Кодекс Цеккера

Глава 1

Прежде всего, спешу извиниться за свою старомодность. И считаю важным объясниться прямо сейчас, так сказать, на берегу, отчего мной был выбран именно этот способ связи. Кстати, надеюсь, моя посылка добралась до тебя в целости и сохранности, и ты открываешь её в задуманном мной порядке. Если это письмо - первое, что попало тебе в руки, знай, твой старый приятель доволен, и всё идёт строго по плану. За этот порядок тоже прошу прощения. Я был уверен, что отправь я посылку в обыкновенной упаковочной бумаге, она своей притягательностью и узнаваемой формой точно обыграла бы конверт с письмом. И присущие тебе нетерпеливость и азарт заставили бы тебя, подобно ребёнку, нашедшему новогодний подарок, скорее порвать всё лишнее на клочки, чтобы побыстрее добраться до сути.

А ты уж поверь, в этой маленькой фанерной коробке накрепко заколочено то, что многие из наших коллег приняли бы за настоящий исследовательский джекпот. Но, как ты уже наверняка догадываешься, не всё так просто. Небось думаешь сейчас, зачем же честолюбивому старине Борису Кроггу отрывать от сердца эдакую диковинку и в спешке и конспирации отправлять её мне, скромному букинисту и кодиологу?

Чтобы ты не терзал себя бестолковыми гипотезами по этому поводу и в полной мере сосредоточился на изучении отправленного фолианта - а именно это сейчас самое главное, ты и сам скоро это поймешь, - признаюсь, я потерпел сокрушительное фиаско в разгадке этой чёртовой головоломки. Да-да, так и крикнул: “Сдаюсь!” На всю свою библиотеку, даже беднягу-помощника напугал до побледнения. А ему, на минуточку, уже за восемьдесят.

Ладно, хватит лирики, и давай сразу к делу. Снизу ящика я приклеил ещё один конверт, там все мои изыски и потуги, мысли и гипотезы. Немного, но прошу, туда сразу не лезь, чтобы не туманить свою профессиональную оптику, глянь на книгу сначала незамутненным взглядом, собери анамнез, опиши всё, что сможешь описать. Может, случится чудо, и ты без проблем подберёшь нужный ключ. Но, скорее всего, попадёшь в тупик, сядешь в лужу рядышком со мной, вот тогда и вскрывай тот конверт - возможно, чего путного и получится: одна седая голова - хорошо, а моя седая и твоя лысая, вероятно, даже и лучше. Так что - вооружайся ломиком и добывай моё богатство, не стесняйся, почувствуй себя настоящим грабителем. Как в студенческие годы, когда беспринципно увёл у меня Веру. Ну ладно, чего это я - ведь что случилось в прошлом, того, в самом деле, и не бывало.

Удачи с исследованием моего единственного профессионального поражения - Кодекса Цеккера. Борис Крогг

По столу, на котором грязными сугробами возвышались кипы бумаг - вперемешку с книгами, брошюрами, ноутбуком и всякой канцелярской всячиной, медленно поплыли разноцветные световые пятна. Солнце заглянуло сквозь витраж центрального эркерного окна, сигнализируя о приближающемся времени позднего обеда. Замешкавшись в дверях, по привычке накинув безразмерное верблюжье пальто, больше похожее на плащ, Савва бубнил себе под нос текст письма. Сообразил, что, погрузившись в чтение и воспоминания, не заметил, как оделся на ходу.

- Увёл, говорит! Спас, можно сказать, молодую и наивную студентку от стареющего ловеласа.

Сбросил пальто на спинку стула, а сложенную вдвое бумагу с размаху припечатал ладонью поверх одной из макулатурных горок. Уселся в кресло, громко выдохнул.

- Это у тебя, профессора, помощники, а мне тут что теперь самому порядок наводить прикажешь?

Взгляд Саввы метался от входной двери в конце коридора до небольшой фанерной коробки, оставленной на стуле, прямо под пальтом.

- К чёрту!

Любопытство взяло верх. Бумажные хребты переместились на пол по обе стороны от рабочего места. Под толстой стеклянной поверхностью прятался лайтбокс. Щёлкнул выключатель, и мягкий равномерный свет превратил всю скопившуюся за месяцы пыль в плывущие наперегонки с разноцветными зайчиками по тёплому, закатному небу столешницы облака. Великолепие картины продлилось недолго, и спиртовая салфетка размазала облака в разводы серой дорожной слякоти, а затем и вовсе стёрла их с главной сцены.

Загрохотали ящики. Друг за другом на столе появились: белые хлопковые перчатки, старинное увеличительное стекло на деревянной палочке, цифровой компактный микроскоп, ультрафиолетовая лампа, фонарик направленного света, микрометр и костяной шпатель. Насчёт необходимости микроскопа Савва сомневался, но всё же решил оставить его наготове, пусть и в стороне от остальных инструментов. Предметы расположились веером, пустовало лишь центральное место, заготовленное для главного виновника торжества.

Савва осторожно покрутил в руках коробку, стараясь лишний раз не встряхивать. По кромке с обеих сторон бликовали десятки маленьких выпуклых стальных шляпок, отполированных до блеска.

- Не соврал же, мерзавец. Это что, шутка такая? И как мне теперь это открывать? Гвоздодёр, говоришь? Я тебе что, домушник или строитель? Ты сам-то как до этого додумался, а? И главное, зачем?

Внутренний диалог затягивал. Продолжая дискуссию с самим собой, Савва нехотя, будто было перед кем выступать, нарочито театрально поволок себя на кухню, шаркая мягкими войлочными тапками по рассохшейся паркетной ёлочке. Скрипнул, а потом загромыхал ящик со столовыми приборами. В ход пошли ножи. Слишком мягкий металл первого не выдержал и погнулся, сразу отправился в утиль, громко лязгнув об алюминиевые банки на дне мусорного ведра. Второй застрял в еле заметной щели между крышкой и корпусом. На очереди оказались: открывашка для консервных банок, вилка, лопатка для торта. Савва разочарованно помотал головой, бросил лопатку обратно в ящик, и с силой его захлопнул. Ушёл в чулан и вернулся с внушительных размеров плоской отверткой, кажется, даже кованой, принадлежавшей ещё его покойному деду. По семейной легенде, дед Матвей этим строительным клинком однажды бабушку от хулиганов спас, всадив самому наглому в ватаге заточенный инструмент прямиком в правую ягодицу, да ещё и по самую рукоять. Дед этим рекордом особенно гордился, и на каждом застолье не забывал похвастать своей удалью. Справедливости ради, так они с бабушкой и познакомились.

Под силой притяжения древностей, отвёртки и книги, что таилась внутри фанерного гробика, деревянные стенки пронзительно затрещали, и в разверзшейся пасти, оскалившейся гвоздяными зубами, показался краешек темной бугристой обложки. Савва аккуратничал, старался поддевать крышку самым кончиком инструмента, направляя усилие немного вбок, чтобы случайно не задеть то, что хранится внутри. А когда зазор оказался достаточным, пальцы нащупали бархат внутренней отделки, потянули, разрывая зубастую пасть и освобождая подарок из его тесного хранилища.

Руки в белых перчатках водрузили фолиант на почётное место. Савва заметил, что бугристость, которая сразу бросалась в глаза, предположительно кожаной обложки, не похожа ни на один переплёт, виденный им ранее. Поверхность будто когда-то кипела и бурлила нарывами пузырей, а затем навсегда застыла в своём омерзительном хаосе маленьких чумных бубонов, россыпью чёрных жемчужин. Без сомнений, книга выглядела древней, хотя подозрительная сохранность музейного уровня любого специалиста заставила бы сомневаться. И Савва засомневался.

- Ну вот, чую своим просиженным местом, что микроскоп я не зря достал.

