжалостно надругались.

Она схватилась за голову и раздраженно сдернула шутовскую шапку, вдруг осознав, что бубенцы на ней ни разу не звякнули, ничем не выдав ее присутствия перед стражей. Она взглянула на шапку, и, вздрогнув, выронила. Бубенцы, покачиваясь на извивающихся жгутах, смотрели на нее преданными глазами. Каждый из них сделался глазом, и поэтому они раскачивались бесшумно, продолжая наблюдать за ее жестами. Аллегро оглянулась — хранитель башни оказался в углу.

— Не хотел тебя тревожить, — ответил он на незаданный вопрос, — этих глаз не пугайся, они совершенно безобидны. Но у нас есть дела куда важнее. Мальчишка не может избежать тюрьмы и остаться на свободе. Что думаешь делать?

— Я не хочу отправлять его в тюрьму, — прохрипела Аллегро, отыскав на столе маленький ножик для вскрытия писем, — я не хочу, чтобы он мог выйти оттуда. Я не хочу, чтобы какие-нибудь богатые родители вытянули его из-за решетки. Я не хочу, чтоб у него оставалась хоть малейшая возможность оправдаться в суде.

Она вышла на середину комнаты, став вплотную к Пьеру.

— Я не хочу, чтобы он покидал эту башню.

И, взявшись за его опущенные в гримасе тревоги губы, она ножом начала распарывать их в подобии улыбки.

— Какого дьявола ты такой несчастный? — спросила она у обездвиженной фигуры, — неужели после того, как убил ее, ты пожалел об этом? Или тебя так напугало прибытие стражи? Или…или ты вообще не получил, чего хотел? И убил ее именно за это?

Дальнейшие несколько мгновений прошли в полной тишине. Хранитель смотрел. Аллегро резала. Почему-то то, как под лезвием расходится вспоротое мясо, ее успокаивало — как успокаивала сама мысль, что, когда она запустит время вновь, Пьер рухнет на колени и взвоет от боли в разрезанной плоти. Кровь пока не текла, она стыла как желе средь мясных волокон. Но придет ее час — и она хлынет из всех ран, спешно, но мучительно унося с собой жизнь из тела мальчишки. Аллегро прикрыла глаза. Ей становилось легче.

Тюрьма, галеры — все это глупости.

Оба убийцы должны умереть сразу, перед тем прочувствовав все то, на что обрекли Фьоретту и Никколозо.

Нож вошел в кожу с другой стороны рта, выводя вторую половину улыбки. Это было очень похоже на то видение из неразборчивого прошлого, где ее учили отрезать схваченные гангреной конечности. Тогда ее учили излечивать, пускай очень грязно, под истошные крики пациента, среди запахов нечищенной лачуги. Сейчас среди богато убранных покоев, пока из окна доносится запах олеандров, она переучивалась — чтобы нести смерть. И сердце стучало все ровнее.

Закончив с лицом, она оставила ножик на столе и вышла из комнаты. Хранитель не последовал за ней. Аллегро вернулась в номер Никколозо, но не смогла посмотреть на нее вновь — только взяла арбалет, и вскоре снова оказалась перед Пьером.

— Когда я начала понемногу участвовать в их представлениях, — вдруг сорвалось с языка, — Никколозо подарила мне скрипку.

Хранитель чуть подался вперед, внимая.

— Потом был день, когда толпа была особенно громкой, я видела, что их можно довести до исступления, они сами жаждали увидеть нечто, чего не выйдет предугадать. И на последнем аккорде я разбила скрипку. Прямо об сцену. Ты бы слышал, как они ревели, какая истерия ходила по толпе, от таких рукоплесканий по ладоням кровь должна была течь. Скрипка разлетелась вдребезги, и они еще подхватывали струны, собирали с земли щепки. Честно, такую гору монет я в берет еще не собирала. Пришлось набивать в карманы и прятать за пазуху.

Аллегро прервалась.

— Никколозо была…ее это обидело. Обычно мне легко удавалось задеть Фьоретту, а эту ледышку никакие мои выходки не трогали. Но тогда…она что-то серьезное хотела у меня спросить, а спросила только про то, почему я так поступила.

— И что ты ответила? — хмуро отозвался хранитель.

— Что это была не Страдивари, — отрезала Аллегро и принялась заряжать арбалет.

Особая стрела — болт — легла в его ложе. Не торопясь, не нуждаясь более в спешке, Аллегро обошла Пьера кругом, словно любуясь его напуганным выражением лица и изуродованным ртом. Волосы и худой подбородок почему-то показались ей вдруг знакомыми, только теперь она приметила, что и сам силуэт сгорбленного тощего мальчишки будто совсем недавно ей встречался. Должно быть, где-то на улице разминулись, подумала она. Разницы никакой — после того, как она исполнит свой приговор, только темная башня будет помнить о таком ничтожестве, как Пьер де Ноай.

На ум пришла песенка, которую она частенько слышала из чужих уст в пыльной лачуге — под эту песенку она порой зашивала лоскуты кожи и очищала операционный стол. Слова сами собой наполнили комнату:

— Так он сказал, так он сказал, — Аллегро закольцевала свой обход и опустилась в кресло напротив Пьера, вытянула тонкие ноги, — из Кастамаре лорд…

Особо целиться не было нужды. Тетива натянулась.

— Теперь лишь дождь в пустынный зал…

Болт сорвался с места — единственным движением нарушив покой замершей башни.

И впился в грудь Пьера вблизи сердца. Когда все завертится вновь и время продолжит свой ход, он успеет ощутить всю ту боль, что должна предшествовать скорой смерти.

— По лорду слезы льет, — прошептала Аллегро, закрывая глаза.

Сделалось спокойнее. И удовлетворение медленно растеклось по венам.

II. Intermezzo

— Ты довольна? — голос Хранителя едва слышно надрезал повисшую тишину.

О, как бы ей хотелось уверенно закивать, быть может, улыбнувшись ему при этом. Только слова застряли в напрягшемся горле, не позволяя солгать. Зверь лишь на мгновение сделался сытым, но желанный кусок проскользнул мимо желудка из глотки сразу в ненасытную дыру посередине груди. Месть колкой волной пробудила внутри нечто, подобное радости, и тотчас померкла. Аллегро все еще была голодна. И, раздраженно сорвавшись из кресла, она начала понимать.

Сытость ей дарует не месть.

Спустя несколько секунд Аллегро стояла уже в другой комнате, в той, где оставил свои вещи Беоз Мистралис. Он и впрямь должен быть здешним горожанином, с собой он почти ничего и не брал — только деньги и…дневник в богато украшенном кожаном переплете, с бисерной вышивкой и железными вставками. Удивительно, сколь легко ей удалось отыскать дневник в ящике письменного стола. Значит, синьор Мистралис вовсе не ожидал, что стража решится против его воли пройти в комнату. А если и решится, то не посмеет осудить ни за одно признание, что вывел он аккуратными почерком на хорошей недешевой бумаге. Теперь читалось ей куда спокойнее, после сделанного с Пьером как будто по-настоящему некуда стало спешить. Встречи, приемы, важные дела — Аллегро понимала далеко не каждое мудреное слово, но самые последние записи оказались даже слишком ясными.

Беоз написал о встрече, которую не сумел вычеркнуть из сердца.

Аллегро читала. Медленно опустилась на край неразобранной постели.

Он этим утром узрел настоящее, воплощенное в одном человеке чудо божественной красоты. Он встретил ее, едва ли не парившую в легковесной своей походке, где и должно было — у церкви. Девушка, белокурая и осторожно выписанная небесным художником каждой чертой лица, казалось, вобрала в себя все добродетели. Все, благодаря чему Господь еще не отвернул свой лик от человеческого рода. Она долго не замечала его, когда он следом вошел в дом божий, пока наблюдал из-за колонны за тем, как тонкие подрагивающие пальцы ставят свечу — и как пламя свечи подрагивает в такт ее пальцам. Какой совершенно естественной частью сей церкви — как алтарь, амвон или переливающиеся радугой витражи — она ощущалась.

Как если бы одна из скульптур, изображавших пресвятую Деву или улыбающихся ангелочков — сошла с постамента.

Она не замечала его и то немалое время, пока он шел за ней по аллее прочь от церкви. Шел, слушая всякий оброненный ею звук — шорох платья, стук каблуков, шелест густых волос и сбивчивое от скорой ходьбы дыхание. И тогда еще, ступая неслышно, невидимо для нее, он уже знал ответ. Знал, что ни одна из тех, что случались прежде…

На этом моменте Аллегро уронила дневник на затекшие от скованной позы колени и резко потерла замерзшие ладони.

Духота и нестерпимая жара никуда не делись, но холод возник где-то внутри. Все это происходило не впервые. Беоз уже…находил. Преследовал. Загонял в угол и присваивал — вот только скольких ему удалось поймать — и скольких он еще бы…успел?

Взгляд сам собой вернулся к строкам, и руки взялись за дневник.

…ни одна из тех, что случались прежде, не вызывали в нем этого одухотворенного трепета. Он понимал, что столкнулся с благословением. И взять ее тело, взять для самой низменной из человеческих нужд равнялось бы святотатству. Ему нужно было сохранить то возвышенное, то чистое и благое, что остается лишь в нетронутом и незапятнанном похотью теле. Ему хотелось и после…овладения смотреть на совершенство. Только это могло осчастливить того, кто раз за разом удовлетворялся осквернением красоты. И он, все еще немой и невидимый, проводив девушку до людной улицы, вынес в душе вердикт. Он хочет видеть эти кружева и ленты обагренными кровью.

Как Дева, держащая на руках истекающего кровью распятого Христа.

