Привычка ненавидеть

Глава 1

Катя Саммер

Привычка ненавидеть

Мика

— Конкистадоры беспощадно расправлялись с индейцами, — на чистом испанском рассказываю я Каменскому вытянутый билет. — Они загоняли их в рабство, заживо сжигали в запертых домах, казнили детей на глазах у родителей. Они проверяли на коренных жителях заточку мечей, заковывали в цепи и натравливали на них собак. Однажды они даже привязали королеву инков к столбу и открыли по ней огонь бамбуковыми стрелами, а потом… — я говорю без остановки, и даже дыхание тяжелеет, но…

— Бале, бале! — прерывает мою пламенную речь профессор, уже открывая и листая зачетку, пока я перевожу его слова у себя в голове. — Хватит, Мишель, — он всегда зовет меня полным именем. — Достаточно было объяснить главные задачи и периодизацию конкисты, но вы, естественно, пошли дальше. Похвально, похвально, — Каменский задумчиво потирает бороду с проседью, а я не могу даже вежливо улыбнуться ему в ответ, — у вас отличный словарный запас для второго курса. Надеюсь, в следующем году вы продолжите в том же духе. И всем остальным…

Нет-нет-нет! Я мысленно группируюсь, пропускаю вдох, будто, если не дышать, время замрет, и профессор заткнется. Но он подается вперед, облокачивается на стол, обдав меня резким запахом дешевого одеколона, а затем, строго оглядев студентов, открывает рот.

Боже, я готова умолять, только бы меня не ставили в пример и не привлекали еще больше внимания. Но Каменский хвалит при всех, не понимая, что делает мне только хуже. Я вся сжимаюсь от его слов, горблюсь сильнее и даже зажмуриваюсь. Не хочу ничего видеть и не вижу. Правда, это не спасает от колючих смешков и гулкого шепота, который бьет мне в спину. Во рту появляется привкус горечи. Тело каменеет, но я слишком ярко чувствую, как пульсирует вена на моей шее. У меня пекут глаза, и, чтобы не разреветься перед всеми, я молча выхватываю зачетку из рук профессора, сгребаю конспекты и, закинув на плечо рюкзак, спешу убраться из аудитории.

Прямо за дверью по привычке останавливаюсь, чтобы натянуть на голову капюшон и, как щитом, отгородиться тетрадками от целого мира. Я прячу мокрый взгляд в пол и становлюсь серой тенью, чтобы незаметно пересечь коридор. Вот только мне, точно индейцам от конкистадоров, не спрятаться, не скрыться.

В меня, как в королеву инков, под гнусный шелестящий шепот со всех сторон летят ну разве что бумажки, а не бамбуковые стрелы. Дай этим злыдням вилы в руки, загонят тут же на костер с криками «Ведьма!». Ну или какими похуже — в этот момент на меня как раз льется грязь обо мне и моем отце. Даже кажется, что я тону в ней, что меня засасывает в болото, тянет на дно, но я настырно пру вперед. Не отвечаю. Пыталась — не помогло.

На ватных ногах сворачиваю за угол в надежде, что в старом крыле не встречу никого. Остается всего пару зачетных недель, и я с чистой совестью смогу запереться дома на два месяца, а там, может, и полегчает. Все ведь рано или поздно забывается, так? Вот только из головы совсем вылетает, что у выпускников-международников сегодня предзащита. Как раз там, куда я иду.

В результате я с ходу попадаю под расстрел пары десятков глаз, и меня окружают цепные псы Бессонова — почти бритоголовый Денис Книжник, которого по насмешке судьбы не наградили при рождении мозгом, чтобы тот осилил хотя бы одну книгу, кроме «Плейбоя», и патлатый Савва Остроумов со скользкими шуточками ниже пояса. Они хором тянут протяжное «у-у-у» и преграждают мне путь на радость всей «стае», как они любят себя называть.

Спроси у любого студента (кроме меня и ботаников, которых они задирают), тот скажет, что стая — это круто. В стаю попадают лишь избранные и только с одобрения их вожака Бессонова. Чаще всего это игроки из университетской команды по регби, но иногда там оказываются и профессорские детишки, мажоры со связями и всегда самые красивые девчонки. Последние обычно водятся в стае временно, и их «изгнание» проходит довольно (позорно) болезненно, но это не мешает всем остальным подружкам мечтать туда попасть.

Если говорить прямо, то я их всех ненавижу. Потому что все они недалекие, зацикленные на себе понторезы, которые самоутверждаются за счет физически более слабых объектов. Меня, например.

Один толчок прилетает мне в плечо, и я стискиваю зубы так, что сводит челюсть. Второй — в спину, и я пропускаю вдох, чтобы не сорваться, не ответить. Знаю, что будет только хуже, проходили.

— Подруга, а тебе на людях не мерзко появляться? — плюет в лицо Книжник и ловит толстыми потными пальцами мой подбородок.

Я резко отшатываюсь от него. Кровь в венах гудит, как высоковольтное напряжение, бегущее по проводам, но я продолжаю сглатывать протест. А про себя так не к месту отмечаю, что его короткий ежик отливает рыжим. Вместе с крашеным Саввой и темноволосым Бессоновым они могли бы стать новой «Виагрой», почему нет?

— Я б такого папашу сам ночью подушкой придушил, — точно ядовитая змея, шипит на ухо Остроумов, подкравшись со спины.

Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти больно впиваются в кожу. Кривлюсь от противного дружного смеха гиен, который режет слух, точно скрип мела по доске, и упорно смотрюемув глаза. Бессонову по кличке «Бес».

Неужели это приносит ему хоть сколько-нибудь удовольствия? Изо дня в день наблюдать одно и тоже.

Его подруга, Софа Лазарева, с белокурыми, как у куклы Барби, волосами подключается по сценарию с нехитрыми оскорблениями, которые я уже выучила наизусть.

— Ты язык проглотила? — бьет по ушам ее грубый, будто прокуренный, голос, который плохо сочетается со смазливой внешностью. — Или сказать нечего?

А он по-прежнему смотрит, не моргая. Не понимаю. Бессонов ведь начал первым, и я даже почти искренне считаю, что имел на это право. Но с тех пор он не сказал мне больше ни слова.

— Передай-ка папаше, чтобы почаще по сторонам смотрел, — летит мне в спину от его дружка-амбала-Книжника, когда я, изловчившись, ныряю тому под руку.

Фыркнув, уже заношу ногу, чтобы сбежать, и почти ощущаю вкус свободы, когда меня вдруг дергают за портфель назад, и я всем весом приземляюсь на копчик.

Черт.

Это больно и стыдно. Лицо горит, я, как ни пытаюсь сдержаться, кривлюсь от удара, и ощущаю металлический привкус во рту — кажется, случайно прикусила щеку. Мои тетради оказываются разбросаны по полу, и по одной из них демонстративно топчется Книжник, а меня разве что не трясет от злости.

Я обязательно пожалею об этом, но…

— Нравится? — почти рычу Бессонову сквозь стиснутые зубы, поймав его темный взгляд, прожигающий мой лоб.

Который снится мне каждую ночь.

Я не жду ответа. Быстро сгребаю конспекты в охапку и, сквозь боль вскочив на ноги, бегу, бегу, бегу прочь…

Прихрамывать я начинаю лишь на улице, когда адреналин сходит на нет. Я замедляюсь, перехожу на шаг, крепче обнимаю тетради и в страхе оглядываюсь по сторонам. На остановку не иду, потому что туда заворачивает целая толпа моих однокурсников вместе с бывшей подругой Викой Медведевой, которая до сих пор пытается отмыться от общения со мной и вписаться в компанию. Спойлер: безуспешно.

Засунув наушники в уши, я перехожу дорогу и полтора часа «прогуливаюсь» до дома. Зато разгребаю по плейлистам подборку новых песен — везде надо искать плюсы.

Только весь позитивный настрой летит в пекло, когда, сбросив кеды, я, устало передвигая ногами, захожу в гостиную, которая объединена у нас с кухней, и в очередной раз обнаруживаю отца, спящим на диване. У его ног стоит открытая бутылка коньяка, на полу разбросаны зачеркнутые-перечеркнутые рукописи, из колонки тихо играет его любимый Брамс, придающий унылости и безысходности атмосфере в доме.

Папа которую неделю подряд пытается поймать вдохновение, заменив компьютер старой доброй бумагой. Он будто не понимает, что издательству не нужны его книги. Больше нет. Не после всего.

— Лиза? — сквозь полудрему и дрожащие веки зовет он, когда я, вздохнув, укрываю его пледом. Зовет и снова погружается в глубокий сон с мечтательной улыбкой на лице.

Пусть хотя бы там ему будет хорошо.

— Нет, пап. Мама давно ушла от нас, — едва сдерживая слезы, шепчу и сглатываю подступивший к горлу ком.

Я поднимаюсь к себе, думая о том, что все изменилось с тех пор, как папа «убил» своего главного героя, благодаря которому двадцать лет оставался одним из самых востребованных авторов детективного жанра в стране. Михаил Ланской создал следователя по кличке Барин примерно за год до моего рождения и с тех пор больше не вспоминал о своей профильной специальности инженера-строителя.

Папа «убил» Барина, потому что устал от него, как сам сказал. Правда, он не подумал о том, что вместе с героем может уйти и успех.

Первая же книга о молодой журналистке с синдромом Туретта провалилась еще на этапе предзаказа, и по итогу бó‎льшая часть тиража застряла на складе издательства. Преданные читатели не простили папе плохой конец длинной саги, а новые попросту не появились — в эпоху слэша и драконов детективы Михаила Ланского оказались архаичны, как и само это слово. Еще бы кто-то из них понимал, что это за синдром такой.

Тогда прозвенели первые звоночки.

Папа сильно загнался из-за плохих отзывов. Он намертво засел перед белым экраном, чтобы написать новый хит. Спойлер: безуспешно. Скоро на его столе поселилась пузатая коньячница, но знаков в вордовском документе с рабочим названием «Бестселлер» не прибавилось. Потом бурные ссоры с мамой стали чередоваться с папиной депрессией. По итогу он просрочил сдачу рукописи и влез в долги, а мама с вещами ушла к своему боссу, чтобы вместе с ним покорять столицу. Она позвала меня с собой, пообещав, что мне всегда найдется место в ее новой жизни и доме, но я осталась.

Зачем только? Если папу от беды я так и не уберегла.

Переодевшись в домашнюю пижаму с изображением того самого Барина (из остатков мерча к папиным книгам), я выглядываю в окно спальни, откуда хорошо видно не только наш задний двор, но и соседский — двор Яна Бессонова, с которым мы с детства делим таунхаус с общей несущей стеной.

Моя спальня находится как раз напротив его спальни. И я всегда знаю, что у него на душе из-за громкой музыки, доносящейся оттуда. Я знала, когда и под какие песни он готовится к лекциям, а когда тренируется и набирает форму к очередным соревнованиям. Я знала, когда у него собираются придурки-друзья, когда он ссорится с девушками, которых устала считать еще года три назад. А когда у него появляется новая — знала точно, потому что первый секс всегда случался под аккомпанемент неизменной «Far away» от «Nickelback».

Я знала его так хорошо, что ненавидела. С четырнадцати лет. С того самого момента, когда наутро в день своего рождения я посчитала себя достаточно взрослой, чтобы признаться вечно хмурому соседскому мальчишке в любви, а тот ответил лишь короткое «знаю» и больше не взглянул в мою сторону. Даже здороваться перестал.

Я привыкла его ненавидеть — так я считала. Но что я знала о ненависти?

Сейчас смотрю сверху вниз на Бессонова, который поливает землю, где обычно растут любимые розы его матери — вот-вот должны взойти. Он делает это без майки, несмотря на июньскую прохладу. И у меня сжимается сердце, как только подумаю о бедной тете Наташе, но это не мешает мне засматриваться на его загорелую спину и рельефные плечи — с тех пор как Ян стал капитаном университетской команды по регби, он заметно возмужал.

И едва я успеваю подумать об этом, как тот резко оборачивается назад, будто чувствует, что за ним шпионят. Он ловит меня с поличным, а я с гулким выдохом отступаю на шаг за занавески.

Сердце колотится навылет, в груди жжет, учащается дыхание. Я даже на расстоянии, даже через стекло за одно короткое мгновение ощущаю тяжесть его взгляда, который меня не отпускает. Воздух плывет, как будто плавится. Перед глазами взрываются темно-красные вспышки. Уши закладывает от давления, и я точно знаю, что это из-за Бессонова.

Трудно признать, но всямояненависть сейчас кажется детской и глупой, потому что уегоненависти есть весомый мотив. И она бездонна, как Марианская впадина, судя по доносящейся из его мощных колонок «Я ненавижу все в тебе» группы «Three Days Grace».

Ян Бессонов ненавидит меня до луны и обратно с тех самых пор, как из-за моего папы его мать оказалась прикована к больничной койке. А я соврала ради единственного дорогого мне человека.

Глава 2

Ян

Ага, я уяснил и прошлые пару десятков раз.

— Как ты? — разбивает мою уверенность простой вопрос.

Как я? Я теряюсь, потому что никто давно не спрашивал у меня, как я. Именно я. Как состояние мамы, как буду бороться с несправедливостью, как собираюсь оплачивать счета — это я слышу едва ли не каждый день. Но уже давненько никто не утруждал себя вопросами, что происходит со мной.

— Нормально, — бросаю, поджав губы, так как попросту не нахожу, что ответить.

Василич не лезет в душу, но будто бы все читает между строк. Кивает и садится за стол с важной миной, а я даже злиться на него не могу. Потому что он, в отличие от моего настоящего отца, хотя бы делает вид, что его волнует моя участь. И всегда волновала.

Это ведь тренер подтянул меня в регби. Благодаря ему я поступил в универ на бюджет и сумел отказаться от отцовских денег, которые воняли ложью и ледяным безразличием.

В школе я играл в волейбол. Довольно неплохо играл, кстати. Поэтому, когда Алексей Василич по фамилии Краснов пришел искать юные таланты, наш физрук предложил посмотреть меня в деле. Я был только за — знал, что в волейболе особых высот не достигну, просто потому что не вырасту выше ста девяноста сантиметров. Не в кого. А там перед выходом в профессионалы обычно конкретный такой отбор идет по физическим показателям. В регби, как мне доходчиво объяснили, было важно другое.

Я попробовал, мне понравилось. Стало даже получаться. К выпускным экзаменам я набрал хорошую форму и мог уже попытаться надрать задницу парням из универа. Не всем, конечно, но мог. Потом последовало несколько лет укрощения собственного эго, драк, бесконечной физподготовки и ожесточенных споров с тренером, чтобы в прошлом сезоне стать-таки капитаном и вывести команду в финал студенческого чемпионата России. Для «Южных волков» это на самом деле серьезное достижение и хорошая заявка на будущее. Только уже без меня — финальные матчи регионального кубка станут моим последним вкладом в «Волков» после выпуска.

— Ты же знаешь, что английские скауты и агенты просматривают команды со всего мира? — как ни в чем не бывало говорит тренер.

— Ага.

Не понимаю, к чему он ведет.

— В том числе из России.

— И че?

— Ниче, — повторяет за мной, — тобой заинтересовался один из английских клубов. Обещают посмотреть тебя на финале в Сочи.

Еслимы попадем на финал в Сочи.

— Зачем?

— Твою налево, Бессонов! Ты у Книжника слабоумием заразился или как?

— Я не принял предложение пензенского «Локомотива», говорил же вам, что сейчас меня это не интересует и…

— Пенза не такой приятный город, как Манчестер, — настаивает он.

Я хмурю брови и пытаюсь переварить все, но оно, блин, сворачивается в желудке, как забродивший кефир. После всех событий я перестал думать дальше, чем на день вперед. Сейчас меня мало интересует спортивная карьера или будущее дипломата. Лишь бы мама очнулась — другого ничего не нужно.

— Ладно, отдыхай. Толку от тебя все равно никакого сегодня.

— Я могу вернуться на тренировку? — злюсь непонятно за что на самого себя.

— Нет. Русским языком говорю — домой езжай и выспись, как следует. На зомби похож, народ мне пугаешь. Еще капитан, называется.

Спорить с тренером бесполезно, но я все же спорю. Довожу его до белого каления, особенно и не стараясь, но и у самого пригорает, потому что тот правду рубит жестко. В раздевалку я влетаю, как гребаный торнадо: сношу скамейку и с психом отыгрываюсь на дверце личного шкафчика. И холодный душ мне не помогает. Лишь по дороге в больницу я выдыхаю — вынужденно. Просто не хочу, чтобы мама видела меня таким. Даже если она ни хрена не видит.

Я прошу сиделку оставить нас и осматриваюсь в палате. За те сорок восемь часов, что я не был здесь, ничего, конечно же, не изменилось. Мама по-прежнему не открыла глаза, не улыбается, не треплет за волосы, будто мне снова шесть. Не шелохнется. Трубок, торчащих из ее тела, меньше не стало. А мониторы все так же издают монотонный писк, который и без черепно-мозговых травм вводит в коматозный ступор. И я бы даже лег рядом. Забил на всех большой и толстый и остался здесь, с ней, если бы не слышал в голове ее голос.

«Сынок, ты у меня самый сильный»

«Ты справишься, малыш»

«Подумай, что еще ты можешь сделать, если тебе кажется, что уже сделал все, что мог»

Мой взгляд скользит по ее безмятежному лицу, по тонким рукам, лежащим поверх больничного одеяла, и потускневшим волосам, за которыми она так трепетно следила. Сильно в глубине души я радуюсь, что Краснов все же выгнал меня с тренировки, и я приехал сюда. Потому что я все чаще стал избегать этих поездок. Потому что я заблудился в своих мыслях и в собственном доме. Потому что эти три месяца оказались похожи на бесконечный бег в темном туннеле, в конце которого вот-вот погаснет свет.

Как рассказал мне интернет, принято считать, что люди выбираются из коматоза до пяти недель. Все остальное — сценарии для фантастических фильмов. Мама без сознания уже тринадцать. Кома четвертой степени, три остановки сердца и реанимация. Самый вероятный прогноз — смерть, если по-человечески и без заумных терминов.

Сейчас ее жизнь, если это можно так назвать, напрямую зависит от машин. Ее пичкают препаратами, чтобы поддерживать работу организма. С ней делают упражнения, над ней проводят тесты, как над лабораторной крысой.

И все из-за одного ублюдка.

Ланского.

Который не ответил за дерьмо, что сотворил. И не ответит, судя по тому, что всем насрать.

Со злости мну стебли ее любимых роз, царапая руки шипами. И зачем я вообще таскаю в больницу цветы? Кстати о них. Скосив взгляд к окну, за которым сгущаются тучи, я замечаю очередной букет цветущей травы, которая даже не пахнет — я уже проверял. В прошлый раз ни сиделка, ни медсестра так и не признались, кто передал веник, а я им откровенно и безрассудно угрожал. Их толстокорую совесть оказалось не пронять, хотя вообще-то я имею право знать, так ведь? Не папашка же заказывает из Израиля?

Сжав кулаки, чтобы снова не начать с ходу на всех орать, я как раз направляюсь в сестринскую, когда в конце коридора замечаю знакомого лечащего врача и…

Ланска́я? Какого?

Наши взгляды скрещиваются, как рапиры. Секунда-две на понимание, и сучка пугается — издалека замечаю, как округляются у той глаза, как она пятится-пятится назад.

Струсила?

Я будто в замедленной съемке вижу, что она разворачивается, прячется в худи и топит в сторону лестницы, а меня резко бросает вперед. Я не обращаю внимания на слова медсестер, не здороваюсь с врачом. Бегу, мчу за ней. Через дверь. Вниз два пролета. Ловлю тень. Силуэт. Торможу за руку, сдергиваю капюшон и смотрю в бесстыжие глаза. Серые, как грязный асфальт.

— Отпусти, иначе буду кричать, — тихо, сквозь зубы выдает с рычанием.

— Кричи, сколько влезет.

И желательно изо всех сил.

Глава 3

Ян

— Совсем страх потеряла? — Я заламываю обе ее руки за спиной, и Ланская врезается в меня грудью, которую, судя по ощущениям, она все же где-то потеряла.

Девчонка оказывается слишком близко, в каких-то сантиметрах, и я с удивлением отмечаю, что от нее не пахнет. Совсем ничем. Ни модными вонючими духами с феромонами, ни всякой косметикой с отдушкой, ни пóтом, ни едой, ни фруктовой жвачкой. Разве что чистой одеждой и свежестью, и это кажется странным. Я пальцами ощущаю, как под тонкой кожей бешено бьется пульс, хоть Ланская и старается изображать вселенское спокойствие. Я, черт возьми, с наслаждением наблюдаю, как у нее от боли дергаются уголки рта, как она пытается сдержать шипение и раздувает ноздри, а на лбу выступает вена. Но молчит. Почему она, сука, молчит? Обещала кричать ведь!

— МНЕ. БОЛЬНО. ТУПОЙ ТЫ, ПРИДУРОК! — это слетает с ее губ негромко, но каждый слог лупит меня пощечинами.

— Врешь, — ухмыляюсь я в ответ легко, будто мы здесь шутим, а сам лишь крепче сдавливаю пальцы. Я ненавижу ее всей душой, особенно сейчас, когда она не сдается, хоть и проигрывает. — Но ты в этом профи, да?

Вспышка в колючем взгляде и вмиг расширившиеся зрачки говорят о том, что все она понимает, пусть и продолжает делать вид, нахмурившись, что нет.

— Если у тебя есть какие-то претензии, то можешь изложить их официально в заявлении в полицию. — Она трепыхается, словно беспомощный плюшевый кролик в предсмертной агонии, вокруг которого один за другим смыкаются кольца удава, ломая ему кости, чтобы легче было глотать.

— Смотрю, язык у тебя на месте, — сощурившись и склонив голову набок, произношу я. — В универе не совала бы его в задницу, может, и не казалась бы такой жалкой.

И это контрольный, после которого срабатывает детонатор, и ее рвет на части. Ланская краснеет, дует щеки, рычит не своим голосом, а я, ведомый какой-то черной магией, отвлекаюсь на это и пропускаю запрещенный лоу-кик.

Адская боль в один миг сводит все ниже пояса. До скрипа стиснув зубы, я с рваным выдохом складываюсь пополам и упираюсь ладонями в колени, чтобы тупо не сдохнуть. Челюсть сводит — так сжимаю зубы, сердце бьется навылет, будто ставил рекорды на стометровке, а это всего-навсего красный «конверс», зарядивший мне по яйцам. Быть слабым я, правда, позволяю себе не дольше пары секунд. И стерву, что пытается проскользнуть мимо, не упускаю — перехватываю под локоть на две ступени ниже меня.

— Не смей больше появляться здесь. Увижу — убью.

Уверен, мой взгляд напрямую транслирует кипящую ненависть, которая распирает грудь. И Ланская вроде бы даже пугается, но это не мешает ей плюнуть в меня — в прямом, мать ее, смысле — и пуститься наутек. Чтобы потом, на безопасном, по ее мнению, расстоянии длиною в лестничный пролет, задрать вверх нечесаную голову и крикнуть мне:

— Я Наташу тоже люблю! Она, в отличие от тебя, потрясающий человек, — и затем добавляет тише, будто бы для себя: — Она готовила мне черничные пироги, когда мама ушла.

И сбегает трусливо, пока я, корчась, стою, точно оглушенный. И не потому, что знаю теперь, куда кочевала мамина кондитерка, которую она готовила вроде бы для коллег из детского сада, а потому что Ланская, наверное, единственная из всех, кто в последнее время говорил о маме в настоящем времени.

Тетя Наташа была клевой. Жаль, что с ней такое дерьмо произошло, — сказал недавно Дэн.

Печально, что я не успела ближе познакомиться с твоей мамой,— несколько недель подряд болтала Софа без остановки.

И че, дом-то теперь весь тебе достанется? Или папаша объявится?— перед тем как отхватить по морде, спросил Остроумов.

Меня от их слов выворачивает наизнанку. Все ее будто заживо похоронили, хотя ее сердце по-прежнему стучит!

И все из-за этого жалкого урода, великого писаки Ланского, который после случившегося едва ли не рыдал у скорой с криками, как ему жаль. Зато, когда примчал его адвокатишка, тот сразу заткнулся и по итогу не подписал ни одно признание. Он заявил, что, выпив коньяка, крепко спал дома, пока его тачка, которую он забыл поставить на ручной тормоз, медленно скатилась к склону и сотворила весь этот ад. И не нашлось ни одной годной записи с камер, чтобы опровергнуть его слова!

Черт бы его… И без ста граммов понятно, что тема с машиной-убийцей — это хрень на постном масле, но я ничего не сумел доказать. Пробовал. Не раз. Ни денег, ни сил жалко не было. Не вышло.

Как итог: мать в коме, урод на свободе. И он, и его дочурка, которая каждый день лет с тринадцати моталась вечером по району на роликах — знаю, потому что часто в это время возвращался домой после тренировок, а конкретно в момент икс, блин, охраняла папочкин сон.

Ложь. Ложь. И еще раз ложь.

С размаху вписав кулак в бетонную стену, я матерюсь под нос и слышу, как звонит телефон в заднем кармане. Отец. Что ему надо? Приходится выдохнуть несколько раз, чтобы с ходу не послать его на хрен.

— Чем ты занят таким, что ответить не можешь? — вместо того, чтобы спросить, как дела, он нападает на меня. По-другому не бывает.

Разговор выходит коротким, впрочем, как и всегда. Я уже даже не огрызаюсь — просто не трачу силы на это. Деньги, выплаченные Ланским по постановлению суда, закончились слишком быстро. Хорошую палату для мамы, сменных сиделок и круглосуточный уход я не потянул, поэтому пришлось просить о помощи отца, который перевел ее в другую больницу к какому-то знакомому именитому врачу.

И я ненавижу это.

Я уже очень давно не притрагивался к его подачкам, перебиваясь разными шабашками. На машину, пусть и не новую, сам накопил, хотя все вокруг считают, что с таким отцом, как у меня, не нужно напрягаться. Я ни с кем не спорю. Они могут думать, что хотят, но изменять принципам я не буду. Отец ушел от нас десять лет назад, и с тех пор я его не видел. Мама в коме — все еще недостаточный повод, чтобы приехать.

Когда я ловлю в коридоре врача и слышу очередной набор сухих терминов, желание убиться в хлам множится под кожей. Спустившись на парковку, я несколько минут смотрю на счесанный бампер с вмятиной, которую придется выдувать и полировать. Звоню Вéталю, двоюродному брату Саввы, в детейлинг, где частенько пропадаю в последнее время — за пару ночных выходов в неделю с заказов можно поиметь тысяч двадцать-тридцать. Беру заказ на сегодня и прошу помочь со своей тачкой, а то негоже светить таким видом. Лишь после сажусь за руль, правда, все еще выпадаю из реальности — подвисаю и не завожу мотор. Адски хочется курить, но я обещал матери, что брошу. Открываю окно, терплю, дышу. И лишь тянусь к ключам, как слышу знакомый писк.

— Да отвали ты!

Дьявол! Ланская! Опять она!

Меня едва ли не выворачивает от одной ее тени, и все же я не могу развидеть то, что уже маячит перед глазами. Из ушей вот-вот повалит пар, но я поджимаю губы, глядя, как ту задирает какой-то левый тип. Как он толкает ее, бодается с ней, а Ланская верещит, будто ее горячо хранимой девственности прямо сейчас и лишат. Уверен, там цветы никто еще не рвал, да кто на нее позарится?

Я моргаю, но Ланская никуда не исчезает, как бы этого ни желал. И, черт возьми, я ненавижу ее всей душой, но всеобщая одержимость сделать ей больно уже до дрожи меня раздражает. Почему всем вообще есть до нее дело?

Да, у нас небольшой город, и новости разлетаются быстро. Да, многим тупо заняться нечем, кроме сплетен, вот и плодят дерьмо без остановки. Но это, блин,моямать имояненависть. И меня жутко бесят даже мои друзья, которые считают, что имеют право ненавидеть Ланскую.

Не имеют.

Как и этот урод, который откровенно домогается ее. Хотя тут ненавистью и не пахнет — тупая похоть.

Злость заполняет легкие, и я выдыхаю ее паром на лобовое. Мне башню рвет в два счета от такой херни. Я до сих пор не могу забыть, как еле успел отбить маму, которая ждала меня после работы в парке, когда к ней те ублюдки прикопались. За малым не проехался по ним. Пару раз. Но ногу одному все-таки отдавил.

— Отвали от нее, — еще на полпути я повышаю голос, потому что ладони мудака лежат на огромной заднице Ланской в мешковатых джинсах, а от дерзости, с которой она плевалась в меня, не осталось и следа.

Тип лениво оборачивается и смотрит на меня, как на мусор, но весла свои убирает.

— А тебе какое дело? Иди куда шел, чувак, — намекает мне валить на хрен.

— Села в машину! — не глядя на него, рявкаю нарывающейся на неприятности дуре, и та куда-то мигом ретируется. Хорошо, повторять дважды не приходится, потому что она явно путает берега. Не понимает, с кем можно шутить, а с кем нет, и если я по-серьезному не трону, то другие… хотя мне порой кажется, она своей тупостью и меня до греха доведет.

— Слушай, чувак, — вмазать бы ему за его это «чувак», — я знаю тебя. — Он шагает ко мне, понижает голос, будто собирается по-дружески шепнуть какой-то секрет. — И знаю, что натворил ее папаша. Я могупоиграть, — он выделять это слово особенно липко и противно, и я почти чувствую запах гнили от него, — с ней, но, если ты хотел бы сам… — Он подмигивает. Сука, он мне подмигивает! — Я постою на стреме.

— Правильно я понимаю, — сжимая кулаки в карманах, я пытаюсь хотя бы внешне остаться спокойным, — что ты предлагаешь мне поиметь девчонку?

В ожидании ответа напрягается каждый мускул в теле. Нервы звенят, виски пульсируют, кожа зудит. Я способен на многое в этой жизни, но есть разумные — и не очень — пределы. А это за гранью. Далеко, очень далеко за чертовыми границами.

— Да ну, — он тихо ржет, поворачивает бейсболку козырьком вперед, потому что срывается дождь, — вариантов много, чтобы она не смогла ничего доказать.

Прямой ему в челюсть летит вместе с последним слогом. Один удар, второй, третий, и кровь — не знаю, моя или чужая — смешивается с усиливающимся дождем. Ее железный запах проникает мне в ноздри и разносится с адреналином по венам, заводя и одновременно с тем успокаивая меня. С недавних пор я нахожу покой в хаосе.

После пятой встречи с моим кулакомчувакперестает сопротивляться и заваливается на промокший асфальт. Только меня это не останавливает. Вспышка. Уроды, толкающие мою мать. Вспышка. Отец, который вместо встреч присылал маме деньги на мой шмот. Вспышка. Пацаны, что каждым тупорылым словом или действием делают только хуже. Вспышка. Софа, от нытья и тупых проблем которой уже тошнит. Вспышка. И перед глазами опять намертво стоит сцена из той самой темной ночи, когда я теряю единственного человека, которого люблю.

Яблоки, зеленые яблоки по всей дороге.

