Море синее. Наверное.

Глава 1. День 1.

Старый золотисто-рыжий иллюминатор пропах солью. Нет, не так. Соль здесь была всегда, но сегодня к ней примешалось нечто сладкое, тягучее, как старая патока. Я уперся лбом в окно, постарался вдохнуть эту свободу моря, но даже и запах соли внезапно исчез, остались лишь легкие запахи ржавчины и сырой древесины.

Странно.

Я сидел на скрипучей койке, осматривал руки. Они покоились на коленях, чужие, с коричневыми пятнами и выпирающими венами. Я поднес правую руку к лицу, пошевелил пальцами, поправил очки. Они слушались. Но мне казалось, должны были двигаться иначе, более проворно, с юношеской небрежностью. Или это вовсе не мои руки? Однако нет, мои. Шрам на указательном от рыболовного крючка, еще с молодости. Тогда ведь я мог днями не употреблять пищу и не замечать того.

Из-за стены донесся голос. Глухой, басовитый, будто, говорили сквозь тряпку.

"... не везет мне, говорю. Третий рейс, и каждый как сухарь..."

"Заткнись. Услышат." - Перебил голос помоложе

"Кто услышит? Старик? Он уже дня три со своей конуры не вылазил."

Я замер. Я - старик? Это я из конуры?

Голоса стихли, послышались недалеко шаги. Пару человек прошли по коридору мимо моей двери. Даже не задержались.

"Я здесь", проронил я тихо. Меня не услышали.

"Я здесь!" громче, уже в закрытую дверь.

Шаги удалились. Меж тем я ощутил некую смутную печаль, будто они унесли собой часть моей души, часть меня. Ту, что ещё помнила как разговаривать с людьми.

Стемнело.

Я встал. Койка всхлипнула старым железом. Подошёл к двери. Взял холодную, медную ручку, окутанную зеленоватыми разводами. Увидел свое отражение. Толкнул дверь. Коридор пуст. Лампочк под потолком мигала, словно дыша. Масляничный свет стекал по стенам, оставляя влажные разводы. Я шагнул наружу. Пол качнулся, или мне померещилось?

Я постоял секунду, две, прислушиваясь к себе. Внизу живота что-то екнуло, но не страх, скорее любопытство. Решил всё же выйти на палубу.

Коридор кончился лестницей - резкой, но не высокой. Я поднялся, держась за скользкие мраморные поручни. Я заметил, что небо обрело цвет старых чернил, которыми, когда-то, я и писал в этом дневнике, звёзды ещё не зажглись, только одна на западе, дрожала робко. Море дышало ровно, без всплесков, будто окуталось вечным сном. Ветер стих, и воздух сделался плотным, почти осязаемым. Пахло все той же солью да лёгкой горечью.

Я подошёл к ограждению. Металл был холоден, но не ледяным, коим бывает холодными утрами. Я положил обе руки на поручень- все те же- покрытые коричневыми пятнами и мелкими шрамами. Посмотрел вниз. Там, в темноте, вода казалось жирной и чёрной, как дёготь. Смотровая площадка нависала над кормой; я хорошо помнил это место, часто посещал его, когда был молод.

Молодость. Странное слово, липкое, как клей. Тогда я не думал, что состарюсь так быстро. Мне казалось, что море и я- одно целое, образующее что-то, что невозможно разлучить. Даже мечтал о том, что буду стоять у штурвала, чувствуя как судно кишит народом. А по вечерам выходить сюда и лицезреть горящие огни портов. Огни были такими маленькими, желтыми, оранжевыми, реже зелеными, мигающими, подобно глазам диких зверей. Я думал тогда лишь о девушках, о тавернах, барах, о том, что весь мир принадлежит мне. Глупость, конечно. Но какая славная глупость...

Теперь я смотрел на то же море, что и тогда, но не чувствовал ничего. Только холод меж пальцев и тяжесть в коленях.

А нынешние люди... Я вдруг вспомнил одного парня, матроса, который пришел на судно лет 10 назад. Он вечно куда-то бежал, даже когда спешить было некуда. Тащил свой сотовый, смотрел в него, улыбаясь чему-то невидимому. Я спросил его тогда: "Ты видел море сегодня?", а тот ответил: "А чего там смотреть? Оно синее." Вот как. Синее. И всё.

Я тогда подумал: бедный малый. Он не знает, что море никогда не может быть просто синим. Оно бывает зелёным, светлым и тем, с кем наедине можно провести дни и недели, бывает чёрным, серым, подобно шкуре зверя дикого. А изредка становится настолько прозрачным, что и собственного отражения не видишь, а лишь дно, и тогда начинаешь бояться падения в эту пустоту. Но он не понимал. Ему было некогда.

Я усмехнулся. В моей усмешке не было злобы. Только лишь снисхождение, которые бывает у старых к молодняку. Достал сигарету. Пачка лежала в левом кармане Жюстокора, как и прежде. Я помнил то место, пальцы отыскали её без ошибки, по привычке, которая старше половины нынешней команды этого судна. Спички нашлись правом. Я чиркнул, прикрывая пламя ладонью от ветра. Огонь лизнул кончик сигареты, и пошёл дым - такой терпкий, тёплый, почти живой.

Я затянулся. Глубоко, как учили когда-то. Дым заполнил грудь, и на секунду показалось, что ничего не болит. Ни спина, ни колени, ни голова, где каждое утро кто-то ворочает камни. Только лёгкое жжение в горле и ритм. Тот самый ритм, который я чувствовал под ногами.

Судно дышало. Не в переносном смысле, а по-настоящему: железо слегка вибрировало, прогибалось на волне, выдыхало пар из каких-то невидимых клапанов. Я положил свободную руку на поручень. Вибрация поднималась по пальцам, по запястью, шла в плечо. Как будто у судна было сердце, и билось оно ровно, как метроном. Раз-два. Раз-два...

Я стоял так с минуту, может, две, курил и слушал это дыхание. Дым срывался с губ, смешивался с морским туманом и таял. Я смотрел, как он пропадает, и думал: вот так и я скоро. Истлею, скручусь в пепел, а кто-то другой будет стоять здесь с сигаретой.

Потом докурил, потушил о поручень. Окурок полетел в воду. Я проследил, как он упал, чёрная точка на чёрной воде. Его сразу проглотила темнота. Окинул последним взглядом море. Ответа нет.

"Истинно", сказал я сам себе. Зачем - не знаю.

И пошёл внутрь, чувствуя, как табак ещё теплится в лёгких, а во рту осталась горечь. Хорошая горечь. Понятная.

Глава 2. День 2.

Камбуз был закрыт. Я постучал. Тишина. Раньше здесь всегда кто-то был. Старый кок Луиз угощал меня чаем с карамельками. Или не чаем? Чем-то тёплым, сдобным. Я помню тепло кружки в ладонях. Но лица Луиза не особо. Расплылось, как акварель под дождём. Верно, странна эта ваша память...

Я пошёл дальше, держась за поручни. Мимо проскочил матрос, молодой, с рыжими усами. Глянул на меня быстро, отвернулся. Бросил: "У себя сидите". Не вопрос. Приказ.

"А где моя каюта?" спросил я.

Он не ответил, свернул в боковой проход. Я хотел догнать, но ноги не слушались. Запнулся о выступ. Упал бы, если б не поручень. Ладонь ободрала ржавчину. Посмотрел на неё, на коже остались коричневые полосы, как следы пальцев кого-то чужого. Чужие пальцы.

Вернулся в свою конуру, матрос прав, она это и есть. Раньше здесь хранили швабры, вёдра. Пахло хлоркой и мышами. Но койку поставили, стол приколотили. Для меня, надо полагать.

Я сел, взял ручку. Надобно записывать. Пока не забыл.

"Утро. Море пахло патокой. Потом пропало".

Перечитал. Какая патока? Бред сивой кобылы. Однако рука вывела эти слова сама, помимо моей воли. Есть в этом нечто непостижимое.

За завтраком я пытался резать хлеб. Нож был в руке, но хлеб не резался. Я давил, лезвие скользило по корке, оставляя белые царапины. Смотрел, не понимал. Потом увидел: в руке ложка. Ложкой хлеб не режут. Я засмеялся. Громко, непринуждённо. Из соседней каюты застучали по стене: тук-тук-тук. Три удара. Заткнись.

Я зажал рот ладонью. Ложка выпала, зазвенела.