На повороте девушка повстречалась с подругой — женщиной во всем черном, с тяжелым и зрелым лицом безо всякого ощущения той самой прелести. Он сдержался, чтоб не поморщиться. И, прежде чем скрыться за поворотом, красота в человечьем обличии обернулась. Стеклянные бусины глаз расширились, она увидела его, безусловно увидела и на одно краткое мгновение осознала, что он все это время был рядом. Он различил во взгляде ее испуг, и оттого тело охватило искрящееся блаженство. Она запомнит его, и будет после раздумывать, сомневаться, тревожиться — зачем незнакомый синьор следил за ней? Она будет ждать их встречи теперь, и пусть чувства ее будут совершенно иными, нежели его…

Пусть она будет бояться их встречи… Ему этого достаточно.

И до вечера он терзался сладостной мыслью о том, как затрепещет перепуганное сердце, когда чужая рука коснется его — неумолимо и…

Аллегро захлопнула дневник, и поднялась, не уследив, куда он упал. Взгляд ее растерянно, неверяще блуждал по комнате, выискивая. Она подошла вновь к письменному столу, где все еще был выдвинут первый ящик. Потребовалось время, чтобы суметь взяться за ручку второго и так же потянуть на себя. Последние прочитанные слова, повторявшиеся в голове утробным баритоном Беоза, напомнили ей об одной вещи, что поначалу не имела ни малейшего значения. Аллегро вспомнила, что в красном месиве, каким сделалась грудная клетка Фьоретты, отсутствовала та самая трепещущая птица. Ящик скрипнул, поддавшись стиснутым пальцам, и дыхнул спертым запахом крови.

Аллегро зажмурилась, против воли признавая собственную правоту.

В ящике лежало вырезанное сердце.

*

Осквернение могил — дело непростое. Требующее сноровки, осторожности и скорости.

Они прятали повозку где-нибудь неподалеку в лесу, на кладбище отправлялись непременно ночью, и желательно было не попасться на глаза дуракам, что пришли туда в полнолуние погадать или провести темный ритуал. Если их поймают вместе с еретиками — пиши пропало, смертной казни не избежать, и никто не увидит разницы между колдунами в балахонах и лекарями. Поэтому они выбирали ночь потемнее, чтоб даже огрызок месяца не выдавал присутствия. Выбор могил тоже не был легким. Если нужен труп для вскрытия и изучения органов — то искали свежую насыпь, если хватит одних костей — то можно раскопать самую неприглядную с плохеньким надгробием, за коим никто не ухаживал. Вскрывали гроб, вдвоем прятали тело или груду останков в мешок, старались как можно тише покинуть кладбище, после спешили к лесу, а там их ждала повозка и лошадь. Ловко, неприметно и быстро.

Аллегро рядом с ним научилась многому. Резать. Сшивать. Осквернять могилы — и не испытывать страха перед мертвецами, равно как и не благоговеть перед самой смертью. Вскрывать мертвых, чтобы лечить живых — таков был его закон, и она подчинялась закону того, кто кормил ее, иногда даже одевал и, что самое важное, спас в свое время. Она не знала его настоящего имени, потому что всем больным, и тем более простым встречным он назывался всякий раз иначе. Не знал и он ее имени, потому что оно ему никогда и не требовалось. Они жили вдвоем, никого больше не пуская в ворох нехороших секретов, и если он кого-то звал — то, очевидно ее, и если она что-то спрашивала — то, очевидно, у него. Лекарь в драных лохмотьях, с вечно нечесаными светлыми волосами, и во всем его облике чистыми были одни только руки. И обыкновенно безмолвное существо подле него, покорно исполняющее любую работу.

Она просто однажды очнулась в его повозке.

И вытаращилась на выставленное в ее сторону лезвие. Он, едва взглянул ей в глаза, испуганно отпрянул сам, нервно откидывая нож в сторону и судорожно крестясь.

Уже сильно позже, взрослея, она по обрывкам воспоминаний сплела более-менее внятную историю. Выудила из недр памяти, что в охваченном эпидемией городе она пряталась под лестницей от чудовищ с клювами и черными развевающимися крыльями. Чудовища носили с собой огонь и сжигали тех, кого уже нельзя было разбудить, а если видели, что человек все одно скоро уснет столь же беспробудно, усыпляли его сами питьем из таких же черных бутылей. Аллегро боялась питья из бутыли столь же отчаянно, как и огненных всполохов, которые то и дело охватывали соседские дома. Она уползала в самый дальний угол, ни к кому не прикасалась, и по завету одного забредавшего к ним старичка постоянно оттирала руки тряпицей. Она возненавидела крыс, каждую попадавшуюся на глаза забрасывала всем, что было под рукой. Но сон, беспробудный сон, что нападает на человека и кроет тело пятнами, был настойчив.

Ее выбросили на общую телегу с трупами, не приметив, как еще бьется кровь в жилах. И с той телеги ее забрал странный человек, ходивший по зараженному городу в поисках чего-то, одному ему известного. Странный человек в ужасе осознал, что едва не вскрыл еще живого ребенка — и что этого ребенка должны были заживо закопать в общей могиле. Он оставил ее у себя, потому что больше было негде и некому.

Он беспрестанно твердил, что как только им попадется городок поприличнее, то пристроит ее к другим людям. Говорил, что не быть ей врачом, она слишком криворукая и дерганная, и доверить ей можно только швы на трупах, когда перед повторным захоронением он запихивал вынутую требуху обратно внутрь. Он не хотел и не умел быть учителем, тем паче не собирался воспитывать ребенка. Он и не воспитывал. Но вымуштровал, выдрессировал скрываться от любого нежеланного гостя в тенях и пыли. Стриг ей отрастающие волосы и покупал мальчишескую одежду, повторяя, что так безопаснее. И однажды — всего однажды — навис над ней с хриплыми, рвущимися из прокуренного горла словами:

— Девочка…какая ты…красивая…

Он протянул к ней руку, отчего-то дрожавшую, и она, уже выдрессированная лучше любого охотничьего пса, выхватила из-за ремня нож, сильно располосовав его протянутую руку. Кровь окропила пол, он тяжело моргнул, и некрасивые губы слабо изобразили улыбку:

— Молодец, — голос больше не хрипел и не дрожал, как и раненая рука, — и вот так режь каждого, кто приблизится. Никого не жалей. Никогда. А теперь неси иглу с нитью, поможешь зашить.

Когда он мертвым грузом придавил ее ко дну повозки, она почему-то почувствовала странную легкость. Над ними орали разбойники, сразившие его пулями, и вскоре должны были добраться и до нее. В то мгновение Аллегро могла подумать о чем угодно — о том, что лучше проткнуть себе живот, чем достаться мародерам с большой дороги, о том, успеет ли добежать до видневшейся вдали деревни, о том, что минуты ее в любом случае сочтены…

…но она почему-то подумала о том, что он впервые за все годы обнял ее. Для того, чтобы пули изрешетили его, а не ее.

Странная жгучая искра озарила дыру посередине груди на миг. А потом погасла без следа. И, когда раздались уже новые выстрелы, и Аллегро, выбравшись из-под трупа, увидела двух странных женщин с оружием прямо перед собой, она спрыгнула с повозки, больше ни разу не обернувшись. Черты его лица навсегда испарились из памяти. С ней осталось умение сшить любые телесные ткани и разрезать любую плоть, умение скрываться и не испытывать жалости, и его голос, но не лицо.

Безликий человек будто никогда и не существовал. Словно только она единственная на всем свете знала, что он когда-то жил.

***

— Все не может так закончиться, — Аллегро вырвала страницы дневника с описаниями Фьоретты и бессознательно скомкала их, — они не должны были умирать.

— Но они мертвы.

— Это ошибка, — огрызнулась она, — какая-то чудовищная глупость. Чтобы двое помешавшихся умалишенных подловили их ночью…да ни за что. Никколозо всегда могла постоять за себя, да и в конце концов, Фьоретта ведь тоже умеет стрелять. И чтобы никого больше не оказалось в гостинице, и чтобы мне довелось оказаться далеко…ерунда. Это какой-то бред. Следил прямо от церкви…как он понял, где мы остановились? Там больше ничего про слежку не написано.

Сердце оказалось очень легким.

Аллегро смотрела, как не сочащаяся застывшая кровь тянется нитями, пытается обвить ее пальцы. Надорванные трубки, что еще недавно перекачивали внутри тела жизнь. Гладкая упругая ткань. Важнейшая запчасть механизма всего размером с кулак, притом с кулак самой Фьоретты — и в ее ладони сердце казалось еще хрупче, еще меньше. Что дальше с ним собирался сделать Беоз? Вряд ли осквернить так же, как Пьер поступил с платком. Хранить в лакированной шкатулке в золотом обрамлении, пока не покроется гнилью и темными пятнами? Заспиртовать в хрустале, поставить на полку самого потайного шкафчика в комнате? Отрезать кусок и носить в медальоне напротив своего, еще бьющегося, сердца?

Съесть?

Аллегро тяжело вздохнула. С безликим человеком им приходилось наблюдать всякое.

— Если бы только…

— Если бы что? — тотчас отозвался Хранитель.

— Если б только… — перед глазами пыли размытые образы, — я могла вшить его обратно. Тогда я зашивала трупы, и нам оставалось закопать их где-нибудь подальше от исхоженных тропинок в лесу и разровнять землю. А коли б можно было вернуть все обратно. Как деталь в механизм. Вставляешь шестерню на нужное место, и он продолжает двигаться. И все начинается по новой, опять оно стучит, опять открываются глаза, возвращается дыхание, на коже проступает пот, и словно ничего не случалось.

Она застыла — направив невидящий взгляд на желтые отсветы на стене, так же замершие, потому что сквозняк не ходил по комнатам башни, и рука, сжимавшая сердце, бессильно опустилась. На несколько мгновений Аллегро сделалась осколком общей неподвижной мозаики, будто ее саму сковала магия завода в старых часах. Она могла пытаться воздать сколько угодно — но лишь возвращение всего на свои места могло по-настоящему исправить дело. И чем больше она вертела в голове эту мысль, тем крепче та становилось.

Этого не должно было случаться вовсе.