Исследователь вооружился увеличительным стеклом, миллиметр за миллиметром осматривая поверхность обложки, стараясь обнаружить на ней знакомые поры, повреждения, следы фолликулов и прочие улики, способные выдать первого и законного владельца фурункулёзного лоскута. Через некоторое время шпатель зашуршал страницами. Затем фонарик подсветил мельчайший ворс, выросший на развороте теневым пшеничным полем. Хлопковые перчатки то и дело цеплялись за неровный край французского обреза страниц.

Когда дело дошло до ультрафиолета, Савва уже ожидал типичных для подобной книги разбросанных жирных пятен или следов грибка ближе к книжной корочке и краям бумаги. Но стоило ему только включить фонарик и направить луч на текстовые столбцы, как символы под его светом обрели яркий контур, словно кто-то выделил отдельно каждую букву хайлайтером. В этот момент глаза исследователя округлились: ничего подобного за всю букинистическую карьеру ему наблюдать не приходилось.

Базы данных, справочники, открытые источники в интернете и даже специально обученный электронный помощник мало что смогли предложить. Хотя и увлекли за собой в бесконечную бездну научных статей, исследований, примеров других редких и малоизученных феноменов букинистического мира. “По Кодексу Цеккера никакой информации не обнаружено”, - рапортовал помощник. И это лишь подогревало пробужденное, впервые за долгие годы, чувство подлинного азарта.

Уже глубокой ночью Савва остановился, поместил книгу в тряпичный мешочек, и убрал в ящик стола. Затем из другого ящика достал толстый, увесистый журнал, и, водрузив его себе на колени, зашуршал шариковой ручкой по странице, стараясь заполнять пустые строки настолько быстро, насколько это было возможно для его оголодавшего и изнурённого затянувшейся работой состояния.

Отчёт о первичном исследовании объекта: Фолиант “Кодекс Цеккера”

1. Обложка. Доподлинно идентифицировать материал не удалось. Небольшие повреждения поверхности, а именно царапины, выдают кожу, но точных совпадений по структуре выявить не представилось возможным. Гипотеза: ближе всего материал к коже земноводных, полагаю, что в моём справочнике просто недостаёт редких образцов.

2. Уровень сохранности - потрясающий, музейный экспонат, хранившийся в идеальных условиях температуры и влажности. Вероятно, предмет богатой личной коллекции человека, который явно знает толк в содержании книг. В открытых каталогах данные об этом экземпляре отсутствуют. Есть немалая вероятность, что это чья-то искусная подделка или профессиональная шутка, возможно даже самого Бориса Крогга. Книга получена от его имени, прислана почтой.

3. Страницы имеют характерную для ручного отлива рыхлую структуру: мягкие, неоднородные и тряпичные. Сетчатые на просвет, а значит, бумага, как и сама книга, точно индивидуального производства.

4. Первая странность. Несмотря на свою очевидную древность, книга написана на вполне понятном современном языке, то есть на его форме, относящейся к нашему, новому времени, хотя самому фолианту может быть от 300 до 600 лет. Требует проведения дальнейшей экспертизы.

5. Вторая странность. С одной стороны, кажется, что текст нанесён методом печати или тиснения, все буквы идеально ровные, одна к одной. При этом следов выдавливания нет, напротив, есть микроскопические царапины, как от пера. Но человеческая рука не способна на такую точность повторений. Рано или поздно переписчик совершил бы неточное движение, но нет, на нескольких страницах знаки идентичны. Стоит продолжить изучение на протяжении всего текста.

6. Третья и последняя странность. Все символы светятся пятнами под ультрафиолетом, хотя сами страницы, в остальном, совершенно чисты. Гипотеза - возможно, вокруг использованных чернил образовался грибок, но по какой-то причине не распространился дальше. При этом целостность бумаги под символами и по их краям не нарушена.

Беру паузу для анализа текста. Савва. А. 03.11.2036

- Ладно, сыграем в игру, профессор Крогг. Второй конверт пока рано открывать, но где ты раздобыл эту книженцию, я выяснить обязан.

Савва достал телефон из кармана брюк, разблокировал экран и зашёл в мессенджер, в поиске набрал: Борис. Последнее сообщение в диалоге датировано шестнадцатым числом прошлого месяца. Пользователь появлялся в онлайне две недели назад.

- Надеюсь, ты там не слишком занят.

Без предварительных сообщений Савва нажал на кнопку вызова. Пошли гудки, и тут же сорвались, будто кто-то на той стороне сбросил звонок или вдруг пропала связь. Не предпринимая повторных попыток, Савва напечатал: “Где ты взял этот кодекс?”, и вдогонку отправил ещё одно сообщение: “Могу ли я расценивать твои слова о подарке как прямолинейные и имеющие юридический вес?”. Сообщения зависли в сети, сразу адресат их не получил. Савва убрал телефон, хрустнул позвоночником, растягивая сгорбленную несколько часов кряду спину, глянул в темноту улицы за окном. Встал, разгибаясь, словно плохо смазанный механизм. Опираясь обеими руками о столешницу и, неожиданно бодро, заковылял к стулу с небрежно скомканным пальто. В животе заговорщически переговаривались киты.

Наручные часы показывали 01:15, над мозаичными горами циферблата взошёл гравированный барельеф блаженной луны с полуприкрытыми веками. Любовь к старине спасала от рассеянности, и в этот раз, забыв только что увиденные на экране цифры, Савве не пришлось снова лезть в карман.

Скрежет закрывающейся двери простонал на всю парадную, отражаясь от потолка пятого этажа и пола первого одновременно. Узнаваемый запах сырости и бетона затёк в ноздри.

- Вот так захочешь выйти на ночную прогулку, и каждый раз всех соседей уведомляешь. И что они думают в этот момент, какие мысли гоняют в своей голове? Может, тревожатся - случилось что, раз так поздно дверьми скрипят. Может, скорая увозит их милую, добрую соседку Алевтину Евгеньевну, последнего старожила этого дома? Или проснётся, небось, сама Алевтина Евгеньевна, та, что напротив моей квартиры, и заворчит сама с собой: “Опять этот бездельник полуночничает! Ни семьи, ни детей, женат на своих пыльных книженциях! Куда мир катится?” И обратно провалится в сон, где она снова деревенская девчонка, а я, её никудышный нынешний сосед, улыбчивый почтальон, который привозит ей в велосипедной корзине красочные журналы. Вокруг лето, птицы заливаются, солнышко печёт…

Кусачий морозец вцепился в кончик носа, зажевал мочки ушей, зацарапал щёки и мигом сдул неконтролируемый поток фантазий. Двор-колодец сверкал кристаллами чистого, только что выпавшего снега. Пар облачками улетал изо рта и растворялся в тихой прохладе лунной ноябрьской ночи. Круглые стёкла очков запотели. Савва протёр их и убрал во внутренний карман пальто. Без привычного аксессуара, свет уличных фонарей приобрёл лучистую, даже немного праздничную форму, чем-то напоминавшую замершие фейерверки.

Немного косолапой походкой Савва поплёлся по безлюдным улицам, словно приглашающим немногих ночных жителей города на приятную одинокую прогулку в компании закрытых магазинов, уснувших баров и погасших витрин. Улица, к которой примыкал двор Саввы, через пару кварталов упиралась в небольшой сквер, а на его углу ютился круглосуточный магазинчик. Туда и держал свой путь уже немолодой, но ещё и не совсем распадающийся на тротуарный песок исследователь.

Внутри тесного, но хорошо прогретого помещения ум Саввы оттаял, нейроны заскрипели, на него вновь нахлынула безудержная пытливость, и вдобавок к яичной лапше, пачке молока и банке консервированных ананасов, Савва захватил ещё молотых кофейных зёрен. Но после очередного погружения в морозную реку ночной улицы, а затем и душное тепло квартиры, на него напала сонливость. Укрывшее Савву тяжелым одеялом усталости марево после сытного ужина уронило его в кровать, а затем и продавило в глубокий сон. Кофеин не справился.