Она была похожа на мертвую. Там, на земле, в луже крови, она была похожа на мертвую как никогда. Мне снится это каждый день: она умирает, лежа в палате, а никто этого даже не замечает. Потому что она уже…

Мысль прерывается, я внезапно падаю в сторону, больно приложившись спиной об асфальт, и затем перекатываюсь на другой бок. Вспышка. И я оказываюсь на больничной парковке — лежу в луже, а надо мной стоит нечто с огромными глазами по пять копеек. Как у совенка.

Когда я понимаю, что это Ланская смотрит на меня сверху вниз, уперев руки в бока и хмуря брови, мне становится смешно. Я впечатываюсь затылком в бетон и хохочу изо всех сил.

— Откуда ты вообще взялась? Больная, что ли? Зачем ты полезла, а?

В мыслях я трясу ее за плечи, чтобы выбить душу вместе с трухой, которой у той забита башка, но…

— Когда бык разъярен и теряет контроль, на арену выпускают специально обученных коров, которые уводят неадекватного быка в стойло.

Чего? Я даже не моргаю, пытаясь понять, что она несет.

— Что, блять?

— Это коррида, — она пожимает плечами так просто, будто ничего необычного и не сказала, — правила корриды.

Я пытаюсь найти на ее лице хотя бы какие-то намеки на сарказм или юмор, но тщетно. Она точно поехавшая на всю голову.

— Ты пиздец странная.

Но ей, кажется, плевать, что я думаю о ней. По крайней мере, вместо того чтобы слушать меня, она толкает ногой валяющееся рядом тело и шумно выдыхает, когда оно подает признаки жизни.

Я поднимаюсь и бесполезно отряхиваю джинсы от грязи — они все равно промокли. На мудака даже не смотрю, он заслужил каждый удар, и плевал я, если вдруг обратится в ментовку. Хотя не обратится. После того, что предлагал, — нет.

— Эй, больная, — я не знаю, зачем зову ее. Просто она поднимает на меня взгляд, и я вновь подвисаю на одну лишнюю секунду. Глаза у нее бешеные. Раньше не замечал, наверное.

— У вас все в порядке? — раздается где-то за спиной.

— Ян, ты, что ли? — я узнаю голоса знакомых парней из универа.

И пока отвлекаюсь на миг, Ланская накидывает капюшон на голову и, как черный плащ, исчезает в сумерках.

Глава 4

Мика

Внимание, о котором я, как и любая второкурсница, так сильно мечтала, стало ненавистным. Я старалась превратиться в тень, чтобы слиться с серыми стенами. Я так горячо желала, чтобы меня попросту никто не замечал. Но Бессонов запустил необратимый процесс, и теперь каждый после вожака стаи и самого популярного парня универа посчитал нужным ткнуть меня носом в дерьмо.

— Я знаю, что это сделал он, — белым шумом шелестел в ушах его злющий голос. — Я знаю, что ты соврала. — Вкупе с болью это звучало как обещание бесконечной ненависти, которое он держал. И несмотря на все это, я ни о чем не жалею. Это былмойвыбор. Ради папы я соврала бы снова.

Резко отскочив от летящих в меня брызг, которые, обогнав, оставляет за собой черный автомобиль, я успеваю перебрать в голове пару десятков неласковых слов и от обиды показываю ему вслед средний палец. И тут же прячу его, когда понимаю, что у машины загораются стоп-огни. Даже пячусь вместе с видавшим виды мерином, который сдает назад, потому что знаю его хозяина. У какого еще придурка в городе на заднем стекле будет наклеен страшный зубастый волк?

— Далеко, смотрю, не уплыла, — раздается из опущенного окна автомобиля, откуда выглядывает самодовольная (и совершенно, блин, сухая) морда Бессонова.

— Отвянь, — отмираю я и, наплевав на лужи по щиколотку, иду дальше, но меня снова подрезают.

— Сядь, есть разговор.

— Мне не о чем с тобой говорить.

Бросив это, я оглядываюсь по сторонам, чтобы понять, как перепрыгнуть болото, окружившее меня, но не тут-то было. Очень внезапно раздается автомобильный гудок, который сильно бьет по барабанным перепонкам, и я подпрыгиваю на месте.

— Ты в своем уме? — яростно шиплю я на Бессонова.

— С утра был. Садись.

Он тянется к двери и толкает ее, а мне становиться лишь страшнее сделать один-единственный шаг.

— Я мокрая.

— Я очень рад, что нравлюсь тебе, но…

Идиот.

Я уже собираюсь отступить назад, только бы избавить себя от неприятной компании, когда у меня от затылка и вниз до самых пяток разбегаются мурашки.

— Мика! — Во всем виноват его голос, которым Бессонов произносит мое имя.

Он вообще звал меня когда-то по имени?

Я вроде бы и взвешиваю в голове варианты, как избавиться от него, на деле же… разве у меня есть другой выход? Вокруг стремительно темнеет, дождь усиливается с каждой минутой, а промокшие ноги грозят насморком и температурой. В машине Бессонова хотя бы тепло и сухо.

С этой мыслью я падаю на переднее сиденье, и в нос бьет резкий запах кожи и приторного ароматизатора из пузырька, свисающего с зеркала заднего вида. А я напрягаюсь и дышу через раз, потому что обивка салона напоминает те самые жуткие офисные диваны, на которых не шелохнешься без непристойных звуков.

Каждая клеточка в моем теле кричит мне бежать оттуда. Но я остаюсь.

Машина трогается с места, а Бессонов по-прежнему молчит. Тишину между нами нарушают лишь гневный стук капель дождя по лобовому и сильно приглушенная песня группы «Bring Me The Horizon», которую я часто слышала из-за стены. Но я не возражаю, пусть Ян и дальше пялится на дорогу — она скользкая, лишним не будет. Я слишком напряжена для диалогов.

И имею право!

Сколько раз мы с вожаком стаи находились так близко друг к другу? Один раз, когда он включил Отелло? Но и там была целая толпа зрителей. Второй раз в четырнадцать тоже вряд ли считается — он разбил мне сердце за три жалкие минуты, а потом я уже изо всех сил улыбалась ему с Наташей, которая привела сына с собой, чтобы поздравить меня с днем рождения. Она даже не догадывалась, как сильно я не хочу видеть того, кто хладнокровно убил мою детскую симпатию. И вот сейчас я сижу рядом снимтак близко, что могу разглядеть выведенное курсивом слово «судьба» на английском у него за ухом. Таких мелких татушек на его теле много. Я насчитала семь на пляжной фотке, которая случайно попалась мне в интернете: «спорт» на голени, «семья» под сердцем, «свобода» на тыльной стороне руки, между большим и указательным пальцем. Еще была «сила» на плече, «братство» на шее, «жизнь» на запястье и эта самая «судьба». Но, по-моему, их определено больше. Я так думаю.

Сейчас каждая черта Бессонова кажется мне острее, чем раньше, а сам он весь — злее и жестче. Он мало походит на приукрашенный мной в фантазиях образ немногословного соседа из детства, но и того, кого я часто видела из окна, плохо напоминает. Может, потому что не светит голым торсом с кирпичным прессом? Он одет в тонкий черный свитер под горло, а его неприлично длинная челка, которую тот на игре часто закалывает невидимками, свободно падает на лоб и сливающиеся с темнотой глаза.

— Не пялься, — бьет по натянутым нервам его резкий голос. Он даже не смотрит, просто двигает губами, а я вжимаюсь в сиденье с ужасным скрипом.

— Думаешь, я не знаю, как ты помял бампер? — отбиваю я, используя единственный доступный в моем арсенале козырь. Надеялась, не придется или останется на финал, но не прошло и пяти минут, как я использую тяжелую артиллерию.

Ну, в общем, его задний бампер соотносится в моей голове со снесенной оградой у нас на подъездной дорожке и подавленными пионами, которые остались от мамы, любившей ухаживать за цветами, и которые зацвели без всякого ухода, чтобы окончательно свести папу с ума.

— Туше, — ухмыляется Бессонов поистине бесячей ухмылкой, задрав брови так высоко, что те должны бы вылезти на затылок.

А я не могу перестать сравнивать его с тем, кто так долго жил в моей голове, чтобы осознать одну простую вещь — у них нет ничего общего. Даже запах другой: раньше Ян пах литрами «The One» и сигаретами, но я уже давно не видела его курящим. Вокруг него теперь витает лишь аромат порочности и раздражающей наглости, замешанный в гремучем коктейле с леденцами, которые Ян с недавних пор жует пачками. Сегодня, кстати, они точно мятные, а в тот день, когда он чуть не свернул мне шею, были вишневые. Смешно, да, что я помню все эти мелочи?

— Могу я узнать, зачем ты таскаешься в больницу? — спрашивает он подозрительно спокойным голосом, который обещает мне ураган. У него резко обозначаются скулы, раздуваются ноздри, и я понимаю, что все его спокойствие — одна сплошная фальшь. — Это чувство вины?

Да.

— Что?

— Вопрос простой, — разрезает жалкий метр между нами его низкий голос.

— Я тебя не понимаю, — вру слишком откровенно.

— Что непонятного? Зачем твой пьяный отец сбил мою маму, а ты соврала об этом? Причин я тоже не пойму, но фактов это не меняет.

— Я не…

Тело пронизывает дрожь, ладони бьет тремор. В воздухе зависает отчаяние. Оно пахнет опасностью и скользкой дорожкой, куда меня затягивает.

— Ты лет с двенадцати, наплевав на тусовки, каталась в это время на своих дурацких роликах. Да я чуть ли не каждый божий день тебя видел после тренировки! А в тот единственный вечер ты вдруг решила себе изменить? — Он продолжает вести машину уверенно, не отвлекается, сворачивает на сложном перекрестке, но меня кроет.

— А ты следишь за мной?

Он слишком близко подбирается к истине.

— Давай не будем о том, кто и за кем следит. Ты не устала наблюдать, как я тренируюсь, из своего окна?

Звучит как вызов, и я против воли краснею — точно знаю по горящим щекам. Значит, мое укрытие совсем не безопасное, как я полагала? Но даже если так, то что?

Что ему надо?

— Слушай, — продолжает он, видимо, догадавшись, что моего ответа не последует, — весь район знает, как бухает твой отец. И что он творит в последнее время тоже — и про разбитых гномов Романовых, и про снесенный шлагбаум на въезде. Неужели ты полагаешь, что кто-то верит в его невиновность? — Он тормозит на светофоре и, повернув ко мне голову, впивается в меня взглядом. — Неужели ты думаешь, в это поверюя?

— Неужели ты считаешь, что мне есть до этого дело? — повторяю я его едкий тон. — Если у тебя есть претензии к судебной системе…

Я вытираю стекающие с волос по лбу капли и хлюпаю носом. Меня слегка трясет, но я не понимаю, от холода это или испепеляющего взгляда Бессонова.

— Жизнь показала, что есть лишь один честный суд. И мы все там рано или поздно окажемся.

Мне приходится крепко обнять себя, чтобы хоть как-то унять нарастающую дрожь. Ян делает музыку громче и больше не заговаривает со мной, и это очень хорошо. Но я все равно до самого дома гадаю, как так вышло, что, несмотря ни на что, еду с ним в машине. Кто бы увидел из университетских, не поверил.

Оставшуюся часть пути я прикидываю в голове, что сегодня меня вряд ли хватит на главу, которую задолжала девочкам — я уже много лет перевожу зарубежные книги и фанфики и сейчас участвую в народном переводе крутой серии про одноногого частного детектива, которую у нас выпускают с большой задержкой. Тяга к расследованиям, привитая мне с детства папой, который вместо сказок про принцев читал мне Конан Дойла, неумолима — с возрастом становится только сильнее.

Уже увидев знакомый указатель, который означает, что через пять минут мы будем на месте, я бросаю взгляд на недовольного Бессонова и судорожно пытаюсь выдумать, что скажу ему на прощание. И скажу ли что-то вообще. Вроде бы и нащупываю нечто, граничащее между сарказмом и прямым текстом идти на три веселых буквы, но все не то. Уверена, что самый крутой ответ я придумаю, когда буду лежать у себя в спальне одна — просто муд по жизни.

Правда, я обо всем этом забываю, когда мы заворачиваем к нашему дому. В свете тусклого фонаря и под проливным дождем я издалека замечаю фигуру отца, который топчет выжившие пионы и купается по колено в грязи. И все бы ничего, не будь в его руках очередной бутылки.

Едва Бессонов тормозит у своего крыльца, я, не прощаясь, выскакиваю из машины и спешу подхватить папу под плечо, когда тот шатается и кренится в сторону, чтобы вот-вот распластаться в луже на подъездной дорожке. Я не поднимаю глаз, но чувствую, что Ян смотрит. Смотрит, не отрываясь, на нас, а у меня от испанского стыда сводит желудок. Тошнит, и к горлу подступает желчь, что я вообще ела сегодня?

— Папа, папуль! Пошли, пожалуйста! Тебя не должны видеть таким, — бесполезно умоляю я, потому что он снова не в адеквате, бродит на границе реальности и фантазий.

— Лизочка, она вернется ко мне… Она обязательно…

Он спотыкается на ступеньке, падает на колени, и его выворачивает прямо перед дверью, а я изо всех сил стискиваю челюсть, чтобы не последовать его примеру. Слезы стекают по щекам и смешиваются с каплями дождя, делая их такими солеными. Запах чистого влажного воздуха — единственное, что спасает от тошноты. Запах и уверенность в том, что за мной наблюдают. Поэтому я собираю волю в кулак и помогаю папе подняться. Сначала нужно спрятать его дома, потом уже все остальное. Бессонову ничего не стоит нажаловаться инспектору, и тогда отцу продлят испытательный срок. Или того хуже — заменят условный на тюремное заключение.

Папа без особых усилий засыпает на коврике в ванной, куда у меня получается его дотащить, а я утыкаюсь затылком в стену и позволяю себе громко и с надрывом разрыдаться. Я не справляюсь. Понимаю, к чему все идет, но каждый раз верю ему. Каждый раз надеюсь всем сердцем, что завтра все будет по-другому. И снова горячо ошибаюсь.

Ему нужно лечение. Я знаю, не дура. Но мне так жаль его! Я ведь помню папу совсем другим — любящим, щедрым, счастливым. Тем, кто всегда былсо мнойиза меня. Я так боюсь его предать, сделать ему хуже. Что, если это повлияет на условный срок? Я знаю, что в рамках исправления он дажедолженлечиться от зависимости, но что, если он не справится? Что, если он окончательно сдастся?

Через пять минут я кусаю губы и молча беру тряпку в руки, чтобы вымыть с пола всю грязь, которую мы за собой оставили. Поднимаюсь на второй этаж и откисаю в горячем душе едва ли не полчаса. Стекаю без сил вместе с водой вниз и, усевшись на плитку, крепко-крепко обнимаю себя. Мне даже голову держать тяжело, поэтому я утыкаюсь ею в колени.

Я уже говорила, что выбор свой не изменю. Но как порой невыносимо сложно с ним жить! Сложно и больно.

Ненавидела бы я Бессонова, сотвори Наташа что-то подобное с моим папой?

Без сомнения.

Я ненавидела его много лет подряд за гораздо меньшее. И теперь мне тошно от несправедливо растраченной на такие мелочи злобы.

Глава 5

Ян

— Не знаю, когда у вас началась эта взаимная неприязнь, но тебе не придется. — Она радуется, но рано. — Сегодня собираемся без девчонок.

Ее взгляд простреливает мой лоб навылет. Я не шучу — точно слышу в голове громкое «бам», с которым смотрит на меня. Уже предвкушаю вынос мозга, будто мне без этого мало.

За два часа, что Софа тусит у меня, она успела поорать из-за проваленного зачета, который надеялась получить за красивые глаза (голые ноги). Сразу после секса она пустилась в слезы, пытаясь пронять меня сопливой драмой о том, что банк урезал ей лимит по кредитной карте, и она теперь не знает, как с этим жить. Ну а порцию вечного нытья насчет другой солистки, что в каком-то номере задвигает ее на второй план, я уже пропускаю мимо ушей. Просится шутка про плохого танцора, но это будет неправдой — двигается Софа потрясно, сложно отрицать. Просто уверен, что в ее театральной среде водятся звезды и на порядок выше уровнем.

Я ведь не считаю себя лучшим в мире игроком. Хотя девчонки из универа с этим утверждением бы поспорили.

— И ты точно не передумаешь? — она спрашивает таким тоном, будто я ее оскорбил.

Я мог бы передумать, но не хочу.

— Сегодня нет.

— Вы что, никак не отстанете от парня? — догадывается она, в чем затея вечерней тусовки. — Ну понтуется он, бывает. Играет ведь неплохо, ты сам говорил.

Не люблю, когда лезут не в свое дело.

— Что-то к Ланской у тебя такого снисхождения нет.

От одного упоминания девчонки Софу мигом переключает на бесконтрольную злость. Она трясет головой и хмурится.

— Они сделали тебе больно, а за тех, кого люблю, я готова убивать.

— То-то же.

Через полчаса ко мне с шумом, который сотрясает стены, и ящиками бухла почти в полном составе заваливаются волки, и дом сразу не кажется пустым и огромным. Они расползаются по этажу, заполняя каждый метр, и уже скоро я не нахожу места, куда приземлиться. Заказав бургеры на всю стаю, я сгоняю с дивана в гостиной Илью, нашего фулбэка, и тот, послав меня, удаляется за пивом, которым теперь завален холодильник с морозилкой.

Софа, поздоровавшись со всеми, кроме Саввы, виляет задницей и уходит, но, когда я ее не останавливаю, возвращается, чтобы поцеловать меня на прощание.

Спустя час-два появляются и другие. В том числе Серж, сын нашего декана, чуть ли не с ноги врывается в веселье, чтобы торжественно раздать всем ответы на экзаменационный тест по мировой политике. Он по-прежнему пытается завоевать авторитет, которого у него нет и не будет с таким подходом. Парни у нас в компании разные, но купить их не выйдет.

— А когда ты рухлядь свою собрался менять? — Мирон врывается в разговор с подачи Книжника. — Папаша не хочет подарить тебе нормальную тачку? Есть пару интересный предложений.

Все знают моего отца, но лишь немногие — что живу я не за его счет.

— Мне нравится ретро, — пресекаю я тупую болтовню и на полную мощность включаю колонку, забив на позднее время. Настраиваю басы и прошу Сержа бросить мне холодную колу. Ловлю в фокус салагу и киваю Дэну — можно переходить к делу.

— Салага! — басит Остроумов и уже тише: — Бля, кто-нибудь помнит, как его зовут?

Парни разводят руками и откровенно ржут, когда амбал прыгает на месте, явно пугаясь, а затем накидывает на себя мудацкое выражение лица.

— Здорово, мужики! — нападает на нас с медвежьими рукопожатиями, еще и по спине пытается хлопать.

Убого.

— Давай сюда! — Савва за шиворот усаживает его между нами и закидывает руку на плечо. — Ну что, расскажи, как тебе у нас.

— Ниче, пойдет.

Пойдет? Мы с Остроумовым понимаем друг друга без слов. Дэн и Мир в это время ухахатываются за его спиной, наливая в пустую бутылку «Макаллана» дешевый портвейн за шестьдесят девять рублей из местной забегаловки. Они еще и таблетки какие-то сверху кидают. Нахмурившись, я киваю, мол, что это, а Дэн изображает выхлоп из задницы. Дураки. Я не любитель этого детского сада, но салага сам напрашивается, бесконечно понтуясь.

— Как в команде тебе? — продолжает разводить его Савва, а тот давит лыбу. Нет, он реально думает, что так хорош?

— Ну не круче нашей футбольной, но вы тоже зачетные.

Мудила он. Самый настоящий. Играет, как валенок, еще и брешет без остановки. Отец Книжника работает в органах, он пробил его батю — тот погорел на мутках с финансовыми пирамидами. И никакого загородного особняка, куда придурок без конца обещает всех пригласить, как обживется после переезда, у них нет. Сбежали они с папашей из столицы, чтобы их не сожрали те, чьи деньги были благополучно спущены на ветер. И тачка у него, кстати, арендованная. Лживый кусок мяса. Выпьет — сам будет виноват. Моя совесть чиста.

— Ну и как на вкус? — еле сдерживаясь, чтобы не сложиться от смеха пополам, спрашивает Дэн салагу. А тот, улыбаясь, давится, но выпивает.

— Пушка, — кивает он, — сразу видно — годное пойло.

Ой, да гори в аду и достойно тебе прочистить кишки.

Парни тоже ловят волну и тупо ищут пределы этого бреда, только ему конца и края нет.

— И прямо звездой был? Правда?

— И прям папаша у тебя при бабле?

— Да ну, жил на Бали год?

— Это ты столько девчонок поимел?

— Да я и тут успел.

Я реагирую на общий гул и хлопки. Мирон, засунув пальцы в рот, свистит так, что у меня выгибаются барабанные перепонки. Книжник с грохотом лупит ладонями по столу, будто каратист, намереваясь разбить его пополам. Савва еще умудряется изобразить удивление, а мне настолько надоедает этот дешевый фарс, что я готовлюсь всыпать салаге промеж глаз.

— Ох, нихуа хуа! И кто счастливица?

Стискиваю зубы, хрущу шеей, переплетя пальцы, разминаю ладони.

— Да эта ваша, — он чешет репу, будто вспоминает, — Ланская.

Сука.

— Но гордиться нечем, она сейчас, наверное, согласна на любой член. Это я по незнанию ткнул…

С последними словами его лоб впечатывается в журнальный столик.

— Заебал этот цирк. — Толкнув салагу пяткой в бок и скинув на пол, я пожимаю плечами на задранные брови Саввы.

Народ чует кровь, рассыпается по сторонам, пропускает вперед. Дэн убирает стол к стене. Пахнет жареным. Слышен гулкий шепот за спиной и всхлипы с пола. Я вытягиваю руку, в которую тут же падает регбийный мяч, и с ходу впечатываю тот в харкающего слюной дебила. По заднице, чтобы унизительней.

Не люблю насилие, тупые драки, жесть, но статус требует держать стаю в тонусе. А для большинства волков язык силы — самый понятный.

— У нас нет места балаболам.

Я наступаю, даю выход растущему гневу. Кровь в венах ревет, как сирена ядерной тревоги. Злость ритмично колотит в виски, будто битой. Он напросился, знаю, меня не колышет его нытье и «пожалуйста, хватит». Раньше надо было думать.

Я не позволю…

В три подсрачника салага вылетает за дверь. Я беру его за грудки и спускаю с крыльца вниз. Вся спесь вмиг куда-то исчезает. На лице того уже совсем другие эмоции: страх, раскаяние, обида, боль. Глаза у него красные, вот-вот расплачется. Чмо, не иначе. Все-таки чуйка меня, как всегда, не подвела.

— Я все понял, понял! — Он падает на задницу и ползет назад, обтирая землю. — Я больше… если ты это из-за Ланской…

Каждое ее упоминание — это как бенз в костер.

Я застываю над ним. Молчу, не делаю резких движений, а тот с ума сходит. Ему некуда прятаться — он спиной упирается в припаркованную тачку Саввы и глубоко дышит, время от времени хлюпая разбитым носом и стирая запястьем капающую кровь. Размазать бы его на фарш, да кулаки марать как-то не хочется.

Бык в сто кило, называется, блин. Жалкий хрен.

— Исчез с моих глаз. — Я слышу свой ровный голос будто со стороны.

— Слушай, я обещаю… — сам себе роет могилу, а я сажусь рядом с ним, забираю торчащую из его кармана пачку «Кента» с зажигалкой и подкуриваю одну.

Только пару тяг и брошу.

— Если хотя бы раз попадешься мне на глаза, пеняй на себя. Тренеру все скажешь сам. Нам такие слизняки в команде не упали.

Скулит. Он крепко жмурится и скулит, когда я подношу к его шее тлеющую сигарету, а меня это чертовски веселит. Я выдыхаю ему в рожу дым вместе с желанием убивать.

— Свалил, — говорю негромко одновременно с тем, как его живот надрывается утробным звуком.

— Да, только можно я…

Покусится на мою уборную?

— Нет. Не буду повторять дважды. Три, два…

На «один» тот подрывается и с пробуксовкой рвет со старта. Я тушу истлевший окурок прямо об коробку и прячу в карман. Мне почти смешно наблюдать, как он стонет, схватившись за живот, выгибается, пока лезет в тачку.

Что ж, возможно, он не отмоет ее никогда.

— Ну ты и бес! — вывалившись на улицу, толкает меня плечом Дэн и хохочет громом на весь район. Он на свой страх и риск лохматит мне волосы, а затем с топотом и выпученными глазами заводит хаку — ритуальный танец игроков в регби, который на первый взгляд больше напоминает шабаш заокеанских ведьм.

Через минуту, агрессивно размахивая руками и подвывая Книжнику, во дворе беснуются уже все. В домах напротив загорается свет, откуда-то даже обещают вызвать полицию, если не прекратим, но честно — мне давно насрать. Если они и хотят забрать кого-то в обезьянник, пусть заглянут в соседнюю дверь.

Вдоволь наржавшись, я даю победный клич, и действо сворачивается. Мужики ревут во весь голос, заливают смех пивом и собираются зайти в дом, когда кто-то из них неожиданно выдает:

— Мне кажется или это Ланская?

— Да ну, Бес! Твоя подруга идет! — рискует Мир здоровьем.

Я почти лениво поворачиваю голову, и меня замыкает. Потому что я и правда вижу, как из-за угла выруливает соседка. С кривым хвостом и в пижаме. Я специально бросаю взгляд на часы и не понимаю, что она забыла на улице в два часа ночи. А та обнимает себя, спешит так, что спотыкается раз и два, и почти тормозит, когда видит нашу толпу. Медлит, но глаз не отводит. А парни заводятся, кричат ей, чтобы шла к нам.

— Слушай, — закинув руку мне на плечо и после моего взгляда убрав ее, говорит Остроумов на ухо, — а ты не думал, отомстить ее папаше другим способом?

— Другим — это каким? — Я все еще наблюдаю издалека, как эта дура настырно приближается к дому, гордо задрав подбородок. Конечно, капюшона же нет, чтобы спрятаться.

Походка уверенная, взгляд прямой, губы плотно сжаты, а с ее растянутой серой майки на меня пялится огромная пучеглазая сова.

Нет, ну она это серьезно?

— Если ее папашу нельзя посадить, может, просто размазать его?

— Ты можешь говорить прямо, а не загадками, как гребаный Йода? — я теряю терпение, а Савва играет бровями, как будто я ему телка, которая флиртует с ним.

Бесит, зарываться стал.

— Трахни ее и брось, раз ей так нравятся члены.

— Ты реально веришь бреду, который он нес?

— Да вообще по фигу, — Остроумов жмет плечами и цинично ухмыляется, — тебе ж даже напрягаться не придется, чтоб она запала. Поимей малышку, разбей сердечко, поглумись над ней, фоточки разошли… Да тут, блин, такой разгул для фантазии!

— А Софу мне в клетку посадить, пока эту окучивать буду, да?

— Вот она! — хохочет он, закинув голову назад так, что хочется переломить ему кадык. — Великая моногамная задница подала голос! Как ты скучно живешь, а…

— Не твое дело, — плюю в ответ, но Савва все равно прет напролом.

— Ни хера твоя праведность не поможет тебе отомстить. Эй, Мишель! Зайка, иди к нам! — шипит змеиным голосом, а я про себя приказываю ей бежать со всех ног.

Но Ланская глупо прет через двор прямо к нам.

Глава 6

Мика

Главное правило условного срока — исправление осужденного. А этот осужденный ни черта не хочет исправляться! Ему будто бы все равно. Иногда мне кажется, что он намеренно ищет неприятностей, пока я извожу себя, беспокоясь за него.

В чем была, прыгаю в «Конверсы» и вылетаю из дома. Даже без ключей. И мой забег по району напоминает девять кругов ада по Данте. Я ношусь по дворам, заглядываю на детскую площадку, рыскаю между рядов с алкоголем в местном магазине. За каждым углом, где я снова не нахожу отца, меня ждет очередная невыносимо болючая порция разочарования. В наливайке его тоже нет.У озера только пару машин, в которых, скорее всего, занимаются сексом. На остановке гуляет ветер.

Мне кажется, что вся моя истерика длится один сумасшедший миг, на деле же я успеваю вспотеть, чтобы потом замерзнуть. А когда смотрю на часы, оказывается, что прошел уже целый час. Отчаяние накрывает меня с головой. Я сдуваюсь, обнимаю себя, только бы не рассыпаться, и волочу ноги домой. Со стопроцентной точностью собираюсь сделать кофе и сторожить папу на крыльце хоть до утра — если он ведет себя, как ребенок, мне придется быть взрослой за двоих. Но меня очень внезапно окликают.

— Мне кажется или это Ланская?

— Да она это, дебил!

— Мика!

Я поднимаю голову, застываю, оценивая обстановку, и вся накопленная злость просится наружу. Прямо в сторону компании гиен.

— Эй, Мишель! Зайка, иди к нам! — слащаво и заискивающе зовет меня Остроумов.

Будто интонация что-то изменит. Будто я тупая и поверю ему.

Взгляд скользит с его лохматой головы на захлебывающегося смехом Книжника, который хлопает по плечу еще одного их мерзкого дружка, Мирона Давыдова, а затем стопорится нанем. На Бессонове, что стоит чуть в стороне ото всех и с надменным видом созерцает происходящее.

Ненавижу.

Я ненавижу их всех! За все! Потому что они издеваются надо мной, потому что кичатся силой, которой у них по природе больше. Потому что они все отвратительные бесхребетные животные, которые ходят перед их любимым Бесом на задних лапках. Я ненавижу его самого за то, что он их всех натравил на меня и никак это не остановит. Возникает такое острое желание вызвать полицию, что я почти наяву вижу, как этих дураков разгонят по домам. А может, мне особенно повезет и кого-то даже свозят на экскурсию в обезьянник. Но из-за папы этого делать нельзя. Это злит особенно сильно.

Сердце бьется быстрее, к щекам приливает кровь, тело вытягивается струной. Я не знаю, что им от меня нужно, но прятаться негде — чтобы зайти домой, я все равно должна пробраться мимо них. Нельзя давать слабину.

— Чего тебе? — бросаю, точно плевок, замерев в паре метров от Остроумова и компании. Я остаюсь по нашу сторону низкого забора вокруг клумбы, будто земля по волшебству подарит мне сил. Смешно, но сейчас, когда передо мной целая толпа голодных волков, я поверю во что угодно.

Хотя половина из них больше напоминает пьяных свиней.

— Ауч! Полегче, малыш, — Остроумов изображает, что моя резкость поразила его в самое сердце. — Не дело такой милашке бродить ночами одной.

— Я пошла, — не собираясь слушать бред от парня, который еще позавчера ставил мне подножки, я отворачиваюсь и изо всех сил стараюсь не смотреть на Бессонова, прожигающего меня взглядом.

Я не могу больше видеть его глаза, и так все время чувствую проклятую вину из-за Наташи.

— Стой! Мишель, ну стой, хорошая! — Остроумов так резко хватает меня за локоть, что я пугаюсь и изо всех сил с разворота бью коленом ему в пах.

Черт. Это плохо. Если я и могла избежать проблем, то теперь я их себе точно нажила.

— Блять, — наклонившись, рычит тот.

— Сав, — рыпается к нему Книжник, но Остроумов его тормозит.