"Это просто смешно", прошептал я. "Я же не дурак. Я не…"

Кем я был? Главное, не забыть. Раньше я знал всё про этот корабль. Каждую заклёпку, каждую щель. Знал, где пахнет маслом, где тухлой водой. Знал, как задраить иллюминатор перед штормом, чтобы не текло. Сейчас я смотрю на этот же иллюминатор и не припомню, открывается он внутрь или наружу. Наверное, откручивается. Или нет. Действительно, досадно.

В полдень я всё-таки вышел на палубу. Солнце стояло в зените, белое, почти жестокое. Чайки висели в воздухе, будто на невидимых нитях. Одна села на поручень в двух шагах от меня. Посмотрела чёрным глазом. Я подумал: она знает. Она была здесь тогда, когда я… когда? Что я делал на этой палубе раньше? Стоял у штурвала? Кричал команды? Или стоял в очереди за баландой, такой же убогой, как нынешние мои мысли?

Чайка наклонила голову.

"Ну и что ты знаешь?" спросил я с неожиданной для себя томностью.

Она махнула крыльями и улетела, даже не удостоив ответом. Я остался один. Волны шли одна за другой, бесконечные, одинаковые. Я глядел на них и вдруг почувствовал спокойствие. Физическое, почти животное, тепло в животе, расслабленные плечи. "Я ещё ничего. Дышу. Хожу. Ручку держу. Всё функционирует".

И сразу после этой мысли пустота. Как будто кто-то щёлкнул выключателем внутри. Я стоял на палубе и не знал, зачем я здесь. И как сюда попал. И где "сюда" вообще находится.

"Вам нездоровится?" голос сбоку.

Я обернулся. Какой-то матрос, не тот, рыжий, другой, бритоголовый, с татуировкой на шее. Якорь.

"Ничуть", сказал я. "Всё благостно".

"Тогда идите вниз. Не положено".

Не положено. Раньше я сам говорил не положено. Другим. Теперь говорят мне. В этом есть некая справедливость, но также и печаль.

Я пошёл. Ноги не слушались, однако я старался ступать ровно, не шатаясь.

Вечером я сидел в углу каюты, обхватив колени. Кто-то ходил по коридору взад-вперёд. Каблуки стучали ритмично: тук-тук-тук, пауза, тук-тук-тук. Я считал. Шесть шагов туда, шесть обратно. Потом стук прекратился, и я услышал голос, тот самый, басовитый.

"…проверьте его, он же сдохнет там в подсобке, а нам оформляй бумаги…"

"Пусть сидит", ответил тонкий. "Ромэн сказал не трогать".

"А чего Ромэн сказал?"

"А того. Сам разберётся".

Капитан. Я вспомнил его лицо. Нет, только плечи, широкие, в кителе. И запах, табак и пот. Ромэн. Мы вместе… что? Стояли на мостике? Смотрели на карту? Или он был там, где я уже не имею права быть? Именно, всё это похоже на дурной сон.

Я долго сидел, прижавшись спиной к холодной стене. Колени онемели. В голове гудело, как в пустой раковине. Решил лечь. Койка всхлипнула, принимая моё тело. Стянул ботинки, но не разулся, только свесил ноги. Сил не было даже на это пустяковое дело.

Закрыл глаза. Темнота за веками зашевелилась, задышала, стала густой и тёплой, как та самая утренняя патока. Я поплыл.

Мне приснилось, что я стою на палубе, но палуба мягкая, как болото. Ноги уходят в неё по щиколотку. Иду, с трудом выдирая ступни. Вокруг никого. Море спокойное, но странного цвета — не синего и не чёрного, а какого-то бурого, будто его перемешали с грязью. Я хочу крикнуть, но голоса нет, только хрип. Тогда я слышу за спиной смех. Оборачиваюсь — стоит тот самый бритый матрос с якорем на шее, только лица нет, одно пятно. Он смеётся беззвучно, а из уголков его рта течёт что-то красное. Я отшатываюсь, но ноги не слушаются, я падаю в эту мягкую палубу, проваливаюсь, как в воду. И вдруг понимаю: я тону. Не в море, а в самом себе.

***

Проснулся от того, что заныло в груди. Сердце колотилось где-то в горле. Я открыл глаза - в каюте темно, только сквозь иллюминатор пробивается мутный свет, похожий на сумерки или рассвет, непонятно. Я попробовал встать и почувствовал, что штаны мокрые. Провёл рукой по бедру — холодно, липко. Моча. Я обмочился во сне, как малое дитя.

Стыд пришёл не сразу. Сначала недоумение, потом тупая, тяжёлая волна жара к лицу. Мне восемьдесят? Семьдесят? Я уже не помнил точно. Но в таком возрасте не должно… Не должно так. Я сжал зубы и медленно поднялся. Простыню надо бы сменить, но где взять другую? Луиз? Луиз больше не приходит. Я сгреб простыню в ком, отжал, как мог, и кинул в угол. Потом сел на голый матрас и долго смотрел на свои руки. Они дрожали.

В иллюминаторе что-то привлекло моё внимание. Сначала я подумал, что это отсвет лампы из коридора. Но нет. Стекло было мутным, однако сквозь него я разглядел… красное. Море стало красным. Не розовым, не алым, а глубоким, густым, как кровь. Волны колыхались, и на их гребнях играли чёрные блики.

Я протёр глаза. Красное не исчезло. Я подошёл ближе, прижался лбом к холодному стеклу. Запах? Обычный, солёный, никакой крови. Я провёл пальцем по стеклу, оставляя полосу. Под пальцем осталась не краска, а просто конденсат. Но море за бортом было красным. Определённо.

"Это сон," сказал я громко. "Я ещё сплю".

Я ущипнул себя за руку. Больно. Красное не ушло.

"Тогда бред," прошептал я.

Я отошёл от иллюминатора, сел на матрас, закрыл глаза. Сосчитал до десяти. Открыл. Море всё ещё было красным. Я засмеялся коротко, безрадостно. Кажется, я начинал сходить с ума. Или уже сошёл. Или всегда был там, а теперь просто заметил.

Обычно это помогало

Я снова лёг. На этот раз не раздеваясь, свернувшись калачиком. В голове вертелось одно слово: опасен. Я не помнил, к чему оно, но оно жгло язык. Я хотел записать его, но ручка куда-то пропала. Или её никогда не было.

"Завтра, " сказал я в пустоту. "Завтра напишу".

Шёпот за стеной прекратился.

Корабль мерно гудел, и мне почудилось, что я слышу его дыхание, то самое, ровное, как метроном. Раз-два. Раз-два. Я закрыл глаза и позволил этому ритму унести меня вниз, в тёмную тёплую яму, где нет ни красного моря, ни мокрых штанов, ни стыда.

Когда я провалился, я уже не знал, сплю я или умер. Но это было почти одно и то же.

Глава 3. День 3.

Я проснулся и долго не мог понять, где нахожусь. Каюта как каюта, койка как койка. Но что-то было не так. Я посмотрел в иллюминатор - там было серо, как вчера. Или не вчера? Я потерял счёт дням.

Лёжа на спине, я вдруг подумал: а что, если всё, что я вижу, - это не всё? Ну, как с ультрафиолетом. Мы его не видим, а он есть. И ультразвук не слышим. Получается, мы воспринимаем мир через какой-то фильтр. Биологический, что ли. И знать не можем, что там, за его пределами. Я сел на койке. От этой мысли засвербело в затылке.

"Право слово," сказал я вслух. "Наука-то наша узкая. Человеческое мировоззрение - лишь мелкая щёлка".

Я взял дневник, открыл. Ручка нашлась под подушкой. Написал:

"День третий. Мы не видим ультрафиолет, не слышим ультразвук. А сколько ещё есть такого, о чём мы даже не догадываемся? Всякий раз после такой мысли убеждаешься, насколько же узкая наука в человеческом понимании".

Потом зачеркнул последнее слово, подумал и дописал:

"И мировоззрение человека в целом".

Я отложил ручку. В голове гудело. Мысли лезли одна на другую, как крысы из мешка. Я попытался успокоиться, но не получилось.

Из-за стены донёсся глухой стук. Кто-то ходил по коридору, мерно, как маятник. Тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук-тук. Я прижал ухо к стене. Стук стих. Я отошёл - снова начался.

"Чего вы ходите?" - крикнул я.

Никто не ответил.