Бескрайняя серая пустыня, выстланная пепельными барханами, под зияющим своей чернотой глубоким небом. Напоминающая лунную поверхность, если бы на ней памятником прошлых цивилизаций громоздились безликие руины городов, вспоротые, раздавленные, с торчащими арматурными рёбрами во все стороны. Вездесущая пыльная метель, кружащая вихрями частицы того, что когда-то было живым. Плотно намотанная мешковина на лицо, небрежные прорези для глаз, иссохший, почти невесомый посох, и следы, уходящие куда-то за горизонт.

Это все воспоминания, которые не стёрлись сразу после пробуждения, и которые Савва зачем-то силился запомнить, как будто эта картина, среди прочих сюрреалистических снов, имела для него какое-то особое значение.

Савва сверился с пробудившимися в голове мыслями и понял, что под натиском любопытства и даже лёгкого азарта подозрительность поутихла. Фантазии о том, что в его руки попала поистине редкая и, возможно, даже уникальная в своём роде книга, будоражили воображение. И где-то фоном уже включился внутренний калькулятор и осторожно прибавлял вероятные нули к стоимости находки. Оставалось только доказать, что это не шутка ради шутки, не загадка ради загадки.

Кроме титульной страницы, на которой и красовалось название, единственное написанное витиеватой латиницей, книга представляла собой текст, тесно помещённый в три ровных колонки. Временами он заканчивался, колонка оставалась пустой, и тогда на следующей странице текст продолжался с верхнего левого угла. Другого очевидного деления на главы или части не наблюдалось. Не желая вновь корпеть над внешними признаками, материалами и формой, Савва приступил к чтению.

Первая, если можно её так назвать, притча повествовала о стареющем охотнике, который от отчаяния убил своего старого друга и его молодую жену, чтобы забрать их новорожденного сына и воспитать для себя как преемника. Следопыт отчего-то был уверен, что семья гончаров обязательно воспитает гончара и никак иначе не позволит ему поделиться охотничьим мастерством с их единственным отпрыском.

Мужчина долго колебался, но в их деревне не осталось больше охотников, некому было ходить на дикого зверя, добывать мясо и кормить деревню. Смотрел старик в пламя костра и видел в пляшущих языках огня, как поселение погибает от голода, как дерут его односельчан расплодившиеся волки, да терзают вепри, как уносит его соседа в лес медведь, да притаптывает тело бренное в кучу прелых листьев. Как стоит деревня пустая, да осиротевшая. И решился охотник на злодеяние, да во благо.

Но не тут-то было. Подрос его приёмный сынишка, да на первой же охоте в лесу и потерялся. Долго ещё бродил старый охотник по лесам и болотам, долго кликал своего преемника, да так и сгинул сам посреди топи, и деревня тоже сгинула.

Савва дочитал первую короткую притчу и поймал себя на смутном чувстве. В этой незатейливой истории было что-то такое, что никак не отпускало. Он думал сначала об охотнике, потом о его друге, потом о сиротке-преемнике, об опустевшей деревне. Слёзы наворачивались сами, будто без причины. Странный текст казался гениальным в своей простоте, одновременно всё профессиональное естество Саввы сопротивлялось, пыталось привести самому себе доводы о том, что ничего такого в этой байке нет, что он читал десятки таких же и эта точно не одна из лучших. Что нет в ней никакой особой морали, ни особого смысла, просто сказка для развлечения неискушенного читателя времён царя Фасолия. Но на столе уже лежала ручка и пачка чистых листов. Савва обнаружил себя за разлиновыванием листа на три равных столбика. Больше всего на свете, прямо здесь и сейчас, ему хотелось переписать эту мудрую историю, запечатлеть своё личное свидетельство произошедшим в ней событиям, соприкоснуться с этой легендой, пропитаться её болью.

Ручка выпала из немеющих пальцев.

- Девять, - прошептал Савва, глядя на кипу исписанных листов перед собой.

Савва ждал этого момента последние три часа, мысленно молил о скорейшем его наступлении. И вот, кажется, отпустило, наваждение прошло. Букинист откинулся на спинку кресла и свесил руки, в попытках расслабить шею, наклонил голову на правое плечо, и прикрыл глаза, подобно луне на циферблате. Блаженное чувство спокойствия и выполненного долга прокатилось по комнате тёплой волной. Сквозь прищур показалось, что исписанные страницы как-то странно переливаются, будто ожили и загорелись тусклыми символами, как вчера под ультрафиолетом. Но стоило открыть глаза, как магия момента тут же испарилась, по столу ползли старые знакомые - разноцветные световые зайчики.

Савва постранично собрал одну, последнюю, самописную копию. В ней ещё читался узнаваемый собственный почерк, но и тяготение к книжному шрифту по сравнению с первым экземпляром явственно прослеживалось. Небольшая пачка бумаг сначала провалилась в прозрачный файлик, а затем в темноту обшарпанной сумки-репортёра. За окном слепящее солнце, на виджете телефона -15, ощущается как -23. Порывшись немного в старинном резном шкафу, Савва выковырил из него растянутую водолазку, натянув её, обнаружил, что теперь стал похож на поеденного молью шарпея, особенно в районе шеи, бесчисленными складками ворота. Напоследок достал фолиант из ящика, положил на мешочек и сфотографировал с разных ракурсов, прицельно выбирая наиболее любопытные элементы. Перед тем как убрать обратно, приоткрыл книгу на той странице, на которой закончил ранее читать и не в силах сдержать любопытство, пробежался по первым строчкам следующего разворота: “Царь Эльцехии более всего на свете любил власть и чутко берёг свой трон. Никого не подпускал к нему за версту, особенно простолюдинов, которые подобно мерзким короедам…”

Стук в дверь отвлёк Савву. Он захлопнул книгу, убрал её в мешок и в ящик стола, повернул и вынул маленький ключик. Тогда ему подумалось: “Я запираю книгу для её сохранности или для своей?”

Стук повторился.

- Иду-иду!

Рыбий глаз растянул испещренное глубокими морщинами лицо пожилой соседки. А вечная перевёрнутая улыбка породнила её образ с рыбой-каплей, что немного развеселило Савву.

- Доброго дня, Алевтина Евгеньевна! Вы что-то хотели?

- Хотела, а как же, поинтересоваться у тебя, бобыля несчастного, чаво это ты за полночь дверью хлопаешь? - Упёрши руки в боки, сверлила мутным от катаракты взглядом соседка.

- Не серчайте, приболел я, вот до аптеки и пришлось бегать.

- Приболел, говоришь? Дак а чож здоровый тогда стоишь тут, а не в кровати лежишь?

- Так вы же постучали, как я мог вам не открыть?

-Ты мне не ври, трутень подъездный! Знаю я, зачем вы там, молодёжь, в аптеки бегаете по ночам! Ещё раз хлопнешь, так я участкового вызову, так и знай!

Алевтина Евгеньевна, не дождавшись аргументов своего оппонента, по-парадному развернулась, щёлкнула каблуком и засеменила в пропахшую нафталином и лавандой каморку напротив.

Савва присел на реечную скамейку, кое-как напялил ещё влажные с ночной прогулки ботинки. Справа из-под двери тянуло холодом.

- Похоже, мороз крепчает, аж парадная промерзать начала, - подумал Савва и застегнул пальто на все пуговицы, подвернув лацканы внутрь.