— Остановить время — задача поистине трудная, — вдруг заговорил Хранитель, скрестив руки на груди-щите, — повернуть его вспять невозможно. Но ведь ты не обязательно хочешь отмотать его назад, ведь так? Тебе хочется, чтобы сегодняшней ночи не произошло.

Он ступил вперед, приблизившись к ней:

— Но ночь уже случилась. Луна уже взошла на небо, и стрелки перешагнули за полночь, и утро наступает тьме на пятки. Осталась только одна подвластная мне вещь, но я не жду на нее твоего согласия. Только хочу сказать, что это единственный способ. И он вряд ли подойдет тебе, потому что не подошел бы никому из людей.

Аллегро, продолжая стоять истуканом, только скосила на него взгляд. Хранитель продолжил:

— Чтобы исчезли вещи, которые произошли сегодня в башне, прежде них должна пропасть причина.

Она моргнула, и веки почудились свинцовыми.

— Кого же из двоих мне нужно убрать окончательно?

— Не их, — звякнуло забрало в такт движению головы.

— Разве? — она слабо вскинула брови, — а кажется, что не будь проклятого Беоза, мальчика никогда сам не решился бы прийти сюда.

— Они оба до последнего могли не оказаться здесь ночью, — поспорил Хранитель, — Беоз и правда проследил путь Фьоретты лишь до поворота среди улицы и не отважился привлекать к себе лишнего внимания дальнейшим преследованием. Вряд ли он пошел за девушками после выступления, они были слишком на виду. Нет, им с Пьером требовалось знать наверняка, где их жертвы остановятся на ночлег. Спящих поймать легче всего.

— Но откуда им было знать? — Аллегро сбросила с себя оцепенение, и ярость снова огнем запылала в глазах, — расспрашивали слуг в остерии? Кое-как подсмотрели в толпе? Так толпа вся была в костюмах, они обе легко потерялись бы там, черт с два выследишь…или они наугад проверяли каждую гостиницу? В городе их куча, на каждом углу по две. Да и знаешь ли, судя по тому, как Беоз писал про Фьоретту…он бы первый засомневался, что его ангел в такое страшное место отправится ночевать.

Вдруг она запнулась перед следующим словом. И повернулась к хранителю, резко нахмурившись.

— А…уж не ты ли ненароком… Раз ты из себя изображаешь дворецкого на людях. А он — уважаемый синьор… Выходит, ты и сказал ему?

На конце ее голос дрогнул. Заклубившаяся тьма дыхнула на нее холодом из забрала — и застлала недвижимые огоньки свечей. Аллегро замотала головой, попыталась свободной рукой отогнать сгустившийся мрак, и запоздало вспомнила, что в другой ладони все еще сжимает остывающее сердце. От этого в груди закололо, незнакомой и пронзительной болью. Перед глазами замельтешило обыкновенно плаксивое и грустное лицо Фьоретты, а в горле скопился комок. Ей нравилось сердить ее — но желала ли она хоть однажды ей смерти? Аллегро окружала темнота, продолжавшая вырываться из тела автоматона, и Хранитель — теперь уже в настоящем своем обличии, неразличимый во мраке — заговорил:

— Мне незачем было говорить ему хоть что-то. Беоз вел Пьера сюда наверняка, и они оба были полностью уверены, что девушки находятся одни в моей башне. Я не успел тогда ничего заметить, когда пропускал в комнаты. Они и не спрашивали ни о чем. Они знали.

Тьма опустилась на Аллегро, охватив подобно второй коже, и от этого спина сделалась холодной и липкой.

— Ведь им все рассказал самый надежный источник…достаточно пьяный, чтобы не разбирать собственных слов.

Молния прошибла ее насквозь.

Аллегро рухнула вниз, и в следующий миг боль вонзилась в ушибленные об пол колени.

Тьма рассеялась, оставив ее наедине с теплыми отсветами свечей, что пугали сильнее мрака.

***

Она глядела на сердце.

Ладони давно перемазались в крови Фьоретты поверх крови Пьера — и теперь это казалась отчаянно справедливым. Она убила обоих собственными руками.

Мозг выдернул из спиртового забытья померкшие образы. То, почему ей почудилась знакомой фигура Пьера, его подбородок и волосы. Вспомнились странные синьоры в масках-мореттах, заманчивое приглашение на прием, встревожившее предложение юноши проводить ее до гостиницы, и тацци, до краев наполненная вином — именно последние глотки алкоголя почти начисто стерли из головы тот момент. Теперь она вспоминала, стоя на коленях среди комнаты Беоза, и пускай его не было здесь — тень его, одно только ощущение продолжало нависать над ней скалой. Он использовал ее ради мерзкой цели, применил, будто нож, чтобы вспороть чужую теплую грудь. Поймал пьяной — губы сами собой шевелились, повторяя то, как она отвечала ему о месте их ночлега, и пальцы дрогнули, припомнив, как указали на зубья башни в окне. И намеревался бросить на эшафот, обменяв ее жизнь на свою репутацию.

Свободной рукой она вцепилась в кудри на виске, пачкая кровью пряди.

Задрожала.

Никколозо предупреждала ее. Просила — не требовала, просила — не уходить напиваться среди чужих людей в незнакомом городе.

Ей так отчаянно хотелось верить в честность мимолетных друзей, которых сама забывала на следующий день. И в свою пистоль.

Но ей никто не угрожал. Она принесла смерть единственным людям, что терпели ее без малого четыре года тяжелых странствий, раз за разом прощая все. Если бы только она могла держать рот на замке. Если бы только не начинала вываливать людям всякое о себе в извечной попытке привлечь внимание и насильно влюбить в себя, в свою открытую нараспашку пустую душу. Если бы хоть на мгновение там, в остерии, задумалась.

Безликий человек тоже умер из-за нее.

Возможно, во всем случившемся была своя справедливость. Беоз воспользовался ей, потому что увидел ту, кем она была на самом деле. Образ, песни, сцена, дель арте, скрипка — все это труд измотанного Сизифа, что пытается взять свое никчемное «я» и поднять как можно выше на гору. Аллегро душила, топтала это ощущение глубоко внутри, но порой оно возвращалось, увеличивая дыру в груди. Ощущение, что, по правде, она бесполезный человек, ни умеющий ничего нужного другим, пустота и глупость, ошибочно переживавшая чуму. Только во время выступления это ощущение гасло полностью, и дыру в душе заполняло ощущение совсем иное. То, что она приносит смех и веселье. Что в нее влюбляются с первого взгляда. Что смысл ей быть — в этих чувства, которые она вызывает в людях. Она — мгновение, ради которого стоит жить.

Аллегро металась меж двух огней. То ей виделось, что люди недостаточно восхищаются ей — то казалось, что восхищаться ей вовсе незачем.

Беоз, возможно, был прав. И разглядел в ней малолетнюю пустозвонную пьянчугу, готовую на воровство и дебоши.

Колени, на которых она продолжала стоять, вновь заныли от жесткого пола. Боль телесная отрезвила от боли душевной. Аллегро встряхнула головой, привычно сбрасывая в себя пагубные мысли. Она слишком долго боролась со своим маленьким внутренним горем, чтобы теперь дать ему власть. Она вскинула покрасневшее от гнева и обиды лицо, глядя на Хранителя:

— Они должны были жить. Что тебе от меня нужно? Убить меня, чтобы я ничего не рассказала этим ублюдкам?

— Ты не обязана умирать, — ответил он спокойно, — только для тебя оно будет ничем не лучше смерти. Тот, кто запустил цепочку бед, должен попросту исчезнуть. Так, словно его не существовало на свете. Я могу сделать так, что ты останешься в моей башне, и никто больше, никогда и ни за что, не вспомнит о том, что когда-то жила бродячая артистка Аллегро.

Она, не мигая, смотрела на него.

— Ты исчезнешь. И все старания, приложенные для того, чтобы остаться в памяти людей, окажутся бессмысленными. Ты не рождалась. Не жила. Не пела. Не разбивала скрипку, не ругалась со своими спутницами, не резала мертвецов…

Это звучало невыносимо — но с каждым словом Аллегро беззвучно соглашалась на сделку. Сейчас, в эту самую секунду, она больше не могла терпеть скребущихся внутри чувств. Стена, ограждавшая ее от сочувствия и сожалений, сейчас трещала по швам и разваливалась на куски, и огромная, не искупляемая ничем иным, кроме принесения жертвы, вина обрушивалась на ее голову раз за разом. Никколозо и Фьоретта не сделали ей ничего плохого, они не должны были сегодня ночью погибнуть от ее руки. По ее глупости. Она действительно готова была испариться — чтобы не чувствовать ничего хотя бы мгновение.

— …и никто, никогда тебя не любил, — закончил свою речь Хранитель.

Аллегро усмехнулась.

— Разве до сего момента меня кто-то любил?

Хранитель пристально посмотрел на нее сквозь забрало густой клубящейся тьмой.

— Больше всего мне жаль, что ты не успела этого увидеть.

Аллегро сделалось дурно от его слов, и она раздраженно перебила:

— К черту, если я смогу вернуть их к жизни — валяй, стирай меня отовсюду, — вскинула руку, протягивая ему.

Хранитель помедлил, словно ожидая сомнений — но алеющая ладонь уверенно тянулась вперед. Он осторожно стиснул ее пальцами-спицами и брезгливо отпустил. Вынул из невесть откуда появившегося нагрудного кармана платок и вытер отпечатки с металла. Тщательно. Сегодня не его черед мараться в крови.

III. Incollando

— Это девочка или мальчик? — на тонконосое красивое лицо легла тень сомнения, и почти белые брови попытались сомкнуться в раздумье.

— Девочка, — глухо сорвалось с бескровных губ, — достаточно толковая, чтоб прикинуться мальчиком и достаточно везучая, чтобы этот трюк работал. Думаю, она сейчас отвечать не будет.

— И что нам с ней теперь делать? Давай отвезем в город, тут недалеко, вернемся в тот же, откуда выехали. Стража у ворот уж разберется, в конце концов, должен же быть у них сиротский приют, как думаешь?