— Норм, все нормально, — он упирается ладонями в колени и смотрит на меня снизу вверх из-за кудрявой челки, — мы, наверное, не с того начали. Но я повторю предложение присоединиться к нам.

— Издеваешься? — по-прежнему не понимаю я. Почему они не оставят меня в покое?

— Давай, — он поправляет ширинку и выдыхает через губы трубочкой, — сыграем в «Правду или действие». Или бутылочку. Нам скучно.

— Так играйте сами, у вас для бутылочки как раз подходящая компания. — Я ухмыляюсь. Мне страшно, но я смеюсь.

— Тогда бирпонг? Пацаны там как раз готовят стол.

— Я хороша в настольном теннисе, но нет.

— Может, пора зарыть топор войны? Бессоныш не против, да?

Я отказываюсь смотреть вегосторону, но и без того знаю, что он против. А вот что задумал Остроумов, не понимаю. Он всегда выпендривается больше всех. Если другие вторят Бессонову, слушая каждое его слово, то этот вечно делает все поперек. Как они вообще дружат? С такими друзьями и врагов не нужно. Неужели этого никто не замечает?

Еле удерживаю себя на месте, чтобы не начать пятиться, когда Остроумов вдруг наступает, подходит ближе и убирает выбившуюся из моего хвоста прядь за ухо. В свете фонаря его глаза опасно блестят. Модная щетина и браслеты, белая футболка и рваные джинсы — вот и весь Остроумов. Девочки таскаются за ним не меньше, чем за Бессоновым, но на меня его неповторимый (дешевый) шарм не действует.

Наверное, это все закончилось бы в ту же минуту. Я уже готова уходить, наплевав на предложение фальшивого мира и надежду на беспечную университетскую жизнь. Но все меняется в один миг. Я ловлю на дороге тень, и меня прошибает пот. Боже, как я не догадалась проверить заброшенку? Из окна машины, которая стоит через пару домов, ненадолго выбирается тело и прячется вновь.

На старом «Опеле» спущены колеса и разбиты фары — папин знакомый около года назад переехал из-за работы в Грузию и оставил ему ключи, чтобы при необходимости показать машину покупателям. Покупателей не нашлось. Машина продолжила стоять на дороге мертвым грузом. И папа в ней иногда выпивал и спал. Почему я забыла об этом, не знаю. Мне до ужаса страшно, что кто-то из волков увидит его, поэтому я делаю то, что первое приходит в голову.

— Хорошо, пойдем, — говорю и тяну Остроумова за рукав мимо Бессонова и толпы. Нужно как можно быстрее увести их всех с улицы, чтобы никто не додумался, не увидел… Чего бы это ни стоило.

— Воу-воу, какая прыть! — ржут за спиной.

— Детка, я завелся!

— Ноги ее не будет в моем доме, — громом разносится по округе грубый голос. Он режет воздух, как гильотина.

И это даже не восклицание, не повышенный тон, не приказ, но все замирают, как безвольные фигуры на шахматной доске, и ждут решения Его Величества. Что в Бессонове такого? Почему я вместе с остальными не смею сделать шаг?

Но Остроумов подталкивает меня вперед.

— Тогда мы пойдем на задний двор. — Плевать он хотел на вожака, и я не пойму, нравится мне это в нем или бесит только сильнее. Нет, ну а почему он тогда послушно докапывался до меня по указке Бессонова? — Пацаны, вытащите стол на улицу?

Когда я переступаю порог соседского дома, взгляды устремляются в мою сторону. Все пялятся на нас, пока мы пересекаем коридор и оказываемся там, где я часто наблюдала Яна — бассейн, турники и теперь теннисный стол.

— Условия, — озвучиваю я.

Остроумов ухмыляется, а я чувствую на себе тяжесть внимания. Со спины наступают те, кто вышел из дома следом за нами.

— Зайка, я на твоей стороне. — Он касается моего плеча, но я дергаю им, сбрасывая его ладонь.

— Я тебе не верю, — произношу насколько могу спокойно. Это не шоу для всех, просто не хочу, чтобы Остроумов думал, что я попалась на такой топорный крючок. — Вы еще вчера издевались надо мной.

— А сегодня заметили, какая ты милашка! — широко улыбается он, пока другие подозрительно молчат. — Не суть. Сыграем пара на пару. Условия? Если ты выиграешь, тебя перестанут донимать, так, Бес?

Я с трудом не вздрагиваю от его прозвища. Специально же не смотрела вокруг в надежде, что он плюнул на этот цирк и не пошел с толпой.

— Проиграешь — целуешь нашего мачо, — не дожидаясь ответа Бессонова, заявляет Остроумов.

И это очень плохая затея. Ужасная. Вокруг целая стая, много телефонов и алкоголя. Но я ведь хорошо играю. Мы много лет подряд целые вечера в парке проводили с папой за теннисом. Правда, последний раз был в выпускном классе два года назад. И бирпонг, если уж на то пошло, никак не связан со спортом.

Но убегать нельзя. Это шанс. На меня смотритон. Я чувствую это затылком, который горит.

— Я пас, — говорит Бессонов, и я даже незаметно выдыхаю. Папа, которого я заставлю вернуться домой, мягкая кровать и сон — вот, что меня ждет.

— Ну Ян!

— Я не пью, — звучит ровно и без эмоций, но с таким тоном не спорят. А Остроумову, кажется, наплевать.

— Тогда выбери того, кто сыграет за тебя. Я с малышкой, — он снова толкает меня, но на этот раз бедром.

Господи, что я здесь делаю?Запоздалая реакция душит, я жадно втягиваю воздух.

— Ты ведь можешь намеренно проигрывать. И как мне тебе доверять? — спрашиваю я Остроумова, который наклоняется и щекочет дыханием мою щеку и ухо.

— Я отвечаю, что буду рвать жопу, чтобы помочь тебе.

Он врет. Трезвым разумом я понимаю это, но он смотрит на меня так, что мне хочется верить.

Это плохая затея.

— Так кто сыграет за нашего вожака? — отвлекается он, разрывая контакт, от которого мурашки бегут по спине. Не уверена, приятные или нет.

— Да мы зайдем, — говорит Книжник, и они с Давыдовым становятся по другую сторону стола, а Илюха разливает пиво в пустые стаканы, выстроенным треугольником.

Затылок по-прежнему жжет. И я очень надеюсь, что не пожалею обо всем этом.

Глава 7

Ян

Напряжение между нами разбивает ввалившийся в дом Книжник. Дэн, не обращая внимания на перестрелку взглядов, хлопает Савву по спине и пихает меня кулаком в плечо.

— А че за беспредел, Ян? — он искренне недоумевает. — Почему Савве можно тусить с Ланской, когда она под запретом, а мне нет? Я бы сам с удовольствием, — он пьяно ржет, — она ж мне еще в прошлом году… Но если нет, — Дэн явно считывает все по моему лицу, — если нет, то нет.

Ну а я, втянув с шипением воздух, шлю всех на хер и поднимаюсь к себе. Включаю «Three Days Grace» на всю громкость и заваливаюсь на кровать, забив на телефон, который остался где-то внизу.

Я хочу убивать. Это нормально вообще?

Ненависть заполняет так, что бьет через край. Кипящая кровь обжигает вены, больно жжет.

Я ненавижу Ланскую и все, что с ней связано.

Я ненавижу все, что происходит.

Я ненавижу.

Должен.

Я…

Глава 8

Мика

Боже, надеюсь, я все же свалилась с крыши, и мне это просто снится.

Он молчит. Я не смотрю, а Бессонов молчит. Его тень почти касается моих ног, и я поджимаю пальцы в носках. Не хочу соприкасаться даже с ней.

«Не хочу, чтобы меня стошнило»

С появлением Бессонова на крыше на меня накатывает такая безграничная тоска. Он, как трехсотлетний вампир, выкачивает радость и счастье из всего живого, над нами сгущаются черные тучи, темнеет. Интересно, он сразу выставил подружку или, как Шумахер, справился по-быстрому?

Бессонов садится рядом. Я вижу его руки, он вертит в них незажженную сигарету, и слово «freedom», означающее свободу, на тыльной стороне ладони. Он тоже подгибает ноги и обнимает колени, проводит пальцами по волосам. Я слышу его глубокий вздох и пугаюсь до чертиков.

— Только не говори, что это тоже твое место и мне нельзя здесь находиться, — опережая его, выпаливаю как на духу, вспомнив угрозы расправы в больнице.

Пульс бьет по ушам. Ладошки потеют, и я сильнее скрепляю пальцы. Поднимаю лицо к хмурому небу, подставляя его мелким каплям, и даже думать не хочу, как выгляжу сейчас. Бессонов видел меня уже всякой. Хуже не будет. Не будет ведь?

Я почти незаметно заправляю спутанные после ночи пряди за уши и кривлюсь, потому что без зеркала знаю, как они некрасиво распушились от влаги.

— Ты девственница? — швыряет мне в лицо вопрос, который опаляет щеки красным.

Что?

— Ч-что? — давлюсь я в ответ и вскидываю глаза на Бессонова.

Тот ухмыляется. Выглядит расслабленным и довольным. Ощупывает взглядом мое тело, все еще инстинктивно прокручивая между пальцами намокшую сигарету.

— Это простой вопрос, — он пожимает плечами и отворачивается к озеру. — Если не хочешь уходить отсюда, развлеки хотя бы.

Очень стараюсь не вспылить, но мои брови живут собственной жизнью, и я злобно хмурюсь.

— Так что я, по-твоему, клоун?

Бессонов сдавленно смеется и кивает чему-то.

— Значит, девственница все-таки.

По его интонации можно подумать, что это нечто постыдное и глупое. Но я не вижу ничего зазорного в том, чтобы дождаться подходящего парня, которому я смогу довериться. Пока такого я не встретила, даже несмотря на то, что у меня были отношения. Прошлым летом — со старшекурсником из нашего универа, который после выпуска вернулся в столицу. И до этого целых полгода с Петей, моим одноклассником, в которого, как неожиданно оказалось, была влюблена Вика. Та самая Вика Медведева, моя бывшая лучшая подруга. Она сообщила мне об этом, швырнув в лицо сумку с вещами для совместных ночевок, обитавшие у нее с пятого класса. Но как я должна была догадаться о ее великой любви, если она всегда твердила, что он отморозок и тупой валенок?

Ни с Петей, ни со старшекурсником у нас дальше поцелуев не зашло. И я не жалею. Я не чувствовала, что это было бы правильным. И не вижу смысла спорить или разговаривать с Бессоновым, мысли которого без пароля не вскроешь.

— Не понимаю, причем здесь моя девственность, и почему мы должны ее обсуждать.

— А что нам тогда обсуждать? —Ничего.— Погоду? —Это вряд ли.— Как Савва отымел тебя языком в рот? —Точно нет.— Или как ты подслушивала нас с Софой? — Я слишком резко перевожу на него взгляд, чем, по всей видимости, выдаю себя с головой. — Ты затопила мне потолок.

Его темные глаза примагничивают меня к себе. Я борюсь, как во сне, где не можешь кричать и не в силах проснуться. Я борюсь, но все равно смотрю.

— Я не подслушивала, — тихо, с надрывом — это все, на что мне хватает сил.

Я ведь и правда наткнулась на них случайно. И уйти постаралась, как только… Ну да, я подслушала часть разговора, но кто в этом признается?

— Конечно, — кивает он, фыркнув через нос. — Если бы я знал, что тебе так нравится подслушивать, не включал бы музыку громко. Глядишь, уже бы научилась чему-нибудь да рассталась с невинностью.

— Тебя так беспокоит моя невинность?

— Меня беспокоит твой отец.

Хлестко. Это прилетает как будто раскрытой ладошкой по лицу. Со звоном.

Я замолкаю, потому что… ну а что я еще скажу? Я тру лоб, скользнув взглядом вниз по его телу и задержавшись на боку, где нахожу новую татуировку, которую раньше не видела. «Независимость». Я ухмыляюсь сама себе и ищу ту грань, которую бы не пересечь, чтобы меня не скинули с крыши.

— Не понимаю, чем тебе не угодила погода или язык Остроумова, — я говорю это с серьезным видом, затем следует пауза, и внезапно я слышу смешок. Отрывистый, не очень веселый и неуместный, но… да, это он.

Жутко странно.

Если неожиданно потерять память и забыть, кто мы друг другу, и какой тоскливый ужас нас объединяет, можно назвать эти посиделки… дружескими?

— Черепица протекает, нужно вызвать работников, — ковыряя пальцами кровлю, произносит он про между прочим.

— Да, я говорила… —отцу. Я осекаюсь и еще раз киваю, соглашаясь с Бессоновым. — Вызовем, июнь обещает быть дождливым.

Это и правда очень странный разговор со спрятанными в кобуру ружьями, которые мы в любой момент готовы направить друг на друга.

— Можешь рассказать свою эту хрень про коров, — вдруг выдает.

— Коров?

О чем он вообще?

— Быки, коровы…

— О, ты про корриду. Я люблю историю Испании, — зачем-то признаюсь я и после чуть кривлю его: — Можешь рассказать, — произношу наигранно грубым голосом. — Спасибо, что разрешил.

Висок жжет, но я делаю вид, что мне все равно. Я чувствую себя смелее, хоть и понимаю, что опасно этому чувству доверять.

— Само название «Испания» означает «берег кроликов», их там раньше было довольно много.

— Скука смертная, — бурчит Ян.

— Что-то друзьям твоим я вчера не казалась такой уж скучной, — слишком разгоняюсь, чтобы притормозить. Бессонов меня бесит своим высокомерием.

— Может, потому что они хотели трахнуть тебя разок-другой, — стреляет на поражение словами, а не дробью. — Хотя они бы точно заскучали на второй раз. Или даже в процессе первого, если б ты лежала, как бревно.

Ты отвратительный,— думаю я.

— Ты слишком много думаешь о том, какая я в постели, — говорю вслух. И попадаю точно в цель, потому что Бессонов мечет в меня взглядом, словно молнией. Он раздувает ноздри и поджимает губы. Все его лицо выражает брезгливость. Будто он наступил ботинком в кучу, а я ему тут задвигаю, что это все неспроста.

Я напрягаюсь вместе с ним, потому что вижу, как его предплечья изрезают вздутые вены от сжатых кулаков. Его грудь резко вздымается вверх, четко выступает пресс. Боги, и зачем я вообще туда смотрю? Отвернись! Отвернись быстрее!

— Если я еще раз увижу его в таком состоянии, то доложу.

Догадываться, о ком речь, мне, конечно же, не приходится. Холодом веет, и несколько рядов черепицы между нами покрываются невидимым инеем. По позвоночнику бегут колючие мурашки, мелкие волоски на руках встают дыбом.

— Да пошел ты! — меня подкидывает, точно взрывной волной, и я яростно выплевываю это ему в лицо. Тотчас же оступаюсь, и правая нога начинает съезжать вниз.

Я уже вижу все наперед — соскользнувшее с крыши тело, свободное падение и жесткий «БАМ» об асфальт. Я даже не успею закричать. Интересно, что увижу вместо «вся жизнь проносится перед глазами»? Потому что я не верю в эту попсу. Папу? Наташу? Или…

Проходит секунда, две, но я не разбиваюсь. Потому чтоонловит меня. Он ловит меня в кольцо рук, больше похожее на тиски, и прижимается горячим, как раскаленная сковорода, телом. На мне точно останутся ожоги. Даже через хлопковую ткань пижамы.

Он меня держит, а я не в силах коснуться его — так и замираю, не донеся ладони до его плеч, в жалких сантиметрах от «силы» рукописным шрифтом. Шевелю пальцами, будто воображая, каково это. Чувствую жар и впиваюсь ногтями в свои руки, оставляя лунки на коже.

Ян дышит неровно. Я слышу, как в мою грудь бьется его сердце — так близко мы стоим друг к другу, и на каждом рваном выдохе сталкиваемся снова и снова. Это длится целую вечность. Так долго, что меня посещают видения, в которых Бессонов тянет запах в изгибе моей шеи и почти невесомо двигает большим пальцем, поглаживая мне спину. И не отпускает. Почему он меня не отпускает?

Но как раз с этой мыслью, он, покачнувшись, будто бы у него кружится голова, отходит на шаг назад. Не смотрит. Убирает за ухо измученную, как и мои нервы, сигарету. А затем запрыгивает на прямоугольный конек, балансируя, проходит к люку и почти сразу ныряет в него, задержав на вытянутых руках вес, чтобы сказать мне напоследок:

— Ты права, это мое место, и лучше бы я тебя здесь больше не видел.

С его исчезновением почти сразу выходит солнце, которому я улыбаюсь сквозь непрошенные слезы. Не хочу терзать себя. Буду думать о том, что мне долго и нудно убираться в доме.

Глава 9

Мика

Глава 10

Ян

Уходи.

Проваливай, ну!

Блять.

Я натягиваю ветровку с капюшоном на голое тело и, даже не запахнувшись, лечу вниз.

Сердце коротит, кровь кипит, пульс долбит в виски. Эта убогая в своей серости картина с Ланской отбрасывает меня в прошлое.

Я ненавидел, когда мама плакала, а она часто плакала из-за отца. Когда он пропадал неделями в очередных поездках, которые по итогу оказались загулами, она могла целыми днями сидеть во дворе в любую погоду. Ей, конечно, хватало ума прятаться под навесом и притворяться, что увлечена чтением, но…

Папа ушел к маме от первой жены, когда привел в детский сад, где она работала няней, своего недоумка: я ничего против Степы не имею, но он и правда тугой, даже отцовские деньги не пристроили его в этом мире. Тогда, оставив в столице семью, папа приехал на юг, чтобы найти новых спонсоров и расширить сеть грузоперевозок, которыми занимался его портал. А затем он, чего и стоило ожидать, поступил так же с мамой — умчал в Израиль развивать бизнес, а по итогу остался там на постоянке. Оказалось, он давно летал туда, чтобы получить гражданство (моя бабуля, царство ей небесное, была наполовину еврейкой, а с таким семейным древом там осесть несложно). И зажил долго, но искренне надеюсь, что все же несчастливо, со своей моделькой, которая ему еще троих наштопала.

Я не видел его десять лет. И уже не хотел бы видеть никогда, что, кажется, у нас взаимно. Я был готов молиться на Краснова за то, что тот помог мне получить спортивную стипендию — так я сумел отказаться от подачек отца. Мама-то никогда не чуралась его денег, говорила, нужно быть умнее. Святая женщина. Я не спорил, но сам никогда их не брал. И сейчас не возьму для себя, хотя он предлагал.

Хватает того, что папаша оплачивает больничные счета. Стипендия, соцвыплаты и гонорары за соревнования, конечно же, не покрыли бы ничего. Детейлинг премиум-тачек отлично выручает с наличкой, и этого мне более чем достаточно на карманные расходы, но в общей картине того пиздеца, что творится последние месяцы, это кажется каплей в море.

Когда я распахиваю дверь, и она с порывом ветра врезается в стену дома, то забываю обо всем, что гложет. Лицо жалят хлесткие капли, тело остывает в один миг. Я и сам выдыхаю, столкнувшись с яростью природы. Ладно, не буду убивать Ланскую, пусть живет.

Насрав на обходные пути — они для слабаков, я прыгаю и цепляюсь за забор. Подтягиваюсь легко и перелетаю на другую сторону. Да у них явно давно никто не стриг траву — та торчит рваными кусками по периметру. На углу, будто пешки на шахматной доске, выстроились в ряд пустые стеклянные бутылки.

Пропитый ублюдок ее папаша.

Я вновь закипаю в один миг и, нависнув над лежаком, дергаю Ланскую на себя.

— Отстань! — шипит на меня змея, будто слышала мои шаги. Отворачивается, зарывается лицом в ладони. — Отстань, уходи!

Снова тяну ее за капюшон, чтобы посмотрела на меня.

— Если ты откинешься с какой-нибудь пневмонией, это будет слишком просто. — Я беру ее под мышки и заставляю встать, но та подгибает колени. — Вставай, говорю!

Мой крик сливается с новым раскатом грома, от которого вздрагивает не только она, но и птицы, что взлетают с веток над нами. Я пользуюсь моментом и, приземлив ее на ноги, поворачиваю к себе, чтобы разбиться вдребезги о ее грязные серые глаза, которые сейчас на тусклом фоне кажутся ядерно-голубыми, черт бы их побрал.

Ланская не сопротивляется, смотрит воинственно, как амазонка, пока я держу ее за грудки. Веки распухли от бесконечных слез, с волос течет вода, одежда промокла до нитки. А на покрасневшей щеке, растертой до ссадин, все еще сияет помутневшая надпись, от которой явно пытались избавиться.

Не вышло.

Шлюха. Я закидываю голову назад и от души смеюсь. Блять, ну какая из нее шлюха, а? Софа такая дура, к чему тут вообще ревновать?

— Ненавижу тебя, — одними губами шепчет девчонка. Красными, как сама кровь, пухлыми и покусанными (не опять, а снова). — Ненавижу! — уже громче.

— Что еще? — безразлично бросаю я, а сам едва ли сдерживаю себя, чтобы ее не придушить. Это же так просто — лишь разок сомкнуть руки на ее шее и…

Нет. Стоп. Не туда мысли свернули.

— Я давно ненавижу тебя. Не знаю, как ты вообще мог мне когда-то нравиться. Меня тошнит от тебя и твоих дружков. От подружек тем более! Вы все мерзкие фальшивые тупоголовые идиоты! Зацикленные на сексе, деньгах и самоутверждении за чужой счет.

Мимо. По всем трем пунктам.

— Натравил на меня свою бешеную псину и доволен? Зачем ты пришел? Полюбоваться? Так смотри!

Она очень смешно бесится, краснеет — щеки, как у матрешки. Дуется, выплевывает волосы, которые лезут ей в лицо. Выглядит, как мелкая чихуахуа: пятьдесят процентов страха, пятьдесят процентов ненависти. Ее мотыляет во все стороны — так дрожит, но все равно прет напролом.

— Что ты мне еще сделаешь? Набьешь на лбу тату о том, что я дала одному из вас? Так не будет этого! Да я лучше сдохну, чем соглашусь! А если не соглашусь… боже, вы же такие уроды, что можете сделать все, что вам в голову взбредет!

Ну нет, это она уже гонит. Конкретно. Я сильнее стискиваю пальцы и тяну ее на себя так, что Ланская становится на носки, но все равно не сдается.

— Твоя мама была бы в ужасе от того, что ты творишь!

— Замолчи.

Она не смеет говорить о моей матери.

— Наташе было бы стыдно за тебя! — орет мне в лицо, распаляя огонь в груди.

— Заткни свой рот! — трясу ее, но она не закрывает, будто кайф ловит от того, как меня долбит.

— Она бы…

Я не знаю, что за дерьмо еще собирается сказать Ланская, потому что затыкаю ее. Ее рот своим ртом. Так больно врезаюсь и давлю на ее затылок, что мы должны бы разбить губы в кровь. Но я не чувствую привкуса железа — только вода и соль.

Мы не двигаемся. Ни она, ни я. Просто застываем, вжавшись губами друг в друга, как в дурацком черно-белом кино. Только все это не по любви. Этот поцелуй, который и не поцелуй вовсе, рожден ненавистью. Мы ненавидим друг друга так, что это осязаемо. Больно, ярко и мощно, как разрывная граната.

Я перебираю в голове десяток других способов, которыми мог заставить ее замолчать, и все еще не двигаюсь, сгорая, как феникс, в собственной агонии. Я ненавижу ее настолько, что не хочу отпускать. И в тот же миг отпускаю.

— В следующий раз не посмотрю, что ты девчонка, и просто всеку. Следи за языком.

Я не оглядываюсь. Просто ухожу. Подальше от нее и всего этого.

Глава 11

Мика

Так как я ни разу не была на регби, то, еще не дойдя до стадиона, успеваю заблудиться. Дважды. Не без труда пробравшись на трибуны по студенческому билету, я сажусь и закидываю под ноги рюкзак. Смотрю на пустующее поле и почему-то думаю о том, что сказала бы Бессонову, встреть его сегодня.

Привет?

Ненавижу тебя, придурок?

Что-нибудь похуже?

И зачем? Чтобы напроситься еще раз?

Боже, щеки начинают пылать, как вспомню!

Мне не понравилось. Честно. Это было и вполовину не так сладко, как поцелуи, которые случались в моей жизни раньше. С Петей и другими мальчиками. Кроме самого первого поцелуя, правда: повышенное слюноотделение плюс брекеты и запах чеснока изо рта равно неудачный опыт. Тем не менее с Бессоновым это было непохоже ни на что прежде. Это напомнило жалящий укус насекомого. Это было со злостью. Может, немного интригующе. И опасно, как сделка с дьяволом, но…

— Эй, тут шлюхам не место! — хрипит Лазарева, шагая по проходу, чтобы скоро нависнуть надо мной белобрысой тучей.

Я задираю голову вверх и, увидев ее перекошенное гневом лицо, почему-то улыбаюсь. Заклинило бы ее так подольше — забавно было бы. Мне не страшно. Что она сделает при всех, кроме того, что еще раз десять обзовет? Банально и без креатива.

— Интересно, почемутытогда здесь, — произношу, глядя ей в глаза, и едва не смеюсь, когда вижу, как до нее медленно, но доходит.

— Ах ты!

— Соф, тормози. — Рыжая подружка на побегушках останавливает ту за локоть и, кивнув в сторону, говорит тише: — Слишком много глаз.

Лазарева одергивает руку и поправляет пиджак, недовольно кривит губы и снова впивается в меня взглядом, хотя явно мечтает вцепиться ногтями в горло.

— Двигай свой толстый зад! — рычит, точно пантера. Р-р-р!

Почему меня это так умиляет? Может, пережив так много за короткий срок, я растеряла весь страх?

— Эх, — я пожимаю плечами и наигранно вздыхаю, — мой зад такой толстый, что не двигается. Сорян, девчат.

Понимаю, что ей принципиально сдвинуть меня с места и показать свое превосходство, но сегодня я не намерена уступать. Битву я, может, и проиграла, но войну — не намерена.

— Да как ты…

Ее голос тонет в бурных аплодисментах, потому что на поле появляются команды. Ну, точнее, на команды всем плевать, а вот в Бессонова разве что трусики с трибун не летят. Он вместе со своими верными прихвостнями пробегает в противоположную часть поля, ближе к нам, где они тотчас начинают дружно разминаться. Все, но не Бессонов, который смотрит в нашу сторону, подперев бока.

Софа вмиг забывает о моем существовании, извивается, как уж на сковороде, посылает бойфренду воздушные поцелуи, но тот не двигается.

Смотрит. Не на нее. На меня. Это до жути странно.

И это вижу не только я, потому что в мою сторону начинают поворачиваться головы. Одна Лазарева доигрывает свою роль, в упор не замечая предупреждения от Бессонова.

Я моргаю, на поле начинается движение, судья (или кто там в регби?) размахивает руками, подкидывает монетку, звучит свисток и… Боже, дальше и вовсе происходит что-то дикое. Я не успеваю разглядеть, где кто играет, когда прямо в центре поля парни накидываются друг на друга, образуя жирный слоеный пирог с торчащими из него ногами и руками.

— Рак, — звучит над ухом, а я вздрагиваю от неожиданности и чуть было не сталкиваюсь лбом с каким-то парнем. Большим таким парнем — и ростом, и обхватом плеч. Я (не помню где) видела его раньше, но имени не знаю. Незаметно отодвигаюсь и хмурю брови, а он переводит взгляд на поле. — Называется рак. Когда игроки падают на землю вместе с мячом. Меня зовут Антон.

Не люблю я парней по имени Антон. Был у меня такой знакомый, можно было рифму подбирать.

— Ага, спасибо.

Как раз в этот момент команды выстраиваются в две линии. А когда мяч выбрасывают из-за боковой линии, Бессонова и парня из соперников подкидывают высоко наверх. И конечно же Ян и тут оказывается на высоте — во всех смыслах.

— Коридор, — не опять, а снова поясняют мне. — Команды выстраиваются в коридор, когда мяч вводят в игру. А подъемы — это лифт.

Я оборачиваюсь и щурю глаза.

— Я тебя где-то видела, Антон, — внимательно изучаю его лицо, плечи. Симпатичный парень. Немного грубоват, с резкими чертами лица, но зато крепкий. Даже слишком. Тоже похож на спортсмена. — Точно! Ты же вроде бы с ними был?

Я намекаю на недоумков-регбистов.

— Ага, — кивает он, — только тебя бы у меня рука не поднялась тронуть. Даже по указке Его Величества Беса.

Он говорит о Бессонове с нескрываемой неприязнью, и мне это нравится. Остальное я пропускаю мимо ушей.

— Так и почему ты не там? — Я показываю большим пальцем на поле.

— Детка, я прирожденный футболист. Этот варварский спорт мне не подходит.

От его «детки» у меня неприятный мороз по коже в теплую погоду, но я стараюсь не думать об этом. После всего я вообще опасаюсь новых знакомств. Я попросту никому не верю. Но что мешает послушать подсказки того, кто хоть немного разбирается в регби? Хуже ведь не будет? Все равно ни черта не понимаю, что творится.

— А почему ворота такие странные? — потягивая молочный коктейль из кафешки рядом, куда мы успели сгонять в перерыве, спрашиваю я Антона. Ворота и правда буквой «Н», а очки, как я поняла, присуждаются, только если мяч пролетитнадперекладиной, а не наоборот, как в футболе.

— В душе не знаю, — смеется он, — но в них точно может ударить молния.

Он толкает меня плечом, и на его щеках появляются ямочки. Он кажется мне милым парнем спустя кучу дурацких шуток. Возможно, первое впечатление обманчиво, но мне в любом случае приятно оказаться не одним в поле воином.

Игра завершается разгромным счетом: сорок шесть — шесть в пользу «Волков». Бессонов — суперзвезда. Он прыгал с мячом и кувыркался по полю бесчисленное количество раз. А я насмотрелась на все это и хочу домой — глаза режет, горло обложило так, что больно глотать, а нос уже совсем не дышит.

— Я, пожалуй… — не успеваю договорить.

— Давай подкину, тебе куда? Выглядишь неважно.

Ну, спасибо-пожалуйста. Не очень-то и хотелось понравиться.

— Мне в Солнечный.

— Неблизко, — ухмыляется он, зато честно не изображает рыцаря в сияющих доспехах. К нам ехать — для любого крюк. — Но пойдем, а то не доедешь. Ты еще на следующую игру мне нужна.

Это явный подкат ведь? Мило. Я даже немного смущаюсь.

— Хорошо, я только в уборную загляну, а то не доеду.

Боже, заткнись.

— Буду ждать на выходе.

Я сбегаю, чтобы не сгореть от стыда. Почему мой мозг генерирует всю эту муть, когда я общаюсь с парнями, понятия не имею.

В студенческом туалете с разбитым зеркалом я смотрю на свое отражение и хочу плакать. Глаза красные, губы и щеки горят, волосы на лбу сбились в страшные кудряшки. Я похожа на жуткую куклу-пупса из фильмов ужасов.

Ладно. Выдыхаю.

Прохожусь по лицу пудрой, чтобы убрать жирный блеск, мажу губы гигиенической помадой и уже прячу все в рюкзак, когда в туалет вваливается рыжая подружка Лазаревой.