Во дворе Савва снял перчатку и с третьей попытки запустил приложение, запотевшая камера никак не хотела распознавать лицо. Довольно быстро ему удалось найти свободный транспорт. Кто-то любезно припарковал капсульный байк-К4 сразу на выходе из дворовой арки. Капсула ещё хранила тепло прошлого пользователя. Снежинки таяли на лобовом стекле. Савва поскользнулся на обледеневшей ступеньке, чуть не растянулся под байком, но вовремя ухватился за поручень сбоку на корпусе. Камера над дверью зажужжала, осматривая своего нового пассажира, трижды пропищал звуковой сигнал - дверь открыта. Савва потянул за утопленную в корпус ручку, и передняя прозрачная стенка капсулы моментально поддалась. Он сделал ещё шаг наверх по небольшой металлической перфорированной ступеньке, стряхнул с кресла оставленные предыдущим пассажиром крошки, и уселся, одновременно закрывая за собой лобовое стекло капсулы.

- Хотите ли, чтобы я взял управление на себя, или предпочитаете заводского пилота? - Цифровой помощник дал о себе знать.

- Конечно, как обычно, Винс, бери всё на себя, мы же с тобой за безопасную езду, так? - ответил Савва, аккуратно помещая свой гаджет на специальную полочку сбоку.

- Беру управление под свой полный контроль. Пожалуйста, пристегнитесь, и выберите пункт назначения. - Мультяшный пушистый кот на экране гаджета взял в свои лапки руль и напялил на голову ушастый шлем.

- В НИИ академика Бунсвайгера, и, пожалуйста, спланируй маршрут по набережной, не хочу толкаться в центральных пробках.

Колёсные механические подвесы ожили, и байк превратился в подобие четырёхногого паука. Каждая конечность, венчающаяся широким колесом с глубоким рифлёным протектором, ожила по отдельности. Плавно прощупывая снежный бугор передними колёсными лапами, мото-паук перебирался на ровную и гладкую поверхность. Капсула слегка наклонилась назад, так что Савва всё ещё мог видеть дорогу, но уже находился в полулежачем положении. Как только байк выровнялся на трассе, задние и передние подвесы приблизились друг к другу, обретя идеальный для движения баланс, и капсульный байк начал набирать скорость. Разогретое ядро двигателя экзотик-29, закреплённое в задней части капсулы, оставляло за механизмом след оттаявшего и полностью высохшего асфальта, поднимая в воздух облаками пара весь успевший выпасть на улицу снег.

Сбоку мелькали чугунные ограды гранитной набережной, отбивали ровный темп проносящиеся фонарные столбы, плавучие баржи намертво вмёрзли в лёд, а летающие гулко звенели спущенными под воду с высоты якорными цепями, от них шёл густой пар, и ветер уносил его прочь, превращая в ватные облака.

“НИИ археометрии и консервации им. академика Бунсвайгера” - табличка над проходной гордо держалась на одном ржавом саморезе.

Савва оставил байк на парковке, достал гаджет и вызвал один из контактов.

- Вениамин Аркадьевич, с добрым денёчком! Дай угадаю, всё в своём НИИ тухнешь, ждёшь, пока рабочий день закончится?

- Савва Алексеевич, и вас с добреньким! Я тоже угадывать умею. Что, снова без работы остался, и завидуешь нам, людям честного труда? - без промедления ответили с той стороны.

- А вот и не угадал, я-то как раз тебе хотел работы подкинуть, не за бесплатно, конечно. Оформи мне по-дружески пропуск на проходной, так уж случилось, что я тут рядом проходил-проезжал, и вспомнил о тебе. Думаю, вот этот обладатель уникальной светлой головы и кристально чистого ума, вот он единственный Вениамин Аркадьевич, который на всём этом заснеженном белом свете сможет мне помочь. К тебе же Крогг не обращался? - Савва прервал вопросом своё ёрничанье.

- Крогг? Я этой паскуде не только пропуска не выпишу, я его с радостью подвергну радиоуглеродному анализу, целиком. Мало его тогда на охоте подстрелили, сайгака напыщенного!

- Понял, больше не спрашиваю. Ладно, иду на проходную, ты, как обычно, на третьем? Напомни номер кабинета.

- Три, шесть, семь. Скажи, что ко мне, должны пропустить.

Савва отключился от звонка и поковылял на проходную. Проблем действительно не возникло, охранница-веселушка так была увлечена просмотром коротких видео в своём гаджете, что по привычке открыла вертушку, даже не взглянув на посетителя. “Видимо, краем зрения признала за своего”,- подумал Савва. НИИ состоял из трёх корпусов, Веня трудился в центральном. Весь третий этаж занимала биомолекулярная лаборатория. Савва застал своего приятеля раскручивающим пробирки с тусклой полупрозрачной жидкостью в центрифуге, то ли от скуки, то ли для дела.

- И что же у тебя за работёнка для меня приключилась, Савва? Как в прошлый раз, икону хочешь оценить? Я этим больше промышлять не собираюсь, так, на всякий случай,- с порога начал Веня.

- Да нет, не поминай старое, я тоже больше таким не занимаюсь. Есть книга, вероятно очень старая, редкая, возможно уникальная. Ни в каталогах, ни в базах данных нигде не значится, материал вообще непонятный, ни переплёт непонятно из чего сделан, ни страницы, ни чернила. Нужно, так сказать, комплексное и глубоко научное исследование, а это по твоей части, так ведь?

- Комплексное и глубоко научное, говоришь? Влетит в копеечку. - Вениамин снова нажал на старт, и центрифуга закрутилась, как карусель в парке аттракционов.

- Да я понимаю, но прямо сейчас заплатить много не смогу, давай так договоримся, если ты подтверждаешь, что это древность, реликвия и что-то в этом роде, я ищу на неё покупателя, и делюсь процентом от выручки, там и на десять исследований может хватить и на двадцать.

- Не, Савва-Савва, так не пойдёт. Деньги вперёд, а анализы потом, чтобы не было как в прошлый раз,- протянул Вениамин.

- Ладно, по-дружески, сделаешь мне только белковый анализ, он же в твоей компетенции, я часть суммы сразу заплачу, двадцать кредитов дам, и восемьдесят после. Мне бы хоть с обложкой разобраться, и если там что-то стоящее, то и остальное закажу по полному прайсу. Пойдёт?

- Пойдёт-пойдёт. Деньги вперёд, образец в пакетик, ждать три дня. - Вениамин клацнул кнопкой центрифуги, она замерла, брякнув колбами.

- Так, образец, говоришь? Образца с собой нет, книгу тоже на мороз выносить не хотел. Я тебе вечером отковыряю, может, кусочек с краешку, и отправлю курьером. Вот, возьми предоплату. - Савва протянул приятелю две мятых купюры.

- Приятно иметь дело. - Поморщился Вениамин и протянул руку в синей медицинской перчатке, опомнился и, не доведя дело до рукопожатия, махнул в сторону выхода из кабинета и молча продолжил свою работу.

Савва вернулся под вечер. Затхлый воздух в квартире из-за забытого мусора совершенно лишился кислорода, пришлось откупоривать заклеенную форточку и проветривать. Белые хлопковые перчатки обрели ещё одно полезное свойство, теперь они согревали озябшие руки. Стол был избавлен от бесчисленных копий первой притчи, книга вновь отливала глянцевой чернотой своих бубонов под лампой.

- И где же тебя резать, так чтобы… - Задумавшись после этих слов, Савва открыл книгу на заднем форзаце. Там в нижнем правом углу кожа неровно загибалась по краю, и отходила удобной полосой в пару миллиметров, слегка заминаясь складкой с россыпью характерных бугорков. Савва поставил рядом подставку с держателем, приладил к ней увеличительное стекло, снял колпачок с хирургического скальпеля, прицелился между складкой и чёрными бугорками. Касание, лёгкое давление, лезвие плавно входит в материал, и сразу же закладывает уши, пробивается коварная пульсация, так же, как бывает слышно собственное сердцебиение, если плотно прижать ухо к подушке. Сердце идёт на разгон, руки почти парализованы, пальцы больше не слушаются. Каким-то неимоверным усилием Савва собирает остатки воли, пытаясь отлипнуть от книги, как от провода под напряжением, за который случайно схватился. Рука двигается только от локтевого сустава, лезвие всё ещё скользит к краю, рассекая чёрную кожу. Темнеет в глазах, сознание плывёт, комната закручивается по спирали.