— Мы не бросим, — глухой голос вдруг тяжело прозвенел на этих словах, — маленькую девочку в одиночестве среди чужого незнакомого ей города. Ты видать вообще не понимаешь, что сейчас предлагаешь сделать. Оставим ее там — и это будет чуть лучше, чем если бы мы не отбили ее у разбойников вовсе. В лучшем случае она все-таки добредет до приюта, но поверь, я куда больше верю, что до того ее затащат в какой-нибудь бордель, чтоб продать подороже.

— Как? — в огромных голубых глаза едва не засверкали праведные слезы, — такое дитя?..

— В домах знатных господ о таком на ночь не рассказывают? — бескровные губы искривила невеселая усмешка, — мы пока заберем ее, и уже по пути решим, что делать дальше. Может, подвернется церковь, или осиротевшая супружеская пара, которая молит Господа о ребенке день и ночь, или гильдия для швей…придумаем.

— Но что она будет у нас делать?

— Мы не слугу тебе нанимаем, Фьоретта, это брошенный ребенок, и вопрос не в том, забираем мы ее или нет, а скорее в том, готова ли ты оставить ее сейчас с мыслью, что девочка может не дожить до конца этого дня.

Злые черные глаза, до того безотрывно пялившие на них, моргнули. И найденыш сердито процедила сквозь зубы:

— И без вас обойдусь.

Фьоретта удивленно приоткрыла рот, а хмурая женщина в черном сделала шаг навстречу найденышу, попробовала опустить ладонь в перчатке той на голову — но девчонка отдернулась, уйдя от касания, и как-то ощерилась.

— Мою спутницу ты уже знаешь. Меня зовут Никколозо, — выражение лица оставалось спокойным, почти безэмоциональным, — поверь, с бродячими артистками тебе будет безопаснее. В той повозке осталось что-то, за чем ты хочешь вернуться? Вещи?

Девчонка замотала головой.

— Тогда пойдем. Нам следует уехать раньше, нежели сюда прибудет какая-нибудь стража. Женщина, знаешь ли, может быть вольнодумной, но только когда при ней есть оружие, и, — Никколозо перекинула сумку с арбалетом с плеча на плечо, — при этом все равно следует уметь не оказываться в ненужном месте в неподходящий час. Фьоретта, уезжаем.

Девчонка довольно резво запрыгнула в шарабан, тотчас убравшись в самый дальний угол под пологом, крепко обхватив себя руками за прижатые к груди колени. Она все еще молчала, но похолодевшими пальцами чуяла, как с них утекает остаток жизни безымянного лекаря, которого они бросили в повозке. Они тронулись в путь, и она продолжила таращиться на своих нежданных спутниц — они были женщинами, вооруженными и свободными будто ветер. Как сон в лихорадочном бреду. Как последнее несбыточное видение перед агонией. Она все еще не понимала, что думать о них, и вытащила из-за пояса нож, принявшись вертеть его в руках. Будто он мог успокоить ее и унять охвативший сердце страх.

Бродячие артистки. Видать из тех, что носят красочные маски, поют развеселые песни, играют всяческую музыку и собирают деньги с народа, что пришел поглазеть на них. Раньше ей не приходилось особо смотреть подобные представления, артисты, как и праздники в целом, проходили мимо нее. Обкусанные губы растянула глупая улыбка. В ее жизни нет ничего постоянного и понятного, всегда все кувырком, бегом и кверху дном. Может, она умерла еще на той телеге с чумными, и все прочее — затянувшийся предсмертный спектакль умирающей головы?

Она была мертвой. Она была подопытной. Она была помощником лекаря. Теперь судьба стать артисткой.

— Может, ты все-таки скажешь, как тебя называть? — зажурчал стеклянный голосок Фьоретты.

Она фыркнула. Изнеженная синьорина не вызывала доверия.

— Безымянную девочку сложно позвать обедать, — сказала Никколозо, не отвлекаясь от управления лошадьми.

Она хмыкнула. Серьезная синьора ей нравилась больше.

— Аллегро, — ответила Аллегро, чувствуя себя так, будто подписала себе приговор или заключила сделку на собственную душу.

Шарабан уносил ее в ненадежное завтра.

И впервые за долгие годы у Аллегро было имя.

***

Сумрак поглотил комнату, равно как и холодящая горло паника наполняла тело Аллегро. Остались только недвижимые огоньки свечей. Она стояла, смутно осознавая, что в руке лежит сердце Фьоретты, и что она сейчас заключила с Хранителем сделку на свою жизнь. Какая ересь. Ей мерещилось, что голову снова ведет от вина, но это было неправдой, потому что протрезвела она еще давно, и пожала его механическую руку в здравом рассудке… Теперь оставалось только одно. Воспользоваться тем, что ей даровала сделка. Попытаться починить сломанное. Склеить разбитое. Исправить то, что самолично испортила. Свет от свечей словно сделался ярче, и комната потихоньку начала выползать из тьмы, но обретала при этом незнакомые очертания. Аллегро стояла не в покоях Беоза, нет, это была совсем другая комната, даже не спальня, и вместо туалетного столика перед ней проявился шкаф, заполненный бутылями и ампулами. Она отступила на шаг, уже привыкая к нелепостям и странностям башни, но все еще порой удивляясь тому, что глаза ее вопреки любой логике видели. Аллегро обернулась.

Перед ней стоял стол, а на столе покоились невесть какой силой принесенные сюда тела Никколозо и Фьоретты. Аллегро думала, что на сей раз сможет посмотреть на них без содрогания. Но ошиблась.

— Я подумал, — заговорил с ней Хранитель, удаляясь куда-то к дверям вместе с уплывающими тенями, — что тебе будет удобнее работать в мастерской. Инструменты в твоем распоряжении.

Поблескивающие вычищенной сталью инструменты обрамляли тела, словно хитроумная рама. Изогнутые ножи, щипцы, иглы, костные пилы, сверла для трепанации черепа — адское кружево переплеталось меж собой, возвращая в прошлое. Чем дольше глядела Аллегро, тем тяжелее становилось на сердце. Она знала предназначение каждой вещи, множество раз встречалась с ними в работе, пальцы еще помнили, как выскребали засохшую кровь из загибов и полостей. Но она не умела с ними обращаться. Знала, как применить их на трупе — и едва догадывалась, как с их помощью возвращают к жизни. Ей никогда не светило быть целителем. Но вот она — и тела двух…

Аллегро зажмурилась, сглотнула мерзкий ком в горле.

…двух друзей. Тех, кого никто не обязывал подбирать ее на большой дороге и уж тем паче не обязывал оставлять при себе на столько времени. Тех, кто заботился о ней не меньше безымянного лекаря.

Она механически взялась за полную бутыль спирта, мерцающую на краю стола. Облила на удивление вовсе не дрожавшие руки. Принялась перебирать инструментарий, прокручивая каждый предмет в пальцах, очерчивая мозолистыми подушечками лезвия, вспоминая еще ярче, еще подробнее каждого старого знакомого, вместе с тем вспоминая запах лачуги, запах мокрого железа, смешанный с не менее железистым запахом свежей и застарелой крови, вспоминая запах кладбищенской земли, которая отличается от земли обыкновенной из-за душка гниющего трупа. Среди прочего ей вдруг попался истерзанный временем футляр. И глаза сами собой сделались шире.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю что? — ответил Хранитель так, словно он действительно не понимал.

Аллегро смутилась.

— Откуда ты…узнал? Про этот скальпель?

— Я о нем ничего особенного не знаю. Он лежал на дне твоего походного мешка в покоях. Решил, что им ты должна уметь владеть лучше всего.

Смешок сам собой вырвался наружу. Она сама оторвала притороченный к ремню футляр, когда их шарабан трясся уже в нескольких днях пути от брошенной повозки. Когда-то он дал ей этот скальпель, не проговаривая, зачем и для чего, если ей никогда не придется лечить людей. Может, тем самым возвел бесхозного найденыша в ранг своего полноценного помощника в осквернении могил. Может, заметил, как долго она таращилась на жестяную коробку с остальным его врачебным скарбом. Может — и эта мысль ей сегодня пришла впервые, тянущей болью прозвенев внутри — он попытался ей сделать подарок. Как будто он мог…мог быть ее отцом. Аллегро снова позволила тихому смеху прорваться наружу. Сегодня поистине ночь чудес, и внутри просыпались похороненные под извечным недоверием к людям истины.

Фьоретта и Никколозо были ее друзьями.

Безымянный лекарь заботился о ней подобно отцу.

Она никогда не была одинока — особенно никогда не была одинока так, как теперь, возвышаясь тонким надломленным деревцем над телами и операционным столом.

Аллегро улыбнулась, чувствуя, что на нее внимательно смотрят.

Еще не кульминация — но это определенно напряженный миг поразительного спектакля, которого так жаждет почтенная публика. Кто именно прямо сейчас следит за каждым ее жестом, вздохом и словом? Не в тех углах комнаты, где прячутся тени, нет, не за приоткрытым окном, не за обитой железными вставками дверью — кто смотрит на нее в упор, внимая, наблюдая, быть может, даже сопереживая?.. Над головой вспыхнул свет, как от фонарей над подмостками. Распахнутая грудь Фьоретты заискрилась свежим вином, его разбрызганные капли заалели на светлых рваных одеждах. Аллегро подступилась к ней первой. Полился спирт, обеззараживая лезвие. И серповидный скальпель, подаренный скальпель, самый ценный среди всех, прильнул к еще теплой коже. Следовало убрать лишнее, прежде чем вшивать сердце.

Аллегро неприкрыто млела от собственной боли, исколовшей грудь изнутри. Она — главный трагический герой этой пьесы.

И пока ей так протяжно, изматывающе больно от пробуждающихся непрошенных чувств — к лекарю, к артисткам, ко всему миру, к кому угодно помимо себя самой — на нее смотрят извне, восхищаясь. Потому что теперь она — настоящий герой, внезапно способный на благородство и жертвенность, но остающийся самовлюбленным и темным под слоем яркого грима. Люди любят таких героев. Аллегро вдыхает душный летний воздух. Ее любят. Должны любить.