Не хочу, но напрягаюсь. Изо всех сил продолжаю делать то, что делала: заправляю волосы за уши, приглаживаю их смоченными водой ладонями и собираюсь уйти, но едва не впечатываюсь в преграду на пути.

— Могу я…

— Парень, с котором ты там любезничала, чмо, — неожиданно выдает она без эмоций. — Ему досталось от Бессонова недавно, и парни выгнали его из команды.

Окей. Я перевариваю информацию.

— И зачем ты мне это говоришь? — я не понимаю мотивов. Да сама рыжая, кажется, тоже. Просто жмет плечами и обходит меня, чтобы вымыть ледяной водой руки.

— Софа бы не причинила тебе реального вреда, а он может.

Не причинила бы вреда? А то, что она сделала, значит, во благо?

Я фыркаю и, не ответив, выхожу из уборной, но за дверью все же торможу, чтобы подумать. Довериться рыжей с ходу — глупо. Но и положиться на парня, которого первый раз вижу, тоже. По-хорошему, нужно бы просто идти на остановку и ехать домой. Пусть сами варятся в своем котле сплетен, интриг и беспросветного дерьма. И все же я во всеоружии направляюсь к парковке. После встречи с Софой и ее компашкой мой рюкзак полон антиманьячными аксессуарами. Так почему нет? Хочется ясности. Я устала от всего этого.

— Эй! — машет мне издалека Антон. Он стоит в тени и выглядит немного зловеще, но это, кажется, я уже сама себя накрутила.

Я останавливаюсь в паре метров от него и натянуто улыбаюсь, перебирая пальцами в кармане.

— Спасибо, что подождал, но за мной приехал папа, ждет меня, так что извини. Приятно было познакомиться, — я киваю ему и разворачиваюсь, чтобы уйти.

Но далеко не ухожу.

Милый и прекрасный Антон хватает меня всеми пятью пальцами за предплечье и дергает на себя.

— Кому ты чешешь, блять? — Принц превращается в мерзкую жабу. — Если твой папаша еще не спился, то подохнет в ближайшее время.

Ямочки на его щеках больше не кажутся мне милыми. Улыбка похожа на оскал, взгляд озлобленный.

— Отпусти меня! — это последнее предупреждение.

— Я ему докажу… — слышу я какую-то ерунду и не жду продолжения. Распыляю перцовый баллончик тому в глаза. Нажимаю кнопку вопящей сирены и с размаху бью ею в ухо, после — ногой в пах.

Отскакиваю, тяжело дыша, когда Антон с воплями и слезами оседает на асфальт. Усталость разом обрушивается на меня, веки наливаются свинцом. Я бы с удовольствием прилегла спать прямо здесь, если бы не мой новый дружок и не холодный бетон. И только эта мысль проносится в голове, как я пугаюсь и подпрыгиваю от негромких, но четких хлопков. Резко поворачиваюсь и с трудом сдерживаю крик — под уличным фонарем стоит сам дьявол и горящим взглядом смотрит на меня.

Бессонов. Прямиком из преисподней.

Что я собиралась сказать ему раньше? Я напрочь забываю, потому что меня изо всех сил бесит, просто до тремора в руках раздражает его склоненная набок голова и напыщенный вид.

— Какого черта ты преследуешь меня? — со злостью выплевываю я.

Глава 12

Ян

Не падает, потому что я держу.

— Здесь пешком еще час идти, — даю ей последний шанс.

— Дойду. — Вырывается настырно. И глупо.

А ее кожа горит под моими пальцами. Чтобы проверить, я касаюсь другой рукой ее шеи.

— Ты горячая.

— Да иди ты!

— У тебя температура, тупая! Но если ты так мечтаешь о вечерней прогулке по трассе под звездами — валяй.

И она ни хрена не мешкает. Только отпускаю — сбегает.

Так хочет избавиться от меня? Что ж, пожалуйста!

Коробка передач. Педаль в пол. Визг шин. И пока, Ланская. Пошла ты на хер вместе со своим отцом.

Глава 13

Ян

Блять, она же девственница.

И что, это меня остановит?

Нет.

Я толкаю ее к мокрой плитке и отдираю от себя руки, которые тянут мою футболку вверх. Это слишком. Если она меня облапает, я трахну ее прямо здесь. Стиснув запястья Ланской в кулаках, я удерживаю их над ее головой, пока та волнами врезается в мое тело, будто пытается впитать больше кожи. Сосу ее язык, а она следом повторяет за мной, чтобы порвать все фантазии в клочья. Я хочу содрать с нее полотенце и не делаю это. В чем логика? Да ее попросту нет. Мозг закипает, из ушей пар идет. Я освобождаю одну руку, по-прежнему не отпуская запястья другой, и, поглаживая шею, толкаю ее подбородок выше. Кто бы мог подумать, что милые соседские девочки сосутся так, что позавидовала бы любая клубная шлюха! Знал бы, еще в четырнадцать дал ей шанс. Глядишь, сейчас бы обслуживала весь район.

Сука.

Сам мысленно наступаю себе на горло, сам себя злю. Потому что снова перед глазами Савва, который запихивает свой язык ей в рот. И теперь то, что гложет, одной ненавистью не обзовешь. Себя не обманешь. Потому что я ее пиздец как ревную. Необъяснимо, тупо, нелогично, но факт. Она связана со мной одной большой ложью, и только мой язык может таранить ей рот.

Со злостью сжимаю ее шею так, что девчонка пропускает вдох, а затем роняю руку вниз и без церемоний лезу к ней между ног. Охренеть, там влажно. Не от воды. Мокро, как во время потопа. Ланская течет, трется об меня, целует, забывая дышать. Какого хуя происходит? Я должен взять от этого все, потому что больше это не повторится.

Пройдясь по влажным складкам, намеренно цепляя клитор, отчего она шипит мне в рот, кусается почти отчаянно, я собираю пальцем смазку и растираю у самого входа. Поцелуи уже больше напоминают какую-то драку губами. Ланская подмахивает бедрами, пытается сама насадиться на мою руку, а я намеренно не спешу. Открываю глаза и охреневаю от вида: щеки бордовые, веки и ресницы дрожат, а ее губы… вот теперь они точно искусаны в хлам.

Ланская закидывает голову назад и высовывает кончик языка. Уверен, не специально, но выглядит так порочно, что я вгрызаюсь в ее шею и толкаю палец внутрь. Вместе с оглушающим стоном на меня обрушивается поток воды. Ледяной. Сука. Воды. Промокнув насквозь за какие-то пару секунд, которые я пытаюсь сообразить, что случилось, я отшатываюсь назад. Вода по-прежнему херячит из лейки сверху и мочит мои штаны ниже колена. Ланская тяжело дышит, намертво цепляясь одной рукой за полотенце, которое грозилось слететь на хуй, а другой — за кран.

Нас разделяет только струя воды. Разделяет и остужает пыл. По моим ощущениям, каждая ледяная капля разбивается о кожу с шипением — там, наверное, все четыреста пятьдесят градусов по Фаренгейту. А девчонка реально дрожит.

— Проверил? — наотмашь лепит пощечину мне вопросом.

— Ага, — киваю я и понимаю, что пора уносить ноги.

Что я и делаю.

Коридор. По лестнице вниз. Плевать на все. Дверь настежь. С хлопком. По улице в мокрой одежде, поймав порыв холодного ветра. Запереть дом. Запереть на хер чердак. И больше никогда не повторять смертельный номер, иначе кони двину. Потому что в следующий раз, которого не будет, меня попросту разорвет.

Глава 14

Мика

— Он будто сливает меня. Я боюсь его потерять.

— Так а ты, блять, не бойся!

— Не ори на меня! — хрипит Софа, которую вроде бы еще вчера я видела у дома Бессонова, а теперь она говорит о нем в пустой аудитории с Остроумовым.

Ничего не понимаю.

— Прости. — Я никогда не слышала, чтобы Остроумов перед кем-то извинялся. Не думала, что он вообще на это способен. — Прости, но я не могу больше смотреть, как он вытирает об тебя ноги. Разуй глаза, он слюной давится на Ланскую.

— Даже не упоминай о ней при мне.

Ч-что?

— Если ты будешь продолжать делать вид, что ничего не происходит, она все равно никуда не денется.

— Ян не сможет. Не с ней. Не после всего.

— Ты в этом уверена?

Тихо секунду, две, три. А затем до меня доносятся звуки…

— Хватит. Отпусти.

— Ты можешь сколько угодно обманывать себя, — Остроумов плюется каждым словом, — но ябылпервым. И останусь последним.

Дальше я не слушаю, в ужасе выскакиваю из подсобки и со звонком мчу на экзамен, прокручивая в голове то, чему стала свидетелем. Я не знаю, как к этому относиться. Особенно после того, что пережила сама. Не знаю, что все это может значить и почему вообще должно меня волновать. Вдруг они развлекаются так? Такие, как этот Савва, живут в другом мире, где в наследство достаются не долги и кредиты, а целые авиакомпании и заводы. Уму непостижимо, что у них в голове. И чтобы с треском не провалить аудирование, я хотя бы на короткое время предпочитаю обо всем забыть. По итогу я сдаю на твердую четверку, возвращаюсь домой очень даже довольная и отмечаю на календаре два последних экзамена, после которых буду свободна. А когда застаю папу в зале, некоторое время подглядываю за ним, потому что не могу поверить глазам — он сидит за компьютером и увлеченно печатает что-то. Белый экран усыпан черными буквами, и мне так непривычно наблюдать подобную картину, что я аккуратно подкрадываюсь сзади и заглядываю ему через плечо.

— Может, тебе кофе сделать? — осторожно интересуюсь я, чтобы не спугнуть его музу, а он мотает головой.

— Нет, малыш, спасибо.

Мое сердце пропускает удар, чтобы следом забиться быстрее, потому что папа… он не называл меня малышом стого самогодня. А еще он не писал трезвым, да никаким не писал! И не смотрел на меня этим теплым взглядом.

Неужели все может наладиться? Неужели мы снова сумеем жить тихо, мирно и счастливо? На радостях и без температуры я даже решаю приготовить черничный пирог. Мой желудок истосковался по нему — раньше я ела его каждую неделю, да и черника в морозилке лежит без дела, так почему нет?

Шаг за шагом, правда, не без труда, я вспоминаю рецепт, которым со мной поделилась Наташа. Складываю ингредиенты, делаю начинку — ничего сложного нет, это одно из немногих блюд, что я могу осилить, не спалив кухню. Не спеша вымешиваю миксером тесто, переношу его в форму на пергамент и сверху выкладываю чернику, а затем аккуратно вливаю сметанную заливку. Уже через час на столе остывает ароматный пирог. А я, наплевав на то, что могу обжечься, отрезаю кусочек и пробую, чтобы рассмеяться в голос и после практически зареветь. Потому что это очень вкусно и почти так же, как делала Наташа.

Почти. Потому что все равно не так. Чего-то не хватает, и я не могу понять чего.

Усталый всхлип срывается с моих губ вместе со стуком над головой. Я резко смотрю наверх, как будто я Кларк Кент и вижу сквозь стены. Но я не он. Разглядеть ничего не выходит, а стук повторяется. Раз и два, входит в ритм. Стучат где-то на крыше. Бессонов вызвал рабочих? Потому что если да, то мне придется отдать из заначки последние деньги, но, с другой стороны, по прогнозу на следующей неделе обещают чуть ли не ураган. Лучше я возьму несколько смен Алины в караоке, чем опять проснусь в собственной кровати под дождем.

Промокну́в уголки глаз бумажным полотенцем, я выпрямляю спину, режу пирог и выкладываю несколько красивых аппетитных кусков на тарелку. После забираюсь на чердак и выше, чтобы сделать хоть что-то — например, угостить мастеров. Может быть, тогда Бессонову не понадобятся в срочном порядке мои деньги? Если он подождет, то я конечно же…

Черт! Да сам дьявол!

Я едва не оступаюсь и не валюсь вниз, когда выглядываю наружу. Потому что нахожу на крыше Яна. Одного. Как всегда, практически голого — в одних шортах — и под палящим солнцем. Он медленно вытирает футболкой мокрый лоб и шею, пьет воду так, что та стекает плотными струями по его шее, груди… Черт, а мой взгляд скользит от точки до точки между его татуировками, затем по косым мышцам и темной дорожке волос. И снова кадры дождя и душа перемешиваются в мыслях между собой. Снова горят щеки, и тарелка едва не выскальзывает из рук.

— Долго пялиться будешь?

Его ужасный презрительный тон с едким сарказмом — это самый лучший антидот. Возбуждение, нахлынувшее горячей волной, как рукой снимает.

— На. — Я, осторожно балансируя на покатой крыше, наклоняюсь и ставлю между нами тарелку, лишь бы не передавать ему в руки и, не дай боже, коснуться его. А пирог тем временем, накренившись в сторону, так и норовит убежать вниз. — Не подавись.

Вот и поговорили.

И только я собираюсь скрестить руки на груди и выпятить нижнюю губу, изображая обиду и ледяное презрение, как Бессонов ломает весь мой план, когда просто хватает грязными лапами кусок пирога и по-варварски запихивает его себе в рот. Ну точно неандерталец.

Если он и хотел уколоть меня, сказав, что я ужасно готовлю или что-то в этом духе (а я думаю он бы в этом себе не отказал), то у него не выходит. Ян начинает жевать, жмурится и издает какое-то тихое гортанное «м-м», которое долетает до меня вибрациями и щекочет ребра. Я с трудом сдерживаю улыбку и вновь подступившие к горлу слезы, потому что понимаю его — он тоже помнит.

— Наташа, конечно, готовит их лучше, — негромко и слегка сиплым, будто простуженным голосом заговариваю я, — не могу понять, чего не хватает, вроде бы я…

— Ванили, — он открывает глаза и произносит это очень серьезно, — она всегда добавляла ваниль.

После его слов что-то щелкает в голове, и меня отпускает. Как будто он выбрасывает белый флаг и больше не хочет стереть меня с лица земли, хотя, возможно, это не так. И все же я аккуратно сажусь в паре метров от него.

— Как она? — тихо, с опаской спрашиваю я. Мы оба понимаем, о ком это. Выходит робким шепотом, но на большее меня не хватает.

— А ты будто не в курсе. — Ян закатывает глаза, встает с колен и тоже опускается рядом, чтобы сжать переносицу, а затем, пройдясь пятерней назад и вперед, растрепать волосы.

Мамочки, и почему такой простой жест кажется мне настолько горячим? Мурашки бегут по рукам и ногам. Я облизываю пересохшие губы и почти с осязаемой болью отрываю взгляд от «чувств» и «разума» у Бессонова под лопатками, если я верно перевожу и понимаю посыл. Сколько этих тату еще разбросано по его телу? Задумавшись, я не осознаю, что жую губы, пока он не ловит меня за этим делом.

— Ты просил не ходить в больницу, я и не ходила, — спрятав смущение за раздражением, отвечаю я. — Точнее, ты обещал меня убить, но это уже мелочи.

Ян не смеется, хотя я полагала, что будет.

— А цветы откуда взялись тогда? — Ох, все он, блин, заметил, его прямо-таки не проведешь.

— Сиделку попросила передать.

Бессонов смотрит куда-то вдаль, щеки разрезают обозначавшиеся скулы.

— Чем ты их всех очаровываешь, блять?

Не пойму, он бесится или правда недоумевает.

— Если меня не злить, я умею быть милой.

Ну а теперь он откровенно ржет, и это сводит меня с ума. Общение с ним напоминает прогулку по минному полю — никогда не знаешь, где рванет.

Зачем я вообще суюсь тогда? Хороший вопрос.

— Какты? — произношу я осторожно, чтобы сразу не взлететь на воздух (или не быть сброшенной с крыши).

На самом деле, раньше я не задумывалась о том, что он, по сути, совсем один. Друзья друзьями, Софа Софой, но я давным-давно не видела его папу — слышала, тот живет в другой стране с новой семьей, но подробностей не знаю. Где его бабушки-дедушки я тоже не в курсе, но у меня давно сложилось впечатление, что у них с Наташей никого больше нет. А теперь и она…

Наверное, ему сложно, поэтому он и рычит все время. Никто не рождается злым.

— Все пучком.

Ну или я слишком сильно хочу его оправдать. Жалость — чувство давящее и безграничное, а меня очень впечатлила сцена, которую я застала в подсобке. И о чем только думают эти двое? Особенно Остроумов, Лазарева-то с головой всегда была не в ладах. А вот с Саввой Бессонов дружит, сколько помню его. Как можно зваться другом и добиваться его девушки за спиной? Не могу понять. Ну совсем никак.

Ян не задает встречных вопросов, разговор не вяжется. Возможно, его и не интересует ничего, кроме того, что я соврала. Бессонов демонстративно возвращается к треснутой черепице, колдует с герметиком и ясно дает понять, что мне не рад.

Тогда какого черта он с такой радостью забрался ко мне в душ? Бесит.

— Сдал экзамены? — я делаю последнюю попытку вытянуть из него хоть пару слов, будто те что-то изменят. Может, просто ищу зацепку, которая подскажет, что происходит.

— Почти.

— Уже думал, куда работать пойдешь?

— Это допрос? Какого хера тебе надо? — и наконец я вижу настоящие эмоции: между бровей залегла морщинка, лоб изрезали полосы, он хмурится и поджимает губы.

— А какого тебе нужно было в моем душе?

Резкий разворот головы, и в меня впивается темный взгляд, который, будто кран, перекрывает кислород. Я не дышу, пока Ян наблюдает за мной, и понимаю, что стопроцентно попала в цель. Я его раздражаю. Наверное, даже бешу.

— Хочешь продолжить? — скривив рот, брезгливо бросает он. — Можем по-быстрому сгонять и перепихнуться.

Фу. Савва с Лазаревой, которых я даже не видела собственными глазами, всплывают в голове в самых непристойных позах. А следом — Ян и я.

— Для тебя это так просто? Изменить девушке? Заняться сексом с человеком, который тебе так неприятен? Противен? — я бы и остановилась, если могла, но меня несет.

Сузив глаза, Бессонов смотрит так, что слова застревают в горле.

— Нет, — говорит, а я стискиваю зубы, — не просто.

И что это должно значить?

Хотя, на самом деле, если бы я его не знала, если бы не знала о ду́ше и том злом поцелуе под дождем, я бы и подумать не могла, что он на такое способен. О нем никогда не ходили слухи. Он никогда не был ни с кем замечен. Я даже не понимаю, почему Софа устроила ему из-за меня скандал, ведь на той волчьей тусовке только он и был против моего присутствия. Ян вообще странный вожак. Не такой уж и мажор, довольно моногамен, с головой на плечах (хоть иногда и набекрень).

— Как ты стал главным? У своих волков? В стае? — спрашиваю на свой страх и риск.

Ян будто и не удивлен вопросом, но не спешит отвечать. Проходит не одна минута, и я уже не надеюсь услышать ответ.

— Тогда не было как таковой стаи, — все-таки отвечает он. — Славик, капитан команды, заканчивал универ, когда я пришел в регби. Все ждали, что после него главным станет его младший брат, но мы… в общем, подставили его. — Он зависает, глядя перед собой, а затем поясняет: — Точнее, он сам себя подставил, когда толкал первокурсникам травку. Мы всего лишь сделали так, чтобы об этом узнал тренер.

— Но, — я хмурю брови, продолжая мысль, — то, что ты избавился от соперника, не объясняет, почему стал главным. Кто угодно ведь мог. А стал именно ты.

Бессонов отрывается от увлекательного занятия по ремонту крыши, кривит нос. Он что, смущается? Мне безумно нравится эта мысль, она делает Яна каким-то… смертным, что ли?

— Я занес финальные очки в местном турнире и просто стал капитаном.

— Капитанами просто так не становятся, — продолжаю стоять на своем.

Повисает неловкая пауза, которую никто из нас не хочет разбивать. Ян продолжает убирать треснутые куски черепицы, клеит, латает, забивает, а я перебираю пальцами и коплю силы, чтобы выдавить короткое «спасибо».

— За что? — спрашивает он и сам же отвечает: — Ты и меня топишь. У местных рабочих очередь на две недели вперед, а тут вроде… несложно, я посмотрел на «Ютубе».

Значит, понял сразу за что, но снова изображал из себя идиота. Почему он такой сложный? И почему мне все равно нравится быть с ним? После всего?

Мне до безумия приятно сидеть вдвоем (пусть даже в тишине) на крыше, которую обдувает легкий ветер. Говорить и молчать под палящим солнцем. Мне нравится смущать Яна и смущаться самой. Узнавать о нем новое и обо всем спорить. Сейчас его резкость даже не кажется мне обидной, я понимаю, что он защищается изо всех сил — от себя, от меня, да от целого мира, который точно незанего. Может, и не против, но уж точно не за.

Я уплываю. Понимаю, что сейчас самое время идти домой, бежать со всех ног, чтобы не разбиться о новые оскорбления, которые созреют в голове Бессонова, когда тот вспомнит, каким может быть мудаком. Честно, я осознаю, но не могу перестать представлять, как все сложилось бы, будь Наташа сейчас в порядке, продолжи папа писать о Барине и... Если бы мы просто проживали свои жизни, случился бы душ и прочее? Или наша непонятная связь родилась и кормится только ненавистью? Я захожу на очень опасную территорию.

— Что бы ты сделал, не будь между нами целой пропасти злости и лжи?— в своих фантазиях я кричу ему вычурные фразы в духе романов Джейн Остин. Наверное, даже под проливным дождем, так эпичнее.

— Это,— рычит он мне в ответ и целует меня. Сладко, страстно, отдавая всего себя и срастаясь клетками на веки веков.

Боже мой. Я вскакиваю на ноги и, бросив пирог и Бессонова с молотком, бегу подальше от всего, что придумала себе. Через чердак быстро спускаюсь в дом, спешу по лестнице вниз. Я точно знаю, что займусь опять уборкой — она меня успокаивает. Или приготовлю еще что-нибудь. Или поговорю с папой.

Папа.

Я прирастаю к паркету, потому что его компьютер лежит на полу с потухшим экраном. Замираю на месте с открытым ртом, вслушиваюсь в тишину. Боюсь шелохнуться, но срываюсь со всех ног в сторону ванной комнаты, когда различаю оттуда глухие хрипы. Распахиваю дверь с такой силой, что она громко врезается в стену.

Папа.

Повсюду разлит вонючий коньяк, разбросаны осколки разбитой бутылки, скорее всего, из его тайника в подвесном шкафу, а в раковине…

Боже, папа!

В раковине рассыпаны таблетки. Папа лежит на кафеле с сине-бордовым лицом и пытается дышать из последних сил. А я цепенею. На меня комом накатывает весь ужас увиденного, и следом оглушает крик. И я далеко не сразу понимаю, что кричу сама.

Глава 15

Ян

Что у вас с Ланской?Да если бы я сам знал!

Я по жизни не привык ходить налево. Не видел в этом смысла (не хотел уподобляться отцу). Да, я мог оценить чью-то задницу, признать, что девчонка зачетная, один раз даже угостил шампанским особо настойчивых подруг, но дальше улыбок не зашло. Я не понимал, для чего такой напряг — все эти прятки, секреты, вранье? Ради одноразового секса на адреналине быть пойманным? Хз, с Софой чего мы только не пробовали, и когда нас застукали в раздевалке торгового центра было, по-моему, веселее.

Я всегда считал, что, если больше не встает, можно пойти разными дорогами и устраивать секс-марафоны уже хоть с кем. Но вчера, принимая душ, снова поймал себя на мысли, что готов проломить стенку и загнуть Ланскую прямо там, у раковины, чтобы видела в зеркале, кто сверху. Точнее, сзади. Ну вы поняли.

Что у меня с Ланской? Я ее ненавижу. И хочу. Это факт, но…

Какого, блин, я чуть не начал распинаться ей о своем будущем, которого нет? Не знаю. Может, потому что все вокруг строят грандиозные планы? Книжника отец уже на стажировку в МИД пристроил, пока Дэн с младшим братом тестят приложение со ставками на спорт, уверенные, что буду лопатой грести бабло. Савва вообще не напрягается — ему вроде как греют стул в кабинете руководства местной авиакомпании, если тот дальше по спорту не пойдет. Софа все мечтает о мировом турне, но пока вроде как собирается в столицу, а я что? Я не могу думать ни о чем, пока мама… И, черт бы с этой Ланской, но я почему-то уверен — она бы как раз меня поняла. То, как дрожит ее голос, когда она говорит «о Наташе», слишком сильно отзывается во мне.

Я слишком много думаю о ней, мне уже чудится… или нет? Показалось, что я слышал крик. И снова. Да. Ее. С надрывом. Меня тут же бросает вверх, а потом вперед. Я только моргаю и в следующую секунду уже приземляюсь на стороне Ланских. Трясу плечами, когда дрожь пробегает по спине — тогда в темноте дом не вызывал такого отторжения, как сейчас. И пока я шагаю босиком по полу, то совсем не к месту вспоминаю Мику в день аварии. Ее выдавали лишь глаза. Если бы не они, даже я мог бы поверить ей. Наверное, мог. Но в ее глазах плескался такой ужас, когда она втирала ментам о папаше, который спит дома, что даже каменное лицо без эмоций и мертвецки спокойный голос не убедили меня.

Я мало что помню из той ночи. Будто стерло все под чистую. Помню повсюду зеленые яблоки, разлетевшиеся по дороге из пакетов с продуктами, которые мама тащила домой, помню ревущего, как баба, Ланского и особенно хорошо (даже слишком) —ееглаза. Я помню, что в машине скорой помощи все время слушал мамин пульс, но стоило зажмуриться — на меня смотрела Ланская.

Что, если бы она не…

Снизу до меня доносится душераздирающий плач, и я вмиг срываюсь по лестнице, прыгая через ступень. Забегаю на звук в ближайшую дверь и вижу распластавшегося на плитке Ланского с синюшными губами и Мику на коленях перед ним.

— Сука! — Боль пронзает пятку, когда, не глядя, шагаю к ней. Я режусь стеклом, которым оказывается усыпано все вокруг. Задираю ногу, выбрасываю осколок и снова иду к ней, оставляя кровавый след. — Что случилось? — спрашиваю я, но она меня будто не слышит, точно в ауте, поэтому соображаю сам.

Бухло, стекло и Ланской в отключке — упился до смерти? Или решил облегчить мне жизнь и сам себя отправить в мир иной?

Я проверяю его пульс и ни хрена не слышу. Кажется, он не дышит. Радуйся, не?

— Он… — стонет Ланская. — Там таблетки… я не знаю… он задыхался.

Если он не дышит, то мертв, логично ведь?

— Звони в скорую.

Я еще раз изо всех сил сдавливаю сонную артерию на шее у Ланского, но ни черта не чувствую. Если он сдохнет, я свободен, да?

— Мика, блять! — рявкаю на нее, чтобы собралась уже. Мне нужно, чтобы собралась.

Мы встречаемся глазами, она смотрит, будто не видит, а затем через пару секунд кивает мне. Поджав губы, встает, утыкается носом в телефон. Ее руки дрожат, но я отрываюсь, чтобы перевести взгляд на тело рядом с ней.

Это не Ланской, это тело, которое должно дышать,— убеждаю себя, но выходит не очень. Недолго думая, я складываю руки у него на груди и давлю под таким углом и в таком ритме, который подсказывает мозг. Раз, два, три, четыре… Вспоминаю какими-то урывками каникулы в студенческом лагере, где мы соревновались в оказании первой помощи на манекене, уроки ОБЖ из школы, восемь сезонов «Доктора Хауса». Десять, тринадцать, шестнадцать… А это, оказывается, непросто — в момент выбиваешься из сил. Двадцать один, двадцать три, двадцать четыре… Как же воняет эта алкашка, жуть. Двадцать девять и… тридцать! Щупаю пульс — ничего. И по новой.

— Ян! — кричит над ухом девчонка вместе с тем, как безымянное тело дергается, плюется таблеткой, которой, походу, подавилось, и валится на бок. Я падаю на задницу и отползаю к стене, в то время как Мика прыгает к папочке, обнимает его, помогает сесть.

Он что-то бормочет, весь красный, хрипит, а затем поворачивает голову на меня. Блять. Я торпедой взлетаю с места. Мчу босыми ногами за дверь, по асфальту, подальше и…

— Ян, стой!

Она что, магией какой-то обладает? Потому что ноги прирастают к земле, как бы ни хотел свалить. Ведьма — иначе не знаю, как объяснить, почему я до сих пор стою на месте. Быстрый вдох, давлюсь воздухом и медленно выдыхаю. Я вижу ее тень, то, как она приближается и замирает в двух шагах, и сжимаю кулаки.

— Ян, я…

— Я должен был дать ему сдохнуть, — говорю это тихо, но мой голос сотрясает метры между нами круче сотни децибел. — Ты понимаешь? — С разворота впиваюсь в нее взглядом, желая растерзать. — Я не должен был вытаскивать его.

— Тебе бы совесть не позволила, — взрывает меня ответом и до хуя уверенным взглядом.

— Я должен был дать! Ему! Сдохнуть! — Пнув ведро, которое с грохотом падает и откатывается от нас, я делаю круг и подхожу вплотную к Ланской. Хватаю за волосы на затылке и, задрав выше подбородок, прижимаюсь лбом к ее лбу. До ощутимой боли. Желая раскроить ей череп. Желая обнять так, чтобы стереть в порошок. — Это все ты. Это из-за тебя.

Мы дышим друг в друга, смотрим так, как будто падаем вместе, проникая в душу. А в моей — чистилище. Приходи и варись в адовом котле, надеясь искупить все грехи. Сдохнешь со мной, так и не повидав рая. Ее холодные мокрые ладошки ложатся на мои плечи, пальцы врезаются в кожу. Она тоже хочет сожрать меня? Она может. Ее блядские совиные глаза еще заставят меня добровольно подать себя на блюдечке. Если уже не… Я жмурюсь и выдыхаю. Хватка слабеет, и я вырываюсь с глухим рыком. Это как разжать тиски на миг, чтобы успеть выскользнуть из проклятых объятий. И бежать без оглядки. По-прежнему босиком, истекая кровью и в отпечатках Ланской. Я ухожу, оставив девчонку посреди двора одну с телефоном в руке, и уже далеко за спиной слышу ее высокое и скулящее «мама» в трубку.

Мама.

Сердце сжимается. Не моя. Нельзя забывать.

Глава 16

Мика

— Не рассказала, потому что думала, все наладится, — кажется, уже в сотый раз повторяю, как заученную скороговорку. — Папа обещал бросить пить, а я верила.

— Боги, Мишель! — вздыхает мама, закатывая глаза и качая головой, а еще умудряется при этом поправлять прическу в зеркальной поверхности холодильника. С ее возвращением повсюду разлетелся аромат цветочных духов и домашней еды. Это меня успокаивает, но кажется таким непривычным. — Слово твоего отца гроша ломаного не стоит. Тебе нужно было ехать с нами в Москву.

— Но я осталась. — Пожимаю плечами, потому что это очередной разговор ни о чем. — Ты сама твердила, что яужевзрослая, что в моем возрасте тыуженосила меня и…

— А ты, что твой отец в своем уме и добром здравии после суда! — Ее голос резко становится выше и тоньше, но каждый звук все равно точно выдержан и давно отшлифован. — Я ушла от него, потому что он вел себя, как депрессивный ребенок, который целыми днями только и делал, что ныл и ныл о славном прошлом, а теперь он превратился… боже, он стал уголовником и пьяницей!