Голова оглушительно гудит. Савва смотрит откуда-то сверху, видит, как его бездыханное тело лежит распростершись на полу прямо по центру эркера. Разноцветные зайчики пляшут по его мертвенно-бледной коже, а Алевтина Евгеньевна забирается сверху на него и своими костлявыми старушечьими кулачками тарабанит в грудную клетку, пытаясь выбить крупицы живого духа из и так уже почившего тела. Тук-тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!

Голова гудит. В глазах плывёт, подсвеченный лайтбоксом лежит маленький чёрный кусочек, книга рядом захлопнута и отодвинута на край стола. В дверь стучат.

- И что это опять у вас там, молодой человек, происходит? Чаво гремим на ночь глядя! Ух ирод! Отворяй!

Но Савва не спешит к двери. Потирая веки, идёт на кухню, шуршит пакетиком с лекарствами.

- Что это было? Паничка? Мигрень? Может, микроинсульт? - Савва мысленно перебирает возможные причины приступа, а затем, вспоминая об оставленном образце, забегает обратно в кабинет. Кусочек всё ещё на столе, под лупой его текстура плотная, вязкая, упругая. Савва кладёт образец в маленький полиэтиленовый пакетик, перекручивает канцелярской резинкой, и убирает в ящик, вслед за книгой.

Руки трясутся. Стук в дверь продолжается. Пелена спала с глаз, но всё по-прежнему двоится, набрать номер не получается. Палец вместо нуля норовит попасть куда угодно, то в звёздочку, то в восьмерку.

- Да кончайте уже барабанить, вызовите скорую лучше! - почти навзрыд выкрикивает в сторону двери и, опираясь по краю стенки, идёт к пузатому зелёному дивану.

- Скорую ему! Ишь чего! Милицию на тебя вызову! Тоже мне, нашёлся больной, - скрипучим голосом из-за двери ответила соседка и зашаркала обратно к себе.

Её скрежещущий голос отозвался порезом где-то глубоко в черепной коробке, прямо по нервам.

- Ну всё. Либо отлежусь, либо помру, - подумал Савва и закрыл глаза.

Тишину забытья порвал знакомый гул телефонного звонка. Рука автоматически достала гаджет из кармана брюк, и палец с первого раза попал на зелёную кнопку. Глаза Саввы всё ещё оставались закрытыми. Тремор ушёл, пульсация в висках тоже поутихла.

- Алло! Савва, ну и где твой курьер? Я что, должен постоянно о нём думать? - недовольно ворчал Вениамин.

- Да, прости, ты ещё будешь пару часов на работе? Он скоро приедет, я его уже отправил, - соврал Савва.

- Буду-буду! Ты только мне точное время пришли, чтобы я не думал. Я и так, знаешь ли, постоянно думаю, и мыслям о твоём курьере в моей голове места нет, понимаешь?

- Понимаю, Веня, сейчас всё пришлю, не психуй.

Савва сбросил разговор, приподнялся и уселся на краю дивана. Оценив состояние, ощупав виски, покрутив глазами, вслух сосчитав до 10 и улыбнувшись на камеру смартфона, он пришёл к выводу, что ничего серьёзного, по крайней мере в физическом плане, с ним не произошло. Но на всякий случай на следующий день записался к неврологу в поликлинику своего района. Перед этим пару раз Савва открывал и закрывал приложение. В конце концов наличие свободных часов приёма уже завтра склонило чашу весов в пользу внеплановой проверки здоровья.

Вызванный срочный курьер явился через пятнадцать минут, и на своём моноколесе умчал, практически на ходу подхватив посылку.

Отпоив себя крепким и сладким чёрным чаем, накормив наспех разогретыми куриными крыльями в панировке, Савва вернулся к рабочему месту. Книга открылась как раз на том месте, где он в прошлый раз закончил своё чтение.

“Царь Эльцехии более всего на свете любил власть и чутко берёг свой трон. Никого не подпускал к нему за версту, особенно простолюдинов, которые подобно мерзким короедам, своими гнилыми плебейскими зубами, могли подточить дубовые опоры, и пошатнуть устои его бесспорно священной власти.

Зная тёмные глубины человеческой натуры, бездонную бездну жадности, исхоженную им самим вдоль и поперёк, Царь предпочёл избавить себя от любых слабостей, главной из которых видились его собственные сыновья, то и дело появляющиеся на свет от многочисленных придворных фавориток. Вопрос Царь Эльцехии решал мудро и хладнокровно. Всех своих наследников, и тех, кого он подозревал в царском происхождении, приказывал вырывать из материнских рук, поднимать на высокую башню у замковой стены, и сбрасывать вниз, прямиком на скалы. Ведь он ведал простую истину: любовниц и отпрысков может быть сколь угодно много, но настоящая жена одна, и женат он был на власти. Лишь ей упивался, лишь ей наслаждался, лишь её лелеял и берёг. А когда разменял девятый десяток, когда почувствовал, что вот-вот близок день разлуки с его любимой, забеспокоился по-настоящему. Тем более он прекрасно слышал шорохи плащей, и знал, что это злопыхатели, они давно наточили свои ядовитые кинжалы и держат их теперь за спинами, выжидая удобного момента. Тогда он окончательно заперся в тронном зале. Отказался от воды и пищи, и ни на минуту не покидал трона, до тех пор, пока в город не пришёл странник. Странник передал Царю предложение, от которого тот не смог отказаться. Обещано царю было вечное правление во веки веков и вечный престол. День и ночь трудился странник в тронном зале над своим искусством, а когда закончил, и тяжёлые двери распахнулись, придворные узрели обновлённый трон, обтянутый новой бледной кожей, искусно выделанной. По центру спинки читалось лицо царя, ладони навсегда сплелись с навершиями набалдашников ручек, а на подушке сидения, стыдливо прикрытая бархатной пуговицей, зияла впадина пупа. На следующее утро на трон взошёл один из придворных, имя которого давным-давно забыла история”.

- Восемь, - выдохнул Савва.

Попятившись, он сделал несколько шагов от стены. Красный маркер почти закончился, и оставлял слабо видимые буквы. Одна из стен комнаты была исписана полностью, досталось и комоду, и шкафу. Всё плотно покрыли столбцы текста. Маркер выпал, стукнулся о пол и покатился куда-то под диван.

- Это что, всё я? - подумал Савва

Мысли назойливой мошкарой роились в потяжелевшей голове.

- Я же только прочитал эту притчу. Неужели она настолько меня захватила. Да, она по-своему прекрасна и глубока, мне сразу захотелось запечатлеть её, оставить это знание навсегда при себе, но чтобы настолько. Эти повторяющиеся тексты выглядят изумительно, и одновременно неправильно, ведь никто в здравом уме не станет расписывать стены древними притчами? Ведь так? Ну, постеры же вешают с любимыми фильмами, или музыкальными группами? Может я не так уж и обезумел? Почему это вдруг нельзя и любимый текст запечатлеть, особенно такой мудрый и, я бы даже сказал, сакральный! Нет, нет, не может такого быть, это всё книга, точно она, она сводит меня с ума, похоже её нельзя читать, совсем нельзя. А может, пора открыть конверт, оставленный Борисом, может, там письмо с двумя строчками: “Ха-ха-ха, ну что прочёл, идиот? Попался?” Не иначе, вот именно так там и написано. Ладно, сейчас уже легче, больше писать на стенах не тянет. А завтра схожу к врачу, всё расскажу, всё покажу, честно, если до меня добралась шиза, пусть закрывают, пусть лечат.