Иначе все — ничто.

***

— Мне нужен Беоз, — остатки ткани до мельчайшей ниточки были удалены с раны, — напоследок сослужит неплохую службу.

— Если так, то можешь выйти из мастерской.

Оторвавшись от дела, Аллегро направилась прочь из комнаты. Хранителя не было нигде рядом — прежде она этого не замечала. Если говорить точнее, нигде больше не таились его механические доспехи, и он говорил будто сразу отовсюду, отвечал сгустившимися тенями, сделавшись наблюдателем в этом действе. За дверью оказалась площадка последнего этажа башни — наверху уже смыкался черный свод, из которого там, снаружи, торчали кривые зубья. А ведь она даже не ощутила, когда именно Хранитель перенес ее сюда. Его силы, вдруг влиявшие на столь многое в башне, смущали. И Аллегро спросила:

— Ты можешь перенести меня наверх, перенести по моей просьбе тела, но при том был неспособен вычислить убийц и помешать им? Неужели власть хранителя над своей башней такая…выборочная?

Здесь окна были распахнуты настежь. Но ветер не задувал в них.

— Я могу гораздо больше, пока время остановлено, — без колебаний отвечал Хранитель, — когда стрелки продолжат ход, я сам вернусь в прежнюю роль хитроумно сделанного дворецкого. Буду живым и снова примусь скрывать это от гостей, но уже не сумею переносить кого угодно в любые покои, возвращать мертвых к жизни и прочее. Я не так всемогущ, как тебе, должно быть, кажется. Иначе, ты думаешь, я предпочел бы век за веком проводить в этих стенах, а не отправиться куда-нибудь подальше, чтобы увидеть мир?

Выслушав его, Аллегро сдержанно кивнула. В его слова верилось.

— А этой ночью мы оба, сдается мне, можем куда больше прежнего…взгляни-ка, разве эта ночь не славная?

Она добрела до окна. Луна была огромной, непривычно большим диском украшала безоблачное, усыпанное звездами небо. Города она не видела — словно тот, продолжая спать в своем привычном ходе времени, опасался показаться ей на глаза. Аллегро понимала, знала, что ей не дождаться конца этой доброй и мирной ночи, в которую пролилось — и еще прольется столько вяжущей крови. И ей больше не видеть оживленных людьми улиц, не слышать смеха на ярмарках, не дышать ароматами выпивки и яств, не слушать чужих мелодий и не порождать своих, касаясь смычка и струн скрипки.

— В облике рыцаря я нахожусь не столь долго по сравнению со всем моим…нахождением, — она была уверена, что Хранитель проглотил слово «заточение» — здесь. Один человек оказался таким поразительным, что в память о нем я решил не снимать доспехов, пока кто-то новый не поразит меня сильнее.

Слушая, Аллегро вынула из нагрудного кармана камзола трубку. Ту, что принадлежала Никколозо. Чиркнул кремень о кресало, зашелся первыми искрами трут, и вскоре в трубке уже дымился табак. Аллегро потерянно смотрела на него, словно забыв, зачем вовсе достала трубку, пока Хранитель продолжал свой внезапный, но отчего-то пришедшийся к месту рассказ:

— Здесь было жестокое сражение, господа обороняли башню, не смея преступить клятву, данную какому-то более важному лорду…или даже королю, я не особо в том разбираюсь. Но они не могли сдать позиции, не посчитав себя предателями. Их воинов становилось все меньше, трупы можно было укладывать стопами у ворот, наступление продолжалось, а оборону держать не оставалось сил. Время словно застыло, но не по-настоящему, и мне оставалось только взирать на то, как вода — прежде кругом башни был вырыт ров — все больше разбавляется красным. Хозяин, бывший, наверное, уважаемым рыцарем, сам бился насмерть. Его меч сек направо и налево. И, знаешь ли, они выдержали. Нет, не победили. Но выдержали. Сгинули сами до последнего, но унесли с собой жизни нападавших — так же до единой.

Аллегро пыхнула дымом и закашлялась.

— И я был один. Впервые за столько времени. Никого не стало — все они, господа и их дети, их стража и слуги, от горничных до псарей, от телохранителей до нянек, все они устлали залы и лестницы. Нападение было столь внезапно, что не успели даже отослать женщин с детьми. И владелец, он бился так отчаянно, так уверенно несся к своему концу, будто он еще мог победить…будто мог одолеть смерть. Когда его время исчерпалось, я надел черные доспехи с эмблемой башни на груди, очистил от крови и выпущенных кишок, и после того никогда не снимал.

Уже не пытаясь раскурить трубку — с непривычки дым жег и без того пересохшее горло — Аллегро смотрела в окно и внимала. Рыцари исчезли больше сотни лет тому назад. И больше века это странное создание не покидало лат мертвеца. Сегодня здесь поистине встретились самые странные, дикие и неподходящие остальному миру личности…кроме Никколозо и Фьоретты.

Поэтому с рассветом, когда завод часов сдвинется, они покинут эту башню.

А все прочие — нет.

Аллегро повернула голову. Беоз, скованный магией, стоял подле двери.

Она подошла к нему, раскроила ножом — скальпель должен был остаться чистым и обеззараженным — одежду. После вспорола его крупную, чуть подряблевшую от возраста грудь, откинула пласты кожи, плоти и желейной стылой крови на плечи, подобно тому, как некогда язычники-воины надругивались над своими пленными, жертвуя их богам в виде кровавых орлов. Открылось нутро груди — и замершее сердце, в котором было сострадания и терпимости куда меньше, чем в аллегровом, и это словно даровало надежду. Она смотрела. Изучала. Запоминала. Откуда и как тянутся животворные нити к главной запчасти механизма. Она не просто избавится от синьора Мистралиса — он послужит ей учебным пособием, чтобы Фьоретта снова могла быть.

Аллегро вернулась в мастерскую, взялась за нить и иглы. Она отлично умела шить — и нынче это ей пригодится первее прочих умений.

— Сегодня в этой башне действительно удастся одолеть смерть, — отозвался на ее мысли Хранитель, — может, в том основная причина, отчего я решился помочь тебе.

Она шила очень долго, с трудом распутывая паутину артерий и вен. Нанизывала аккуратные петельки на края упругого сердца. Затягивала крохотные узелки, подтягивая плоть к плоти. Протыкала мясо и свои пальцы, вглядываясь в краснеющее месиво, продиралась сквозь засилье смерти по пути к оживлению, силясь переспорить ту, что никогда прежде не отвечала людям ни на какие мольбы. Чтобы наивная добродушная птичка вновь и вновь взлетала на сцену — теперь уже без язвительных шуточек Аллегро за тонкой спиной. Птичка выпорхнет из клетки — шут останется. Она убеждалась в том, что именно так и должно случиться, только это грядет, и с каждым ровным швом соглашалась на это. Ей не было известно, сколько прошло времени, потому что время никуда больше не двигалось, двигались только изнеможденные руки, скрепляя разбитое.

Она опустилась на табурет. Ладони сделались неприятно сухими, на них скатывалась комьями кровь. Ей было нестерпимо душно, легким не удавалось вытолкнуть спертый запах из себя, потому что снаружи не залетал свежий ветерок. Проклятый юг, на котором ей суждено закончить свой путь, никогда больше не увидев родного севера. Север, где ее едва не сожрала чума, и где началось странствие с лекарем. Больше не будет тех топких лесов, испещренных болотами, тех далеких заоблачных гор, тех невыносимо морозных зим и дождливого ветренного лета.

— Чай?

Хранитель протянул ей чашку на блюдце, пальцы-спицы звякнули о фарфор.

Аллегро отпила. Смешно.

— Ты ведь обманул меня. Сделки на душу не заключаются просто так. Они ведь не оживут в прежнем виде. Случится как в сказках о ходячих мертвяках, они очнутся без чувств и мозгов, пойдут хлестать кровь у горожан или еще что…а может, вовсе не поднимутся со стола. Только меня уже не будет.

— Это не было сделкой на душу. Чтобы все началось сначала, в прежнем темпе и с прежними героями, должен исчезнуть тот, из-за кого все сломалось. Ни больше, ни меньше. Тебе надобно только помочь им проснуться подготовленными к продолжению жизни. Если ты неидеально вошьешь ей сердце, я все еще сумею ее оживить, но, если не вошьешь вовсе — она умрет снова из-за потери крови и отсутствия органа.

— Значит, работа над Фьореттой окончена.

По белой груди, ровно посередине, витиеватой дорогой брел аккуратно выведенный шов без единого огреха.

Он учил ее бережно сшивать покойников, потому что даже их следовало перехоронить с уважением. Что уж говорить о том, кого готовишься воскресить.

— Я не могу исправить ноги Никколозо, кости раздроблены в труху, — проговорила Аллегро, отпивая чай, — но если не придумаю что-нибудь, то…

— Вряд ли ты хочешь отправить ее бродить по свету безногой.

Она задумалась. Чем заменить раскрошенные стопы?

Безымянный лекарь пытался заменять отрезанные ноги и руки деревяшками и железными конструкциями, но конструкцию было сложно собрать… И все же они пару раз пытались, только после сшивания мясо возле чужеродной конечности начинало загнивать. Не срасталось. Не приживалось. И оба раза лекарю пришлось отрубить подделку, оставив культи. Ей тем более было неведомо, как справиться с такой бедой. Она день за днем наблюдала за чужим гением, смотрела на его руки, всегда знавшие, что делать, и за работой его головы, извечно осененной новыми идеями — и, следует признаться, откровенной блажью. В ее мозгах идей сейчас особо не копошилось. Прежде при возне с трупами она не ощущала себя настолько…мясником. А теперь, при зашивании Фьоретты — вполне. Как на бойне.

Она не годилась в целители.

Но не могла иначе.