Только гул двигателя, далёкий, ровный. И вдруг я подумал: а что, если этот стук - не шаги? Что, если это моё сердце стучит так громко, что мне кажется, будто кто-то ходит? Или, может, это само судно дышит? Железо, оно ведь тоже живое. По-своему.

Я встал. Пол качнулся, и я ухватился за стену. В голове зашумело. Я вышел в коридор. Лампочка под потолком мигала, и в этом мигании мне почудилось, что стены движутся. Сужаются. Я зажмурился, сосчитал до трёх, открыл глаза - нет, стены на месте. А может, и не на месте. Может, я просто так вижу.

"Мы все оцениваем мир через человеческие понятия," сказал я сам себе. "Даже звуки. От двадцати герц до двадцати килогерц. Всё, что за пределами, - тишина. Для нас. А для кого-то другого - мелодия".

Я пошёл по коридору, держась за поручень. Решил дойти до камбуза, может, там кто-то есть. В животе урчало. Я давно не ел. Или ел? Я уже не помнил.

Навстречу попался матрос. Не тот, бритоголовый, а другой - рыжий, с усами. Он нёс кружку, смотрел в пол. Я остановился, хотел поздороваться. Но он прошёл мимо, даже не взглянул. Будто меня не было. Будто я - призрак.

"Эй!" окликнул я.

Матрос обернулся. Посмотрел на меня, как на пустое место. Сказал: "Чего тебе?"

Я хотел спросить про еду, но вдруг выпалил: "Скажите, а вы уверены, что всё это по-настоящему? Ну, корабль, море, вы, я?"

Матрос поджал губы. Подумал секунду. Потом сказал: "Ты бы лучше у себя сидел, старик. Меньше глупостей в голову лезло бы", - и пошёл дальше.

Я остался стоять в коридоре. Глупости. Он считает, что это глупости. А я вот думаю: что, если религия - это тоже такой фильтр? Люди придумали бога или богов, потому что им нужно во что-то верить. Я не спорю, это помогает. Даёт надежду, моральную поддержку. Но неужели никоу не важно знать истину? Даже если она не обрадует. Даже если её нет.

Я вернулся в каюту. Сел на койку, обхватив колени. Вспомнил, как в молодости думал, что всё в этом мире устроено просто. Кости, мышцы, кровь. А теперь я понимал: кости могут быть бумагой. Просто другой. Или их вообще нет. Как и нас. Как и этих слов.

Я взял дневник, открыл на чистой странице. Написал:

"Человек состоит из костей и... - это лишь мы так видим. Не факт, что оно так и есть. Кости могут быть бумагой. Просто другой. Или их вообще не существует. Как и нас. Как и этого дневника".

Рука дрожала, буквы прыгали. Но я продолжал:

"А может, это и есть тот самый смысл жизни - просто быть. Просто слышать слово "ты" снова и снова. Даже если тебя нет".

Я отложил ручку. В голове зазвенело. Мысли разбегались, как тараканы при свете. Я попытался их поймать, но не смог. Одна мысль наскакивала на другую, и я уже не понимал, о чём думаю.

В полдень я выглянул в иллюминатор. Море было серым, гладким, как жесть. Ни чаек, ни волн. Только вода и небо, одинаково пустые. Я смотрел и думал о судьбе. О том, как одна случайность тянет за собой другую.

Например, если бы я не познакомился с одной девушкой в Синисберге, то не стал бы моряком. Не плавал бы по всем портам. Не сидел бы сейчас здесь, старый и забытый. А если бы я сейчас пошёл в магазин за хлебом- меня бы украл какой-нибудь злой человек, привёл в подвал и ставил бы надо мной опыты. А потом я всё это пережил, и меня наградили бы богатством, которое людям даже не снилось.

Я усмехнулся. Глупость, конечно. Но ведь правда: наши личности настолько неустойчивы, что сейчас может произойти всё, что угодно. Всё, чего мы даже представить не можем. Мы просто плывём по течению, а волны бросают нас из стороны в сторону. И никогда не знаешь, что будет через минуту. Может, сейчас откроется дверь и войдёт кто-то, кто перевернёт всё. А может, и не войдёт. А может, и двери этой нет. И меня нет. И волн нет.

Я вздохнул. Слишком много мыслей для одного дня.

Вечером я снова сидел в углу. Кто-то ходил за стеной, но я уже не прислушивался. Я взял дневник, открыл на чистой странице. Рука дрожала, но я вывел:

"Что, если реальность - это просто сон, который снится сам себе? Что, если человека не существует? И меня не существует. И этой каюты. И дневника. И букв, которые я вывожу. Может, это и есть истина. Пустая и холодная, как море за бортом". Это, стоит признать, сводит меня с ума.

Я посмотрел на эти слова, и они показались мне красивыми. И пустыми. Как море за иллюминатором.

Я хотел дописать ещё что-то, но ручка выпала из пальцев. Я не стал её поднимать. Я сидел и смотрел в одну точку на стене. Там была трещина. Или мне казалось. Я смотрел на неё, и она росла. Ползла вверх, как змея. Я закрыл глаза - когда открыл, трещина была на месте. Маленькая, незаметная.

Я лёг на койку. Долго не мог заснуть. Ворочался, слушал, как бьётся сердце. Где-то за стеной кашлянул двигатель. Где-то ближе - скрипнула дверь. Я лежал с открытыми глазами и думал о том, что даже если я сойду с ума окончательно, даже если забуду, как дышать, - это ничего не изменит. Мир останется таким же. Непонятным. Чужим.

И перед самым сном я подумал: а что, если это и есть смысл жизни? Не найти ответы, а просто задавать вопросы. Снова и снова. Пока голова не взорвётся. Пока не останется одна пустота.

Я закрыл глаза и провалился в темноту.

Глава 4. День 4.

Я открыл глаза и увидел свою койку. Она стояла надо мной, железное днище с коричневыми разводами ржавчины. Странно. Я моргнул. Койка не исчезла. Я попробовал пошевелиться - тело слушалось, но откуда-то снизу, будто я лежал на полу.

Я приподнял голову. Так и есть. Я лежал на матрасе, который почему-то съехал с койки и теперь валялся посередине каюты. Сам я лежал на нём, скрючившись, как эмбрион. Койка надо мной была пуста, простыня свисала краем.

"Я умер?" - спросил я вслух.

Голос прозвучал нормально. Я пошевелил пальцами на ногах. Они шевелились. Я сел, потрогал лицо, тёплое, живое. Значит, не умер. Просто спал на полу. Или меня кто-то скинул.

Странно, ну да ладно.

Я перетащил матрас обратно, сел, взял дневник. Написал: "Проснулся на полу. Не помню, как туда попал. Наверное, во сне упал".

Потом посмотрел на дверь. За ней был коридор, потом камбуз, потом палуба. Выход. Я мог встать, открыть дверь и выйти. Но я не хотел. Я вдруг понял, что не выйду. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Там, за дверью, они. Матросы. Капитан - Ромэн. Рыжий парень... Они смотрят, смеются, говорят про меня "старик, псих, выкинуть". А здесь, в каюте, я один. И это безопасно.

Я дописал в дневнике: "Я не выйду. Незачем. Там ничего нет, кроме них".

Я отложил ручку. В животе урчало, но я не чувствовал голода. Я чувствовал только тяжесть в ногах и пустоту в голове. Я лёг на койку, свернулся калачиком. И вдруг понял, что хочу играть в одну игру. Старую, детскую. Закрыть глаза - и тебя нет.

Я закрыл глаза. Темнота. Шумы корабля - скрип, гул, чьи-то шаги за дверью. Я прошептал: "Меня нет. Меня нет".

Шаги приблизились, замерли. Я затаил дыхание. Кто-то постоял за дверью, потом пошёл дальше. Я открыл глаза - дверь закрыта, никого.

"Работает", - сказал я тихо. Голос прозвучал по-детски, звонко.

Я засмеялся. Мне стало легче. Я сел, взял ручку, написал: "Правило №1. Если закрыть глаза и повторять "меня нет'"- тебя не видят. Даже за дверью".

Я сидел и улыбался. Впервые за несколько дней мне не было страшно. Я был один в своей норе, как мышка. Тихо, тепло, никого.

Время тянулось медленно. Я не знал, день сейчас или вечер. Иллюминатор затянуло чем-то серым, то ли туман, то ли грязь. Я смотрел на него и думал: а что, если за ним ничего нет? Ни моря, ни неба, ни чаек. Только пустота. И я здесь, в коробке, единственное живое существо во всём мире.