Мама придерживает для меня входную дверь, ждет, пока я, топча задники, натяну без обувной ложки зашнурованные «Конверсы» и выйду во двор. А на улице я изо всех сил стараюсь не коситься в сторону соседского дома, что стоит невероятных усилий. Я знаю, сколько дней, часов и даже минут мы не говорили с Яном. Мне физически больно от того, что не видела Бессонова, лишь раз столкнувшись с его затылком, когда приехала из универа после экзамена. Я промолчала, а он не обернулся. Да и незачем. Все было сказано.

— Эй, ты! — ни с того ни с сего доносится знакомый грубый голос, и удивленно выгнувшиеся мамины брови идеальной формы все-таки заставляют меня повернуть голову в сторону. — Я к тебе обращаюсь!

Софа. Конечно же, это она. Без привычной укладки локон к локону, без косметики. С бледным лицом и заплаканными глазами, которые наливаются кровью с каждым новым шагом ко мне. Она чуть ли не по земле тянет маленькую сумочку на цепочке, куда не поместится и телефон, угрожающе стучит каблуками по асфальту и поправляет короткую шифоновую юбку, которая развевается на ветру.

— Милочка, попридержите-ка коней! — встревает мама, но бесполезно, Софа с ходу толкает меня в грудь с такой силой, что я отступаю и врезаюсь в капот. — Эй! Мне полицию вызвать?

— Мам, я сама, — говорю спокойно и для убедительности киваю ей, а затем снова смотрю на Лазареву и делаю к ней шаг. — Чем я в очередной раз заслужила твое внимание?

Софа кипит. Она злится, едва не рычит и сжимает-разжимает кулаки. Мне кажется, она даже краснеет, и я представляю, что у нее, как в мультике, со звуком гудка паровоза, из ушей вот-вот повалит пар.

— Не строй из себя дуру, я давно просекла, что ты хитрожопая сука. — Я краем глаза вижу, что мама упирает руки в бока и внимательно смотрит на нас, но молчит. За это ей спасибо. — Ты не получишь его, поняла? Даже если он бросил меня, это ничего не значит. Он. Не будет. С тобой!

Ее слюна, кажется, долетает до моего лица, и я кривлюсь, не скаля зубы. С детства помню, что бешеных псин лучше не злить.

— Не понимаю, о чем ты.

Он бросил ее, бросил ее, бросил,— стучит в висках.

— Я тебя недооценила, — сузив глаза, произносит она обманчиво сладким тоном и подходит еще ближе, нависая надо мной. Так близко, что я вижу на ее носу поры, не замаскированные макияжем. — Чтобы ты не воображала себе, трахает он тебя на спор. Решил по-умному отомстить твоему папочке. Не раскатывай губу.

Я сжимаю челюсти. Ее слова выбивают воздух из легких, но вида я не подаю. Стараюсь по крайней мере. Выдавливаю из себя фальшивую улыбку и смотрю на нее в упор, сдерживая бурный поток ругани, которая могла бы вылиться ей на голову, не будь рядом мамы.

— Ты бы закатала тоже. Дальше того, кто был первым и останется последним, вряд ли уйдешь, — я очень жирно намекаю на Савву и подслушанный разговор.

Ее губы распахиваются, глаза становятся шире, брови ползут наверх — и все это за считанные секунды. Софа достойно, что уж там, выдерживает удар, если судить по разрывающим ее эмоциям и напускному спокойствию, которое пытается демонстрировать. Она какое-то время переваривает смысл сказанного и только лишь после выдыхает.

— Да пошла ты, — шипит на меня протяжным «ш-ш».

— Аргументированный ответ.

— Плевать, он не будет с тобой. Просто уясни, поняла?

— Я сучий язык не понимаю.

На этом запас змеиного яда у Софы заканчивается и, смешно топнув ногой, она удаляется. Разворачивается на каблуках, откидывает назад белые пакли (а без укладки они похожи именно на пакли) и шагает к такси, на котором уезжает в закат. Шутка, сейчас только полдень субботы, хотя занавес и титры для пущего эффекта здесь бы не помешали. Если бы еще за волосы друг другу потаскали, точно киношная сцена бы вышла.

— Едем? — слышу я мамин голос, когда меня тянет обернуться к дому Бессоновых, чтобы хотя бы разочек, хоть бы мельком взглянуть.

— Едем, — бормочу я, сдержавшись из последних сил. Обхожу машину, которую мама взяла в аренду, прилетев домой, и сажусь, не имея ни малейшего желания обсуждать то, что сейчас произошло. Так и молчу всю дорогу, пока мама, не заводит разговор на одном из долгих светофоров.

— Этот мальчик не для тебя.

Я даже не сразу понимаю, что она так быстро все разгадала. Втягиваю воздух через нос, чтобы изобразить спокойствие, и улыбаюсь уголками рта. Я дочь своей матери и, когда надо, всегда сумею притвориться удивленной.

— А поподробнее?

— Со мной-то в эти игры не играй. Я помню, как ты на него смотрела, еще когда мы переехали. Я все видела.

— Какая ты внимательная, — не хочу, но раздражаюсь я.

— Не дерзи. Я желаю тебе лучшего. — Она не отрывает взгляда от дороги, но меня все равно пробирает от этой темы до костей. Даже потряхивает, и я сильнее сцепляю пальцы в замок, это создает иллюзию контроля. — Этот мальчик не подходил тебе раньше, тем более забудь о нем сейчас. Слишком сложно все. Я не хочу, чтобы тебе потом было больно.

— Можешь не переживать, он никогда… — Что, не полюбит меня? Даже язык не поворачивается это сказать. — Не после всего.

Я тянусь к дисплею и делаю музыку громче.

— С его-то характером, — непонятно кому отвечает мама, — даже если полюбит…

Что будет, даже если Бессонов меня полюбит, мама не договаривает, а я не спрашиваю, пусть и хотела бы знать.

Спустя час я сижу на собрании группы поддержки семей алкоголиков и слушаю о принятии на себя ответственности за поступки зависимого человека. Молодая девушка, выслушав психолога, рассказывает о том, что часто отмазывала перед начальником своего парня, когда тот с утра из-за похмелья не мог выйти на работу.

— Это значит, что вы незаметно для себя поощряете его продолжать вести прежний образ жизни. Вы создаете ситуацию, в которой человек сам не несет ответственности за свои поступки.

Я слушаю доктора Умника в очках и вспоминаю, как не один раз отвечала на звонки из издательства, потому что папа регулярно забивал на чужие рукописи, объясняя это тем, что нащупал нечто важное для своей будущей книги, а по итогу не писал ничего. Некоторые из рецензий делала за него я, чем, видимо, «поощряла его безответственное поведение», как заявил бы мне психолог.

И без того подпорченное Софой настроение стремительно падает, когда я перебираю в голове все, что произошло. После того как папу прокапали в больнице, и он очнулся, то засмеялся на осторожный вопрос психиатра, не хотел ли он причинить себе вред. По его версии, он «слегка» припил, чтобы не упустить вдохновение, а потом просто подавился таблеткой, пытаясь избавиться от жуткой головной боли. Анализы это подтвердили, показав высокую концентрацию алкоголя в крови. Никаких других препаратов не обнаружилось, но радоваться я не смогла.

Это был предел, я физически его ощутила. Когда просто не можешь больше терпеть, притворяться, все прощать. Я не выдержала. Впервые за последние месяцы я сорвалась, потому что звонкий шепот Бессонова никак не шел из головы, а папа все продолжал изображать святую невинность. Он говорил со мной о случившемся так, как будто меня не было в ту ночь на месте и я ничего не видела. Так, словно машина, стоявшая в гараже со смятым багажником, которым отец въехал в кирпичный забор в трех домах от нас, и правда все сделала сама.

— Ты был там! Ты был за рулем пьяный! Я видела, как дядя Саша выкинул пробку от бутылки из салона! — наконец высказала я папе то, что съедало меня изнутри.

Оно сидело опухолью в моем теле и выкачивало из меня жизнь. Я, как могла, игнорировала факты, считала предателями собственные глаза. Но как бы ни хотела верить в папину невиновность, как ни старалась забыть все, я не могла. Не получалось.

— Я уснул, ясно? Я уснул! Спал! Я бы никогда… — Прежде я не видела такого отчаяния в его глазах.

После, наконец, папа рассказал мне все. Как тем вечером он поехал в ближайший магазин за бутылкой, потому что в доме не осталось алкоголя. Как по дороге обратно звонил маме, а ему угрожал ее новый мужчина. Как, плутая по дворам в расстроенных чувствах, папа начал пить прямо в машине и остановился в квартале от дома, чтобы я не увидела его, когда буду возвращаться с прогулки. Он пил в компании ретро-радио и не заметил, как уснул в заглушенной машине, которую не поставил на ручник. Она медленно скатилась назад по склону и в какой-то момент сделала резкий крюк. В какой-то безумно неудачный момент, когда Наташа шла после работы из магазина с пакетами продуктов, что разлетелись по округе после…

— Я очнулся, когда врезался задом в забор, а дальше… Дальше ты все знаешь сама. Я даже не помню, ты понимаешь? Я не видел и… Я ненавижу себя, понимаешь? Она… она была самым добрым человеком, которого я знал. Она достойна жить, не я! После ухода Лизы всегда говорила мне, что я могу прийти на чашку кофе, если будет совсем плохо. Она была…

— Она есть, пап, — сквозь слезы ответила ему я. — Она все еще есть.

Потом все происходило будто на перемотке. Как я уже говорила, приехала мама, папа без возражений согласился, чтобы его перевели в лечебницу, где теперь ему чистят кровь, насыщают организм, проверяют печень, дают какие-то препараты и беседуют с ним на личные темы. Мы иногда общаемся по телефону. Врачи говорят, еще рано для посещений, так как папа должен адаптироваться в той среде, в которой сейчас обитает, пройти несколько ступеней всемирной программы «Двенадцать шагов», а мы — подготовиться к встрече с ним, и лишь тогда…

На обратном пути мама завозит меня в клуб. Точнее, караоке-клуб «Амбар», где я иногда подрабатываю вместо Алины, которая училась со мной на первом курсе, а сейчас перевелась на заочное отделение, чтобы работать и снимать квартиру с парнем. Когда она позвонила мне сегодня днем с просьбой подменить ее, я согласилась сразу и без вопросов. Не столько ради денег, хотя те лишними не бывают, сколько из-за мамы, которая после нескольких месяцев в разлуке решила задушить меня никому не нужной заботой.

В «Амбаре» я с восьми вечера встречаю на входе гостей и провожаю тех в зал. Улыбаюсь всем врагам назло так, что скулы сводит, и иногда беру микрофон, чтобы спеть дуэтом с барменом Витей. Я не считаю себя хорошей певицей, но отличное произношение позволяет мне неплохо исполнять рэп «Ферджи» про «Мои холмы». Ну и, как считает управляющая, главное — народу нравится, поэтому она не устает соблазнять меня бонусами, которые я получу, если останусь работать на регулярной основе. Но я пас. Все-таки хочу попробовать найти что-нибудь по профессии, хоть и знаю, что вчерашним студентам-переводчикам много не платят.

Сегодняшний вечер тянется долго и кажется самым обычным, пока около полуночи в караоке не появляются знакомые лице — та рыжая девчонка из свиты Лазаревой, которая предупредила меня насчет Антона, и парень из команды Бессонова, Илья, по-моему. Они оба учатся на курс старше и, к моему удивлению, выглядят очень влюбленными. Я думала, в стае все без души или, как Софа, с самомнением до небес.

— Доброй ночи, вы бронировали столик? — задаю стандартный вопрос, будто мы не знакомы, и без лишних слов веду их на второй этаж в випку с заготовленной бутылкой шампанского и букетом цветов на столе. Эти двое меня точно узнают, но явно слишком заняты друг другом, а я слишком избегаю всего, что связано с Яном вот уже целую неделю. И очень надеюсь, что ни он, ни Софа не заявятся сюда, чтобы испортить мне вечер.

— Мика, постой! — ловит меня на первом этаже Илья и неожиданно касается плеча, а я сбрасываю его ладонь. Мало ли кто может лезть в караоке, пока охрана не видит. Пусть скажет спасибо, что не зарядила сразу в пах. — Извини, не хотел напугать.

Он поднимает руки, будто сдается, и мотает головой, но я не могу расслабиться, хотя парни из секьюрити уже смотрят в нашу сторону, и я точно знаю, что ничего плохого не случится. Не здесь, где всем плевать на то, в чем я провинилась за пределами клуба, и что натворил мой папа.

— Подскажи, а у вас можно как-то заказать песню? У Юли день рождения, и я… В общем, она любит «Скриптонита», и я хотел узнать, можно ли замутить что-то.

Илья большой и улыбчивый парень, который с полуслова располагает к себе. А еще он не похож на мажора, у которого есть лишние деньги. Я вообще не припоминаю, чтобы он сильно выделялся из стаи, разве что на последней игре. Он хорошо себя показал, часто останавливал атаки. Я так поняла, он что-то вроде вратаря, которого в регби нет.

— С этими вопросами тебе лучше обратиться к ди-джею или к управляющей.

— Но я спрашиваю тебя, — настаивает он с улыбкой, — я отблагодарю. — И будто испытывает меня взглядом.

— Ладно, — сдаюсь я. Все-таки он хочет сделать приятно своей девушке, а это подкупает. Кем бы она ни была. — Ты хочешь запись или живую песню? Но имей в виду, нужно дождаться, чтобы круг дошел до конца, еще три-четыре стола поют. Минут двадцать минимум.

— Без проблем. На живое я даже не рассчитывал, но, если получится, будет круто.

По итогу через полчаса, когда «Скриптонит» голосом нашего бармена, поздравив Юлию, начинает читать попсовый рэп про космос, я наблюдаю, как она прыгает от счастья и целуют Илью, который приглашает ее на медленный танец прямо там, наверху. И в этом нет ничего особенного, я часто вижу здесь самые разные пары — иногда за один вечер двое умудряются найти друг друга, лобзаться полночи, а затем разругаться и уехать по отдельности в разные стороны. Некоторые устраивают громкие скандалы с битьем посуды, некоторые — шоу с актами любви напоказ, за которые должны штрафовать, но эти ребята не похожи на таких. Они никого вокруг не замечают, и все, что происходит сейчас, лишь для них двоих. Девчонка кажется такой счастливой, что я даже немного завидую ей.

Нет, я точно ей завидую, когда на мелодичном припеве Катя, наша солистка, затягивает тонкое и воздушное «навсегда, навсегда», и Илья неожиданно опускается перед Юлей на одно колено. Мое сердце пропускает удар. Этого не может быть. Они ведь студенты. Они чуть старше меня, и я даже не знала, что встречаются, но… Он и правда делает ей предложение, а она кричит свое «да» и смеется сквозь слезы.

Земля перестает вращаться, мир вокруг для меня замирает, я выпадаю из реальности и момента и проваливаюсь в самые заветные мечты, представляя на их месте себя и Бессонова. Глупо, да? Это ничего не значит. Чарли Ханнэма я тоже женила на себе, пока не узнала, что тому уже за сорок. Но сейчас, глядя перед собой на несбыточную фантазию, я вспоминаю слова Софы, которые неприятно скребут где-то в груди, отчаянное Бессоновское «из-за тебя» и его гулкий шепот. Я больше не могу отрицать — Ян нравится мне. Всегда нравился. До луны и обратно.

Проморгав подступившие слезы, я возвращаюсь к работе и ненадолго выкидываю все из головы.

— Спасибо. — Илья ловит меня на выходе, а из-за его спины выглядывает рыжая копна волос. — Держи.

Он протягивает мне тысячную купюру.

— Пожалуйста, — отвечаю ему спокойно, — но не нужно. Я ничего не сделала.

Это кажется лишним — взять у них деньги, хотя я никогда не отказываюсь от чаевых.

— Хорошая ты девчонка, — он снова касается моего плеча и похлопывает по нему, но на этот раз я не дергаюсь. Его слова звучат искренне.

— Пока, — прощается со мной Юля с улыбкой во все лицо.

— Пока, — произношу я тихо им вслед.

Оставшаяся смена проходит, слава богу, без сюрпризов. Кто-то роняет микрофон, кто-то слишком настойчиво требует без очереди водку на баре, но все быстро улаживают. Меня отпускают около двух, и я пытаюсь вызвать такси домой, а цены просто зашкаливают. Уже десять минут жду, что хотя бы немного спадут, потому что не хочу тратить треть заработка на поездку домой, но они только растут.

— Привет, ты освободилась? Могу подвезти. — Выбросив сигарету, ко мне подходит Вова, личный водитель местного Лепса, как мы все зовем царя и бога корпоративов Геннадия, потому что тот каждую субботу поет про рюмку водки и Лондон с целью снять молодых блондинок. Он несколько раз уже подбрасывал меня в Солнечный, когда его босс оставался ночевать в гостинице двумя этажами выше. Сегодня Геннадий тоже ушел с одной из симпатичных «угонщиц», которые в честь девичника весь вечер пели Аллегрову.

А пока я не смотрела в телефон, цена выросла еще на пятьдесят рублей. Что ж.

— Привет. Если несложно.

— Конечно нет. Сделаем только небольшой крюк, надеюсь, ты не спешишь. Тачку надо сменить. Гена дал команду эту отогнать на чистку салона.

— Не против. — Выбор у меня небольшой, но спешить точно некуда. Никто меня не ждет, маме я еще в одиннадцать пожелала спокойной ночи.

Когда сажусь в салон машины бизнес-класса, удивляюсь тому, что тут вообще можно чистить, если и так все блестит. Я откидываюсь на кожаное сиденье и начинаю зевать, но по итогу мы всю дорогу смеемся над похождениями Геннадия Андреевича. Автомастерская оказывается не так далеко, поэтому по времени мы почти ничего не теряем. Вова звонит кому-то, мы заезжаем в специальный бокс. Я выхожу из машины и собираюсь посидеть в стороне на диванчике, пока он решит все вопросы.

— Здорó‎во, — он жмет руки нескольким парням в спецодежде, а затем прямо-таки взрывается радостью: — Янчик, привет, брат! Рад, что ты здесь. Сделайте, пожалуйста, все по красоте, а то в прошлый раз не попал к вам, заехал в салон на Северном, а в результате Геныч отымел меня по полной.

Я даже шаг не делаю, застываю, жду чего-то. Чуда, наверное. Имя это ведь нечасто встретишь. Но что делать Бессонову здесь посреди ночи? Мне показалось.

— Хорошо, сделаем, — слышу я знакомый голос.

Не показалось.

Обернувшись, я встречаю его взгляд. И не верю. Этого не может быть. Но это он.

Мигом лечу в соседнее помещение, где тепло, стоит автомат с кофе и уютные диваны по углам, перед дверью напоследок разобрав что-то вроде «отойдем, надо поговорить» от Бессонова и нечто непонятное от Вовы. Беру миндальное капучино и выхожу во двор, чтобы вдохнуть воздуха — нам на двоих там слишком мало места. Я считаю зажженные окна в многоэтажке напротив и потягиваю приторно сладкий кофе, когда из детейлинга, как гласит неоновая табличка с названием, выезжает машина и уплывает в темноту. Лишь с запозданием я понимаю, что в боковом окне мелькнул кто-то очень похожий на Вову,

И что это значит? Я звоню ему — он трубку не берет. Что за ерунда? Выбросив стаканчик, я собираюсь вернуться в помещение, но на пороге сталкиваюсь с тем, кого избегала.

— Я… искала Вову, — говорю, потому что он не дает проскользнуть мимо. И это не первое, что приходит в голову. Первой была мысль, что у Бессонова жутко красивые глаза. Именно жутко, потому что в их темноте есть что-то пугающее.

— Вова уехал.

— В смысле уехал?

— Я ему все объяснил. Он нормальный парень, все понял.

— Что ты ему объяснил? — Мне плевать на зрителей, которые шатаются за его спиной и заглядывают в приоткрытую дверь, потому что я искренне не понимаю, какого черта происходит. Что он несет?

— Подожди меня пять минут, я подгоню машину.

Что?

— Ян, стой, — раздраженно бросаю ему в спину. — Куда уехал Вова? Что случилось? Зачем… ты…

— Пять. Минут.

Он разворачивается и уходит. А я растерянно смотрю ему вслед.

Глава 17

Ян

— Не, мужики, дела зовут.

— Дела по имени Софа? — Книжник пошло играет бровями и изображает тупое порно. Дурак, каких поискать еще.

— Нет, не Софа, — отвечаю и лишь после понимаю, что сказал.

— У-у-у, а кто она?

Савва падает на капот своей бэхи и складывает руки на груди.

— Ты послушал меня и трахнул Ланскую?

— Я чего-то не знаю? — охреневает Дэн.

— Не ведись, — отмахиваюсь я.

— Кстати, если ты не хочешь жестить с ней, просто помани волшебным членом, и вуаля! Она сама поменяет показания, сдаст папашку, и тот сядет за решетку.

Остроумов никак не унимается, но я не хочу спорить с ним.

— Я подумаю над этим, когда нечем будет заняться, — не уверен, что Савва улавливает сарказм в моем голосе, — а пока отгоню тачку в сервис.

— Давно бы поменял, сколько ты уже бабла в нее вложил, — бубнит Дэн, а я молча жму руки в ответ и отчаливаю. И если Савва, который свел меня со своим братом в детейлинге, знает куда, то Книжнику это точно незачем — лучше спать будет.

Сегодня заказ несложный — всего лишь начистить новенькую «Камри» до блеска. Вова — наш постоянный клиент. Точнее, его наниматель, Вова — простой водила, но он хорошо следит за состоянием автомобиля, поэтому я надеюсь управиться часов до двух и свалить.

Переодевшись, надеваю перчатки, беру ведро и тащусь мыть колеса — с них всегда начинается весь процесс, потому что это самая грязная часть машины. Следом превош для удаления застарелой грязи, потом пена или «первая фаза» и ручная мойка кузова, чтобы избавиться от статики — того, что сцепилось с поверхностью. Растворяем тормозную пыль, смолу, битум, клей, сушим тачку сверху вниз, деталь за деталью, полируем, заполняя мелкие царапины, наносим глейз, который создает на поверхности стекловидную пленку. После остается только до блеска натереть тачку воском или силантом, специальным герметиком, зачернить шины и начистить стекла.

К тому моменту, как я проверяю кузов на наличие отпечатков после себя и ребят и добиваю разводы, Вова как раз приезжает забрать машину и вместо нее сдает нам ешку* (Mercedes-Benz E-class). Просит, чтобы хорошо поработали, потому что пиздюлей получил от владельца в прошлый раз — а вот не надо таскаться по салонам в подворотнях.

— Хорошо, сделаем, — обещаю я, а сам точно стопроцентно собираюсь свалить. Спать хочу и заебался, если честно.

Жму Вове руку и уже мысленно тащусь в душ, когда что-то подсказывает мне обернуться. Что-то на уровне шестого чувства, которое никогда меня не подводило. Не подвело и здесь, потому что я увидел Ланскую. Охуенно красивую. Сожрал бы разом на ужин, а то голодный во всех смыслах. Моргаю, и вот уже нет ее — она сбегает еще до того, как я соображаю, что здесь делает.

— Вов, слышь, — окликаю его, других вариантов нет, — надо поговорить.

— Ага, — кивает он и отходит в сторону.

— Мика останется здесь.

Вова явно удивлен, что речь зашла о Ланской.

— Не понял.

— Ты должен уехать, я ее забираю.

— Чего?

Я вообще ни хрена не суеверный, но как тут не поверить в знаки? И если заяц сам лезет в тиски к удаву, почему бы его не проглотить.

Всю дорогу мы с Ланской едем в полной тишине, пока на полпути домой я резко не сворачиваю в противоположную сторону прямо через двойную сплошную. Только тогда она подает голос.

— Куда? — спрашивает выдержано, ровно, без паники. Не заикается и удивляет меня снова. Как можно восхищаться тем, кого так сильно ненавидишь?

— Я тебя ненавижу, — озвучиваю мысли, игнорируя ее вопрос.

— Где-то я это уже слышала.

Сейчас не возмущается и даже не пытается выйти на ходу из тачки. Звучит, скорее, устало. Знала бы, как я заебался!

— Ты любишь мою маму. Ты знаешь ее, как никто другой, — продолжаю я выдавать результаты долгого анализа из головы. — И ты все равно защищаешь своего отца, хотя трезво понимаешь, что он совершил преступление.

Она смотрит вперед пустым взглядом и молчит. Молчание — знак согласия, так ведь?

— Я ненавижу тебя за это, — говорю и тру шею, потому что каждое слово впивается шипами в горло. — И я восхищен твоей тупорылой жертвенностью. Ненавижу, но восхищен. — Боковым зрением вижу, что она поворачивается ко мне с приоткрытым ртом. Да, детка я не меньше тебя удивлен этой словесной диареей, но обещал себе, что буду честен. В первую очередь с самим собой. — Нужно быть смелой, чтобы стоять на своем. И я… я думал много. О том, что… если бы все было наоборот, как бы я поступил. И я, наверное, понимаю тебя.

Она сжимает губы, опускает глаза, дышит тяжело. Я пытаюсь не смотреть на нее, потому что хочу договорить до конца, а она своим видом блядского ангела сбивает меня с мысли.

— Наверное. Не уверен, что сумел бы с этим выбором спокойно жить, но…

— Это мой папа, — говорит с вызовом будто заученную фразу. Как будто это все должно объяснить.

— Конченый трус твой папа. Ты явно не в него пошла, — выдаю резко, но я плохо контролирую себя, когда речь заходит о старшем Ланском.

— Я ни на кого не похожа, — бормочет тихо, и я точно слышу улыбку в ее голосе. Не знаю, как это объяснить. — Дедушка всегда говорил, что я на бабушку похожа, но я не помню ее. Он называл маму с папой детьми, а я будто бы их опекала — слишком серьезная с детства была.

— Похоже на правду, — ухмыляюсь в ответ, как будто это простой диалог на обычной свиданке. Хотя свиданки вряд ли начинают со слов «я тебя ненавижу», но у нас с ней все через жопу.

Завернув по памяти, я еще какое-то время еду по гравийке, чтобы наконец остановиться на возвышенности, откуда виден весь город. Случайно нашел это место, когда было хреново. Чего оно только не видело — и мои сопли, и праведный гнев, и истошный ор.

Я ставлю тачку на ручник и бросаю взгляд на девчонку. Молчу, а она расслабляет плечи, видимо, обрадовавшись, что не собираюсь нападать на нее. Градус в салоне явно падает, но я накаляю снова.

— Я хочу тебя, — произношу то, в чем наконец признался себе. С трудом, через пот на турниках, разбитые костяшки пальцев о стену и вывернутое нутро. Гашу двигатель, не глядя на Мику, беру пачку сигарет и выхожу из машины.

На часах три-двадцать, скоро начнет светать, а пока чернильное небо подсвечивается оранжевым. Красиво, блять. Других слов и не подобрать. Я опираюсь на капот и закуриваю. Держался давно, полную пачку так и вожу с собой, но сейчас просто хочу выдохнуть все дерьмо. Я не буду трусом, как ее отец. Не хочу отрицать очевидное, я должен был поговорить с ней. Пытался не думать, побороть похоть и выбить из себя всю дурь — ни хрена не вышло. Это, блять, выше моих сил!

Когда я слышу щелчок открывающейся двери, сердце предательски делает лишний удар, а следом замирает. Я забываю дышать, зависаю на затяжке и в результате давлюсь дымом. Позорник. Но рядом с ней я реально, как пацан. Все установки и накопленный опыт — все летит под откос.

— Я хочу тебя, — повторяю, чтобы не думала, что шучу, прямо в глаза, — не хочу хотеть. Ты бы знала, как не хочу, но…

Еще затяжка. Третья и вновь неудачная. Никакого удовлетворения, только горечь во рту и першение в горле. Выбрасываю на хер это говно с обрыва, прочищаю легкие, вдыхаю и выдыхаю. Здесь воздух кристально чистый, еще и пахнет лесом, хотя вокруг три дохлые елки стоят.

— И что нам с этим делать? — лезет с вопросами напролом. И откуда она взялась такая бесстрашная, а?

Мозг сразу подкидывает ответы из закромов памяти — ту самую соседскую девчонку, которая, в отличие от меня, не испугалась первых чувств. Еще тогда было понятно, у кого из нас яйца больше.

Блять, я так ее хочу. Всю ее.

Сейчас я смотрю на нее без страха быть пойманным и неправильно понятым, не отрицая смысл пожирающего взгляда, и понимаю, насколько она космическая. Ее волосы затянуты в высокий гладкий хвост, из-за чего и без того огромные глаза кажутся еще больше. Лицо почти не тронуто косметикой, но кажется таким ярким. Натуральный румянец на щеках чертовски искушает. А губы… это вообще отдельный космос, я уже не раз представлял ее на коленях, пока дрочил в душе.

На Ланской строгая белая блузка под горло и брюки с высокой талией, которые тесно обтягивают ее сумасшедший зад — то, что на других смотрится обычно, на ней кажется чертовски искушающим. Этот ее образ монашки из эротических фантазий сводит меня с ума. Я схожу с ума по ней, и я точно думаю членом, потому что мозг в ауте. Я ничего не могу поделать с собой — пытался, отвечаю!

Мика так и стоит в двух шагах, смотрит и не моргает. Носком туфли долбит землю и пальцы перебирает — только так я могу понять, что ее тоже штормит. В остальном — скала. Не мудрено, что менты ей поверили.

— Иди сюда, — произношу не своим голосом и протягиваю ей руку.

Секунда, две, десять. Я готов скончаться от ожидания. Слушаю истеричный стук своего сердца и смотрю на нее в упор, чтобы игнорировать дрожащую ладонь.Я сдаюсь, девочка, ты видишь это? Я склоняю перед плахой голову. Хочу всю тебя целиком, как не хотел никого никогда.

Девятнадцать выдохов и вдохов кажутся мне вечностью, но я жду. Ее черед, ее ход. Пан или пропал. Казнить, нельзя помиловать. Все или ничего. Двум смертям не бывать, одной не миновать и…

— Ян, — летит в самое сердце, сорвавшись с ее губ, которые через два шага и один миг накрывают мой рот.

Глава 18

Мика

Он переводит взгляд обратно на дорогу и мигающие поутру желтые светофоры, пальцами зачесывает назад растрепанную челку, которая лезет в глаза, чешет затылок и проводит по «судьбе» за ухом. А я невольно задумываюсь о том, что не видела на его теле «любви». Разум, чувства, семья, спорт, жизнь, свобода — чего там только нет. Неужели он никогда не любил так сильно, чтобы оставить черно-белый след на той же груди? Чем любовь хуже спорта?

Когда я замечаю знакомый указатель, то даже немного расстраиваюсь. Ехала бы и ехала с ним навстречу рассвету и ни слова не говорила. Словами мы раним друг друга, в касаниях мы честнее. Между нами замешано гораздо больше, чем простая ненависть. Слишком многое.

Ян, кажется, чувствует, что разглядываю его, снова косится, а я опускаю глаза ниже и не могу оторваться от мятых мест на футболке — там, где я сжимала ее пальцами. Снова хочу сделать так, снова хочу ощутить его кожу. Не хочу, чтобы это был конец, я не готова. Теперь, когда я точно знаю, что не обожгусь, если дотронусь до него, это хочется делать постоянно.

