Птица в окне

Глава 1

Рури любила смотреть на птицу.

Её силуэт в стекле, похожем на мутную воду, казался ужасно мрачным: чёрный, встопорщенный – клякса в окне. Пусть! Рури всегда ждала её появления. Птица приносила надежду – как маленькое зерно. Замирала, стучалась клювом. Жаль, не открыть, не поделиться хлебной коркой, орехами, обрезками колбасы – Рури узнала, что едят птицы, удивилась, прочитав, что такие ловят мышей, любят мясо и рыбу. Да, поделиться нельзя – но птица возвращалась. Понимала. Иногда сквозь оконную муть Рури удавалось дорисовать мысленно её взгляд, внимательный и блестящий, как бусина. Рури прижимала ладонь к стеклу, и они с птицей смотрели друг на друга. Это было похоже на разговор. И на сон. Рури слышала ветер, трепавший перья, в лицо била холодная морось, язык царапал землистый вкус сухого овса, мелькали внизу серые заплаты полей. А иногда, в очень редкие дни, когда на фоне чёрного силуэта плясали промельки солнца, получалось увидеть небо – высокое, яркое. Ярче всего, что Рури видела в жизни.

Птица появилась несколько лет назад, а потом мама увидела их сон-разговор – вот в такой яркий день. Окно потемнело, но Рури не успела ничего понять – слишком была высоко. А когда поняла, отпрянула – оказалось поздно. Беззвучная мамина тень заметалась, замахнулась ногой – птица тоже не успела очнуться, ударилась о стекло, мама замахнулась снова. Рури заплакала, заколотилась – они с птицей были как отражения друг друга. Это спасло птицу. Мама испугалась за Рури, вбежала в дом, отомкнула тяжёлую дверь. Кричала и уговаривала: «Я столько раз тебе объясняла, неужели не понимаешь, выдашь нас, тебя заберут!». Рури не слушала. Следила за птицей – даже после пощёчины. И после того, как грохнула дверь, щёлкнул замок. Этот звук всегда клевал сердце, но сейчас было всё равно.

Птица отпрыгнула от окна. Прошлась хромающей, сбитой походкой.

«Лети, – попросила Рури, – лети».

И она взлетела.

Всё это случилось, наверное, осенью. С тех пор птица не возвращалась.

А в какой-то из дней не вернулась и мама.

Не в первый раз. В спрятанном доме проходила только часть жизни родителей – половина? Треть? Или только край, корка, какая остаётся от пирога? Рури не знала. У неё был календарь, пухлый блокнот с серыми цифрами, но что толку считать дни, когда они одинаковы? Где-то крутится колесом солнце, а в комнате тусклый электрический свет, двенадцать шагов от стены к стене, от двери к окну – десять. Если шагать босиком, земляной пол холодит ноги. Стол, комод, ниша за занавесью из брезента – мама звала её ванной, но Рури помнила, что в ванной не должно быть настолько темно. Ещё есть кровать под старым покрывалом – ромбы и линии давно полиняли. Рури помнит их цветными и яркими. Это покрывало лежало на её кровати в другом, первом доме. Там, где свет в полную силу бил в широкие окна, а в окнах был город, и небо, и всё на свете.

Там Рури жила до того, как случилась беда.

Мама говорила, что Рури не может помнить первый дом, но она помнила – до болезненных мелких деталей. Стены оклеены бежевым. На кухонном столе – клеёнка в крупную красную клетку. На подоконниках и на полу вдоль стен – мамины растения, и листья у них чуть пыльные, бархатистые. А на высоте, на полках огромного шкафа – папина модель вертолёта, радио, грамоты – и книги, книги. Как забыть? Там всё было цветное, а теперь, здесь – чёрно-белое, сизое. Цвет приносила лишь птица.

Мама говорила, что Рури не может всё это помнить, а вот беду запомнить была обязана. Но случилось наоборот. Тот день выгорел, остался белым пятном, полинявшей картинкой. Рури помнила солнечную улицу, помнила чью-то боль. Помнила, как кто-то позвал, а она побежала на зов. Помнила, как поймала руку мальчишки с крышкой с консервной банки, как он крикнул:

– Отстань, малявка!

Помнила тонкий крик, так похожий на собственный голос. Да, кажется, дети мучали какое-то маленькое существо – кто это был, Рури так и не сумела понять, не могла различить себя с ним. Им обоим досталось, но Рури его спасла. Худшее было ещё впереди. Худшее произошло, когда мама спросила:

– Ну, чего ты полезла к ним, глупая? – в последний раз говорила так ласково.