— Слушай, а как же твои доспехи держатся на тебе? Можно ли той же…магией, черт бы его знал, прикрепить к обрубкам что-то заместо ног?

— Если будет, чем заменить, — без лишних объяснений ответил Хранитель, — и ты подыщешь несколько хороших крепителей, остальное я сделаю. И мясо уживется с железом, коль ты это имеешь в виду.

— Уживется, — чуть слышно повторила Аллегро, разглядывая потолок.

Нужно…как будто еще один доспех…может, в башне такого еще достаточно, как-никак, прежде здесь должно было обитать много рыцарей.

И словно в тон ее мыслям что-то прозвенело по ту сторону двери. Прозвенело ничуть не зовуще, а скорее испуганно, будто мысль о доспехах посеяла в чьей-то душе сильную панику. И совсем не мелодичный, встревоженный перезвон понесся куда-то вдаль, пытаясь скрыться, пока его не заметили. Но этот кто-то ошибся — Аллегро успела заметить, и оставив чай на столе подле недокуренной трубки и заляпанного скальпеля, вышла из мастерской. Туман нереального, абсурдного и невозможного утягивал ее с головой, твердя, что она точно отыщет решение, если пойдет следом за убегающим звоном.

Миновав Беоза с распахнутой грудью — и в отличие от Аллегро, душа там была не пустой, ее не было вовсе, она проверила — она поспешила по уходящей вниз винтовой лестнице.

IV. Ritornando

«Сколько же этажей в этой проклятой башне?»

Аллегро продолжала бежать за ускользающим звоном, поверив своему странному чутью, минуя повороты в коридоры, где находились бесконечные покои для гостей. Она перескакивала ступеньки, прыгая по пустоте и тьме, а лестница все не заканчивалась. Раз она почти достигла цели, и в отбрасываемых свечами отсветах заметила силуэт. И остановилась, прервавшись на полушаге. Звон унесся в глубины башни, оставив ее в совершенной растерянности. Тишину разбавляло карканье, фырчанье и шипение со стен. Аллегро огляделась. Головы чудовищных чучел больше не взирали на нее бездвижно и молча – они ворочали мордами, следили живыми глазами, а кто-то скрежетал клыками. Всех их пробудил поворот ключа от часов. И казалось, они готовы были вырваться из каменной кладки и последовать за ней в подземелья по ступеням навстречу новому акту странной пьесы.

Она не торопилась срываться с места. Силуэт довольно отчетливо выпрыгнул в то мгновение среди полумрака. Это были рыцарские доспехи, как раз те, о которых она думала в мастерской наверху. Чем-то похожие на тело Хранителя, но совершенно точно другие. Аллегро медленно шагнула вниз. И еще раз. И еще. Сомневаясь и жалея, что на ее сомнения не откликался Хранитель – ей не хотелось спрашивать его самой. Намек был понятен. Ей нужно железо для Никколозо – и вот оно, в смятении прячется от нее в глубинах башни. Ей нужны стальные ноги доспеха – и вот они, стоит только догнать.

Она продолжала медленно спускаться, лестница наконец-то закончилась и вывела ее в бескрайние вихляющие катакомбы под землей. Здесь царила сырость, ей же пах промозглый воздух, но Аллегро даже была рада впервые почувствовать зябкость, а не духоту. Мысли становились яснее.

Доспех живой. Черт бы его знал, почему и как, но он живой и испугался. Зачем Хранитель решил отдать ей именно это существо? Неужели нигде в башне не сохранилось обычной груды брошенных лат? Существо бежало, почувствовав свою судьбу. Аллегро уже не питала иллюзий относительно того, как работают здешние чудеса: если она отберет у существа доспехи, его тело, с ним наверняка случится что-то недоброе. Иначе и быть не может, иначе бы оно не убегало. Погружаясь туфлями во всхлипывающую лужами грязь, она шла, уже не зная точно, хочет ли найти беглеца. Чудовищные морды остались далеко позади, но она будто и теперь могла слышать их вой, рев и визг.

Едва поблескивали тлеющие факелы.

Россыпи старинных монет. Подтаявшие цветастые гобелены на стенах, из которых пауки вытягивали золотые и серебряные нити для сияющих кружев паутины. Осколки изящной посуды, складывающиеся в мудреные узоры среди мрака углов. Мечи, которые наверняка прежде висели на подставках и услаждали взоры гостей замка. Теперь даже самый хороший металл начинало разъедать время, выпивая блеск из самоцветов в точеных рукоятях. Здесь могла быть сокровищница, настоящее собрание трофеев и редкостей, тешащее гордость хозяев. Удивительно, что при осаде никто не пробрался сюда. Но даже при том, что замок сохранил свои богатства, теперь они вечно спали во тьме, никому не нужные и никого не осчастливившие.

Аллегро запоздало поняла, что заплутала. И даже не встревожилась.

У нее слишком много времени. Пока зрители ждут продолжения, она успеет отыскать утерянный реквизит. Она устало опустилась на пол, в каменную пыль и слякоть, откинулась спиной на щербатую стену. Напуганный перезвон все еще слышался в ее голове, пускай кругом было тихо и мертво. Существо пряталось. Но она отыщет его, потому что даже если поиски покажутся бесконечными, они закончатся раньше, чем она повернет ключ. Звук продолжал отзываться в ушах. Такой обрывочный и нервенный, словно его невольный обладатель перебегал с места на место, проклиная все на свете, что не давало ему сделать это беззвучно. В нем будто был свой лейтмотив, и чем дольше Аллегро о том думала, тем явственнее складывалась мелодия перезвона. Паника. Гаснущие всполохи надежды, что все обойдется. Тонкость, как у самой высокой струнной ноты. Легкость, на послевкусии которой против всякой логики слышится невыносимая тяжесть. Недопетая трель, прерванная в начале аккорда.

Песня – или танец – сочинялись внутри нее.

Так глупо и несмешно. Она понимала страх живого доспеха. Его испуг – как ее недоверие Хранителю башни и тяжелое понимание, что к утру для нее самой в этом мире ничего не останется. Она слышала это в перезвоне, и пальцы сами собой подергивались, истосковавшись по скрипичным струнам. Она закрыла глаза, протяжно вздохнув. Темнота окружала ее, пятна света от факела слабо плясали на усталом лице. Внутри пальцев искрилось вдохновение. Прежде она выстраивала свои песни и этюды на чужих удачах и горестях, на чувствах, которыми были наполнены другие люди. Теперь чужой страх превращался в новую музыку. Чужой – и немного ее собственный.

Аллегро зажмурилась, и тьма под веками стала еще гуще.

Там – в ненадежном и несбыточном завтра – она никогда больше не ощутит вдохновения.

Не только сцена и публика исчезнут. Исчезнет музыка. То, что и привело ее на сцену.

- Тебе нужна скрипка? – Хранитель не появлялся рядом с ней, предпочитая звучать где-то поодаль.

- Кто это? – спросила она, даже не подымая рук, чтобы указать в путаницу коридоров, - кто в доспехах?

- Наследный принц замка, как сказали бы теперь... Сын старого герцога. Юноша не успел осознать смерти, проткнутый насквозь, и дух его осел здесь, вместе с доспехом и прочими останками того времени.

- Он боится меня. Почему ты не отдал мне какую-нибудь бесполезную рухлядь из лат погибших рыцарей? Ни в жизнь не поверю, что для парня поломка доспеха не принесет вреда.

- Бесполезная рухлядь потому и бесполезная, - строго, но без всякого раздражения объяснял Хранитель, - что лежит здесь по углам мертвым грузом. Доспехи юнца полны отпечатков его души, и это та самая сила, что позволяет бесплотному духу передвигаться в железном теле. Сумеешь прикрепить их к ее ногам – и та же сила позволит ей ходить легко и свободно.

- А сам он?..

- Доспехи ему придется пожертвовать твоей дорогой Никколозо. Думаю, цельность души от этого пострадает, но… - голос Хранителя понизился практически до шепота, едва различимого средь гула ходящего сквозняка, - ничто не покидает мою башню просто так. И он это знает.

Отсвет факела выхватил из темноты скрипку, бережно опущенную на груду копий подле Аллегро. Она осталась одна.

***

В сгущающихся тенях скрипка словно сама легла в руки. Некуда торопиться. Незачем больше спешить. Выступ подбородника коснулся кожи, так правильно и знакомо. Подушечки пальцев зажали аккорд, смычок уверенно поцеловал струны, и Аллегро успела подумать, что потерять музыку будет не менее печально, чем лишиться публики. Песня без слов, беззвучный монолог наполнил звонким голосом затихшие подземелья. Пыталась ли скрипка дозваться до скрывшегося доспеха, пыталась ли поведать обо всем случившимся этой ночью или отпевала артистку, в последний раз игравшую на ней?.. каждый удар смычка и каждый перебор пальцев отзывался на плач перезвона.

Аллегро играла, уже ничего не ожидая и ни на что, наверное, не надеясь.

Играла, снова чувствуя вспышку фонарей на себе, снова ощущая прикованные взгляды и посылая мелодию в навостренные уши слушателей. И с каждым новым тактом скрипка, разбереженная, встревоженная, звучала все отчаяннее. Она уже не пела – она вопила о том, как стынет и вязнет кровь на руках, как протыкает игла еще теплую плоть, как пахнут чумные улицы и как стекленеет взгляд безымянного лекаря, как цокают каблуки Фьоретты и дымится трубка Никколозо, и как это пугающе, больно и почти хорошо, когда в дыре посреди груди впервые возникает что-то настоящее.

Каково это – впервые ощутить что-то по отношению к другим людям и после этого решить принести себя ради них в жертву. Каково это – никогда не любить. И каково это – одной бесконечной ночью осознать, что ты любить был способен.

Закрыв глаза, утонув в своих мыслях и в пульсирующей боли, она не заметила, как задрожали огни факелов. И только когда совсем рядом, наперекор скрипке и полумраку раздался лязг, Аллегро вздрогнула, распахнула глаза, и музыка оборвалась.