От этой мысли стало спокойно. И грустно. Но больше спокойно.

В какой-то момент я захотел есть. Вспомнил, что на столе лежал сухарь. Я взял его, откусил. Твёрдый, пресный. Запил водой из кружки. Вода пахла железом, но я пил и радовался, что она есть.

А потом случилось это.

***

Я сидел в углу каюты, обхватив колени, и тихонько напевал какую-то старую песню. Не знаю, откуда она взялась - про море, про девушек, про таверны. Я пел и раскачивался вперёд-назад. Мне было хорошо. Спокойно.

Дверь распахнулась с грохотом. Я вздрогнул, но не поднял головы. В каюту ввалился матрос - рыжий, с усами. Лицо красное, глаза злые. Он огляделся, увидел меня в углу и заорал:

"Ты что тут разорался, старый хрыч?! На всю палубу песни горланишь, сукин сын! Капитан сказал: либо тихо сидишь, либо за борт летишь!"

Я не ответил. Я закрыл глаза.

"Ты меня слышишь?" - матрос шагнул ближе. Я чувствовал его запах, пот, табак, перегар. - "Я с тобой разговариваю, старый!"

Я сжал колени сильнее, прижался лбом к рукам. Начал считать шепотом:

"Раз, два, три... Меня нет. Меня нет".

Матрос наклонился, схватил меня за плечо, тряхнул. Я не открывал глаз. Я чувствовал, как его пальцы впиваются в плечо, но я не двигался.

"Ты что, оглох?" заорал он. "Глаза открой, кому говорю!"

"Четыре, пять, шесть... Меня нет. Вы меня не видите".

Матрос замер. Потом отпустил плечо. Отступил на шаг.

"С ума сошёл, старик", сказал он уже тише. В его голосе была брезгливость. Или страх. Я не понял.

"Семь, восемь, девять... Я не здесь. Меня нет. МЕНЯ НЕТ!".

Я услышал, как матрос выругался сквозь зубы. Потом развернулся и вышел. Дверь хлопнула.

Я открыл глаза. В каюте никого. Только стук моего сердца и запах чужого табака.

"Десять", - дошептал я. - "Работает. Точно работает".

Я засмеялся. Тихо, всхлипывая. Сначала смех, потом слёзы. Потом всё вместе. Я сидел в углу, смеялся и плакал, и не мог остановиться.

Вечером я взял дневник. Рука дрожала, но я вывел: "Правило №2. Если закрыть глаза и считать до десяти — они уходят. Даже если кричат. Даже если трясут".

Я посмотрел на эти слова и дописал в самом низу, мелкими буквами стишок:

"Я хороший.

Я не шумел.

Они злые.

А я просто пел".

Я усмехнулся.

Потом я лёг на койку. Свернулся калачиком. Закрыл глаза. За дверью кто-то прошёл, но я не прислушивался. Я знал: если не открывать дверь, не выходить, сидеть тихо — они забудут про меня. Исчезнут. А я останусь. Здесь, в своей норе. В тепле и темноте.

"Меня нет, — прошептал я. — Меня нет, меня нет, МЕНЯ НЕТ. МЕНЯ НЕ СУ-ЩЕ-СТВУ-ЕТ".

Я повторял это, пока звук не превратился в гул, а гул — в тишину. И в этой тишине я заснул.

Глава 5. День 5.

Я проснулся от того, что мир бился в стену.

Сначала я не понял, что это. Стук, грохот, вой. Потом до меня дошло - дождь. Не просто дождь, а ливень, какой бывает только в открытом море. Вода хлестала в иллюминатор, заливала стекло, и сквозь него ничего не было видно - только серая муть. Корабль качало, и вместе с ним качалась моя койка, и стены, и пол.

Я сел. В каюте было темно. Лампочка не горела. Только вспышки молний иногда освещали комнату на секунду - и тогда я видел свои руки, дневник, стол, дверь. А потом снова тьма.

"Поздно", - сказал я. Не знаю, что значило это слово.

Тело трясло. Не от холода - в каюте было душно, сыро, - а от чего-то другого. Я попробовал встать - ноги подкосились. Я упал на колени, потом на четвереньки. Пол был мокрым. Вода затекала под дверь из коридора.

"За что?" - спросил я у тьмы.

Тьма не ответила. Только гром прокатился где-то над головой, и корабль снова качнуло.

Я пополз к столу. Нашарил кружку - она была пуста. Нашарил вилку. Сжал её в кулаке. Зубцы впились в ладонь. Я сжал сильнее. Кровь потекла между пальцами - тёплая, липкая, медленная. Я поднёс руку к лицу, разжал пальцы. На ладони остались четыре глубокие вмятины, из которых сочилось красное. Оно не текло рекой, а выползало, как черви из земли. Я смотрел, как капли собираются в маленькие шарики, дрожат на коже, потом скатываются по запястью вниз, оставляя за собой тонкие влажные дорожки.

Я провёл языком по ладони. Железо. Соль. Что-то ещё, сладковатое, как ржавчина. Я лизнул ещё раз, вбирая в себя эту теплоту. Моя кровь. Настоящая. Живая.

"Почему не больно?" - прошептал я.

Молния осветила каюту. Я увидел свои руки - они были в красном. Чужие руки. Не мои. Я выпустил вилку, она звякнула об пол.

Я ударил себя кулаком в грудь. Потом по лицу. Только глухой звук, но боли нет. Я ударил сильнее - нос хрустнул, по лицу потекла тёплая струя. Я подставил ладонь, поймал несколько капель. Они были гуще, чем из ладони, почти чёрные в полумраке. Я размазал их по щеке, по губам, по глазам. Красное залило зрение, и мир стал алым - иллюминатор, стены, пол, всё окрасилось в мой цвет.

"ЭТО ВСЁ, НА ЧТО Я СПОСОБЕН?" - закричал я. Голос сорвался, прозвучал хрипло и громко, но где-то внутри. Снаружи его заглушил гром.

Я нашарил на полу осколок. Не помню, откуда он взялся. Может, от разбитой кружки, а может, я держал его давно, с прошлых дней. Край был острый, неровный, с мелкими зазубринами. Я поднёс его к глазам, повертел. В темноте он блеснул - один край почти прозрачный, другой в крови. Моей.

Я провёл им по предплечью. Легко, почти нежно. Кожа расступилась сама, как влажная бумага. Сначала появилась белая полоска - ровная, аккуратная. Потом из неё выступила кровь. Сначала тонкой ниткой, потом шире, шире. Я смотрел, как она заполняет прорезь, переливается через край, стекает по руке. Темно-красная, почти чёрная в тусклом свете, но когда молния била снова, она вспыхивала алым, как вино на солнце.

"ХО-РО-ШООО", - выдохнул я.

Я провёл второй раз, рядом с первой. Потом третий. Потом четвёртый. Я делал это медленно, аккуратно, как художник, который выводит линии на холсте. Кровь текла всё сильнее, заливала пальцы, капала на пол. Я смотрел, как она смешивается с водой, как розовые разводы расползаются по железному полу, затекают в щели, под койку, под дверь.

"КРАСИВАЯ", - прошептал я. - "МОЯ КРАСИВАЯ КРОВЬ".

Я провёл пятую полосу.

Шестую.

Седьмую.

Рука была уже вся в красном, невозможно было понять, где кончается рана и начинается чистая кожа. Я перестал считать. Просто резал и смотрел. Кровь текла по пальцам, собиралась в лужицу на колене, стекала по ноге, смешивалась с водой на полу. Я дышал часто, с присвистом. В глазах темнело, но я продолжал.

"Красиво", - сказал я уже спокойно, без крика. Голос сел.

Я смотрел на свои руки и не узнавал их. Они стали чужими, изрисованными, красными. Как перчатки. Как карта. Я поднёс их к лицу, вдохнул. Запах железа заполнил ноздри, смешался с запахом пота, сырости, страха.

Я отбросил осколок. Попытался встать, опираясь на стену. Встал. Ударился лбом о стену - раз, другой, третий. Гулко, как в колокол. На лбу выступила ссадина - мокрая, горячая. Я тронул её пальцем. Кровь прилипла к подушечке. Я потёр её большим пальцем, размазывая по лбу, волосам, бровям. Теперь лицо стало красным. Как рука. Как весь я.