Сил раздеваться не нашлось, и Савва уснул в домашней одежде прямо на диване, доползти в спальню казалось непосильной авантюрой. Впервые за день, словно холодной и тёмной водой никогда не замерзающего кирпичного канала, квартиру наполнила безмолвная тишина. Сновидения пару раз пытались проступить, сквозь мглистую завесу сознания, но смотреть их истощённая нервная система исследователя уже отказывалась, ему хотелось просто пропасть.

- Савелий Алексеевич, доброе утро… Савелий Алексеевич, доброе утро… Савелий… - Электронный помощник появился на экране гаджета, и с каждым разом повторял свою реплику громче и громче.

- Да, Винс, я проснулся, чего тебе? Я что, забыл отменить будильник?

- Нет, я проанализировал ситуацию на этот час, и пришёл к выводу, что количество задач на сегодня скоро станет критическим.

- Каких ещё задач? - Савва перевернулся на другой бок, лицом в комнату, и сощурился от яркого утреннего солнца.

- Перечисляю: важное сообщение от Вениамина Аркадьевича, в холодильнике почти не осталось свежих продуктов, в вашу дверь стучали, но вы не открыли, и у вас назначен приём у невролога через час.

- Через час? А раньше не мог напомнить?

- Я пытался, ещё полчаса назад, но вы спали.

- Да что ж такое-то, можешь в следующий раз будить меня поактивнее?

- Могу, но вы уверены, что снова не бросите гаджет о стену? Вы для меня облако не оплатили, это мой единственный дом.

- Да-да, ладно! Прочитай сообщение от Вени, и подыщи ближайший транспорт, пока я собираюсь. И это, подключись к динамикам в душе, от меня уже аромат, как от помойного ведра с гнилыми луковыми кольцами.

- Хорошо, как только вы войдёте в душ, я начну воспроизведение. По второму запросу, в квартале от вашего дома есть две свободные мотокапсулы. Бронирую с ожиданием?

- Погоди пока, бронируй сразу одну, если вторую арендуют, отслеживай.

Савва зашёл в душевую. Тёплые капли заморосили тропическим дождём и заструились потоками по волосам и коже.

- Савелий Алексеевич! Ну и задачку вы мне принесли! - заголосил динамик под потолком слегка дребезжащим голосом Вени.

- Понимаете, я вчера даже на работе задержался. Подумал, знаете, так. Ладно, проведу по-быстренькому для начала масс-спектрометрию. И вот что, либо вы мне не тот образец отщипнули, либо ваш курьер что-то напутал. Материал-то мне удалось извлечь. Коллагена там хоть отбавляй, но вот в чём засада: ни с одной базой цепочки белков этого самого твоего переплёта не сходятся. Я и так проверял, и эдак. Но это ещё не самое главное. Ты говорил, что книга старая. А анализы показали, что белки почти не деамидированы, и зафиксировали полное отсутствие дубящих веществ и изменённого коллагена. А это знаешь, что значит? То, что ты мне принёс образец шкуры не пойми кого, который сам вчера и снял, крайний срок позавчера. Либо образец насквозь загрязнён, что более вероятно, зная твою и свою рассеянность. Я его сегодня ещё кое-куда отнесу, но ты мне лучше ещё один кусочек вышли, чтобы наверняка. Остальные результаты от меня не зависят и будут позже. Но одно могу сказать точно прямо сейчас, ты, друг мой, темнишь, никакая это не обложка! Очень надеюсь, что ты вляпался в подпольное разведение химер или чего похуже.

- Винс, отправь сообщение, что других кусочков не будет, и что фото книги я пришлю позже, чтобы он не смел сомневаться в моей честности, а то даже как-то неприятно было. Где я и где химеры? Так ему и передай. Совсем похоже бедолага свихнулся на казённой должности. Какая, нахрен, живая плоть в книжной обложке? А если он и прав? Тогда получается в моём столе лежит предмет, нарушающий законы биологии. А я выходит, на пороге монументального открытия! Тогда тем более нужно спешить, и разобраться побыстрее с этим приступом, наверняка же просто спазм сосудов. Ничего сейчас мне не должно мешать продолжать исследование текста.

Савва перекрыл вентиль, вытерся выцветшим ворсистым полотенцем болотисто-зелёного цвета, сгрузил вещи с пола в стиральную машину и пошёл рыться в шкафу, в поисках чего-то достаточно свежего и недостаточно оборванного, попутно косясь на массивный рабочий стол. Будто в его ящике таился здоровенный ядовитый паук, или ещё какая омерзительно опасная тварь, а не книженция в пузырчатом переплёте из неизвестного науке материала. “Может это всё она? Я же вчера как раз её порезал и сразу словил приступ. Да ну нет, бред и чушь! Вы только подумайте, у него дома живая книга, а обложка у неё и вовсе не обложка - а самая настоящая монструозная кожа, а тексты в ней не тексты, а что тогда? А я тогда кто, персонаж дешёвого фильма ужасов, или настольно-ролевой игры? Что там надо, сфокусироваться на фолианте, настроиться, прочитать заклинания? Нет, уж лучше сфокусируюсь на своём ментальном здоровье”.

В очереди к неврологу сидели трое: девушка с синячищами под глазами, угловатыми от худобы плечами и поджатыми тонкими губами, пожилая женщина, чуть младше назойливой соседки, коренастая с ярко-выкрашенной химической завивкой лавандового цвета и сеточками капилляров на вечно румяных щеках, и мужичок лет пятидесяти, такой же бритый наголо, но с бородкой и щетинистыми широкими усами. Мужичок похрапывал, женщина смотрела шоу “Со дна постучали” на своём гаджете, а девушка явно пыталась не заплакать.

- Четырнадцатый!

Сначала Савва услышал высокий, срывающийся на ультразвук голос из динамика, а затем, обернувшись на дверь кабинета, увидел на её цифровом табло свой номер. Женщина из очереди очухалась, направила свой возмущенный взгляд на Савву, который к этому моменту уже готовился потянуть кабинетную дверь на себя.

- Как это четырнадцатый? Молодой человек! Я тут с утра сижу, жду, когда объявят места из живой очереди, а вы только что пришли и сразу в кабинет! Вы меня извинииите! Пропустиииите! - возмущенно простонала женщина хрипатым прокуренным голосом.

- Электронная очередь в приоритете, уж двадцать лет как, пора бы и привыкнуть, - зевнул усач.

- Ничем не могу помочь, - протараторил Савва, и шмыгнул в кабинет, захлопнув дверь.

- Кааакой наглец, ну вы видели, вы видели? - обратилась к очереди женщина, но не найдя поддержки, снова погрузилась в скандалы и драмы нижних слоёв общества.

Кабинет невролога пропах хлоркой, спиртом и тонкой ноткой фекалий, которая тянулась то ли с улицы, то ли из вентиляции. Так обычно пахнут больничные туалеты. За старым обшарпанным столом сидела грузная женщина. В застиранном белом халате, надетом на свитер крупной вязки, обросший катышками, словно паучьими коконами, и маленьких круглых очках с толстенными линзами, которые перед встречей с пациентом она тщательно протирала скомканной марлей.

- Раздевайтесь! В смысле, пока не раздевайтесь, садитесь, рассказывайте, на что жалуетесь? - Врачиха кивнула на стул с облезлой деревянной спинкой, сбоку от стола.

- Я, правда, не уверен, что мне к вам. Давайте я вам кое что сразу покажу. - Савва присел рядом и полез рыться в свою сумку-репортёр.

- Что вы мне там покажете, молодой человек? Говорю же, жалобы у вас какие? Чего записались? - Глаза врачихи закатились за края линз.

- Да, хорошо, вернее, плохо. Приступы головной боли, пульсация в ушах, двоение в глазах, и вот ещё. - Савва протянул стопку сложенных бумаг.

- Так, двоение в глазах - это плохо. У офтальмолога были? А это ещё что такое? - Женщина взяла пачку бумаг и переложила несколько страниц сверху стопки вниз.