— Можем пойти ко мне, — говорит Бессонов, паркуясь перед домом.

— З-зачем? — Я прямо со стороны вижу, как вытягивается мое лицо.

— Корриду смотреть, — он закатывает глаза, а я тяжело сглатываю комок страха, застрявший в горле. Остыв, я прекрасно понимаю, чем могут закончиться наши догонялки. Без тумана в голове все становится куда сложнее. — У меня есть вчерашняя пицца и пиво. Тебе, кажется, нравится пиво.

Он намекает на вечеринку с бирпонгом? Едкий сарказм разъедает всю мою уверенность, но я пытаюсь отбивать подачи.

— Не нравится. Терпеть его не могу.

— Противоречие. В каждом. Слове.

А теперь он намекает на себя, что ли?

— Кто бы говорил.

Магия слишком быстро испаряется, и я тянусь к ручке. Но Ян резким выпадом накрывает мою ладонь на двери.

— Да погоди ты, — он сжимает мои пальцы своими и подносит те к губам, чтобы поцеловать запястье. — Это юмор. Неудачная шутка.

— А, по-моему, это ревность, — вскинув подбородок, с вызовом бросаю Бессонову.

Но ему и не нужно отвечать, все легко читается огнем в глазах. И Ян намеренно медлит, подбираясь к моим губам, а я напряжена до предела.

— Не кусайся, — уже проникая языком мне в рот, просит он, втягивает мою нижнюю губу и облизывает верхнюю.

Бессонов с каким-то утробным рычанием кладет ладонь на мой затылок и заставляет тянуться за ним через коробку передач, которая упирается мне в ребро. И снова его губы везде — щеки, подбородок, шея. А я смотрю на глухой потолок машины и вижу чертовы звезды, фейерверки и парад комет.

Ненавижу! Как же я его ненавижу за то, что он так действует на меня. Я забываю нормальные слова и выдаю только серию каких-то несвязных звуков. Грудь тяжелеет, соски упираются в чашки лифа, низ живота сводит, а между ног сокращаются мышцы. Тело слишком хорошо помнит крышесносный оргазм в душе. Помнит и ждет, хочет еще, и вот казалось бы — скажи только да…

— Пойдем ко мне, — убеждает меня Ян, — пойдем… ты же хочешь меня…

Он внушает мне то, что я и без него знаю.

— Пойдем, — шепчет таким обольщающим (или совращающим) голосом между поцелуями, покусывая ухо. — Тебе понравится… ты же хочешь… ты хочешь?

А вот это уже вопрос.

— Я… я не знаю. — И это честно, потому что я очень хочу Яна, но совсем не желаю последствий. А они будут, без сомнения будут.

Бессонов застывает, отпускает мои губы. Упирается лбом в мой лоб и, прикрыв глаза, громко выдыхает через нос.

— Чего ты боишься? Если мы все выяснили, — на каждом слове он касается моего лица губами.

— Всего. И тебя.

Он садится ровно, откидывается затылком на подголовник и трет переносицу. Я ожидаю, что скажет мне что-то, и не самое приятное, но Ян молчит. А мне тяжело выносить эту гнетущую тишину. Я накрываю горящие щеки ладонями и собираюсь с мыслями.

— Я пойду, — начинаю снимать куртку, которую мне одолжил, но он тормозит меня.

— Оставь. Отдашь потом. —Потом?— Ты знаешь, где меня искать.

И Ян подмигивает мне. Без злости или яда. А я киваю и бегу из машины прочь, пока мы не начали снова спорить. Не хочу портить момент. Мне не хочется уходить, но остаться я не готова. Наверное. Я не знаю — честно ответила ему.

За двенадцать шагов до крыльца я ни разу не оборачиваюсь, хотя слышу хлопок двери — Бессонов явно вышел из машины и смотрит вслед. Терплю, кусаю щеку изнутри, но не оборачиваюсь, потому что боюсь передумать. Дрожащими руками не сразу попадаю ключом в замок, прячусь в доме и, только заперев дверь, несколько раз бьюсь затылком об нее. Как же все сложно! Трогаю губы, которые горят адским пламенем, и улыбаюсь. Как же хорошо…

— Задержали на работе? — неожиданно раздается мамин голос из кухни, и я резко вздрагиваю. Она сидит у окна и пьет травяной чай, что часто заваривала себе, когда ее мучала бессонница.

— Почему не спишь? — задаю встречный вопрос и снимаю куртку, на которую мама внимательно смотрит.

— Не спалось.

— А вот я умираю, как хочу спать, — бросаю и уношу ноги от мамы. Она видит меня насквозь.

— Только не говори потом, что я тебя не предупреждала, — доносится из-за спины.

Не скажу.

Глава 19

Мика

Наспех приняв душ, я надеваю черное простое белье, смываю косметику, которую не смыла после клуба, и чищу зубы. Расчесываю влажные волосы, брызгаю подмышки дезодорантом без запаха и ныряю в широкое платье, которое напоминает баскетбольную форму. Не смотрю в зеркало, чтобы не передумать, в коридоре поднимаю голову, глядя на чердак, но быстро отметаю мысль — это уже слишком. У себя я забираюсь наверх с помощью лестницы, но понятия не имею, как все устроено у Бессонова. Тихо иду через первый этаж и радуюсь, когда не встречаю маму. Выскальзываю из дома и бегом мчусь к соседнему, будто шпион, которого под угрозой смерти не должны застать на месте. Для приличия стучу в дверь, но, если ничего не изменилось, знаю, что у них всегда открыто, и, когда никто, конечно же, не отвечает, дергаю ручку вниз. И здравствуй, страна чудес.

Я ступаю очень тихо, на цыпочках. Спятила ли я? Не знаю, возможно. Добровольно явиться в логово Бессонова — это как спрыгнуть с тарзанки. Поначалу кажется крутой идеей, но когда летишь с обрыва вниз, уже так не думаешь. Хочу ли я уйти? Определенно нет.

Я бывала в доме Бессоновых раньше. У Наташи в гостях, не у Яна, чаще всего днем, когда у того были тренировки. И сейчас вижу, насколько здесь без нее по-другому. Не хуже, нет, конечно, но совсем по-другому. Наташа всегда много готовила, и ее кухня походила на место полномасштабной битвы мукой, вареньем, чем угодно. Горы посуды обычно стояли до вечера, и только за час до прихода Яна она начинала мыть и натирать все, потому что тот замечал даже разводы от тряпки на фасаде мебели. Дом всегда украшали свежие (и ужасно пахучие) букеты — если не из ее сада, то обязательно от каких-нибудь соседей. Наташу многие любили и знали о ее страсти к цветам. Календарь в зале со словом дня был всегда открыт на актуальном числе, а телевизор что-то вечно шептал фоном. Сейчас же во всем доме пусто, идеально чисто до блеска и пронзительно тихо.

На свой страх и риск я поднимаюсь на второй этаж. Одна ступень, две, три, и я уже стою на втором этаже и точно понимаю, куда мне идти, из-за схожей планировки.

Ты знаешь, где меня искать,— нашептывает голос Бессонова в голове, и я делаю шаг к нему. А затем визжу, когда на талию ложатся чьи-то руки, и земля уходит из-под ног.

— Пришла, — подкинув меня вверх, шепчет Ян мягко, а прижимает к себе спиной, напротив, сильнее. Так, будто с удовольствием сломал бы мне пару ребер. Возвращает меня на пол, и, коснувшись носками паркета, я понимаю, что теперь мне никуда от него не деться. И даже если буду умолять, он вряд ли отпустит. Слишком крепко его руки сдавливают мою грудь, а губы впиваются в нежную кожу на шее.

— Пришла, — теперь сдаюсь я, на короткий миг представив, что он и не хочет меня отпускать.

От Бессонова пахнет мятным гелем для душа, а когда я оборачиваюсь и нахожу его губы, чувствую свежесть на языке. Пальцами тяну мокрые, чуть завитые на концах волосы, потому что обожаю, когда они отражают его настоящего — рвано торчат в стороны, а не зачесаны гелем назад, будто он тот самый типичный идеальный парень с обложки. Он не такой. Он колючий, ядовитый, язвительный и, если так можно сказать, даже немного острый, как клинок, касания которого навсегда оставляют следы. Я бы часами любовалась его родинками на плечах и груди, но вместо этого закрываю глаза и позволяю себя вести.

Он толкает меня к стене и, сжав бедра, подкидывает вверх. Я висну на нем и улыбаюсь ему в рот. Ян смеется, когда, пошатнувшись в сторону, с размаху цепляет плечом дверной косяк. Мы ныряем в темноту его комнаты, где окна наглухо закрыты плотными шторами. Я вижу только на ощупь, пока он, щелкнув выключателем, не зажигает подсветку, вместе с которой вокруг нас разливается приятная мелодия. Но когда я ее узнаю…

— Отпусти, — я отталкиваюсь от Бессонова и дергаю ногами, чтобы вернул меня на пол. — Отпусти, говорю.

Эти движения резкие и необдуманные. Я не могу контролировать их. Ян не сразу понимает, чего хочу, смотрит на меня затуманенным взглядом.

— Что? — Его губы влажные от моих поцелуев, но я не хочу думать об этом, когда в висках стучит: «Ты такая же, как все. Ты такая же, как они. Ты ничего не значишь».

— Отпусти! — повторяю я, всхлипнув один раз, другой, и не сразу осознаю, что он уже не трогает меня. Хмурится, лоб разрезает несколько злых морщин, на щеках ярко обозначаются скулы. А когда я опускаю глаза вниз, чтобы спрятать слезы, то вижу, как он возбужден. — Выключи, — прошу я.

Про себя считаю полосы на паркете, только бы не слышать чертову «Far away» от «Nickelback», под которую он трахал десятки других таких же, как я, глупых дур. Это все ошибка, ужасная ошибка, я не смогу, не выдержу. Думала потяну, в глубине души верила, что именно у меня с ним все будет по-другому, но… Боже, как же это нелепо, тупо и безмозгло!

— Выклю… чи-и! — как ни стараюсь, голос срывается. Я закрываю уши, оседаю на пол и, уперевшись локтями в бедра, не сдерживаясь, сдавленно рыдаю.

Наверное, это могло бы длиться бесконечность, потому что именно сейчас разбиваются мечты. Все, на что надеялась, оказывается недостижимым. Я не переделаю себя, не изменю сути того, кто я. Навсегда останусь соседской девчонкой, которую он ненавидит из-за отца, но которую не прочь поиметь — в отместку ли, чтобы поставить зарубку на кровати или ради эксперимента. Пожалуй, я бы даже смогла плакать, пока не умру от обезвоживания — слишком долго держала все в себе. Плотину прорвало, и я не знаю, как это остановить.

— Тише, тише, я выключил, слышишь? Ничего нет, посмотри на меня. Посмотри.

Чтобы осознать, как в комнате тихо, мне нужна не одна минута, потому что за грохотом обезумевшего от боли сердца я не слышу ровным счетом ничего. Вытираю запястьем глаза и нос, тру ладонями лицо и заправляю волосы за уши, прежде чем посмотреть на Бессонова. Молюсь про себя, чтобы он просто промолчал и позволил мне уйти, большего позора я не вынесу. Я готовлюсь столкнуться с холодным презрением в его глазах, надменным вопросом или даже яростью, но от его взгляда мне становится… тепло?

Он ждет пару-тройку секунд, внимательно изучая мое лицо, прежде чем выдохнуть и подползти на коленях ко мне.

— Ты меня напугала, — Ян стискивает меня в объятиях и целует куда-то в висок, гладит по спине и слегка раскачивает, как будто успокаивает маленького ребенка. — Вот что бывает, когда решаешь взвалить слишком много на хрупкие плечи.

Это звучит не с укором, я чувствую, как он улыбается мне в волосы. Не осуждает, а радуется, словно мой повод для слез — сущий пустяк, и это не я только что несколько раз мысленно умерла. Ян садится передо мной и отдирает от себя силой. Обнимает ладонями лицо и, приподняв брови, заглядывает в глаза. Я бы даже подумала с нежностью, если бы он был на нее способен.

— Объяснишь?

Хочу притвориться немой, но, уверена, в таком случае он заставит меня писать на листке.

— Я часто слышала эту песню за стенкой. Когда ты… — Сжимаю зубы, потому что не могу сказать так, как это сложилось в моей голове, не хватает смелости. — Когда у тебя бывали гости. — Одна его бровь ползет вверх, будто он без слов задает вопрос, и я добавляю: — Девушки.

А после вздрагиваю от громкого смеха, которым закатывается Бессонов.

— Ты правда считаешь, что я из тех, кто будет заниматься сексом под сопливую мелодию? Мне кажется, ты должна была понять, что я из себя представляю за пару наших рандеву. — А вот это уже упрек в его голосе, но он быстро продолжает, пока я не успела придумать что-то еще. — Подсветка соединена с колонкой, которая всегда начинает воспроизведение с этой песни. Хер его знает почему, заколдованная она. Подсветку я включаю раз в полгода. И это никак не связано с моим намерением кого-то трахнуть, у тебя явно бурная фантазия. Последний раз я врубал и зацикливал этот трек, когда не мог уснуть. Если бы я и страдал такой херней, то выбрал бы «Вальгаллу» от «Led Zeppelin». Это хотя бы прикольно.

Ян улыбается во весь рот, а вот я не смеюсь. Мне не смешно, потому что все у нас как-то неправильно. Мы явно не созданы друг для друга, и нам лучше было бы друг друга отпустить. Вот только как? Если руки так и тянутся к Бессонову, и я выдыхаю, лишь прижавшись щекой к его горячей груди.

— Дурная, — шепчет он щемяще нежно, так, что это кажется почти комплиментом. — Подожди, — он отодвигается и указательным пальцем толкает вверх мой подбородок, — не плачь минуту, хорошо?

— Хорошо, — я бы и закатила глаза, если бы на это были силы.

Бессонов выходит из спальни, а я поднимаюсь с пола и сажусь на край кровати, застеленной вафельным пледом синего цвета. Осматриваюсь с пугливым интересом: у Яна обычная комната в темных тонах с большим шкафом в углу, гантелями и спортивным ковриком у окна и столом, заваленным кучей книг. И, конечно же, есть подвесная полка с ноутбуком и колонкой, которая испортила мне все.

— Вот, — Ян возвращается и вертит в руке небольшой пульт или что бы это ни было, — ложись.

Я не успеваю даже возразить, когда он выдергивает из-под меня покрывало, закидывает мои ноги на постель и укладывает на бок, а сам падает за мной и обнимает со спины. Вставляет наушники в эту штуковину — должно быть, это плеер, я видела такие в фильмах, а затем протягивает одно ухо мне. Он с усилием жмет на экран, чтобы пролистать песни, но тот поддается не сразу. И только с третьей попытки ему удается включить музыку. Я удивляюсь, когда слышу шум дождя с грозой.

— Что это? — спрашиваю, положив ладонь на его руку, которая обнимает меня под грудью.

— Наш с тобой саундтрек для секса, — Ян, сдавленно посмеиваясь, щекочет мне шею, и после оставляет мягкий и короткий поцелуй. Его голос меняется, когда он проводит носом за моим ухом и зарывается в волосы. — Слушаю, если не могу уснуть. Напоминает мне о тебе.

Гроза в наушнике зажигает вспышкой моменты на заднем дворе, от которых по коже бегут мурашки. Я кусаю губу и разворачиваюсь к Яну лицом. Его веки прикрыты, он сонно моргает. Невозможно красивый для меня. Я истратила запасы смелости, придя сюда, но все равно касаюсь кончиками пальцев «силы» на его плече, по россыпи родинок провожу линию вниз до «семьи» под сердцем и дальше к «независимости» на боку. Бессонов тянет вкусное «м-м-м», а я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не спросить про «любовь».

— Что ты делал в том салоне? — произношу я приглушенно, будто и не хочу будить его вопросом.

— Работал, — не таясь, отвечает он.

Я уже догадалась, но думала, он будет увиливать и препираться, потому что вряд ли об этом знает много людей. Я вот ни разу не слышала о том, что Бессонов где-то работает. Все знают его отца и как-то по умолчанию считают, что Ян такой же мажор, как и многие в стае. Я сама считала его таким, хотя несколько раз слышала от Наташи, что он в плохих отношениях с папой, и там все гораздо сложнее. Но кому это в нашей жизни мешает пользоваться деньгами? Большинству точно нет.

— Ты слишком громко думаешь. Давай спать, пока я окончательно не проснулся и не покусился на твою честь.

И я послушно закрываю глаза, уплывая в сон. А где-то на грани с реальностью чувствую теплое прикосновение губ ко лбу — не знаю, на самом деле или мне это уже снится.

Глава 20

Ян

— Не хочу любого, — бормочет еле слышно, на каждом слове касаясь ртом моих пальцев, отчего меня простреливает током. — Я хочу, чтобы это был ты.

Во всех сериалах про врачей очень часто с того света вытаскивают дефибрилляторами. Мне, слава богу, всю прелесть этих пыточных приборов испытывать на своей шкуре как-то не пришлось, но я видел, как это делали с мамой. И вот сейчас от слов Ланской мое сердце точно остановилось, чтобы получить мощный разряд и забиться вновь.

— Только не хочу, чтобыэтослучилось днем.

Она неопределенно машет за окно, где солнце в зените. Сетчатку жжет яркий свет, а мы с ней беседуем тут на грязные темы. Сами не замечаем, как придвигаемся ближе и ближе. Сейчас между нами всего пару вдохов. Я даже вижу цветные переливы на радужке ее глаз.

— Секс, — исправляю я.

— Что?

— Хочешь играть во взрослые игры, называй вещи своими именами. Неэто, а секс. Я уезжаю вечером, — вновь слишком резко сообщаю я, и ее плечи опускаются.

Что-то неумолимо меняется, будто яркие глаза Мики даже тускнеют. Еще бы надула губы, как Софа всегда обижалась, но… нет. Ланская кивает, чуть отклоняется от меня, и я вроде бы сам расслабляюсь, что не будет скандала.

— Куда?

— Полуфинал.

— Точно.

Многословно, пиздец. Секунду назад радовался, что мозг мне не стала есть с ложечки, а сейчас меня бесит, что она даже не пытается спросить хотя бы, надолго ли сваливаю. По фигу ей, что ли? Будет искать другой дефлораторский хер? Блять, меня несет. Кровь закипает снова и, чтобы не затеять спор, я убираю посуду со стола, а эта дурная подскакивает следом за мной.

— Сиди, — слишком резко бросаю я, поэтому добавляю мягче: — Ты мой гость, я сам уберу.

После девчонка с совиными глазами, как я ее иногда зову про себя, быстро собирается домой, нелепо оправдывая это внезапно возникшими делами. Просит не провожать, но я конечно же вижу, что расстроилась она. Выхожу за дверь и на лужайке посередине между нашими домами торможу ее.

— Эй, подожди. Что тебя парит? Только честно, — спрашиваю я Мику на расстоянии вытянутой руки, спрятав ладони в карманах домашних штанов.

Она думает отвечать или нет.

— Что, когда ты вернешься, все будет снова, как раньше. Плохо.

— Брось ты, я вернусь через два дня, — ухмыляюсь ей, чтобы выдохнула уже. — Надеюсь, ты не будешь шляться по ночам и искать на красивый зад неприятностей. И повременишь со вступлением в мир похоти и разврата.

Ланская прыскает от смеха, а я, как дурак, радуюсь, что она улыбнулась. Не хотел бы, чтобы грустила.

— Принято? — уточняю я, потому что не получил ответа на вопрос.

— Как официально.

Она закатывает глаза, и я толкаю ее к себе, чтобы быстро напористо ворваться языком в ее влажный рот, обозначить территорию и оставить последнее слово за собой.

— Не дерзи, — выдаю со сбитым дыханием, будто пробежал стометровку. — Я и так понял, что ты смелая. Обещаю, что скоро вернусь и лишу тебя горячо хранимой девственности.

Коротко касаюсь ее губ и, подмигнув, собираюсь уйти, но она окликает меня.

— Ян! — Я поворачиваюсь, потому что не хочу уходить. — Вернуть тебе куртку? Я забыла, она как раз здесь висит и…

Тараторит, тоже явно не желая прощаться.

— Тебе она больше идет, — и чтобы сильно не зазнавалась вслед подкидываю: — Не скучай.

— Больно надо, — не задумываясь, парирует она.

Моя девочка, узнаю.

Я иду в дом, быстро поднимаюсь в спальню, чтобы собраться. Нужно еще форму закинуть в стирку и приготовить пожрать в дорогу, потому что давиться едой из гостишки, в которой мы останавливались в прошлом году, я не хочу. Случайно бросаю взгляд из окна на задний двор и стопорюсь на ярких цветах. Это розы. Мамины кроваво-красные розы распустились с утра, хотя долго медлили с этим. Так, может… типа, это знак? Может быть, все изменится к лучшему?

Глава 21

Ян

— А вот с этого места подробнее. — Я сажусь ровнее, подтягиваю ноги к себе и, уперевшись локтями в колени, наблюдаю, как трезвеют у него глаза.

Остроумов какое-то время кажется испуганным, но затем выдыхает, будто сдается, отталкивается от земли. Не с первого раза, но встает на ноги, даже отряхивает джинсы, модник, блин. Достает из кармана пачку и протягивает мне. Я беру одну сигарету, поднимаюсь следом, подкуриваю у него.

Вокруг правого глаза у Саввы выступает синяк, а судя по боли в челюсти, у меня видок к утру тоже нелучший будет — тренер нас просто уроет. Остроумов заправляет за уши отросшие волосы, которые, как дебил, осветляет, делает тягу и пускает кольца дыма, а потом громко ржет. На пустой улице, освещенной лишь одним жалким фонарем, его голос отражается эхом, звучит гулко и немного жутковато.

— Я люблю ее, — говорит то, что убивает меня наповал. Всего три слова, восемь букв, а мир уже не будет прежним. Савва, которого я с детства знал, вряд ли останется мне другом — я хорошо понимаю. Не после того, как ненавидел меня два года за то, что Софа сделала свой выбор.

— Ты говорил, что это не проблема.

— Врал, — с очередной тягой спокойно выдыхает он.

— Зачем?

— Чтобы ты не смотрел на меня так, как смотришь сейчас.

— Как?

— С жалостью, — он брезгливо кривит губы. — Ненавижу жалость.

Остроумов отлично подмечает, потому что, несмотря на всю мою злость, я и правда жалею его. На хера, как говорится?

— Почему сейчас совершил каминг-аут?

— Каминг-аут я бы совершил, если бы при пацанах признался в любви тебе, тупица.

Я закатываю глаза и ухмыляюсь с привкусом горечи.

— Так почему? Зачем ты открылся сейчас?

— А что мешает? — Он жмет плечами. — Диплом позади, все закончилось. Нас больше ничего не связывает. Больше не нужно притворяться, что мне приятно видеть вас двоих вместе.

Вот только мы с Софой больше не вместе. Савва, видимо, не в курсе.

— У вас что-то было?

И еще прежде чем он что-то мне скажет, я понимаю, что не хочу слышать ответ.

— Не после того, как вы начали…

— Значит, было, — я киваю, упорядочивая информацию в голове. Софа говорила, что до меня у нее был парень, который ее всему научил. И охренеть не встать, если это Остроумов. — Ты был у нее первым?

— Ага, — легко бросает Савва и шипит вместе с сигаретой. — Сука, она засела вот здесь, — он рычит сквозь стиснутые зубы и стучит по виску. — Шиза какая-то.

Теперь для меня все логично выстраивается, потому что я никогда не верил, что Остроумов подсирает мне из простой зависти. Все гадал, где и что упустил, а сейчас четко вижу, что все у нас было ровно как раз до нашего знакомства с Софой. Мы зацепились с ней в универе на отработке. Пока все драили полы, Софа с гордым видом сидела на подоконнике и взирала на мир свысока. Тогда мне понравилась ее уверенность, мягкая улыбка и неприкрытый сарказм, которым она осадила мой нелепый подкат.

Она мне понравилась, но все могло закончиться там же, если бы Савва не зарядил, что она и ему интересна. Это была игра, которую, видимо, мы все проиграли. Если бы хоть кто-то был полностью честен, этих отношений могло и не случиться. Но я не знал. Мне казалось, они ненавидят друг друга после всего — еще одно доказательство, что ненависти без любви и сильных эмоций не бывает. Ей просто нечем питаться, если всем по хер на все.

Я сглатываю горечь. Чувствую себя тупо, потому что не знал правду, а они держали меня за дурака. Я зол, и меня дико вымораживает поведение Саввы: он выбрал самый тупой момент для признаний, еще бы перед финалом в Сочи вывалил все. Не знаю, что теперь будет дальше. Не уверен, что хочу, чтобы что-то вообще было.

— Поехали спать. Завтра будет плохо, — зову я его, махнув головой в сторону бара.

— Не хуже, чем было все это время, — отвечает он в пустоту ночи.

Игру на следующий день мы вытягиваем с трудом. По большей части благодаря Илье, который удерживает защиту и подменяет меня в роли капитана, когда мне показывают желтую карточку и удаляют с поля в последние десять минут игрового времени за повторное нарушение правил. А после матча Василич отчитывает нас, как малолеток, и орет, что даже видеть не хочет, но по итогу толкает речь насчет выхода в финал и шанса для каждого.

Что я чувствую? Не знаю. Ни-че-го. Какую-то пустоту. Мне будто душу отделили от тела, и я больше не способен что-либо ощущать. Скажи-ка вообще, мама, как говорил один умный мужик, сколько стоит моя жизнь? Жизнь, в которой ничего ценного нет. Где все, кто был когда-то дорог, уходят, отдаляются, становятся чужими. Где я уже растерял всех на половине пути. И что будет дальше? Что будет дальше, когда я останусь один? Неприятная дрожь пробегает по позвоночнику, потому что, по всей видимости, я этого боюсь. Полного одиночества. Как бы ни пытался себя убедить, что переживу, я этого… я не хочу.

Вечером, едва командный автобус тормозит на повороте к Солнечному, я, бросив парням короткое «пока», слетаю со ступеней и топлю от нетерпения вперед.

— Бес! — летит мне в спину. Книжник зовет. Он выскакивает за мной и посылает возмущенного водилу, который спешит развезти всех по домам. — Друг, слушай… — он медлит, мнется, я вижу, и это так не похоже на него. — Я не в курсе всего, но, клянусь, я ни хрена не знал.

Дэн в своем репертуаре. Мимо него проходит так много.

— Я понял, — отвечаю спокойно.

— Ян, ты… если тебе что-то нужно… Пацаны видели тебя с тачками, и если нужно бабло или…

— Я понял, спасибо, — киваю ему. — Правда, Дэн, все норм. Не забивай себе голову.

Снова разворачиваюсь, чтобы уйти, когда он снова застает меня врасплох.

— А что будет? Дальше?

Дэн выглядит потерянным. Не видел его таким, и это напрягает.

— В смысле? — не совсем понимаю я.

— Ну со стаей. С нами. После выпуска.

Наивный добрый Дэн. Ничего. Все уже закончилось.

— Нет больше никакой стаи, — произношу слишком легко.

Я ухожу. Ускоряюсь с каждым шагом. Мчусь, лечу, бегу. Потому что хочу почувствовать хоть что-то, а рядом с ней это всегда запредельно. Потому что не хочу подохнуть, как дворовая псина, совсем один. Я хочу жить, как бы сука-смерть не кружила вокруг нашей семьи и не царапала мне горло когтями.

Не ощущаю времени — как будто я моргнул и уже стою на пороге. Колочу в соседскую дверь изо всех сил, и кажется, скоро или выбью ее, или разобью костяшки о дерево в кровь. Уже собираюсь наплевать на все и пробраться через чертов чердак, когда мне наконец открывают.

— Молодой человек, вам здесь не рады, — с хитрой улыбкой, которая может значить ровно противоположное, говорит мама Ланской, но мне по хер, что она болтает, я высматриваю за спиной толькоее.

— Позовите Мику, — прошу, а сам молюсь всем гребаным богам, в которых не верю, чтобы она вышла ко мне, и… вижу. Ее. Она замирает на нижних ступенях и испуганно смотрит на меня. Будто не верит, что я здесь, будто я привидение.

Черт возьми, как же сильно я скучал!

Я ныряю под руку мадам, которая нагло преграждает мне дорогу и лечу, бегу, мчусь к Мике. С разгона врезаюсь в нее. Бьюсь грудью о ее грудь, чтобы сердце почувствовало, узнало, успокоилось, и его не разорвало от тоски. Я крепко прижимаю Ланскую, наплевав на целый мир, и просто выдыхаю все существующее в моей жизни дерьмо.

— Ты здесь, — с опаской произносит она, осторожно поглаживая мою спину.

— Прости, мне нужно было.

Не могу объяснить что, да даже не пытаюсь в надежде, что она все поймет.

— Все плохо? — легко догадывается.

— Да, — говорю, и она обмякает. — Было до этого момента.

— Я могу чем-то помочь?

Ты помогаешь тем, что существуешь такая.

— Не сейчас, — тихо шепчу я, через боль и стекло по венам отпуская ее. Целую коротко в нос, даже, скорее, просто мажу губами по коже и касаюсь лбом ее лба. — Не сейчас, — повторяю и с кивком Ланской так же быстро, как пробрался, покидаю их дом.

У себя первым делом достаю из кладовки дорогой вискарь и падаю на диван, включив тихую, но долбящую музыку, чтобы ужраться в хлам в честь похорон прежней жизни. И я очень надеюсь, завтра утром начать новую — лучше, честнее, счастливее, если быть счастливым мне вообще суждено.

Глава 22

Ян

— Почему среди твоих татуировок есть все, кроме любви? Из-за папы? — смелеет она.

— Я не верю в любовь, — отвечаю сухо. Пусть не выдумывает себе ничего. Мика охуенная, но она не изменит меня такого, какой я есть.

— Но этого не может быть, — удивляется так, будто я сказал ей, что на Марсе есть жизнь. — Это как не верить в воздух, который нас окружает. Если ты его не видишь и не можешь потрогать, это не значит, что его нет! — выдает она на одном вдохе, а затем, отвернувшись, ложится рядом на спину и смотрит в потолок, пока ее грудь скачет вверх-вниз. Детка завелась, и мне это нравится, по хрен на тему разговора.

— Я не верю в то, чего со мной не случалось.

— Хочешь сказать, ты никогда не любил?

Мика по-прежнему на меня не смотрит, но я отчего-то уверен, что голубые глаза уже горят синим пламенем.

— Ты был с Софой два года. — Мне нравится, что Ланская всегда стоит на своем.

— Она мне нравилась, я хотел ее, но любовь? То, о чем пишут в книгах, совсем не похоже на то, что я испытывал к ней. — И немного смахивает на то, как срывает у меня башню сейчас, но я игнорирую мысль. — Это был удачный союз. До поры до времени.

— А как же твои придурки-друзья?

Я тихо смеюсь. В это вся Мика: не стесняясь, в лоб, напролом.

— Слава богу, я на них не залип, а то бы мое сердце разбилось, когда я узнал, что Савва спал с Софой.

Это должно было прозвучать в форме шутки, но выходит довольно жестко и даже злобно. А Ланская не реагирует так, как обычно, и я начинаю подозревать.