Рури ответила:

– Меня позвали.

Тогда всё и началось.

Нет, тогда всё и закончилось.

Рури заперли в комнате, а потом увезли в спрятанный дом, сюда, в этот подвал – двенадцать шагов от стены к стене. Из знакомого – старое покрывало и книги.

И мама с папой, конечно. Первые несколько календарей они всегда были здесь, только папа иногда уезжал. Пока он был в отъезде, мама учила Рури, они вместе готовили, даже гуляли в лесу – и прогулки помнились серыми: серый мох, капли на листьях, расчирканное ветками небо. Но и по тем серым прогулкам Рури теперь скучала.

Даже по маминым объяснениям, всегда звучавшим так, словно Рури ужасно виновата.

«Пойми, никто не должен узнать, какая ты. Никто не должен видеть тебя, даже случайно, даже в окне возле дома. Тебя заберут, папу накажут… Однажды мы будем жить там, где прятаться не придётся, а пока потерпи. И постарайся…»

Что Рури должна сделать, у мамы не получалось договорить. Она прятала лицо в ладонях, плакала. Эти слёзы всегда приближали подвал и щелчок замка. Рури молча её обнимала, пыталась понять, сколько ещё осталось… и всегда ошибалась. Всегда надеялась – осталось больше времени. И всегда его оставалось чуть.

Совсем недолго длилось детство в комнате с солнцем.

Совсем недолго мама и папа приезжали в спрятанный дом вместе.

Совсем недолго можно было обнимать маму, прежде чем она резко распрямлялась, не глядя, брала Рури за плечо, вела по лестнице вниз.

Потом пришло другое недолгое время – после того, как папу всё-таки забрали. Мама не говорила – но Рури смогла угадать. По её заплаканным глазам, надорванным жестам, глухому голосу. Мама больше не обещала, что когда-нибудь прятаться будет не нужно. Она говорила теперь очень мало, словно папа забрал почти все слова. Не стало прогулок в промозглом лесу – только около дома. Мама так изменилась, что иногда Рури не могла связать её новое лицо с тем, что помнилось в прошлом. Будто разные люди. Будто эта усталая, угрюмая женщина украла Рури у настоящих родителей, тех, кто остался в доме с широкими окнами, клеёнкой в красную клетку, бархатной пылью на листьях растений, моделью вертолёта на верхней полке… Эта женщина ударила Рури.

И прогнала птицу.

А теперь исчезла.

Как же Рури жалела теперь о тех мыслях! Это не мама сделалась злой, а она сама! Мама поняла, как Рури злится, и решила не возвращаться. Кто захочет вернуться в спрятанный дом, сырой, скрипучий, холодный, в дом, где под полом сидит такая злая девчонка? Вот бы раздумать все те плохие мысли, вот бы подумать правильно, сделать то, что мама недоговаривала в слезах! Вот бы понять, что это было. Мама сердилась из-за беды, а беда случилась из-за чего-то, чем была Рури. «Не стану тебе объяснять, если когда-нибудь нас найдут, лучше ты ничего знать не будешь». И сколько ни думала Рури, понять до конца не получалось.

В подвале становилось всё холодней. Рури включала генератор, и его шум, зацикленный хрип, мешал уснуть, отдавался дрожью в земле. Полоса света в мутном окне каждый день иссякала всё раньше. С наступлением ночи приходила слепая, холодная тьма.

В шкафу оставались припасы: сухари, консервы, овощи в банках. Несложно сберечь: есть совсем не хотелось. Вода в кране тянула металлом и тиной. Рури казалось: вместе со светлым временем с каждым днём тает и она сама. К двери подходить боялась.

Ведь её не открыть.

И ведь – если Рури её откроет, мама расстроится ещё сильней. Нет, нельзя. Нужно ждать.

Темнота падала тяжёлым покрывалом, гасила мысли, но Рури всё пыталась понять, что же в ней было не так. Что мама хотела в ней изменить? Что сделать, чтобы она вернулась?

Днём отголоски этих поисков приводили её к окну. Впервые с тех пор, как мама прогнала птицу, Рури прижимала ладони к стеклу – с каждым днём оно холодело, от дыхания разбегался пар – и ждала. Сердилась на себя, но ждала. Пусть вернётся хоть кто-то. Пусть хоть кто-то придёт.

Колесо солнца как будто застыло, перемешав день и ночь в безжизненный серый свет.