- Это книга, понимаете, у меня случился какой-то приступ, и я переписал отрывок из неё несколько раз…

- Хороший почерк, не поделитесь? Я таким похвастаться не могу. Значит, книги в приступах переписываете?

- Да, так и есть, и стену всю в квартире исписал, уже другим отрывком…

- Что-то принимаете, то есть употребляете? - прервала Савву врачиха и посмотрела на него укоризненно из-под очков.

- Нет, совсем ничего.

- И давно у вас это?

- Пару дней, - ответил Савва, прикидывая в голове, сколько времени прошло с момента получения посылки.

- А прямо сейчас что-нибудь болит, двоится или пульсирует? Или, может, как выйдете из кабинета, нам коридор желаете письменами этими покрыть?

- Нет, нет, конечно. Сейчас вроде всё в порядке.

- Давайте так с вами поступим, молодой человек, раз сейчас всё в порядке, значит бить тревогу не будем. Вы там в аптеку зайдите, купите какую-нибудь травяную настойку для успокоения, попейте недельку, поспите подольше, может и ничего страшного. Но если опять эти ваши странные приступы вернутся, то записывайтесь сразу не ко мне, а к Павлу Брониславовичу в психиатрическое, это всё по его части, не по моей. Или к Григорию Дерковичу в наркологию, если всё-таки мне наврали.

- И что мне дальше делать?

- Я всё сказала, пока больше ничего не нужно. Ну, если очень хотите денег потратить, сходите на новомодное МРВТ, устройте себе полное сканирование, вдруг у вас там опухоль. Всё, идите уже и не задерживайте мне очередь!

Ко входу в парадную тянулся еле заметный след из замёрзших алых капель, рассыпанных спелыми клюквами по снегу. “Наверное, у кого-то кровь из носа пошла, или может быть, собака лапу поранила. А ведь красиво выглядит, даже художественно”- подумал Савва, заходя в дом. Эта изящная кровавая тропинка неожиданно успокаивала. “А вдруг это след Алевтины Евгеньевны, что если она упала, распласталась на скользком накатанном дворовыми детишками льду, расшибла голову, и больше не постучит в мою дверь…”

- Винс, ты же слышал мои жалобы неврологу? Как думаешь, она права и всё обойдётся, или у меня и правда уже серьёзные беды с башкой?

- Савелий Алексеевич, ваши опасения предельно понятны. Перечисленные симптомы действительно тревожные. То, что вы исписали эти листы и стену похоже на психотический эпизод. Но я не обладаю достаточной компетенцией для медицинской диагностики, и склонен доверять заключению врача. А врач сказала, что состояние стоит наблюдать. Но если вы хотите, я могу записать вас к психиатру, ближайшее окно есть через три дня, в пятницу.

- Нет, пока не записывай. Но если я хоть что-то ещё перепишу из этой книги, на бумагу, на стены, да куда угодно, бей тревогу, в смысле, сразу записывай на приём.

- Понял, задача поставлена.

До глубокого вечера Савва бродил вокруг да около стола, как потерявший голову юнец крутится вокруг своей возлюбленной, боясь подойти и схлопотать категорический отказ, и одновременно беспрестанно поглядывая в её сторону. Не находя себе места, трижды он подходил к столу, но открыть ящик и достать мешок с книгой решился уже к полуночи. Белые перчатки на руках в этот раз ощущались как защита себя от книги, а не наоборот, Савва даже воображал, что надевает специальные кольчужные варежки, только в чём-то подобном прикосновение к книге выглядело достаточно безопасным.

Третья притча рассказывала историю о городе связанных.

“В далёкий город Эрхъягр однажды пришла кошмарная напасть. На его спокойных и процветающих улицах завелось нечто, что повергло в оцепенение всех горожан от мала до велика. Люди страшились произносить имя его, и даже косвенно упоминать. Они были уверены: любые мысли о нём только накликают ещё большую беду. Каждое утро город, носивший титул брата-близнеца истинного эдема, потрясала скверная весть. Горожане, бледнея лицами и холодея сердцами, обнаруживали одного изувеченного, истерзанного бедолагу, оставленного опустошенным мешком, вместо внутренностей и костей набитого соломой и опилками. Один мудрец приметил, что страшное случается только с теми людьми, которые остаются без присмотра общества. И правда, нападениям подвергались одиночки, отщепенцы, изгнанники, реже люди, предпочитающие время от времени уединённый отдых. После того, как жертвой кошмара пал местный жрец, горожане собрали совет, и постановили, связывать людей плетёной верёвкой по двое, так чтобы никто и никогда не оставался наедине с шастающей по городу пустотой. К сожалению, это не спасло горожан. Люди засыпали, а просыпались рядом с набитыми человеческими куклами, слишком увлекались любимым делом, не замечая, как на том конце верёвки уже волочится бездыханное чучело, а вскоре и сами становились жертвами напасти. Тогда совет собрался во второй раз, а затем и в третий, а на четвёртом, большом совете, было принято решение связать плетёной верёвкой между собой всех горожан до единого, образуя таким образом большую цепь, в которой каждый мог следить за каждым, и замкнуть её, чтобы никто не остался без присмотра. И когда последний узелок был затянут крепко-накрепко, и жители впервые вздохнули свободно, не чувствуя опасности, улеглись в свои постели с улыбками на устах, на город опустилась тихая ночь. А поутру никто не проснулся, только сухое сено продолжило преть в душных кожаных мешках, плотно связанных между собой”.

Чернила закончились, их хватило только на ноги и живот, иголка немного затупилась и уже с трудом прокалывала кожу, болезненно вдавливая и натягивая её поверхность. “Но ведь татуировка не единственный способ запечатлеть истину, и никогда с ней не расставаться?” - подумал Савва. “Острый костяной ножик для бумаги подойдёт даже лучше. Он как скальпель оставит такие красивые, такие объемные буквы, они не выцветут и не расплывутся, истина не померкнет пока я дышу, я буду носить её в себе, я буду носить её на себе, как стыдный манифест, изобличающий всю гнилость, всю бессмысленность этого больного мира!” - И Савва продолжил шрамировать свою кожу, на груди, на руках, на рёбрах, на шее. Нетронутыми оставались только лицо и спина.

- Семь, - еле слышно прошептал Савва и сполз со стула прямо на пол. Лёг, раскинув руки, плоть жгло, будто его всего поглотило пламя, едкая, почти невыносимая боль, волна за волной накатывала, кожа чувствовалась содранной целиком. И Савва завопил от боли. А затем провалился в беспамятство.

Его тело покрывал уже не знакомый текст прочитанной накануне притчи, а странные символы. Каждый знак пульсировал в сумраке комнаты, тускло переливался красным свечением в каплях выступившей крови и сукровицы. Капли надувались над ранами, но не стекали, будто что-то удерживало их, сгущало, оставляло прямо над узорами, питая их.

- Савелий Алексеевич! - Голос помощника кричал из всех динамиков квартиры одновременно.

- Что ты орёшь, Винс? - еле ворочая языком, промямлил Савва.

- Критическое состояние показателей здоровья! Вам нужно срочно поднять сахар, и у вас критическое обезвоживание.

- Что же ты раньше не сказал?

- Я говорил. Вы приходили в себя трижды, и трижды продолжали наносить себе повреждения, а затем теряли сознание. Я не трогал, я только записал вас к психиатру.

- Молодец. Какие ещё повреждения?

- Взгляните на свои ноги, руки, живот и грудь. Я записал вас к психиатру, но вы проспали приём, повторная запись через неделю, я её забронировал.

Савва ощупал своё тело, осторожно касаясь кончиками пальцев бугров почерневшей запёкшейся крови. Молча присел, морщась от ноющей боли натянутой на ранах кожи. Поджал колени к себе, обхватил голову руками.

- Это что, я три дня это на себя наносил? Сейчас пятница?

- Да, всё верно.

- Вызывай скорую, Винс.

- Выполняю.