— Ты знала?

Мнется, кусает губы, темнит.

— Я видела их, но… не совсем поняла, что я видела, в общем-то.

— А тут и не надо ничего понимать. Все просто! Мой лучший друг, которого я знаю бó‎льшую часть жизни, ненавидел меня. Почему? Потому что я спал с той, кого, по его мнению, у него увел. И я, блять, должен был каким-то образом об этом догадаться!

Мика грустно усмехается, и я молча пялюсь на нее с немым вопросом. Не пойму, что смешного сказал.

— У меня была похожая история, — объясняет она. — Моя подруга еще со времен школы…

— Да, я помню. Коротышка с красными волосами, которая вечно таскалась за тобой.

Мика улыбается, но продолжает без иронии.

— Она перестала со мной общаться в прошлом году, потому что оказалась влюблена в нашего общего друга, который много лет подряд бегалза мной. — Ланская смеется, когда я хмурю брови, пытаясь не упустить все причинно-следственные связи. — Любовь часто побеждает дружбу, как бы печально это не звучало. Такая у человека сущность — жадная.

— Тогда что в ней хорошего? В этой любви?

— Наташа любит тебя, неужели это, по-твоему, плохо?

— Мама — это другое.

— Хочешь сказать, ты ее не любишь?

— Слушай, — я убираю наушники и сажусь, потирая глаза и голову, которая готова взорваться от перегрузки. — Я ее уважаю, я ей безгранично доверяю, я отдам за нее жизнь…

— Это и есть любовь! — взрывается Мика, машет руками в стороны и хохочет. — Ты так глупо отрицаешь, что любовь есть в твоей жизни!

— К чему вообще этот разговор?

—Ятебя люблю.

Она сбрасывает на меня это, как атомную бомбу. Время замирает, все вокруг перестает существовать, стирается в пыль и оседает радиоактивным пеплом. Она так просто произносит это, как будто говорит, что получила на экзамене пятерку. Как она может спокойно об этом говорить?

— Видишь? Любовь рядом с тобой, как бы сильно ты от нее не бежал.

Мика как будто и не сообщает ничего выдающегося. И я, черт возьми, не понимаю, почему меня так сильно долбит от дурацких слов. Я ведь сотню раз слышал это от той же Софы, но тогда оно не отвлекало, не учащало пульс, пока она не падала ко мне на колени, чтобы удивить новыми пируэтами. Сейчас же все тело и лицо пылают так, словно я в парилке высидел не меньше получаса. Я не могу пошевелиться, не могу думать, говорить, реагировать. Что она натворила?

— Ты мне нравишься, меня к тебе тянет, и я не перестаю тобой восхищаться, — хриплю в ответ, — но я уверен, что это все нельзя назвать таким дерьмовым словом.

— И не надо, — шепчет, — пока не надо.

И наперекор своим уверенным интонациям, отвернувшись, всхлипывает, будто все равно ждала, что я прыгну к ней в ноги и сотни раз признаюсь в любви. Это должно бесить меня, злить, да хотя бы раздражать, но сердце рвется на части.

— Мик, я не уверен, что после всего сумею…

— Все хорошо, правда. — Слеза, скатившаяся по ее щеке, говорит о другом. — Мне просто жаль.

— Меня?

— Того, что люди вокруг заставили тебя поверить, что любовь — это плохо.

И вот как? Просто как у нее это выходит? Сука, она бьет точно в цель и подрывает все к херам. Она как тот крохотный камешек, который, попав в лобовое, пускает паутину по всему стеклу. Она ломает систему, весь механизм. И я, хоть убей, не пойму, как она в эту муть по-прежнему верит, если собственный отец предпочитает ей свидание с коньяком.

— Не плачь, — я не узнаю свой нетвердый голос. Мика всхлипывает в ответ. Я подползаю, сажусь рядом, хватаю горячими ладонями ее лицо и заставляю посмотреть на меня. — Не надо, я того не стою.

— Ты стоишь каждой мысли о тебе, — говорит, уничтожая меня и все, что было до нее.

И я целую ее первым. Сам. Я бы целовал ее, даже если бы не ответила, но она крепко цепляется за меня, впивается в мою шею ногтями. Тянет вниз, и я уже читаю ее «да» между строк, но все равно спрашиваю, придавив весом так, что она никуда без моего разрешения не сбежит.

— Ты уверена? — задыхаясь, тихо, в надежде, что она не отступит. Только не сейчас, пожалуйста.

— Я хочу этого больше всего на свете.

Ее ответ — это чистый адреналин прямо в сердце, возвращает к жизни. Забывается всё и вся. И я не могу устоять перед ней, миссия провалена. Ну а если начистоту, откажи она мне, я бы долго и нудно умолял ее передумать.

Глава 23

Мика

Бессонов приземляет меня к себе на колени так, что я трусь голой грудью о его грудь и чувствую, как между ног упирается член. Не сдерживаю шипения, когда Ян вдавливает меня в себя, заставляя прогнуться. Одной рукой он больно сжимает мою талию, другой тянет и пропускает между пальцами сосок, который затем накрывает ртом, мучает языком, дразнит губами. Это запредельно и остро. Сейчас, когда все взаимно и обговорено, это кажется чем-то волшебным, а сладкое предчувствие добавляет накала эмоциям, которые вот-вот выйдут из-под контроля. Бессонов мной восхищается. Это большее, на что я могла рассчитывать.

Правда, меня слегка отрезвляют его прикосновения к неровной коже на моем боку, там, где с детства остались ожоги. Ян чувствует перемену во мне, роняет спиной на мягкую свежую постель и губами впивается во все неидеальные места на моем животе и ниже. Он лучше, чем я могла о нем думать даже в самых смелых фантазиях.

Мои штаны с носками летят на пол. Бессонов замирает надо мной и пожирает взглядом — таким же темным, как угольно-черное небо за окном.

— Ты идеальная, что бы ты там себе не придумала, — будто читает мои мысли и опускается сверху, чтобы я нетерпеливо содрала с него пижамные брюки, под которыми нет ничего, и обхватила член рукой.

Рычание мне в шею становится лучшей наградой. Пусть я и не знаю, что и как следует делать, но действую, как всегда, уверенно. Я и на экзаменах придерживаюсь похожего правила: говори смело и убедительно, даже если несешь полную чушь. Правда, долго мне не разрешают руководить процессом.

— Не спеши, — кусая за мочку уха, нашептывает он, — иначе все закончится быстрее, чем ты думаешь.

Черт, это ведь хороший знак? Это же не плохо? Значит, ему нравится?

Приподняв бедра, я помогаю Яну избавиться от последней преграды в виде моих бразильяно, и он лезет в ящик прикроватной тумбы, чтобы достать защиту. Время мчится быстрее, движения становятся резкими и отрывистыми, как мы не пытаемся их контролировать. Да, Ян теряет контроль, и для меня это лучше признания в любви. Слова — это слова, но я слишком явно вижу, как он забывается со мной. Это не похоже на что-то неважное, незначительное и неинтересное, поэтому я подожду, пока он подружится с чувствами. Я своих больше не боюсь.

Давление, короткий вдох, невнятный вскрик, легкое жжение. Это, конечно, не очень похоже на неземное удовольствие, которое обещают в любовных романах, но я не спешу расстраиваться, потому что знаю, с Бессоновым после всего я точно не останусь недовольной. И, кажется, судя по сдавленным звукам и ругани под нос, Яну эти секунды тоже не приносят райского наслаждения. Мы оставляем красные отметки на коже, делимся болью, потому что так правильно — разделять друг с другом не только восторг.

После нескольких коротких толчков становится терпимо, еще через пару-тройку я уже скрещиваю ноги у Бессонова за спиной и сама подаюсь вперед. Не хочу терять ни минуты, ни ощущения. Мы оба скулим, стонем и даже хныкаем, когда чувствуем друг друга под новым углом. Это головокружительно, бесподобно, мучительно. Ян закидывают мою ногу выше, будто хочет толкнуться еще глубже, если это возможно. И снова, и снова..

— Посмотри на меня, посмотри, — его сбивчивый шепот звучит напряженно.

А когда я смотрю на Бессонова, его зрачки бегают по моему лицу, впитывая все: дрожащие ресницы, скорее всего, глуповатую, но довольную улыбку, приоткрытые губы, которые просят и просят… И он снова целует меня, но теперь по-другому. Ян будто хотел убедиться, что я в норме, чтобы разогнаться на новый заход.Боже мой. Толчки становятся жестче, чаще, менее сдержанными. Он оттягивает зубами мою губу, проникает языком в рот, подавляет, а я ему позволяю. Потому что подчиняться тому, кого любишь, приятно и легко. Это похоже на танец в горизонтальной плоскости, где ты позволяешь партнеру вести. Это и правда напоминает бурную смесь плавной румбы и сумасшедшего свинга.

— Еще, — бормочу я, когда Ян задевает какие-то точки внутри, из-за которых низ живота опаляет жаром. Я пытаюсь свести бедра, но не могу, напрягаюсь изо всех сил и... — Да, да! — Он делает что-то невероятное, будто читает мои мысли и повторяет именно то, что я прошу. Не отпускает губы, не отнимает рук. Касается лбом моего лба и смотрит так, чтобы я могла выжечь этот взгляд в памяти, но глупо даже сомневаться, что я сумею все забыть.

В какой-то миг по телу начинает бегать ток, который спустя несколько движений собирается в один мощный разряд, простреливающий в поясницу и ниже. Я выгибаюсь, впиваюсь пальцами в подушку над головой и замираю в немом крике, распахнув рот. Ян не дает мне потеряться, удерживает в моменте, целует глубоко, будто говорит, что тоже чувствует это и делит со мной. А затем срывается на рык и беспощадный темп. Отпускает себя, и только сейчас я понимаю, как сильно он сдерживался.

Когда же Ян наконец расслабляется, я позволяю себе немного подглядеть за ним и любуюсь тем, какой он красивый. По его лбу стекает капелька пота, челка сбилась в кудряшки, под пушистыми ресницами бегают зрачки, а скулы в мрачном свете делают образ Бессонова немного пугающим, вот только я его не боюсь.

— Чего ты улыбаешься? — он ловит меня, и снова эти мурлыкающие нотки. Обманчивые, потому что его жесткий взгляд требует ответа. Именно требует, а не просит.

— Смешно, но шум дождя и правда стал нашим саундтреком, — я киваю за окно, в которое бьются капли, и ловлю ухмылку на губах Яна, прежде чем он коротко целует вновь. И еще, и еще.

— Ты в норме? — спрашивает, усевшись рядом и, в отличие от меня, совершенно не стесняясь наготы. Я же стараюсь незаметно перевернуться на бок и сбить испачканную простыню у живота и груди, чтобы он так откровенно не пялился, но от него ничего не скроешь.

— Да, кроме того, что так и не дождалась обещанного языка.

На первый раз я бы обошелся языком.Его фразу мы вспоминаем одновременно и так же вместе прыскаем от смеха. И это так легко и воздушно, что я чувствую себя на седьмом небе от счастья.

— Что ж, — Ян возвращает меня на землю почти официальным, ровным тоном. Встает, сверкая накаченной задницей, и вместе с простыней закидывает на плечо под мои истошные вопли. — Свои обещания надо держать. Язык так язык. — И после несет меня по направлению к душу.

Глава 24

Мика

— Не люблю резкие запахи. У меня обостренное обоняние, на себе я чувствую все духи, химию для белья, даже какие-то легкие фруктовые ароматы раздражают до жути.

— Ты пахнешь моим парфюмом.

Он тянет носом линию выше по моим бедрам, щекочет кожу, намеренно дразнит, улыбаясь, а я закатываю глаза.

— Я это как-нибудь переживу.

Ян ухмыляется и наконец ложится рядом так, что его затылок упирается мне в живот. Я не могу сдержать себя, чтобы не зарыться пальцами в густые темные волосы.

— Меня раздражает твоя челка. — Я ерошу ее и зачесываю наверх, но она непослушно падает обратно на лоб и лезет ему в глаза.

— А меня, что ты прячешь это. — Бессонов резко оборачивается и кусает мое бедро. Я хохочу и притворно возмущаюсь, пока Ян преспокойно укладывается обратно. — Обожаю твою задницу.

Он говорит так легко, когда я вспыхиваю от каждого слова. Никогда не умела принимать комплименты, а его звучат еще и провокационно. Плюс он в это время внимательно изучает мою комнату, отчего у меня потеют ладошки, и частит пульс. Я убиралась наспех и теперь вижу все огрехи: из комода торчит лямка бюстгальтера, книги расставлены не по порядку, а на полке рассыпался сухоцвет — видимо, задела букет, когда судорожно вытирала пыль.

— Нравятся цветы? — Ян явно прослеживает мой взгляд, не догадываясь о том, что творится у меня в голове.

— Не сказала бы, но внимание, когда их дарят, всегда приятно.

Он после каждой моей фразы будет выдавать фирменную усмешку? Потому что из-за нее у меня невольно сокращаются мышцы между ног.

Боже, дай мне сил. И выдержки.

Ян изучает обстановку вокруг. Очень простую, между прочим, еще более простую, чем у него в комнате — я тоже не люблю лишний хлам и обожаю спокойные тона. Он молчит и не делает резких движений, но это все равно кажется мне до безумия странным, потому что в моей спальне прежде не бывали парни. Ни один из них. Как-то так сложилось. Это место всегда было для меня маленькой крепостью, где я защищена от всех бед.

— Двадцать пятое и двадцать девятое июня… что отмечено на календаре? — спрашивает, потирая челюсть, где выступил небольшой синяк, о происхождении которого я не спрашивала, но догадываюсь.

— Последний экзамен и мой день рождения.

— М-м, значит, ты рак? — и снова уголки его губ ползут вверх.

— А ты увлекаешься астрологией?

— Нет, но подумал о том, что раком ты должна смотреться отменно.

— Ужас, — прыскаю я, потому что он невозможен! — Так ты поэтому король душа? Потому что водолей?

Я смеюсь собственной шутке, не замечая, что Бессонов внимательно вглядывается в мое лицо. И только теперь соображаю, что немного спалилась, но есть ли смысл скрываться после моих признаний?

— Я знаю, когда твой день рождения, если ты об этом. Еще с детства.

Пожимаю плечами, а Ян молчит некоторое время, будто сканирует мой мозг или подбирает шифр к остальным секретам. Ну выглядит очень сосредоточенным. Потом также без слов тянется к карману и закидывает в рот леденцы. Сегодня кофейные. И пока я не успела впасть в уныние, размечтавшись, что когда-нибудь смогу просто взять и поцеловать Бессонова сама и без повода, лезу к нему с новыми вопросами.

— Почему ты полируешь машины, если можешь этого не делать? — Ян задирает брови, вроде бы не понимает вопроса. Притворщик. — С деньгами твоего папы ты можешь вообще не работать.

— Могу, — чеканит без каких-либо эмоций, — но все равно полирую.

— И ты не ответил… — хочу возмутиться я, а Ян меня перебивает.

— Тот же вопрос к тебе. С новым отчимом ты…

— Он мне не отчим.

— Хорошо. С новым папочкой ты могла бы тоже прохлаждать булки, но вместо этого пашешь по ночам в злачных клубах.

— Уже доложили? — почему-то не могу сдержать улыбки.

— Конечно, — кивает мне.

— Тогда один-один.

Ян в ответ плавно скользит пальцами по линии бедер к моему животу, цепляет майку за край и задирает все выше, а я невольно сжимаюсь от его касаний. Не уверена, что готова к продолжению. Секс мне понравился, но между ног все еще саднит, и чувствую я себя неловко. Может, из-за яркой лампы.

— Откуда они? — задает вопрос, от которого я теряюсь, потому что совсем не ожидаю его услышать. Только спустя несколько секунд я понимаю, что Ян не собирается настаивать на чем-то большем, он всего лишь гладит мои застарелые шрамы.

— Обожглась, когда устроила вечеринку при свечах и на маминых каблуках плясала возле зеркала. Пыталась представить себя красоткой, которую все любят.

— Тебе не нужно это представлять, — Бессонов чуть сжимает пальцы на моем боку, кажется, случайно и бесконтрольно, — ты очень красивая. Плевать на всех.

Должно быть, я краснею, потому что Бессонов остается очень доволен произведенным эффектом.

— Как Наташа? — я не назло спрашиваю о ней, просто боялась спросить до этого. Уже несколько дней я не получаю новостей из больницы, так как сиделка, с которой я сумела подружиться, болеет, и ее подменяет кто-то другой. А сама я так и не решаюсь сунуться туда, чтобы не испортить выстраданное хрупкое перемирие с Яном.

— Собирался как раз к ней сегодня, — он не отвечает прямо, значит, без изменений. — Как стихнет погода, заеду сразу.

И я не жду, что Ян так просто продолжит диалог. Тем более поинтересуется делами моего папы. Вообще. Точно нет. Ни в одном самом фантастическом сценарии не вижу этих реплик, которые он произносит. Но он заговаривает, и у меня от его слов сердце пропускает удар.

— Когда ты собираешься в больничку? — И по его напряженному голосу я прекрасно понимаю, что речь уже не о Наташе.

— На выходных. В воскресенье, — запинаюсь я от растерянности. — Врач говорит, что можно. Мне надо. Я хотела бы, но… боюсь, если честно, — последнее я еле слышно шепчу.

Потому что правда очень боюсь встречаться с папой, боюсь, что между нами все безвозвратно изменится, боюсь даже думать об этом после всего. И особенно боюсь того, как отреагирует на мои слова Ян, но он снова меня удивляет.

— Если до обеда, то я смогу тебя отвезти. После тренировка перед финалом, и Василич убьет меня, если…

Я бросаюсь к Бессонову, прежде чем сама это осознаю. Руки, губы, да все тело тянется к нему, пока головой понимаю всю суть. Не успеваю себя отговорить, не ведаю, что творю. Просто целую его. Крепко, но нежно. Без языка, потому что этот поцелуй полон благодарности. Он короткий, но такой сокровенный, каких, кажется, у нас и не было пока. В нем вся я, все оттенки моих чувств.

— Спасибо, — я прихватываю губами кожу вокруг «судьбы» у него за правым ухом, — спасибо, — перемещаюсь, не разрывая контакта, к «братству» на шее слева и рисую зигзаг, чтобы задеть языком «силу» на другом плече. — Ты невероятный, Ян. Ты… у меня просто слов не хватает, чтобы выразить, насколько ты хороший человек, и как я надеюсь, что увижу на тебе «любовь».

Даже если это буду не я.

Я думаю об этом с комом в горле и, конечно же, не признаюсь вслух, но это правда. Я хочу, чтобы он полюбил, хочу, чтобы был счастлив, просто потому что желаю ему самого лучшего. Если любишь, отпусти — так говорят?

Может, и так, только не сейчас. Сейчас я лишь крепче вдавливаю пальцы в его плечи и грудь.

— Да ни за что, — он переводит все в шутку. — Это слишком слащаво.

Но когда я ничего не говорю и кусаю губу, чтобы не заплакать, вообразив его в голове счастливым с кем-нибудь другим, то замечаю, что Ян как-то странно смотрит на меня. И в этот миг я бы душу продала, лишь бы узнать, что у него на уме.

— Я так привык тебя ненавидеть, что не знаю, как любить.

— Я могу показать, — срывается с губ, и я тут же замираю. С этой паузой будто застывает и воздух вокруг нас, все частицы в нем. Все ждет. Трепещет и ужасается.

— Я думал, ты сейчас оседлаешь меня и покажешь все прелести позы наездницы.

Ян себе не изменяет.

— Дурак ты, — смеюсь я, без спроса ложусь рядом и обнимаю его крепко-крепко.

Так мы и засыпаем, сбив подушки вокруг нас, со свисающими с кровати ногами и вцепившись друг в друга, будто если отпустим, сказка закончится, и придется снова жить реальную жизнь.

Утром я нахожу Яна на крыше с «Керхером». Он чистит ее от веток и мусора, который разбросал ветер. В штанах, закатанных до колена, и, конечно, без майки. Я подглядываю за ним: как он ухмыляется себе под нос, думая о чем-то, как напрягает мышцы на руках, передвигая аппарат для мойки. Пока меня не ловят с поличным, но я даже не пытаюсь скрыть это — стою на лестнице, облокотившись на черепицу и подперев кулаком подбородок. Еще и вздыхаю так томно, что со мной все разом становится понятно.

— Шпионишь опять? — Ну, наверное, это уже прогресс, раз он спрашивает не «че ты пялишься на меня?».

— Хочу есть. Блинчики будешь? Со сгущенкой? Больше в холодильнике ничего нет, мы все съели.

— Если к этому завтраку прилагаешься ты, то мой ответ — да.

— А тебе палец в рот не клади.

Мы испытываем друг друга взглядами. Сексуальное напряжение явно растет, воздух вокруг плывет, как будто тронутый жаром пламени.

— Почему же. Положи. Я сделаю с ним то, что тебя возбудит.

Боже, это будет очень тяжелое утро. День. Я уже представляю, как много паршивых шуточек меня ждет с таким его настроением. И предвкушаю. Потому что, как бы ни сопротивлялась, чувствую откровенное счастье, какое не испытывала давным-давно. И я понимаю, что скоро нужно будет выбраться из дома, нырнуть с головой в реальную жизнь, показаться в универе, но… как же не хочу пока думать об этом. Не хочу думать о том, что мое счастье может разбиться о серые будни, которые полны проблем. Я хочу быть счастливой здесь и сейчас, даже если буду грустить в следующую минуту. Счастье — это ведь не конечная цель, оно как настроение или состояние. Это как быть голодным или уставшим — сейчас оно есть, а потом его нет. Оно не вечно, и это нормально. Я хочу быть счастливой в моменте. С ним. И никто мне не помешает.

Я оставляю Бессонова заниматься делами, а сама спускаюсь к себе. Разговариваю с мамой, которая беспокоится за меня, но уверяю ее, что все со мной хорошо. Про окно ей пока не говорю, а то сразу примчится домой. Умываюсь, привожу себя в порядок, меняю майку на похожую, только свежую, раз они так нравятся Яну, и, замерев перед зеркалом, с улыбкой разглядываю свое тело. Странно, но я не чувствую в себе изменений, хотя думала, что обязательно буду. Бедра не стали шире, живот остался таким же плоским, я не ощущаю себя взрослее или как-то иначе. Сейчас, когда уже ничего не болит, мне вновь кажется, что я все придумала. Лишь шум наверху напоминает, что нет. Я улыбаюсь своему отражению и убираю приготовленное белье обратно в комод, потому что хочу еще. Я готова. Я запомню Яна Бессонова, которого люблю всем сердцем, на всю жизнь.

С этой твердой установкой через полчаса я выглядываю во двор, где Ян моет стены нашего дома. При виде меня он отключает «Керхер» и голодным во всех смыслах взглядом наблюдает за тем, как я медленно приближаюсь с тарелкой. Я сварила сгущенку и заранее намазала блины, поэтому даю ему укусить уже готовый, и его протяжное «м-м-м» служит мне самой лучшей похвалой.

— Вкусный, как и ты, — произносит он, притягивая меня к себе за талию и кусая кожу на шее, из-за чего я невольно пропускаю вдох. — Подержи.

Он перекрывает воду и, отсоединив шланг, протягивает его мне, чтобы не испачкать о землю. А я наклоняюсь, ставлю тарелку на лестницу и, поддавшись порыву, открываю кран. Я обливаю Бессонова с головы до ног и замираю в ожидании бури, которая обязательно последует, судя по темнеющим в свете дня зрачкам.

Три, два, один…

Я бросаюсь в дом со всех ног и с диким визгом. Не слышу, но чувствую, что он мчится за мной, будто наяву, ощущаю горячее дыхание в затылок и накрывающую меня тень. На повороте цепляю ладонью стену — так заносит, но я не останавливаюсь. Бегу на второй этаж и почти успеваю распахнуть дверь в спальню, когда меня перехватывают за талию и кружат в воздухе, пока все вокруг не плывет. Ноги касаются земли, но устоять на них удается только потому, что Ян изо всех сил прижимает к мокрому телу и со всей яростью толкается в меня. Задирает майку и присвистывает, не обнаружив под ней ничего.

— Охренеть. — Он в каком-то властном порыве прикусывает мою шею, то место, где начинаются позвонки, и у меня подгибаются коленки, потому что я вновь это чувствую: он ведет, а я подчиняюсь ему. — Ты уже в порядке?

— Сейчас и проверим.

После моих слов Ян дергает меня за руку и поворачивает к себе, накрывает губами мой рот, не церемонясь, врывается языком и вытворяет такое, отчего мурашки полчищами устремляются вниз. Я смеюсь ему в губы, как ненормальная, отрываюсь от него, пячусь назад, глядя прямо в глаза, а он наступает — мокрый, взъерошенный, возбужденный. Не касаясь меня, продавливает в спальню, хлопает дверью и оттесняет к стене. Я зажата в углу. Сдаюсь. Никуда не хочу бежать. Мы оба медлим, хотя сделай шаг — и все начнется, но нет же. Глаза бегают по лицу, шее, плечам и вниз. Дыхание сбивается, разгоняет легкие. Мне становится жарко, как будто я стою под палящим солнцем Сахары, но это всего лишь Бессонов, который хочет меня. Из-за него я горю.

Он дотрагивается до пульсирующей венки на моей шее костяшками пальцев. Ведет ими в сторону, оттягивая ворот футболки, скользит вниз по ключице, цепляет грудь, из-за чего всего за один чертов миг напрягаются соски, и Ян это замечает, издает на выдохе короткий смешок. Ему нравится играть со мной, нас обоих это распаляет, поэтому я не делаю резких движений, жду, что еще выкинет. А он сдавливает мои ягодицы и подкидывает вверх. Раз, и я уже сцепляю ноги у него за спиной, царапаясь, хватаюсь за его плечи, чтобы не упасть вниз, и бесконечно выстанываю его имя ему в рот.

Приземлившись на кровать, я пружиню на ней и отползаю подальше от Бессонова, но он за ногу спускает меня обратно. Наваливается сверху, целует, как в последний раз, и заводит мои руки за голову, а затем без стеснения, пошло ощупывая, проходится по моему телу. Еще мгновение, и он перекатывается на спину, а я оказываюсь сверху на нем. Влажные штаны, из кармана которых он достает презерватив, летят в сторону и со шлепком врезаются в стену. Моя майка следующая на очереди. Моргаю — и ее нет. Мне снова хочется прикрыться руками, согнуться, сгорбиться, спрятаться от изучающих глаз, но я быстро расслабляюсь, когда понимаю с какой похотью и нескрываемым восторгом, граничащим с обожанием, он на меня смотрит. Стискиваю зубы, распрямляю плечи и выставляю вперед грудь, которую Ян тотчас накрывает ладонью, мнет, гладит. Он облизывает палец и дразнит чувствительные соски, отчего я запрокидываю голову назад и издаю новый стон. А Бессонов, не входя меня, снова толкается и рычит в ответ.

Он садится, рвет пакетик из фольги, а затем помогает мне опуститься на него. Я почти не дышу, пока он заполняет меня, даже не шевелюсь, потому что это кажется слишком: слишком много, сильно, остро. Ян останавливается и дает немного привыкнуть. Сам сжимает губы и, притянув меня за затылок, легко бьется лбом о мой лоб. Глаза в глаза, губы к губам. Я тоже обнимаю его шею и плечи, перебираю пальцами влажные волосы и изо всех сил хочу верить, что «мы» случимся еще, что это не в последний раз. Я умоляю себя в это поверить и выдыхаю все сомнения за раз.

Мне не сразу удается поймать темп и подстроиться, между ног по-прежнему немного жжет, но Ян никуда меня не торопит. Он дает передышку после каждого толчка, придерживает мои бедра, контролирует каждое движение и сам двигается очень плавно, насколько может. Это не похоже на простой перепих или секс в голом его понимании. Уверена, здесь что-то большее, и я подожду, пока Ян это поймет.

Я ждала всю жизнь. Сумею подождать и еще.

— Я так сильно люблю тебя, — шепчу ему в губы и целую, чтобы не дать ответить, не дать испортить момент. Он для меня, и я хочу запомнить его таким.

С моим очередным признанием выдержка достигает пределов. Я срываюсь на непонятный ритм, потому что чувствую, что именно так мне особенно хорошо. Двигаюсь не вверх-вниз, а вперед-назад, трусь об него, и он очень быстро соображает, чего хочу. Ян подталкивает меня, чтобы несильно устала, но я все равно выбиваюсь из сил и продолжаю двигаться. Он протискивает руку между нами и давит на клитор, мелко перебирает пальцами и дразнит, подталкивая меня к оргазму.

— Давай, совенок, кончай.

Его слова будто дергают спусковой крючок, и очень скоро я вся сжимаюсь. Сжимаюсь и падаю к нему на грудь, пока он вбивается снизу и тихо, со сдавленным рыком кончает следом.

Ян отпускает меня всего на миг, чтобы лечь поудобнее на бок, а затем обнимает и кладет подбородок на мой затылок, поглаживая при этом спину. Мне сейчас так хорошо, думаю, как и ему, потому что под моей ладонью гулко бьется его сердце, и я…

— Это полный пиздец, — раздается у меня над головой хрипло. И я почему-то улыбаюсь, хотя совершенно точно не понимаю, хорошо все это или плохо.

Глава 25

Ян

Декан толкает очень длинную нудную речь, от которой меня тошнит, но на этом наши пытки не кончаются. После его сменяют представители городской администрации и спонсоры, затем профессора и участники студсовета, а я уже мечтаю скорее свалить с этой ярмарки тщеславия. Парни тихо ржут, обсуждая что-то, и замолкают, когда их отчитывает заведующая кафедры. Я постоянно бросаю взгляды на часы, и мне кажется, что проходит целая вечность, на деле же и минутная стрелка не каждый раз двигается.

Девчонки, сидящие передо мной, обсуждают платья, которые наденут вечером в бар, где наши собираются отмечать выпускной. Его сняли в начале года, когда я еще принимал участие во всем, и мне это было интересно. Помню, вроде бы даже именно я настоял, чтобы выбрали его, а не «Золото», в котором мне не понравились позолоченные унитазы в уборных. Самое смешное, что все со мной согласились, хотя большинство сначала голосовали именно за цыганский стиль. А сейчас мне настолько побоку, кто с кем и что собирается пить. Жду, когда вручат корочку, и я официально буду свободен. От души благодарен отцу хотя бы за фамилию, потому что меня вызывают на сцену в первых рядах, передо мной только Аракелов, два Барановых и тип, чье имя я даже не повторю.

Забрав диплом, я не возвращаюсь на место, где сидел. Краем глаза вижу удивленные взгляды Дэна и многих других, но игнорирую их, ловлю фокус на дальней двери и шагаю к ней. В коридоре за актовым залом я выдыхаю, ерошу волосы, которые для приличия зачесал назад, потому что так бы понравилось маме, и проверяю телефон. Мика отписалась, что одна из первых сдала тест и уже ждет меня в холле. Я улыбаюсь и не замечаю, как спешу по лестнице вниз. Только когда чуть было не заплетаюсь в ногах, притормаживаю и сам над собой смеюсь. Что она сделала со мной? Чем приворожила, если мне на хрен не сдалась вся моя жизнь, где ее нет?