"Я СУЩЕСТВУЮ!" - заорал я в стену. - "Я ЗДЕСЬ! ПОЧЕМУ ВЫ МЕНЯ НЕ ВИДИТЕ?!"

Голос отразился от железа, ударил в уши, но боли не было. Только гул. Я ударился ещё раз - голова пошла кругом. Ещё - в глазах потемнело. На стене остался тёмный влажный след.

"Почему ты не чувствуешь?" - спросил я себя чужим голосом.

Я укусил губу. До хруста, до мяса. Зубы вошли в плоть легко, как в переспелый фрукт. Кровь хлынула по подбородку, закапала на грудь, смешалась с той, что уже была на рубахе. Я чувствовал во рту тёплое, солёное, живое. Язык нащупал рваный край губы, прошёлся по нему, и от этого прикосновения боль наконец пришла. Острая, пульсирующая, настоящая.

"АААААААААААААА!" - закричал я. Не от боли - от облегчения. Крик вышел долгим, хриплым, он рвался из груди вместе с воздухом, вместе с кровью, вместе с чем-то ещё, что жило во мне годами. Я кричал, пока не заболело горло. Пока не остался только шёпот. Потом шёпот тоже кончился.

"Вот теперь хорошо", - сипло прошептал я разбитым ртом.

Я снова сел на пол. Схватил себя за волосы и начал рвать - прядь за прядью. Корни вырывались с мясом, на пальцах оставались маленькие тёмные луковицы. Я смотрел на них. Потом на свои колени, усыпанные седыми волосами. Они лежали в луже крови и воды, плавали, как маленькие лодочки. Я взял одну прядь, поднёс к глазам. Белая, длинная, чужая.

"Чья?" - спросил я.

Я сжал прядь в кулаке, потом отпустил. Она упала в розовую воду и медленно поплыла к двери.

Я снова нашёл осколок. Он лежал в луже крови и воды, скользкий, тёплый. Я сжал его в правой руке. Левую положил на колено, ладонью вверх.

"Ещё чуть-чуть", - сказал я. - "Самую малость".

Я взял осколок покрепче. Приставил к мизинцу на левой руке. К самому крайнему, маленькому, ненужному. Я смотрел на него и думал: зачем мне палец? Я не держу им ручку. Не играю на гитаре. Никто не будет скучать по этому пальцу. Даже я сам.

Я нажал.

Сначала кожа - она поддалась легко, как бумага. Потом мясо - сопротивлялось, волокна рвались с влажным хрустом. Потом кость. Кость была твёрдой, осколок скользил по ней, не брал. Я нажал сильнее, упёрся, зажмурился. Кровь хлынула ручьём, горячая, липкая, она заливала всю ладонь, капала на пол, смешивалась с водой.

"ДАВАЙ ЖЕ!" - закричал я.

Я пилил. Вжик-вжик-вжик. Осколок резал кость, как ржавая пила. Боль пришла не сразу. Сначала было жжение, потом тупая тяжесть, потом взрыв. Всё тело выгнулось, я заорал так, как не орал никогда в жизни.

"АААААААААААААА!"

Крик ударил в стены, вернулся эхом, ударил снова. Я сжимал остаток пальца левой рукой, чувствуя, как из него хлещет кровь, как пульсирует обрубок. Осколок выпал, звякнул об пол.

Я открыл глаза. Мизинец лежал на колене. Маленький, сморщенный, белый, с грязным ногтем. Он был похож на червяка. На мёртвого червяка. Из него почти не текла кровь - вся вытекла уже. Я смотрел на него и не верил, что это часть меня.

"У меня теперь нет пальца, - прошептал я. - У меня теперь нет пальца".

Слёзы хлынули сами. Не от боли - от ужаса. Я смотрел на свою левую руку, на культяпку, где раньше был мизинец. Кровь текла по ладони, капала на пол, смешивалась с водой.

"У меня нет пальца! - закричал я. - У МЕНЯ НЕТ ПАЛЬЦА!"

Я схватил отрезанный мизинец дрожащей рукой. Поднёс к глазам. Он был тёплый. Ещё минуту назад он был на мне. Я сжимал его, и мне казалось, что он шевелится.

"У меня теперь нет пальца, - повторял я, уже тише, с всхлипами. - Нет пальца. Нет. Нету. Нету!"

Я отбросил мизинец. Он упал в розовую лужу и поплыл к двери. Я смотрел, как он уплывает, и плакал. По щекам текли слёзы, смешивались с кровью на губах, капали на грудь.

"Зачем я это сделал? - спросил я у стен. - ЗАЧЕМ?!"

Стены молчали. Только дождь за окном. Только моя кровь, капающая с обрубка мизинца на железный пол.

Я сжал левую руку в кулак. Кровь брызнула сильнее. Я завыл от боли - глухо, протяжно, как зверь. Потом разжал. Посмотрел на культю. Там, где была кость, торчал маленький белый обломок. Я потрогал его пальцем правой руки. Боль пронзила до плеча, до сердца, до самой глубины.

"Вот теперь чувствую, - прошептал я. - Теперь чувствую".

Я заплакал снова. Не от облегчения - от потери. От того, что от меня отняли кусочек. Я сам от себя отнял.

Я взял дневник. Руки были в крови, страницы пачкались. Я открыл чистый лист. Обмакнул обрубок мизинца в кровь, прямо свежую, и начал писать. Без пальца было неудобно. Я давил культёй, размазывал красное по бумаге. Получилось криво, но я разобрал:

"У МЕНЯ НЕТ ПАЛЬЦА"

Я смотрел на эти слова и плакал. Потом дописал, выводя каждую букву с трудом: "Я ОТРЕЗАЛ ЕГО САМ. ПОТОМУ ЧТО ОН МНЕ НЕ НУЖЕН. НО ТЕПЕРЬ Я БЕЗ НЕГО. И МНЕ СТРАШНО".

Я отбросил дневник. Лёг на спину, прямо на мокрый пол. Вода затекала мне под спину, под голову, смешивалась с кровью. Я чувствовал, как она заливает ранки на руках, как щиплет обрубок мизинца. Это была единственная боль, которую я ещё мог различить.

"У меня нет пальца, - прошептал я в потолок. - Нет пальца. Нету. Нет".

Слёзы катились по вискам, смешивались с водой. Я смотрел в потолок и видел, как он плывёт. Как стены плывут. Как весь мир вращается вокруг одного маленького обрубка.

"Я отрезал его, - сказал я. - Я отрезал... я сам... пальца... нет..."

Голос сел. Я повторял эти слова, пока они не потеряли смысл. Пока не превратились в звук. В шум. В тишину.

Потом я понял, что не могу пошевелить пальцами правой руки. Не могу открыть рот. Не могу дышать. Вода поднималась. Она была уже выше ушей, заливала глаза. Но я не тонул. Я растворялся. Кровь и вода смешивались во мне, и я переставал понимать, где моё тело, а где пол, а где море.

"Как же это всё заебало", - успел прошептать я перед тем, как провалиться.

Последнее, что я увидел, - дневник, раскрытый на странице с моим признанием. Красные буквы плыли, расплывались, исчезали.

Последнее, что я услышал, - как вода слизнула их с бумаги.

Потом стало тихо. И тёпло. И пусто.

Потом уже ничего не было.

Глава 6. День 6.

Я очнулся на полу. Вода поднялась выше щиколоток.

Сначала я не понял, где нахожусь. Потолок, стены, железо, темнота. За иллюминатором было черно - не той тихой чернотой, какая бывает ночью, а тяжёлой, грозовой, с проблесками молний. Гроза. Настоящая, морская, с ударами, от которых содрогалась вся посудина. Каждые несколько секунд небо разрезала белая нить, и тогда всё вокруг вспыхивало на мгновение - мои руки, лужи на полу, намокший дневник, стены с коричневыми разводами ржавчины. А потом снова тьма. Глубокая, непроглядная, какая бывает только в открытом море в самую страшную погоду.

Левая рука болела. Ныла ровно, тупо, без перерыва. Я поднял её к лицу и увидел обрубок. Мизинца не было. Я смотрел на культю, на засохшую кровь, которая успела превратиться в коричневую корку, на то, как бьётся в ранке маленькая жилка, набухая с каждым ударом сердца. Я шевельнул пальцами — остальные четыре слушались, а мизинца не было. Пустота. Я потрогал культю правой рукой. Кожа на конце обрубка была гладкая, скользкая от влаги, и под ней чувствовалась кость. Или не кость? Я не знал. Я не помнил, как отрезал его. Не помнил совсем. В голове была дыра, чёрная и глубокая, как этот иллюминатор. Но палец был отрезан. Это был факт. Я сжал культю сильнее — боль пронзила до плеча, до самой шеи, отдалась в затылке. Я зашипел сквозь зубы.