Перед ней, словно вырастая из темноты и уходя в темноту же, заслонив широкими спинами свет, высились два доспеха. Их железо не справилось с влиянием времени, покрывшись пятнами ржавчины, у левого посреди шлема зияла дыра, у правого было пробито предплечье. Когда-то в них густыми ошметками гнила кровь, но это было слишком давно, и теперь в доспехах не осталось даже костной пыли. Аллегро, запрокинув голову и не отрывая от странных гостей взгляда, поднялась из грязи.

Они с тяжелым лязгом подались вперед, скрестив алебарды.

Аллегро нервно вскинула смычок, словно шпагу перед боем.

В беспросветных прорезях шлемов она различила осознанный взгляд. Они защищали то, чему оружием перекрыли путь. Пускай им с трудом удавалось волочить ноги и подымать руки, они все еще видели то, на что смотрели, и были настоящими. Аллегро встревоженно сглотнула, но в сердце затеплилась надежда. В башне живой не только Хранитель. Тот золоченый сбегавший доспех…эти двое…Может статься, ей действительно удастся вернуть Никколозо и Фьоретту теми людьми, что они были прежде. Может, чудо случится.

Безликая стража хотела вновь шагнуть к ней – так показалось Аллегро – но вместо этого оба рыцаря вдруг замерли и ломаными движениями, будто нехотя, расступились.

Отсветы факелов опять упали Аллегро на лицо, а вместе с ними мягкий золотой блеск. Доспех юного принца замка жестом велел стражам опустить алебарды, и те грузно рухнули наземь в проржавевших руках. Доспех приблизился к ней, медленно, словно вынуждая себя на каждый шаг. Сталь переливалась витиеватыми узорами роз и оленей с ветвистыми рогами, с каждым движением доспеха точеные рисунки на латах оживали и будто двигались за ним следом. Посередине груди чернел сквозной след от копья. В крестовидной глазнице, в навечно утихшей тьме Аллегро заметила не просто взгляд. Она смотрела во мрак и оттуда на нее в ответ смотрел человек. Возможно, его душа сохранилась целостнее, чем души его охраны. Он последний раз шагнул и оказался рядом с ней. Даже слишком рядом.

Склонил шлем вбок, как человек обыкновенно склоняет голову.

Аллегро снова сглотнула. Она не могла больше звать его доспехом даже в мыслях. Это был настоящий человек, и он вдумчиво, меланхолично разглядывал ее с ног до головы. Юный Принц. Наследник черной башни. Тот, кто должен был хозяйствовать в ней заместо Хранителя, но погиб при осаде, не успев даже осознать собственной смерти. Ей стало нехорошо. В груди отчетливо закололо, она сильнее впилась пальцами в смычок, но тонкие иглы лишь глубже вонзились в комок плоти между ребер. Он был живой. И, оглядев ее, поднял лицо.

Будь у него брови, они бы чуть приподнялись с немым вопросом. Принц хотел знать, зачем она искала его. Нет, вряд ли так, он наверняка как нечаянно оказавшийся за кулисами актер был осведомлен о своей роли и мгновении выхода на сцену, но за секунду до нестерпимо испугался. И теперь спрашивал – а точно ли его роль именно такова, как он помнит?

Или, быть может, все же минует его эта чаша…

Аллегро смотрела и видела, какое у него прежде было сухое, вытянутое лицо. Волосы словно перезрелая пшеница. Большие светлые глаза под совиными веками и чуть горбатый нос. То, какими юных принцев воспевают в любовных канцонеттах[1]. Она никогда не исполняла канцонетты, а те, что приходилось слышать, коверкала до неузнаваемости шутками и непристойностями.

- Я могу спасти двух женщин, которые были убиты здесь сегодня, - она заговорила, но голос едва продирался сквозь почему-то проросшее терновником горло, - и мне понадобится твое тело. Твоя сталь. Я не знаю, что случится с тобой после.

Он не опустил головы, и наверняка не поджал бы губ. Сын знатного дома должен уметь принимать с ровным лицом даже известие о собственной казни. Он выдержал минуту, чуть отведя в сторону взгляд, сомневаясь, раздумывая. Аллегро замечала осознанность и понимание в каждом малейшем его движении. Рыцари попытались опять скрыть его алебардами от нее, но принц снова поднял руку в легчайшем, как взлет весенней ласточки, жесте.

Аллегро нахмурилась. Вряд ли ей суждено когда-либо еще повстречать ласточкино гнездо, вырытое в отвесном песчаном берегу. И вздохнула, словно отпуская тяготившие ее мысли. Все когда-то случается в последний раз.

- Я тоже не переживу эту ночь, - голос ее прозвучал громче нужного.

Принц пристально посмотрел на нее.

И решительно шагнул навстречу, протягивая руку.

Теплая, измазанная высохшей кровью рука коснулась руки железной – не в первый раз за эту ночь – но в сей уговор Аллегро вдруг поверила всем сердцем. И быстро повела принца за собой к лестнице через сумрак подземелий, чтобы он ни за что не смог увидеть, как блеснули ее покрасневшие усталые глаза.

Отчаянный лязг бросился было за ними следом – рыцари не могли отдать молодого господина в руки жуткой артистки – но их прервал спокойный, холодный голос Хранителя:

- Сегодня ее ночь. Пусть берет то, что ей нужно.

***

Дрожали свечи.

Принц долгим взглядом окинул тело Никколозо с зашитыми культями вместо ног. Потом осмотрел тело Фьоретты с длинным швом через всю грудь. Инструменты. Брошенную на туалетном столике трубку. И обернулся к Аллегро. Оперся спиной о стол, спрятавшись в напускную уверенность. Скрестил руки на груди, будто силясь закрыть ими зиявшую пробоину. Аллегро пыталась придумать, чем разбить золотой доспех на части – и не могла собрать мысли в кучу. Нетвердыми пальцами взялась за черневшую в углу окровавленную кочергу. Поволокла ее за собой по полу, с неприятным звуком прочерчивая полосу. Подошла вплотную к Принцу. Даже слишком близко.

Она могла поклясться, что он улыбнулся. Смиренно. Ободряюще.

Мол, делай, что требуется.

Больно ли умирать во второй раз? Страшно ли?

Она умирала однажды…это было и больно, и страшно одновременно.

- Почему же ты согласился? – спросила она в никуда, - почему?..

Он поднял руку и осторожно, настолько аккуратно, как только может сталь, коснулся ее щеки. И сквозь железо узорчатой перчатки Аллегро услышала тихий голос.

"Я услышал тебя в той песне"

Слеза капнула на латы, сорвавшись сияющий каплей с ресниц, и Аллегро со всей силы замахнулась кочергой.

Его немой крик растворился в оглушительном звоне металла.

***

Железные доспехи, покрытые слоем золота и оттого играющие бликами на свету, приросли к плоти Никколозо как влитые. Стальные стержни крепко сцепили хитроумную конструкцию между собой, и грубо вбитые гвозди не позволили бы механизму развалиться. Аллегро взирала на творение своих рук, и оно казалось ей невыносимо убогим, глупой пародией на замыслы безымянного лекаря. Сколько времени она возилась в ошметках мяса и нитях вен, чтобы составить мозаику организма подобно тому, какой она была прежде? Требовалось чудо. Настоящее чудо, чтобы золотые сапоги стали лишь видимой опорой, чтобы ноги смогли двигаться сами. Чтобы в подготовленных ею телах загорелась искра прежней жизни. Пускай плоть – подделка, но души…то, кем были эти два человека, обязано вернуться обратно.

Аллегро в последний раз оглядела их. Никколозо она поверх сапог смогла натянуть чулки, но туфли не налезали на железо, и пришлось сменить их на сапоги. Фьоретте сменила платье на новое, чтобы ничего не напоминало об изорванных и окровавленных тряпках.

Они лежали перед ней, и тени очерчивали мягкие лица. Почти такие, как всегда. Почти такие, как до этой ночи.

Наступал черед действительной кульминации. Смертельный акт пьесы, почтенная публика. Исчезновение фокусника-шарлатана со сцены, но на сей раз без малейшего обмана. Разгадка весьма занимательна и проста: чтобы не пришлось обманывать зрителей артист должен исчезнуть по-настоящему. Сгинуть. Раствориться, словно его никогда не было…нет, не так.

Аллегро на самом деле никогда не было. Вот, в чем разгадка.

Она взглянула в сторону двери. Хранитель молча кивнул ей, отворил дверь и переступил порог мастерской. Аллегро проверила часы на цепочке, и поддавшись секундной слабости, повесила на пояс серповидный скальпель в футляре. Взяла в руку скрипку со смычком. И, не смея забывать об истинной своей натуре, прихватила подмышку валявшуюся на табурете шутовскую шапку, бубенцы на которой продолжали вращать бдительными глазами. В могилу с собой не унести ничего, но почему не дойти до края с отчего-то дорогими вещами за пазухой? Она вышла в коридор. Беоза больше здесь не было – он снова стоял там, напротив главы ночной стражи. Дверь за спиной захлопнулась.

- Могу ли я, - обратилась она к Хранителю, выплывавшему углами доспехов из темноты коридора, - узнать, что они точно очнутся?

- Можешь. Поверни ключ завода часов, если готова. И не шагай сразу. Ты услышишь их.

Он чуть двинулся с места – и луна вдруг прострелила светом его насквозь. Вид Хранителя изменился: теперь вместо тела, вместо груди и живота у него была грубая решетка из черных прямых прутьев. Оттого двигался он гораздо медленнее. Руки сделались длиннее, и спицы, заменявшие пальцы, тоже заметно удлинились. И только остроносый шлем все так же свысока следил за ней. Аллегро зажала посильнее подмышками шапку и скрипку, сняла с цепочки часы. С силой прощупала пальцами, запоминая каждую трещину.

- Сегодня я убила человека.

- Всего одного? – он спрашивал словно с иронией, но слышалось в интонации, что он понял ее.