- Хотя, подожди! Отмена. Я чувствую, что близок, очень близок к разгадке. Я не могу сейчас выпасть из процесса на дни или даже недели. Есть какие новости? Соседка стучала?

- Нет. Есть короткое сообщение из НИИ.

- Читай.

- Савва, я без понятия где ты это взял, мне принесли данные радиоуглеродного анализа. Сомневаюсь, что тебе что-то скажут, но послушай, тащи всё, что есть в лабораторию. В образце нет углерода-14, вообще нет. Ты понимаешь, какой это вздор? Живая по одному анализу плоть, по другому не живее каменного угля. Свяжись со мной как можно быстрее, тут, кажется, не букинистический прорыв намечается, а нечто куда более значимое.

- Ясно, пока не отвечай.

- Понял.

- Ну что, сначала конверт вскроем, или соседку проведаем?

- Вы меня спрашиваете, Савелий Алексеевич?

- Не, это так, риторический вопрос. Ты знаешь, я когда-то по молодости хотел татуировку, и вот, сбылось. Конечно, я как добрый сосед сначала навещу Алевтину, вдруг ей наша помощь нужна?

Савва подошёл к холодильнику, залпом выпил бутылку яблочного сока, разорвал пачку сосисок, несколько упали на пол, оставшиеся он холодными в несколько заходов отправил в рот. Жадно жуя, собрал разбросанную одежду, напялил всё кое-как, и сверху накинул пальто. Шмякнул со всего размаху дверью.

- Алевтина Евгеньевна, как вы там? - громко и нараспев декламировал Савва ещё на площадке. А затем двинул кулаком по хлипкой консервной двери, словно забивая гвозди молотом, один раз, второй, третий…

- Заходи, милок, дома я, дома, - глухо донеслось из глубин соседской квартиры.

Савва потянул за ручку, дверь распахнулась. Из разверзшегося мрака коридора повеяло горячим воздухом, одновременно затхлым и кислым.

- Я здесь, соседушка, заходи, на кухне кашеварю.

Несколько шагов вглубь дались просто, дальше что-то внутри самого тела настойчиво сопротивлялось. Савва видел плотно зашторенные окна боковых комнат. С кухни валил густой пар, свет почти не проникал сюда. Силуэт у плиты монотонно помешивал смрадное варево в большой алюминиевой кастрюле.

- Давай, Саввушка, заходи. Не стой у порога, что ты как неродной, раздели обед со мной. Ради великого нашего, забытого всеми бога! - Скрипучий старушечий голос разнёсся громогласным эхом, вырвался в подъезд и, отражаясь от потолка, пола и бетонных стен, наполнил дом чем-то неестественным, чем-то по сути своей неправильным.

Бесстрашие схлынуло, поджилки дрожали, ладони замёрзли, ноги подкосились. Выбегая из соседкиной квартиры, Савва дважды споткнулся и кубарем вывалился на площадку парадной, путаясь в собственном пальто, дополз до своей квартиры на четвереньках. Захлопнув дверь, закрыв её на ключ, защёлку, цепочку и подперев стулом, Савва упал на колени перед горой разбросанных бумаг. Разгребая макулатуру ладонями, добрался до того самого фанерного ящичка с бархатными внутренностями и приклеенным снаружи толстым конвертом. Окровавленный нож, валяющийся рядом, ловко вскрыл плотную бумагу и обнажил содержимое. Из конверта выпал белёсый свёрток, напоминающий сложенную в несколько раз плотную ткань. Только вот упал он уж слишком тяжело, как мокрое полотенце. “Да и конверт весь в жирных подтёках - как я сразу это не заметил?” - подумал Савва и брезгливо поднял содержимое. Сбоку на свёртке, покрытом знакомыми мелкими порами, виднелись две татуированные буквы “ий”. Руки сами выронили послание на пол. К горлу подступила тошнота. Перебарывая чувство глубочайшего омерзения, Савва расправил свёрток двумя вилками.

“Читай сразу последнюю притчу. Борис К.” - под надписью виднелся маленький заживший шрам от пулевого ранения. “А не Борис Крогг ли рассказывал при каждом удобном случае, как его подстрелили в бок на охоте, приняв за благородного оленя, сбросившего рога?” - промелькнула мысль в голове Саввы, от этого затошнило ещё сильнее.

Книга и её вечные мудрости в этот момент выглядели как никогда привлекательными. “Стоит только дотянуться до неё, начать читать, и весь этот кошмар вмиг пропадёт! Не так, как написано на шкуре несчастного оленя Крогга! Не пропуская ни страницы, ни единой строчки, ни единого символа! Впитать в себя весь текст, позволить священному источнику вновь насытить этот мир своим естеством. Переписать все притчи столько раз, сколько потребуется! Книга спасёт! Книга защитит! Или? А что или? Или книга уничтожит! Книга поработит! Книга испепелит этот ничтожный расхлябанный мирок, пожрёт его с потрохами и набьёт соломой, как кукол, как болванчиков!” - Савва стоял, склонившись над книгой. Переплёт касался его голых, изрезанных символами ладоней, пузырился и клокотал под ними, растекался вязким мазутом, затекал под ногти, пульсировал. Четвёртая притча переливалась символами, значение которых казалось почти досягаемым.

“Говорят, странник ушёл искать свою тень, которая сбежала от него то ли в прошлое, то ли в будущее, то ль вообще невесть куда. Ибо покуда не отыщет он свою тень, сгинуть со света белого не сможет. Обошёл он города, обошёл деревни, обошёл царства и империи. На рассвете созерцал их и на закате. В нужде и в изобилии. Но слишком мелки и одинаковы были люди, не за кем было прятаться его тени. Некоторые, те, что жертвовали тысячами и миллионами душ во славу богов или идей, ещё могли стать временным пристанищем для тени, но никогда не дотягивали, сдувались как бубонные нарывы под давлением собственного безумия. Стерёг странник, ждал, пока тень объявится у их крупных дряхлеющих фигур, да только не объявлялась тень, сколько они её ни звали на смертном одре, сколько ни молили воздать по заслугам. И ничего от них не оставалось, ни следа, ни памяти, ни в прошлом, ни в будущем, ни невесть где. А странник всё шёл и шёл, собирая свидетельство болезней человеческих, изъянов, нарывов душевных и язв. И когда отчаялся, не сыскав на всём белом свете тени своей, произнёс: “Да будет тьма” - и стала тьма”.

Новости канала “Изнанка Старовольска” 12 апреля 2037 г.

Сегодня утром службой экстренного силового реагирования устранён маньяк, наводивший ужас на жителей Юго-Западного района Старовольска. Стали известны подробности аномальной пропажи людей за последние полгода. Удивительно, но преступника выдал его собственный цифровой помощник. Оказалось, что у “Чтеца” - кодовое название маньяка, используемое в расследовании - была подельница, его соседка по лестничной площадке, пожилая хрупкая женщина, она занималась утилизацией тел. По неподтверждённой информации, в её квартире были обнаружены фрагменты тел 30 разных людей, закатанные в трёхлитровые банки.

Следствие подозревает, что “Чтец” был либо мастером убеждения, либо владел техниками гипноза: все жертвы уходили вместе с ним с улицы, спокойно и покорно, будто со старым другом. Своё прозвище маньяк получил потому, что на всех камерах, фиксирующих его контакт с жертвами, была видна толстая книга, которую он постоянно носил с собой. Книга изъята и направлена для изучения в НИИ академика Бунсвайгера. В городе объявлен трёхдневный траур. Также компетентные службы предупреждают, что гражданам стоит сохранять бдительность и соблюдать комендантский час, так как есть серьезная вероятность, что маньяки действовали от лица неустановленной секты, и пока не доказано обратное, всем стоит быть начеку, а также сообщать милиции о любых попытках вербовки в новые религиозные организации. За дальнейшими подробностями дела следите в нашем паблике.