"Кто это сделал?" - спросил я у стены. Голос прозвучал чужой, хриплый, будто я не говорил несколько дней.

Стена не ответила. Только гром. Только дождь, который хлестал в иллюминатор с такой силой, что стекло дребезжало.

Я попробовал встать. Ноги слушались плохо, ныли колени, спина болела после сна на жёстком полу. Я опёрся о стену, подтянулся. Встал. Вода хлюпала под ногами, холодная, мутная, с чем-то плавающим — клочьями волос, бумагой, может быть, кровью. Я посмотрел вниз. Дневник плавал в луже, страницы намокли, чернила расплылись, превратились в бесформенные синие пятна. Я не стал его поднимать. Не до него. Не сейчас.

В коридоре было тихо. Слишком тихо. Ни шагов, ни голосов, ни криков "задраить трюм". Никто не бегал, не матерился, не пытался спасти корабль. Только дождь и гром. Я выглянул за дверь - никого. Лампочки не горели, все перегорели или их отключили. Темно, хоть глаз выколи. Только иногда молния выхватывала из темноты железные стены, трубы, лужи на полу. Все спали. Или делали вид, что спят. Или их не было. Я вдруг подумал, что, может быть, я один на всём судне. Один в этом железном гробу, который качает на волнах, как щепку.

Я пошёл к выходу на палубу. Ноги ступали по мокрому железу, вода хлюпала на каждом шагу. Лестница вела наверх, крутая, скользкая. Я поднялся, держась за поручень обеими руками. Левая рука болела, культя ныла при каждом движении, но я не останавливался. Что-то тянуло меня наружу. Как будто кто-то звал. Или не звал, а толкал в спину.

Выходная дверь была открыта. Её не закрыли от сырости, или забыли, или не захотели. Ветер срывал её с петель, хлопал, будто кто-то бил в барабан. Я шагнул наружу.

Дождь хлестал как из ведра.

Я не ожидал такой силы. Меня будто облили ледяной водой за одну секунду. Волосы прилипли ко лбу, рубаха намокла и приросла к телу, вода заливала глаза, рот, нос. Я стоял и дышал через раз, захлёбываясь. Смотровая площадка была пуста. Ветер выл, гром гремел, молнии рвали небо на части. Корабль качало, и вместе с ним качалась вода под ногами — я стоял в луже на железной палубе, и она перекатывалась от борта к борту.

А потом внизу, на нижней палубе, я увидел огонёк.

Маленький, оранжевый, дрожащий. Он то загорался, то почти гас, но не пропадал. Кто-то курил. В такую погоду. Ночью. Когда все спят. Я подошёл к ограждению, перегнулся через поручень. Вода с волос капала на лицо, смешивалась с дождём.

Рыжий.

Тот самый, с усами. Он стоял у борта, прикрывая сигарету ладонью от дождя. Плечо у него было замотано бинтом - та самая повязка, которую я... когда? Я не помнил. В голове была дыра. Но повязка была, белая, набухшая от воды, с розовыми пятнами. Он курил, смотрел в море и не видел меня. Сигарета тлела, дым тут же срывало ветром и уносило в темноту. Остальные спали. Мы были вдвоём под грозой. Вдвоём на всём корабле.

В голове что-то щёлкнуло. Будто переключилась передача.

"Эрдан", - прошептал я. Имя вырвалось само, как будто его кто-то выдохнул за меня.

Эрдан. Старый друг. Или не друг? Я уже не помнил. Но обида была. Огромная, старая, как этот корабль. Я вдруг вспомнил тот день. Мы стояли на берегу в Синисберге. Я только что закончил училище, пришёл наниматься на судно. Эрдан посмотрел на мои руки, тонкие, белые, с длинными пальцами, и засмеялся. Не просто засмеялся, а зашёлся смехом, согнулся пополам, схватился за живот. "Этими ручками ты только кружки в таверне протирать будешь,- сказал он. -Моряк из тебя такой же, как из моей бабки". Все вокруг заржали. Я стоял и молчал. Смотрел в землю, красный от стыда. Не ответил. Не ударил. Стоял, как дурак, и чувствовал, как обида вползает в грудь и сворачивается там клубком, чтобы лежать годами.

Рыжий в точности как Эрдан... ТОЧНО! Это- он. Те же усы, тот же смех, те же слова. "Сиди у себя, мать твою". "Не до тебя сейчас". Он говорил то же самое. Только в других словах.

Я спустился по лестнице на нижнюю палубу. Ступеньки были скользкие, вода текла по ним ручьями. Я чуть не упал, ухватился за поручень. Левая рука заныла, культя ударилась о железо - я зашипел от боли. Но не остановился. Я шёл. Ноги ступали по воде, которая здесь была выше, чем наверху, - почти по колено. Рыжий стоял у борта спиной ко мне, не слышал шагов из-за дождя. Он затягивался, потом выдохнул дым, и ветер тут же слизнул его.

Я подошёл на три шага. Остановился.

"Эрдан", — сказал я громко, чтобы перекричать ветер. Моё лицо расплывалось в веселой улыбке. Ох, как же я доволен тем, что был настолько глуп, но теперь. Теперь я знал, что он- это и есть Эрдан.

Рыжий вздрогнул. Сигарета выпала из пальцев, упала в воду, зашипела и погасла. Он обернулся. Увидел меня - мокрого, в крови, с культёй левой руки. Глаза у него расширились.

"Ты, старый псих, - сказал он. - Ты как здесь очутился? Сиди у себя, мать твою. Спать иди. Все спят".

"Эрдан, -повторил я. - Ты меня не узнаёшь? Или лишь вид делаешь? Ты думаешь, кара за все совершенное не настигнет тебя?" -Я развеселился еще больше, чуть ли не смеясь во весь голос начал ближе подходить к Эрдану.

Рыжий нахмурился. Отступил на шаг, прижимаясь спиной к борту. Его лицо было красным, мокрым, усы обвисли. Вода текла по лбу, по щекам, по шее. Он сжимал в руке пачку сигарет, но она размокла и разваливалась.

"Какой Эрдан? - спросил он. - Ты с ума сошёл, дед? У тебя крыша поехала. Иди к себе, пока я тебя не... пока я не позвал кого-нибудь".

"Ты сказал, что я ничтожество, - заорал я, перекрикивая гром. - Ты сказал, что я никогда не стану моряком! Помнишь? На берегу в Синисберге! Все смеялись, а я стоял и молчал! А я стал! Я водил суда, которые тебе и не снились! Я был капитаном, когда ты ещё на камбузе картошку чистил!"

Молния ударила где-то рядом - я почувствовал, как воздух стал плотным, как перед взрывом. Осветило его лицо - испуганное, злое, с дрожащей губой. Он выставил вперёд здоровую руку, пытаясь остановить меня.

"Ты рехнулся, старик. Остынь. Никто тебя не трогает. Сиди себе в своей конуре и радуйся, что не за бортом. Ты сам себя загнал в эту дыру, сам там и сиди".

"Бог не видит меня, - закричал я, и голос мой сорвался на хрип. - Я для него пустое место. Трава. Вода. Воздух. Пыль на дороге. Но если я принесу жертву... если я докажу, что я существую... если я пролью кровь во имя его... он заметит меня. Он обязан заметить".

Я снова шагнул к нему. Вода захлюпала громче.

Рыжий попятился. Скользнул по мокрой палубе, упал на одно колено. Пачка сигарет выпала из рук, поплыла в луже. Он пытался встать, но ноги разъезжались. Он судорожно отвел трясущиеся руки назад, видимо, в попытках найти то, чем можно мне противостоять. Может, у него и получилось бы это, да только ТОЧНО не в этот раз.

"Миган", - сказал я, нависая над ним. - "Ты тоже смеялся. Ты всегда надо мной смеялся".