Только однажды что-то сверкнуло – не грозой, а словно весь мир моргнул. В груди что-то разомкнулось.

И свет разрезали чёрные крылья, Рури не поверила, решила: не может быть, снится! Уже слишком холодно для птиц – но птица вернулась! Взъерошенные перья, внимательный чёрный взгляд. Сердце заколотилось в ладонях, в носу защипало, Рури потянулась навстречу – но птица беззвучно крикнула, бросилась прочь, в небо – без Рури.

А после раздался шум, скрип досок. «Мама вернулась!»

Нет.

За скрипом гремели шаги, покатились над головой незнакомые голоса.

Рури отпрянула от света, сжалась у стены, обхватив колени. Сердце стучало до боли отчаянно. Шаги и голоса приближались.

Кто-то грохнул о дверь кулаком, комната задрожала. Щёлкнул замок, пахнуло холодом и тяжёлым, сопрелым духом.

Случилось то, что страшнее беды.

Мама предупреждала.

Мама была права.

Её нашли.

В проёме двери застыл человек – словно из света вырезан резкий квадратный контур. Рури не видела его глаз, но, как и с птицей, легко их представила – вот они рыщут по стенам, по занавеси ванной, по линялому покрывалу, окну – и находят Рури.

– О, – дохнул, шагнул ближе, – ты чего это здесь?

Она закрыла лицо ладонями и услышала стук. Птица стучала в стекло.

– А, – рокотнуло ближе, – вот чего. Вот ты кто.

Белое небо напитывалось подступающей тьмой. Впервые за столько дней – небо. Впервые – свободный воздух. Остывшая земля, в которой пульсировало… что-то. Тонкий маленький след. Рывками возвращалась память: страшный чужой человек тащил Рури прочь из комнаты, и она царапалась, билась – не потому, что боялась его, нет, она очень боялась, но дралась не из страха, ужаснее было другое: если её заберут, как же мама найдёт Рури, когда вернётся? Никак, никогда не найдёт. Сперва человек просто стряхивал её удары, ругался сквозь зубы, стукнул– сперва просто больно, потом – так, что всё рухнуло в темноту.

А теперь светлело.

Над Рури грубыми глыбами к белому небу тянулись силуэты этих людей: страшного человека и другого, такого же страшного. Из газет в первом доме Рури помнила: так выглядят люди войны. Только эти – грязные, пахнут... одичали, сбежали?

Голоса накатывали волнами, приходили и отступали. Люди спорили, что делать с Рури: убить сейчас? Да вряд ли опасна. Чего там, просто говорила с птичкой, как я так и понял: кто-то в подвале. Может, попробуем обменять её? Я что-то слышал… может, дадут машину. Нет, нельзя рисковать, слишком опасно. Лучше убить. А может...

Голоса накатывали, нависали ближе, заслоняли небо. Рури вспомнила мальчишку с крышкой консервной банки, в голове тонким эхом взмыл крик о помощи – тот, что она слышала в день беды, безнадёжный, отчаянный. Теперь – её собственный крик, ближе, сильней, сильней. Он соединился с частью души, которую Рури искала все эти дни, с той, которую ненавидела мама. Рури стиснула зубы, зажмурилась – глаза обожгли слёзы. Если совсем решиться, правда позвать, понимая, по своей воле – она ведь предаст маму. Мама никогда не простит. Не вернётся.

За силуэтами страшных людей не осталось ни клочка неба.

И Рури не выдержала.

Позвала – и сорвалась ввысь.

Высь приняла, обняла, чернотой, вихрем, хлопаньем крыльев, Рури летела, и дыхание серебрилось на солнце, а чернота рушилась вниз – лавиной, волной, вопль о помощи, тонкий и жалобный, разлился сокрушительной силой, над кронами грохнули выстрелы ­– беспорядочные, слепые, ужалили болью – но боль почти сразу погасла, кроны не дрогнули, так и стояли против неба – огромного и свободного.

С высоты Рури успела увидеть: она лежит на чёрной земле, сбившись клубком, прижав к лицу связанные руки, а вокруг чёрным потоком летят птицы – и снег. Страшных людей не было видно. Исчезли в потоке.

Во рту разлился горячий, металлический вкус.

Рури очнулась. Вернулась. Возвращения в тело всегда были пустотой, но не в этот раз. В этот раз Рури не одна. Даже если мама теперь не вернётся. Она не одна.

Сквозь боль, сквозь холодный свободный воздух она поднялась.

И сделала шаг.