- Юный синьор…он умер ради своих людей когда-то. И теперь умер снова ради людей совершенно чужих.

- Ничто не покидает мою башню просто так, - повторил Хранитель, добавив, - и никто.

Аллегро сдвинула ключ. Секундная стрелка часов звякнула, резво понесясь за каждым ускользающим мгновением. Мгновенно в окно ворвался леденящий ночной ветер, и Аллегро с наслаждением подставила лицо, пытаясь кожей впитать его до остатка. По ту сторону двери послышался шум, и вдруг тишину разбил тонкий, взволнованный голос Фьоретты:

- Боже святый! Никколозо, почему мы не в комнатах? Никколозо, арбалет при тебе?

- Спокойнее, - зазвучал следом низкий и глухой голос Никколозо, - сейчас не стоит кричать, надо осмотреться и разобраться, что случилось…

Искусанные губы задрожали. И нервно растянулись в широкой открытой улыбке, немного обнажая зубы. Хранитель растворился во тьме каменных стен, а черная решетка вытянулась, сделавшись выше человеческого роста, и с громким скрипом отворилась. Аллегро продолжала улыбаться, чувствуя горячие слезы, что чертили полосы на побледневшем лице. Она чувствовала взгляды публики, прикованные к ней. Знала наверняка, что даже при выполнении уговора забвение не поглотит ее целиком. Пускай здесь она никогда не рождалась, и те люди за дверью о ней никогда не узнают, она чувствовала – те, что наблюдают прямо сейчас, запомнят ее.

Трагичный герой совершает самопожертвование.

Это акт спектакля, который зрители будут пересматривать снова и снова.

Но внутри теплилась настоящая, ни с чем не спутываемая радость. Аллегро ощущала, как дыра посередине груди затягивается, покрывается тончайшим слоем спасительной ткани. Ей почудилось это еще в мгновение, когда Принц коснулся ее щеки рукой, сейчас же это было взаправду. Дыра понемногу заживала. Она шагнула сквозь решетку, услышав вопрос в сгущающемся воздухе:

- Почему ты улыбаешься?

И ответила за мгновение перед тем, как ее губы остекленели:

- Меня впервые достаточно.

***

Забрезжил ранний, холодный и дождливый рассвет. Тонкие как тюль облака растянулись за окном. Никколозо и Фьоретта, собрав все пожитки, закрыли комнаты на ключ и направились к лестнице на первый этаж. Лучше выезжать пораньше, чтобы до темноты добраться до следующего ночлега. При этом ощущали они обе себя весьма разбито: ночью в гостинице обнаружили два искалеченных трупа, и сами они проснулись на верхнем этаже башни от истошных воплей. Дворецкий позднее передал им записку от хозяина – правда, странно, что тот не явился лично успокоить встревоженных синьор – что стража была вызвана немедленно. И господа ночи действительно следили за гостиницей до утра. Их опросили, и сразу отпустили в покои. Так же хозяин писал, что извиняется за ужасное неудобство с путаницей комнат, но в гостинице множество лестниц и дверей, они и правда могил заплутать, уйдя на верхний этаж…Никколозо в это ни капли не поверила, и доспав какие-то пару часов они уезжали прочь.

- Это какой-то кошмар, - со сквозящим в голосе испугом бормотала Фьоретта, - ты верно говоришь, что дело нечисто. Боже, убереги нас от всяких бед…а я сдуру повелась на твое предложение здесь заночевать! Вот, чем оборачиваются любопытные гостиницы, видишь?

- Не буду даже пререкаться, - хмыкнула Никколозо, покрепче перехватив сумку с арбалетом, - обещаю больше в такое тебя не втягивать. Сдается мне, дальше наша дорога будет куда спокойнее, не тревожься. Лучше взгляни, какие тут картины развешаны…мы ведь после выступления вчера их толком не рассмотрели.

- Чего тут глядеть, - у Фьоретты пальцы подрагивали от напряжения, - ну, фрукты, охотники, какая-то знатная синьора…ох, смотри, Никколозо!

Они остановились перед картиной в простой деревянной раме.

С нее на них смотрел молодой человек – сначала им почудился юноша, но вскоре они различили девушку лет семнадцати в мужском платье. Непослушные темные кудри, островатые, грубые черты лица, обыкновенно присущие северянам. Уголки губ, на которых можно было разглядеть даже недавно кровившие трещинки – невероятное мастерство художника – были опущены вниз. Но черные глаза взирали на Фьоретту с Никколозо прямо, уверенно, и в их глубине играл дьявольский огонек веселья. Была уложена на плечо скрипка, и был задорно вскинут смычок.

Никколозо начала изучать раму, ища подпись – но не могла сходу приметить ни автора, ни названия.

- Какая необычная скрипачка, - улыбнулась Фьоретта, немного успокоившись, - нам бы такую в труппу, как думаешь?

В ответ Никколозо промолчала. В голове вспыхнули яркие, правдоподобные образы.

Залитая светом фонарей сцена. Скрипачка подходит к краю, заговаривая с взбудораженными зрителями. Нелепо хохмит. Приседает, свесив ноги со сцены. Смеется в ответ на чьи-то скабрезные слова. Ее попросили удержать публику, пока две главные артистки замешкались с выступлением. Но скрипачка продолжает осыпать толпу шутками и куплетами, пока, наконец, не вскакивает словно черт из табакерки и не вскидывает скрипку на плечо. Бьет смычком по напряженным струнам – и озаряет людей песней «про дурачка»… И это больше – с того первого дня и до последнего – не их сцена. Не их выступление.

Теперь все выступление принадлежит ей – и длится оно всю жизнь.

- …и мы бы вместе могли ставить сценки… - продолжала увлеченно щебетать Фьоретта, - мы стали бы втроем лучшими подругами. Ты меня слышишь, Никколозо?

Вздрогнув, очнувшись от навеянного странной картиной морока, Никколозо рассеянно закивала. Нехорошее место. Лицо скрипачки на картинке показалось чрезмерно знакомым, хотя не было сомнений – ей никогда не приходилось видеть эту девушку, да и жить она могла в другом столетии с той поры, как создавались скрипки.

И могла не жить вовсе.

Никколозо наконец отыскала надпись в самом углу картины.

Allegro![2]

- Аллегро, - коротко улыбнулась она, показав название Фьоретте, - ей подходит.

- Спускаемся? – позвала Фьоретта, последовав к лестнице.

- Да, пошли, - и Никколозо направилась за ней.

***

Черная башня продолжала притягивать гостей – но теперь не только приезжих. Горожане забредали в нее, чтобы взглянуть на новое чудо, подготовленное хозяином. На втором этаже появилась живая картина. Гости осматривали стены, заглядывали за шторы, пытались подцепить неприметные рычаги за рамой – ведь должно было все объясняться мудреным механизмом. Или шустрыми слугами, что переставляют эпизоды сцены один за другим, аккуратно и невидимо для чужого взора. Как декорации в театре. Приходили механики и инженеры, рассказывали, что даже выпросили через автоматона-дворецкого дозволения разобрать стену – но ничего не нашли. Позади картины был лишь подрамник да обратная сторона пожелтевшего от времени холста.

А картина была удивительна и прекрасна.

На ней была изображена – или, как начали впоследствии говорить горожане «жила» - кудрявая девушка лет семнадцати. Она была одета в мужское одеяние, и всякий раз, когда человек смотрел на полотно, делала что-то новое. Иногда она смотрела на своего зрителя, обжигая пронзительными черными глазами, и по слухам, в этом взгляде плескалась жуткая тоска. Иногда играла в карты сама с собой. Иногда могла сшивать проржавевшими иглами лоскуты какой-то ткани. Читала обрывки газет. Смотрела в окно за спинами посетителей. Улыбалась. И не улыбалась.

И никто не мог отследить, когда же фрагменты картины сменялись, кто перелистывал эти сцены.

Потом наступала ночь и все – гости, зеваки, постояльцы – разбредались спать.

И по коридору разносилось звучание скрипки, когда несуществующий смычок, движимый несуществующими пальцами, опускался на такие же несуществующие струны.

В картине возникал еще один силуэт, опасавшийся появляться перед публикой. Юный рыцарь с волосами цвета перезрелой пшеницы и с большими серьезными глазами на вытянутом лице, молча подходил к взъерошенной скрипачке. Он внимал пению скрипки, прикрывая веки, и тогда дрожали его ресницы. Потом скрипка замолкала. Теплая загорелая рука касалась руки бледной и прохладной, и тогда две фигуры танцевали, не выходя за рамки картины. И им некуда было спешить, и незачем.

У тех, кого никогда не было на свете, в запасе слишком много времени.

Дворецкий-автоматон иногда наблюдал за ними, вращая перо в пальцах-спицах. Вечно хранить башню – неимоверно тоскливое занятие. Теперь у него было развлечение, его личный никогда не прекращающийся спектакль, и актеры, неспособные ни устать от сценария, ни самовольно покинуть сцены. Ночами в окно светила луна, и все было на своих местах…

…В конце танца рыцарь протянул скрипачке темно-красную, уходящую в черноту розу. Ее лепестки были бережно сшиты в соцветие тончайшими нитями, и еще хранили воспоминание о пуле, что разбила их в кровавый фейерверк во время празднования нового года. Роза снова цвела и сладко пахла, как только что сорванный бутон. Потому что пули, разбившей ее, никогда не существовало.

Все это – жертвы, кровь, розы, плачущие шуты и общая на двоих тайна – как последняя принесенная клятва.

Что все начнется в прежнем темпе после затянувшейся паузы.

Как говорится у музыкантов – ri-tor-nan-do.

------------------------------------------- Примечания: [1] Канцонетта (итал. canzonetta — «песенка», уменьшительное от canzone — «песня») — это небольшой лирический жанр вокальной музыки, популярный в эпоху позднего Возрождения и Барокко. [2] Аллегро — (=120) (ит. allegro, "весело, бодро, радостно") — музыкальный термин итальянского происхождения в т.ч. эпохи Барокко.