Миган. Тот, кто работал со мной на старом траулере. Вечно недовольный, вечно критикующий. Я вспомнил его лицо - рябое, с кривой ухмылкой, с маленькими злыми глазами. "Ты никогда не научишься драить палубу, - говорил он, стоя надо мной, пока я ползал с тряпкой. - У тебя руки как грабли. Ты даже швабру не удержишь". А потом, когда я всё-таки научился, когда палуба блестела после моей уборки, он сказал: "Ну и что? Мало ли обезьян, которые умеют мыть полы. Капитаном тебе не быть. Ты рождён для дерьма". Я тогда промолчал. Всегда молчал. Но обида осталась. Она росла во мне годами, как опухоль, как раковая клетка.

Внезапно, рыжик стал совершенно другим. Его волосы, словно, окрасились в блондинистый оттенок, рожа перекосилась и стала все больше напоминать Мигана.

"Ты сказал, что у меня руки как грабли, - заорал я. - А я тебя пережил! Всех пережил! Ты сдох от цирроза в сорок лет в какой-то вонючей таверне, а я ещё стоял у штурвала, когда тебя уже черви жрали!"

Гром ударил. Дождь хлестал по лицу, по глазам, по культе левой руки. Я не чувствовал боли. Только гнев. Чистый, белый, как та молния.

"Венрих!" - закричал я, делая ещё шаг. - "Ты бросил меня на берегу пьяного! Ты, которого я считал братом!"

Рыжий матрос вновь резко переменил свой облик и стал в точности похож на Венриха: то же тощее телосложение, те же голубые глаза, коричнево-кудрявые волосы.

Венрих. Лучший друг. Мы вместе ходили в плавания, пили в портовых тавернах, дрались с матросами из других команд, делили последние деньги. Я ему доверял. А потом, в одну из ночей в Синисберге, он сказал: "Я ухожу на другом судне. Завтра утром. Не жди". И ушёл. А я напился так, что проспал отход. Меня не взяли в рейс. Я остался на берегу с пустыми карманами и с мыслью, что самый близкий человек меня предал. Я потом его видел - через десять лет, в порту Ливадо. Он стоял у трапа, смотрел на меня и... отвернулся. Сделал вид, что не узнал. А может, правда не узнал. Для него я был пустым местом. Как для Бога.

Вдруг, бывший рыжий снова стал рыжим в моих глазах. Эрдан снова стал Эрданом.

Я ударил рыжего в лицо свободной рукой, где не было ножа.

Кулак правой руки вошёл в скулу с глухим звуком, который я услышал даже сквозь дождь. Рыжий охнул, отшатнулся, ударился затылком о борт. Над бровью выступила кровь - яркая, алая, сразу смешалась с дождём и потекла по лицу розовыми ручьями.

Лезвие, находящееся в другой руке, блеснуло в свете молнии.

Рыжий увидел. Его глаза расширились. Он попытался отползти, но я уже был рядом.

"НЕ НАДО, СТАРИК! ДЕЛАЙ ЭТОГО!"

"ЭРДАН!" - заорал я и ударил.

Нож вошёл ему в плечо - то самое, перевязанное. Рыжий закричал. Кровь брызнула, смешалась с дождём. Я выдернул лезвие.

"ТЫ СКАЗАЛ, ЧТО Я НИЧТОЖЕСТВО! ТЫ СКАЗАЛ, ЧТО Я НИКОГДА НЕ СТАНУ МОРЯКОМ! А Я СТАЛ! Я ВОДИЛ СУДА, КОТОРЫЕ ТЕБЕ И НЕ СНИЛИСЬ!"

Я ударил снова. В грудь.

Лезвие скользнуло по ребру.

"МИГАН! ТЫ ГОВОРИЛ, ЧТО У МЕНЯ РУКИ КАК ГРАБЛИ! ЧТО Я РОЖДЁН ДЛЯ ДЕРЬМА! А Я ТЕБЯ ПЕРЕЖИЛ! ТЫ СДОХ В СОРОК ЛЕТ, А Я ЕЩЁ СТОЯЛ У ШТУРВАЛА!"

Ещё удар. В живот. Рыжий захрипел, схватился за рану.

"ВЕНРИХ! ТЫ БРОСИЛ МЕНЯ НА БЕРЕГУ ПЬЯНОГО! Я СЧИТАЛ ТЕБЯ БРАТОМ, А ТЫ УШЁЛ, ДАЖЕ НЕ ОБЕРНУЛСЯ!"

Я бил снова и снова. Я перестал считать.

"ЭРДАН! МИГАН! ВЕНРИХ! Я ВАС ВСЕХ ЗАПОМНИЛ! КАЖДОЕ СЛОВО! КАЖДЫЙ СМЕХ! КАЖДЫЙ ВЗГЛЯД! ВЫ ДУМАЛИ, ЧТО Я ЗАБЫЛ? НИ-ЧЕ-ГО Я НЕ ЗАБЫЛ!"

Кровь хлестала. Она заливала мои руки, моё лицо, мою одежду. Я не чувствовал холода. Только жар. Только гнев. Только эту проклятую обиду, которая жила во мне десятилетиями.

"ГОСПОДИ! - закричал я в небо, в эту чёрную рвущуюся от молний пустоту. - СМОТРИ! Я СУЩЕСТВУЮ! Я НЕ ПУСТОЕ МЕСТО! Я ПРИНОШУ ТЕБЕ ЖЕРТВУ! ТРОИХ ЗА ОДИН РАЗ! ЭРДАНА! МИГАНА! ВЕНРИХА! ПРИМИ ИХ КРОВЬ КАК ПЛАТУ ЗА ТО, ЧТОБЫ Я СТАЛ ВИДИМЫМ!"

Я БИЛ.

И БИЛ.

И БИЛ.

Нож входил в тело всё легче. Мясо уже не сопротивлялось. Я чувствовал, как хрустят рёбра, как лезвие царапает кости, как что-то тёплое и липкое заливает мои пальцы.

"ПОСМОТРИ НА МЕНЯ, БОГ! Я НЕ ТРАВА! Я НЕ ВОДА! Я НЕ ПЫЛЬ НА ДОРОГЕ! Я ТВОЁ СОЗДАНИЕ! ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ НЕ ЗАМЕЧАЕШЬ? ПОЧЕМУ ТЫ СМОТРИШЬ СКВОЗЬ МЕНЯ ВСЮ МОЮ ГРЁБАНУЮ ЖИЗНЬ?"

Рыжий уже не кричал. Он хрипел. Хрип становился всё тише, всё реже.

Но я не мог остановиться.

"ЭТО ТЕБЕ ЗА СИНИСБЕРГ! ЧЕРТОВ ГОРОД! ЭТО ТЕБЕ ЗА ТЕ СЛОВА! ЭТО ТЕБЕ ЗА ГРАБЛИ! ЭТО ЗА КАРТОШКУ! ЭТО ЗА ВСЁ, ЧТО ВЫ ВО МНЕ УБИЛИ!"

Я поднял нож над головой и вонзил его в лицо. В то место, где раньше были глаза. Кровь брызнула мне в рот, в глаза, на волосы.

"ЧТОБЫ ТЫ БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ СМОТРЕЛ НА МЕНЯ С ТАКОЙ ЖАЛОСТЬЮ! ЧТОБЫ ТЫ НИКОГДА НЕ УЛЫБАЛСЯ! НИКОГДА НЕ СМЕЯЛСЯ!"

Я ударил ещё раз.

И ещё.

И ещё.

Лицо перестало быть лицом. Оно превратилось в красное месиво. Я не мог различить глаз, носа, губ. Только мясо. Только кровь. Только осколки костей, которые хрустели под лезвием.

"ЧТОБЫ ТЫ БЫЛ ТАКИМ ЖЕ НИКЕМ, КАК И Я! ЧТОБЫ ТЕБЯ ТОЖЕ НЕ ВИДЕЛ БОГ!"

Рыжий перестал дышать.

Я понял это не сразу. Сначала я подумал, что он просто замолчал. Но потом я увидел его глаза - они были открыты, но пустые. Стеклянные. Как у рыбы на прилавке.

Я замер. Нож застыл в поднятой руке. Дождь хлестал по лицу, смывая кровь. Мою и его.

"НЕТ, - прошептал я. - НЕТ, ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ТАК ПРОСТО ВЗЯТЬ И УМЕРЕТЬ, ТВАРИНА! Я ЕЩЁ НЕ ВСЁ ТЕБЕ СКАЗАЛ. Я ЕЩЁ НЕ ВСЮ БОЛЬ ТЕБЕ ОТДАЛ".

И Я СНОВА НАЧАЛ БИТЬ.

ПО ГРУДИ. ПО ШЕЕ. ПО ТОМУ МЕСТУ, ГДЕ РАНЬШЕ БЫЛО ЛИЦО. НОЖ ЧВАКАЛ, ЧАВКАЛ, ВЫСКАЛЬЗЫВАЛ ИЗ МОКРЫХ ПАЛЬЦЕВ. Я СЖИМАЛ ЕГО КРЕПЧЕ И ПРОДОЛЖАЛ.

"ПРОСНИСЬ! ПРОСНИСЬ, СУКА! Я С ТОБОЙ НЕ ЗАКОНЧИЛ!"

НО ОН НЕ ПРОСЫПАЛСЯ.

ОН БЫЛ МЁРТВ. ОКОНЧАТЕЛЬНО. БЕСПОВОРОТНО.

А Я ВСЁ БИЛ.

Я БИЛ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА МОИ РУКИ НЕ ПЕРЕСТАЛИ СЛУШАТЬСЯ. ПОКА НОЖ НЕ ВЫПАЛ ИЗ ПАЛЬЦЕВ. ПОКА Я НЕ РУХНУЛ НА КОЛЕНИ В ЭТУ РОЗОВУЮ, ТЁПЛУЮ, ЛИПКУЮ ЛУЖУ, КОТОРАЯ РАНЬШЕ БЫЛА ЧЕЛОВЕКОМ.

"ЭРДАН... - прошептал я с огромной радостью и удовлетворением, глядя на то, что от него осталось. - МИГАН... ВЕНРИХ... ВЫ ВСЕ ЗДЕСЬ. Я ВАС СОБРАЛ. Я ВАС ВСЕХ НАШЁЛ".

Я смотрел на свои руки. Они были красными по локоть. Кровь стекала с пальцев, капала в воду, смешивалась с дождём.

"БОГ, —-закричал я в небо, но голос сорвался на хрип. - ТЫ ВИДЕЛ? ТЫ ВИДЕЛ, ЧТО Я СДЕЛАЛ? Я УБИЛ ЕГО! Я УБИЛ ЭРДАНА! Я РАЗМАЗАЛ ЕГО ПО ПАЛУБЕ! И ТЕПЕРЬ ТЫ МЕНЯ ЗАМЕТИШЬ, ПРАВДА? ПРАВДА, БОГ? ТЕПЕРЬ Я НЕ ПУСТОЕ МЕСТО?"

Небо молчало. Только дождь. Только гром где-то далеко.

Я упал лицом в эту кровавую воду, и слёзы смешались с кровью, и я уже не мог дышать, но не потому, что задыхался. А потому, что внутри меня было слишком много всего. Слишком много лет. Слишком много боли. Слишком много этой проклятой обиды, которая наконец-то вышла наружу.

А потом я встал. И побрёл к лестнице. Не оглядываясь.

Глава 7. День 7.

Утро было ранним, тихим, слегка прохладным. Дождь кончился ещё затемно, и теперь над морем висела серая, низкая облачность, из которой не спеша выползало бледное солнце. Ветер стих, волны успокоились, и судно стояло почти неподвижно, только слегка покачиваясь на остаточной зыби.

Каюта, которую раньше называли подсобкой, превратилась в нечто неописуемое.

Вода стояла по щиколотку — мутная, бурая, с плавающими клочьями волос, оторванными страницами дневника и чем-то ещё, что лучше было не разглядывать. Пол был покрыт слоем грязи, смешанной с кровью; там, где вода отступила, остались коричневые разводы, похожие на карту неизвестной земли. Стены были исцарапаны — ногтями, осколком, может быть, ножом. На одной из них кто-то вывел кровью слово, которое расплылось и стало нечитаемым. В углу валялся матрас, сползший с койки, весь в бурых пятнах. Рядом — осколки кружки, ржавая вилка, вырванные клочья седых волос. Запах стоял тяжёлый, сладковато-тошнотворный: железо, гниль, старая моча и ещё что-то, от чего хотелось отвернуться.

Старика здесь нет. Он не умер. Он просто исчез.

Отныне его больше не сущствовало.

Дверь каюты распахнулсь. Вошёл бритоголовый матрос с татуировкой якоря на шее. Он не обратил никакого внимания на кровь на стенах, на воду, на запах. Будто вся эта каюта была просто помещением для хранения мусора.

Он наклонился, поднял с пола дневник. Страницы были мокрыми, некоторые оторваны и плавали отдельно. Матрос отряхнул его, с обложки полетели брызги, и уже собрался уходить.

Из коридора донёсся голос капитана:

"Ну? Живой там? Или уже пора за борт?"

"Живой, Ромэн"

"Дневник взял?"

"Взял."

"Неси, чего встал. Быстрее, у меня дела."

Матрос вышел в коридор, прикрыл за собой дверь. Вода хлюпала под его сапогами. Он прошёл мимо камбуза, мимо лестницы, вышел на палубу.

Капитан стоял у ограждения, смотрел на море. Солнце уже поднялось выше, разогнало часть облаков, и теперь по воде бежали золотые дорожки. Было тихо, только чайки кричали где-то вдалеке.

"Вот," матрос протянул дневник.

Капитан взял его, не глядя на матроса. Кивнул в сторону надстройки:

"Иди. Займись делом."

Матрос ушёл. Капитан остался один.

Он повертел дневник в руках. Обложка была грязной, в каких-то разводах. Страницы топорщились от влаги, некоторые слиплись. Он открыл первую страницу.

Сверху было написано: «День первый».

Ромэн начал читать. Без интереса, механически, водя пальцем по строчкам.

"Сегодня я прОснулся от того, что море пахло иначе", -прочитал он.

"Помню только тепло кружки в ладонях", - было написано на следующей странице.

Капитан листал дальше, не вдумываясь. Старик писал о хлебе, о ложке вместо ножа, о том, как искал ручку полчаса, а она лежала на столе. Капитан читал и чувствовал только скуку.

"А в Полдень я вышел на палубу", - пробежал глазами он. - "А чайки висели в воздухе, как приклеенные".

"Сегодня я не выйду из каюты".

"Если закрыть глаза, они проходят мимо»".

"ОНи смеются за стеной, но я не обращаю внимания".

Он перевернул ещё несколько страниц. Текст становился всё более рваным, бессвязным. Чернила расплывались от воды, некоторые слова невозможно было разобрать. Капитан уже почти не читал, просто листал, вылавливая отдельные фразы.

"Я отрезал палец. Теперь у меня нет мизинца".

"Бог не видит меня. Но я докажу".

"Они все здесь. Эрдан, Миган, Венрих. Я их собрал".

Капитан поморщился. Однако, ему было всё равно.

Последняя страница держалась на одном уголке, вот-вот готовая оторваться. Ромэн начал её читать, но буквы плыли, чернила расползлись, и он успел разобрать только несколько обрывков.

"...смерть...", "...прости...", "...О...", "...Н...".

В этот момент что-то мелькнуло сбоку.

Чайка. Большая, белая, с чёрными концами крыльев. Она неслась прямо на него, низко над палубой. Капитан не успел отшатнуться.

Чайка вцепилась клювом в последнюю страницу, вырвала её из дневника и взмыла вверх. Бумага повисла у неё в клюве, трепыхалась на ветру, но птица не отпускала. Она сделала круг над судном, потом ещё один, а потом улетела в сторону берега, унося с собой то, что осталось от последнего дня старика.

Капитан смотрел на чайку несколько секунд. Потом перевёл взгляд на дневник. Страница была вырвана неровно, остался только корешок и клочок бумаги с единственным словом: "...конец..." или что-то похожее на то.

Он стоял, глядел на дневник, потом на море. На горизонте уже показалась тонкая полоска земли. Чайки кружили над водой, выкрикивая что-то своё, непонятное.

Небрежно, одним движением, будто избавлялся от мусора, капитан разжал пальцы. Дневник упал в воду, распластался по волнам, страницы развернулись, показав миру кровавые разводы, расплывшиеся чернила.

Волна накрыла обложку, потом ещё одна. Дневник завертелся, ударился о борт, отпрянул и пошёл ко дну, тяжело, нехотя, как человек, который не хотел умирать, но сил жить уже не осталось.

Ромэн отвернулся и пошёл к рубке, даже не взглянув в последний раз.

Чайки кричали. Море плескалось. Солнце поднялось выше, но так и не согрело.

***

Море синее.