Я нахожу Ланскую в толпе еще издалека, среди снующих мимо студентов. Ничего не могу поделать, это, видимо, не лечится, глаза притягивает к ней, как магнитом, только она оказывается в зоне доступа. Сначала нахожу ее, а потом Софу, которая, блять, размахивает руками у Мики перед лицом. Я спускаюсь на несколько ступеней вниз и пытаюсь понять, что происходит.

— Сказала тебе! Сними ее! — Софа орет, будто ей лезвия под ногти загоняют в эту самую минуту, и тянет Ланскую за рукав кожанки. Моей кожанки, которую я сам, по своей воле отдал, потому что в ней она смотрится круче любой байкерши. Прям дитя рок-н-ролла.

— Отвали! — не теряется Мика и толкает Софу с такой силой, что та отлетает на метр назад, но тут же бросается на нее снова.

— Снимай! Она не твоя! Он никогда не будет твоим!

Лазареву тормозит Юля, девчонка Ильи, которая вечно следует за ней тенью и подтирает явные косяки, а перед Микой выпрыгивает красноволосая коротышка из ее рассказов, с которой они раньше таскались вместе.

— Я видела, как она приехала с Бессоновым. Все видели, Соф.

— Спасибо, но я обойдусь без адвоката, — заявляет моя девочка и, обойдя свою бывшую подружку, становится нос к носу с Лазаревой. — Тебе нужна кожанка? Сувенир на память о Яне? Прости, но…

Она хлопает по карманам, лезет под куртку, замирает, будто что-то нашла и достает… Я с трудом сдерживаю смех, потому что она показывает Софе средний палец. И такая гордость за нее растекается от сердца по венам. Я вроде бы и понимаю, что пора вмешаться, но не могу перестать балдеть от нее, упиваться ее силой и безбашенной храбростью. Мика, наверное, самый смелый человек, которого я знаю.

И она меня любит. Вот только за что?

Когда Софа в очередной раз рыпается на нее, я ломлюсь вперед и уже не молчу.

— Воу-воу, что здесь происходит? — подаю голос.

— Ян, ты… — Софа выдает фальшивую улыбку, а я делаю то, что должен был сделать еще на парковке — обнимаю Мику, положив руку ей на талию, и целую в висок. Не собираюсь устраивать показательные выступления, но мне нужно, чтобы все уяснили: кто обидит ее, будет иметь дело со мной.

— Все хорошо? — спрашиваю Мику, и она мне кивает.

— Да-да, все отлично.

Не могу оторвать от нее взгляд, даже зная, что все на нас смотрят. Не понимаю, как мог так долго просто ходить мимо, когда в ней меня цепляет абсолютно все. Как мог дышать с ней одним воздухом и не пьянеть от него? Как мог смотреть ей в глаза и… ненавидеть? Потому что не выходит теперь. Больше нет. В ее ярко-голубых глазах лучше, чем в серной кислоте, растворяется злость, обида и желание мстить. Рядом с ней я чувствую себя чистым и готовым к новым свершениям.

И не сразу слышу слезливый голос Софы.

— Пожалуйста, Ян…

— Что?

Я ведь не хотел всего этого, но Софа просто не понимает по-другому и не оставляет мне выбора.

— Она хочет поговорить с тобой, — поясняет Мика и смотрит на меня спокойно, будто не против. — Я подожду на улице, если вы недолго.

Она поджимает губы, глядя на сдавшую Софу, по щекам которой черными влажными дорожками растекается тушь. Мне самому не по себе от этого цирка и хочется извиниться именно перед Микой, потому что она заслуживает большего.

За что она меня любит, не пойму?

— Не уходи никуда с крыльца, — говорю ей, будто отдаю приказ, злюсь, сука, а затем поворачиваюсь к Софе: — Пять минут, не дольше.

Я иду вперед, зная, что она пойдет за мной. С Микой бы оборачивался после каждого шага, проверял, боясь упустить. С Софой все иначе. Ничего, кроме равнодушия, я к ней уже не испытываю. Как будто если она сейчас исчезнет, я только выдохну. По пути нетерпеливо дергаю двери — одну, вторую, третья наконец поддается. И едва я заворачиваю в свободную аудиторию, как Софа влетает следом и врезается в мою грудь, обнимая меня так, что вот-вот задушит.

— У нас ничего не было с ним, клянусь. Ян, поверь мне, пожалуйста. Ты должен мне верить!

Я ничего ей не должен.

— Мы так не договаривались, — я отстраняю ее от себя и отхожу на шаг, выстраивая дистанцию, и лишь затем продолжаю разговор: — Это все уже не важно. Мы расстались, нас больше ничего не связывает. У тебя может быть что угодно и с кем угодно.

— Потому что ты связался с этой сукой?

Нет, так не пойдет.

— Я пошел.

Бесполезная затея. Софа переполнена желчью, которая из нее так и прет. Она ненавидит всех и вся, потому что прежде всего не любит себя. Никогда не любила, оттого так агрессивно на всех реагирует: из-за неуверенности. И я пытался показать ей, что можно по-другому, но она ничего не хотела видеть дальше своего носа. И слышать тоже. Она зациклена на комплексах и с каждым годом обрастает ими все больше. Так и утонет, наверное, когда не выдержит их веса.

— Нет-нет-нет! — Она преграждает мне путь, тянется, но не трогает, будто боится обжечься. — У нас с Саввой правда ничего не было.

Она меня не слышит. Не желает слышать, что мне это уже не важно, но если хочет так, то я могу играть по ее правилам.

— И раньше не было? То есть ты с ним не спала до меня?

Софа меняется в лице. Видимо, они и правда сейчас не общаются, потому что она тоже не в курсе, что я посвящен во все подробности.

— Но сейчас и правда ничего нет, — продолжает настаивать она.

— Если ты врешь хотя бы раз, доверия к тебе уже не будет никогда.

— Стой, Ян! Пожалуйста… — она цепляется за мое запястье, царапает кожу.

— Меня ждут. Не заставляй применять силу.

Громкий всхлип. Истошный рев. Стук каблуков о паркет. Софу ломает во все стороны.

— Он ничего для меня не значит, это все ты… ради тебя! На кой черт тебе нужна была девственница? Я видела это в тебе, ты уже тогда был самым-самым! Я сделала это, потому что даже не надеялась тебя заполучить! Я понимала, что тебе не нужно в постели бревно! Я хотела понравиться тебе!

Она понятия не имеет, что мне нужно было.

— Ты же всегда был такой сдержанный, такой холодный! Никогда мне не говорил, что любишь меня! Я умирала каждый день! Я просыпалась и боялась, что все закончится! Каждое утро! Только во время секса я хоть что-то чувствовала от тебя… я…

Она едва не рвет на себе волосы, а меня не трогает это все ни хрена.

— Ты не пришел. — Софа опускает голову и тихо, сдавленно плачет. И вот это первое, что звучит почти искренне. — Солистка заболела, и я впервые танцевала главную партию, а тебя не было, ты не пришел. Я писала тебе…

Ее номер в блоке, потому что она строчит мне день за днем.

Я подхожу к ней, раскрываю сумочку, в которой никогда не помещалось ничего, но всегда имелись салфетки и зеркало с пудрой. Протягиваю и отдаю, не касаясь ни на миг.

— Приведи себя в порядок и поднимайся в актовый зал, иначе пропустишь свой звездный час.

— Что… что в ней такого, чего нет во мне? — она злится, злится и не отпускает, поэтому мне лучше быстрее свалить. Что я и делаю, обойдя ее и уже взявшись за ручку двери. — Это потому что у меня нет отца, который убил бы твою мать?

Она злится, плюется грязью и не понимает. И никогда не поймет, ей не дано.

— Моя мать еще жива. И Мика знает это лучше меня.

Глава 26

Мика

Я застываю перед домом, сбитая с толку, растерянная и смущенная тем, как сильно люблю живущего по соседству парня, который не верит в любовь. Не хочу идти к себе: там мама, она меня не поймет. Никто не поймет, кроме Бессонова, чья машина стоит на подъездной дорожке, и это придает надежд застать его дома. После того как Ян отвез меня в лечебницу, он отправился на тренировку, и больше мы не созванивались. Я боюсь встретиться с ним и боюсь не увидеть. Как тут найти тонкую грань? Как не сойти с ума?

Я стучусь в дверь только раз, и она вдруг распахивается. Так быстро, будто меня ждали. Ян улыбается мне, раздетый по пояс, лохматый, родной, такой домашний, и одним взглядом убеждает — он точно ждал. А у меня будто срывает стоп-кран, и все слезы, что я держала в себе, начинают течь по щекам.

— Он мой папа, Ян, он… я не знаю… мой папа…

Я прижимаюсь носом к его груди, которая пахнет знакомо, и реву так, словно пытаюсь переплакать Софу, папу и их двоих вместе взятых. Пальцами цепляюсь за бока Бессонова, чтобы, даже если захотел, не сумел меня оторвать от себя, а он… он обнимает, целует в лоб и кладет подбородок на мою макушку так, что мы сливаемся контурами. Щелк! И детальки сошлись.

— Я знаю, совенок, я все знаю, — шепчет он.

И я понятия не имею, случились бы мы в параллельной реальности, но мы, несмотря ни на что, случились здесь. Такие, какие есть.

Глава 27

Ян

«Набери, когда закончится матч»

Черт. Ну ни хрена хорошего это ж не значит! Предчувствие меня никогда не обманывает. Я без объяснений отхожу к трибунам и набираю ее.

— Ты уже все? — вместо привета раздается в трубке, и я сходу понимаю, что что-то не так.

— Перерыв у нас.

— А, — слышу напряженное, — и как игра?

— Щелкают нас, как орехи, но мы держимся. Что ты хотела? — я ни хрена не вежлив, но мне не нравится, что она юлит.

— Да я позже тебя наберу.

— Мика, что случилось? — У нее голос, как у робота, и это выводит меня из себя. Если она как раз у мамы… — С мамой что?

— Все в порядке.

Слишком спокойно.

— Не ври мне.

— Ян, она…

Мика, блять, всхлипывает и замолкает. Так резко, что тишина в динамике едва не выбивает почву из-под ног. И я боюсь переспрашивать, а она молчит. Молчит секунду, две, три, и после быстро лупит каждым словом по перепонкам.

— Я там сидела… на моих глазах… запищало, и она…

— Мика! — мой голос громом разлетается по полю и несется к ней по невидимым проводам. В мою сторону оборачиваются тренер и команда, на том конце громко сквозь слезы дышит Ланская.

— У нее остановилось сердце. Опять. Ее успели реанимировать, но они говорят… лечение не помогает. Они советуют подобрать хоспис, — шепчет уже еле слышно, а потом срывается в длинную тираду о том, что послала на хер лечащего врача и останется дежурить у маминой кровати до моего приезда, но я… я слышу ее, будто через толстую пленку. Звук приглушен и размазан, как в морской раковине.

Раздается свисток, который требует от игроков вернуться на позиции, и я растерянно оглядываюсь по сторонам.

— Хорошо, я… спасибо. Позвоню после игры.

В нападение включаюсь сразу, потому что выбора мне не оставляют. Нас давят. Придурки из СГУ реально с пропеллерами в жопах по полю гоняют. Мне же нельзя останавливаться, иначе я начинаю думать. Пока я по инерции двигаюсь, мчусь за мячом, все хорошо. Злость бросает меня снова и снова вперед. Особенно когда Книжник получает удар в голову и после перевязки возвращается на поле с кровавыми пятнами на бинтах. Отбитый малый, но это слегка устрашает соперников и поднимает боевой дух среди волков.

Илье удается поймать момент и зарядить точный дальний удар в ворота желтых практически с центра поля. Счет становится двадцать три — девятнадцать в нашу пользу. После мы тушим их контратаку, а Илья красиво тормозит их хукера на подступах к зачетной линии. Они крысятся, открывают рты на нас, но я не слышу, у меня в ушах звенит.

У нее остановилось сердце.

Опять.

Советуют подобрать хоспис.

— Бессонов, — орет тренер, подзывая меня, когда мяч выбивают за боковую.

— Че?

— Через плечо, играть можешь? — Я киваю. — Тогда по сторонам смотри.

Дальше схватка. Дэн с Саввой прорываются вперед, а я мчусь на обгон, чтобы пасовали мне. Далеко не ухожу, жду передачи, получаю толчок в спину, но на ногах все равно держусь. Бегу вперед. Остается метров пять до линии. Три. Два. Я поднимаю руку и заношу мяч, но земли не чувствую. Не приземляюсь, потому что сбоку меня сносит гребаный ледокол да с такой силой, что подкидывает в воздух. Я будто со стороны слышу треск ребер. Я ощущаю адскую боль в ноге, которую точно на части рвут, а затем падаю. Падаю и проваливаюсь в темноту.

Глава 28

Ян

Пропускаю муть мимо ушей, не концентрируюсь на словах про травмы. Еще рано, не сейчас.

— Нет, ты не понял. Что ты делаешь здесь? В Сочи? Я не верю, что ты по первому зову примчал из другой страны.

— Ты прав, я был на игре.

— Снизошел до простых смертных?

Отец никак не реагирует на мой выпад. Морда кирпичом — это у него профессиональная деформация. Он с таким же лицом разводиться к маме приезжал, бизнесмен хренов.

— Совместил деловую поездку с твоим матчем. Ты ведь не делишься своими успехами…

— А ты будто спрашиваешь.

— …приходится узнавать все самому.

— Василич сдал?

— Не вини тренера, он всего лишь держал меня в курсе событий. В любом случае, информацию о вашей команде можно легко найти на сайте университета.

— Ну конечно. И с чего такое рвение быть посвященным в мою спортивную судьбу?

— Глупый вопрос. Потому что ты мой сын.

— Глупый разговор. По-моему, у тебя избирательная память, так как вспоминаешь ты об этом, только когда тебе удобно. Пришел повлиять на меня своим весомым словом? Так мне по хер на твое мнение. Василич пожаловался, что я не хочу «уехать жить в Лондон»? — попытался пропеть я, но между ребер опять резануло, будто ножом.

— Ушиб и трещина в нижних ребрах, слава богу, внутренние органы не задеты. Это все пару недель боли, но есть и плохая новость. Твоя нога.

Я уже знал, что ничего хорошего ждать не стоит, если на ней, сука, гипс.

— У тебя разорваны связки. Травма очень противная, но я говорил с представителями английского клуба…

— Понятно, что тебе нужно.

— Они впечатлены и готовы ждать до осени.

— До осени я разрыв не вылечу.

Даже если у меня было бы желание, которого нет.

— В Израиле есть частная клиника, я узнавал.

— Какой ты шустрый.

— За десять недель тебя полностью поставят на ноги. Если начать сейчас, ты успеешь…

— Нет, — выплевываю я, устав слушать бред. Выплевываю категорично, жестко, с кашлем и последующим матом.

— Это твое будущее, Ян.

— Верно.Моебудущее. Ты к нему не имеешь никакого отношения.

— Ты совершаешь большую глупость, — выдает отец ну с очень умным видом. Прям мудрый старец, мать его. Но, по сути, сейчас он тот самый бизнесмен, который видит во мне выгодный товар и хочет дорого продать. Его никогда не волновалимоичувства и желания.

— Тебе нужны проценты? Так ты их не получишь.

— Глупости не говори.

— Я никуда не поеду, — ставлю точку, но папа настырно тянет из нее запятую.

— Если это из-за твоей матери…

— Даже не смей о ней говорить! — взрываюсь я, злюсь, причиняю себе боль, но даже не замечаю этого.

— Я говорил с врачами. Если бы не девчонка, твоя мать была бы уже мертва. Дело пары секунд. Она не жилец, пора свыкнуться с этой мыслью. Терапия, которую пробовали, не помогает, никаких изменений. Ее мозг и тело медленно, но верно отказываются работать. Надежды нет, ты должен это уже понять! — наконец-то он возвращается к привычному крику. Так-то лучше.

— Не хочу слышать! — ору ему в ответ. — Тебя не было рядом с нами, ты не имеешь права совать свой нос…

— Имею! — повышает голос. — Я плачу́ за все. И сейчас специалисты говорят, что больше ничего не могут сделать. Ей нужен…

— Не смей даже произносить это! — Я дергаюсь, и капельница вылетает из вены. Прижимаю ладонь, чтобы остановить кровь.

— …хоспис. И паллиативная помощь.

— Ты не посмеешь ее заживо похоронить.

— Хоспис — это не дом смерти, а достойная жизнь до конца. Не веди себя, как ребенок. Будь взрослым, если решил вести себя по-взрослому.

И снова он душит меня этим напускным спокойствием.

— Нет. Тебя плевать на нас! Ты везде видишь выгоду. Если дело в деньгах…

— Я тоже любил твою мать, — не кричит, но говорит таким ледяным тоном, что по спине прокатывается дрожь. — Я не убийца. Но есть разумные пределы для всего.

Я не слышу его. Не слушаю. Для себя я принял решение и его не изменю.

— Если дело в деньгах, то можешь не платить, я все сделаю сам, — повторяю. Я тоже умею быть настойчивым. Все-таки сын своего отца.

Я уже прикидываю в голове целый план, продумываю подробно. Сейчас, пока буду мучиться с ногой, попробую влезть к Книжнику в долю, они с братом все-таки пытаются что-то мутить со ставками на спорт, и у них вроде бы получается. Где найду на взнос? Займу денег или возьму кредит на первое время, если мне кто-то даст его. У мамы, так уж и быть, оставлю одну сиделку, сам, если понадобится, буду дежурить у нее, чтобы дешевле было. Савва еще недавно рассказывал, что его друг развозит алкоголь по ночным тусовкам и хорошо поднимает на этом. Можно и туда вписаться, если лавочку еще не прикрыли. Вариантов масса, было бы желание.

— Дело не в деньгах. Ты гробишь свое будущее.

— Мне не нужно такое будущее! Я никуда не поеду.

Сам восстановлюсь, не впервой, разберусь во всем. Будет дольше, зато я буду дома. В жопу все эти чудо-лечения за бешеные бабки, полгода понадобится или год — я подожду. Терпения мне не занимать.

— Встреча с представителями английской стороны назначена на конец сентября. Это твой шанс. Не потому что я этого хочу, а потому что ты этого достоин.

— По хуй. Я остаюсь. Сам разберусь с мамой и всем остальным, можешь подтереться своими деньгами.

— Ты сейчас говоришь на эмоциях, я подожду.

— Отвали.

— Ян. — Я отворачиваюсь в другую сторону, не собираюсь продолжать гнилой разговор, но отец не уходит. Он никак не оставит меня в покое! Меня трясет, но я держусь. Я не сдамся при нем. — Я видел, что ты можешь на поле.

— Одна игра ничего не значит, мне повезло и…

— Я видел не одну игру.

Я с ходу врезаюсь в него взглядом. Желание убивать гонит по венам кровь, мне становится жарко теперь. И вот на хрена он врет? Что за театр он тут устроил? Пусть делает звезд из своих новых домашних питомцев! Их там трое у него от модели, которая «мэйд-ин-Израиль». Я видел в интернете фотографии счастливой семейки в рождественских колпаках, кто-то да стрельнет.

— Мне плевать.

— Мне нет.

Когда я собираюсь послать отца, тот будто чувствует: убирает стакан на пол и локтями упирается в колени, ерошит короткие волосы с заметной проседью. Этот жест мне кое-что напоминает, но я не хочу сравнивать нас. Что бы ни говорили, я не похож на него. Мы разные от и до. И я не брошу маму.

— Хорошо. Сейчас не время говорить об этом. Тебе нужен отдых и…

— Мне нужно домой.

— Я поговорю с врачами.

— Мне нужно сегодня же.

Если он желает поиграть в папочку, пусть, блять, доставит меня домой. Это все, чего я хочу.

— Хорошо. Я узнаю, что можно сделать.

Он поднимается, бросает в мусорку стакан.

— И стой, — говорю я, а отец застывает в дверях и смотрит так, будто я ему тут душу начну мигом изливать. — Мне нужна зарядка для телефона.

Он явно что-то хочет сказать, но кивает молча. Выходит из палаты, а я… я не пла́чу, нет. Просто, блять, не могу сдержать одну-единственную чертову слезу.

Следующим утром меня выписывают и вместе с отцом везут на представительской тачке в аэропорт, откуда после завтрака в ВИП-зале, от которого я не отказываюсь, чтобы не сдохнуть, мы летим бизнес-классом домой. На костылях, врученных мне папой, я чувствую себя самым настоящим калекой, но выбора у меня нет. Недели две на ногу точно нельзя наступать, а дальше видно будет. По прилете нужно записаться в травму на прием. Есть знакомый врач, может, нашаманит что-нибудь, он часто и раньше латал меня.

Мике звоню уже перед вылетом. Заспанный совенок пялится в экран, пытаясь разодрать глаза. Десять утра, она все еще в больнице. Не ушла, как не гнал ее. Настырная, вредная и… моя. Сейчас меня так тянет к ней через все километры, что я физически чувствую вибрацию в ребрах. И ни хрена это не из-за трещины.

— Через час буду дома. Из аэропорта сразу к вам.

— Тебе, может, отдохнуть? Как нога?

Про ногу мне пришлось сказать, чтобы не разрыдалась от вида гипса при встрече, про остальное ей пока знать ни к чему. Потом разберусь с синим фингалом во всю грудь.

— Нормально нога. Тот же вопрос. Ты вообще спала?

— Да, конечно, — врет она, мешки под глазами трехдневные скопились. — Спасибо за цветы!

Она поворачивает камеру, чтобы я видел огромный букет разноцветных гипсофил на подоконнике, который отправил вчера — меньшее, что я мог сделать, не сдержав обещание быть с ней в ее день, а затем снова показывает себя.

— Дамы и господа, мы готовимся к взлету, — доносится из самолетных динамиков, и я быстро сворачиваю разговор.

— Ерунда. Скоро буду, уже вылетаем.

Мика целует меня в экран, а я прячу от отца телефон, потому что он косится на него. Не знаю, как объяснить, но не хочу Мику делить ни с кем. Вообще. Это все только между нами. И мне плевать, что подумают другие.

— Я буду в городе еще три дня, — говорит отец, когда мы, прилетев, спускаемся по рукаву в терминал. — Остановился в «Рэдиссоне». Обратный билет забронировал и на тебя тоже…

— Зачем?

— …поэтому, если ты решишь… — опять начинает отец.

— Не надо, — уже устало прошу я. Сил спорить с ним и препираться больше нет. Я устал, как мертвец. Просто хочу к маме и к Мике. А потом спать. Нужно обязательно выспаться перед встречей с Книжником, голова не варит, а она мне необходима. Говорил с ним вчера и не въехал ни фига. Схемы у них все равно какие-то мутные, вечером еще раз попробую разобраться.

— Я на связи, — подытоживает папа, спасибо и на том. — Мой водитель тебя отвезет.

Нас и правда встречает два черных мерседеса. Мы с отцом разъезжаемся с интервалом в несколько минут, и я, наконец, выдыхаю. Отвечаю тренеру и парням: они пишут без конца, поздравляют, вроде как парятся за меня и обещают навестить. Спрашивают, чем могут помочь, но как-то не по себе от всего этого. Я не люблю быть обязанным, и мне не нужна простая вежливость, как-нибудь обойдусь. Им пора привыкать к мысли, что они ничего мне не должны. Стаи нет, их вожак ушел в туман. Прямо красиво так ушел, про это можно даже кино снять, «Коламбия Пикчерз» вообще представляет?

Конечно, я зол из-за всего. У меня ничего по жизни не идет ровно. Всегда или карабкаюсь вверх, или лечу, как по склону, вниз и расшибаюсь башкой о сугроб. Видимо, нагрешил я нешуточно в прошлой жизни. Может, я фашистом был? Или кем-то вроде Ганнибала Лектера? Или Смоловым, не забившим пенальти в четвертьфинале с хорватами у нас на чемпионате мира? Не знаю. Я перестаю думать об этом, когда машина тормозит у знакомой мне больницы.

— Вам нужна помощь? — спрашивает водила.

— Нет, сам справлюсь. Вещи только, пожалуйста, достаньте мои.

— Ваш отец распорядился, чтобы я отвез вас домой, поэтому я буду ждать здесь.

— Я надолго.

— Ничего, это моя работа.

Закатив глаза и не в силах больше спорить, я беру костыли из рук водителя и шагаю к крыльцу. Матерюсь, потому что гребаные старые больницы с высоченными ступенями, скользким бетоном и шатающимися перилами бесят жутко. Я звоню Мике и плечом прижимаю телефон к уху, хочу предупредить ее о том, что приехал и поднимаюсь к ним. Может, она уснула или вышла куда поесть, или что еще. Тянутся длинные гудки, и я считаю их вместе с каждой ступенью — один, второй, третий. Они никак не заканчиваются, а за ними на мое «я здесь» летит надрывное «Ян», и я все понимаю без слов.

Бросаю на хер костыли. Допрыгиваю до этажа на одной ноге и, хромая, по стенке спешу туда, к ним, к ней… И замираю посреди коридора, когда Мика выбегает ко мне. Я разбиваюсь о метры между нами и не чувствую боли в ребрах, когда она со слезами врезается в меня. Потому что в груди зияет черная дыра.

— Ян, она только что… они не смогли.

— Я понял, — выдаю тихо. Голос отказывает. И теперь меня снова тянет в темноту. Бесконечную, жужжащую, пахнущую отчаянием темноту.

Глава 29

Мика

Дождь — это знак? Тогда что он, черт возьми, значит? Наш вечный саундтрек, которому я подвываю тихо сквозь сжатые губы. Не хочу сейчас беспокоить Яна, отвлекать от мыслей, заставлять его делать что-то, поэтому просто прячу нас под зонтом, чтобы не промокнуть до нитки, пока Бессонов буравит взглядом размокшую землю и готовится оставить маму. Теперь уже навсегда.

Этим же вечером мы сидим вдвоем на диване в его гостиной и обнимаем друг друга: он меня со спины, я — его руки, которые лежат на моем животе. Не уверена, сколько мы молчим — час или два после ужина, пока Ян вдруг не шепчет мне в затылок то, что я очень боялась услышать.

— Я не могу здесь находиться. Нужно сменить картинку.

Мурашки разбегаются от шеи и по позвоночнику, заставляя шевелиться даже самые мелкие волоски на теле. Я знаю о его разговоре с отцом: о том, что тот позвал сына с собой и хочет общаться, что посещал его игры и наблюдал за ним издалека. Ян все рассказал мне, и с того момента я боялась услышать именно это.

— Ты уедешь? — опережаю то, что он собирается сказать. Словно мне будет легче от того, что спрошу сама. Как будто сумею подготовиться, предвосхитить, справиться, и это не разобьет мне сердце. — Вы с папой…

— Нет никаких «нас с папой», — он злится, кусается, но не отрицает, что уедет. Я смотрю на него через плечо и понимаю, что он это сделает. Наверное, я об этом даже знала.

Забавно (совсем нет), как выходит. Ян так хотел остаться, цеплялся за дом изо всех сил и теперь уезжает.

— Это правильное решение, — говорю, игнорируя скрежет сердца о ребра, которое пытается просочиться сквозь них и вырваться наружу, чтобы сказать правду. Говорю, давясь шипами, застрявшими в горле. — Так будет лучше. Сейчас главное — твое здоровье, потом — все остальное.

— Я больше не знаю, что правильно, а что нет, — отвечает он довольно резко, смотря куда-то в пустоту поверх меня, но затем фокусирует взгляд на моем лице и как-то… смягчается, что ли. — Не могу оставаться здесь. К черту отца.

Слышать это грустно, потому что Ян теперь в своей семье совсем один. И, как по мне, очень глупо жить прошлыми обидами перед лицом настоящего горя.

— Ян, но ведь он твоя родная кровь, твоя семья…

— Ты моя семья! — выдает он злой истошный крик, который рвется будто из глубины души. Ян резким движением тянет вниз ворот черной траурной рубашки, которая кажется символом конца — конца студенческой беззаботной жизни, спокойного существования в любви с мамой. Он обнажает передо мной татуировку на груди, прямо под сердцем и прижимает к ней мою ладонь, которая за один короткий миг становится влажной от волнения.

— Ты единственная, кто у меня есть, — выдает он с горящими глазами, вспыхнувшими румянцем щеками и пульсирующей венкой на шее. Это признание пробирает насквозь. Я понимаю, улавливаю смысл между строк, двадцать пятый кадр, который вопит словами о любви. Я знаю, что он хочет этим сказать и не прошу большего, хотя сейчас, наверное, многое бы отдала, чтобы услышать от него то самое «люблю». Оно развеяло бы все страхи. Но я точно не имею права сейчас об этом просить.

Я тянусь и целую моего плохого и хорошего, злого и доброго, но такого правильного для меня Бессонова. Вспоминаю, как смеялась и плакала из-за него, как искренне и глупо полагала, что могу его ненавидеть, и как вдруг решила, что сумею его разлюбить. Я думаю о нас и касаюсь его губ своими снова и снова. Кажется, мы и не целовались так ни разу. Чтобы вроде бы и нежно, и осторожно, только облизнув уголки рта и едва столкнувшись языком, — отступить. Это, пожалуй, новый уровень, когда можешь укротить похоть, отсрочить секс, чтобы просто и совсем невинно целоваться, как будто мы еще в школе: украдкой, по углам, между уроками, прячась в его объятиях от всего мира.

Я шепчу ему, что я у него по-настоящему есть. А про себя, словно мантру: мы вместе и обязаны друг друга не потерять. Меня ужасно страшит его отъезд. Я не представляю, что это будет значить для нас, но я должна его отпустить, чтобы он вернулся ко мне. Чтобы оставил все позади и шагнул навстречу с открытой душой. Иначе ничего не выйдет.

Жадина. Я такая жадная, и без того ведь получила больше, чем мечтала, а мне все мало, мало, мало… Нельзя сейчас быть эгоистичной, потому что Ян в свое время не поставил меня перед выбором. Хотя мог. Он не заставил пойти против папы, он был рядом, несмотря на его боль. Он любил меня, любил как мог, и это чувствовалось в жестах, интонациях и банальных вопросах, с чем мне сделать бутерброды, когда я работала над текстами у него допоздна. А я полюбила отвечать ему «удиви меня», и тогда он загорался азартом, лез за какими-то приправами, чтобы из остатков вчерашней еды сотворить мишленовский деликатес.

Он уедет, а я отпущу. Если нам не суждено быть вместе, то мне придется это пережить. Ромео и Джульетта, Бонни и Клайд, Селена Гомес и Джастин Бибер… Всех их ждал плохой конец, несмотря на, казалось бы, очевидную любовь.

— Ты должен согласиться.

Я не успеваю продолжить, потому что Ян огрызается.

— Не уговаривай меня свалить, будто тебе понравится разгребать здесь все дерьмо одной. При том что ты сама собиралась уехать.

— Не сейчас, — это честно. Сейчас у меня впереди два года учебы, так и не открытое письмо от издательства на почте, которое начинается с поздравлений, и… папа. Они с мамой как раз должны были вернуться домой сегодня. — Сейчас я не могу, — говорю честно.

Кстати, об издательстве. Я была очень удивлена обнаружить письмо от них, когда залезла в электронную почту, но до сих пор не прочитала его. Рука не поднимается открыть, прямо как тот самый долгожданный подарок, найденный с утра под елкой. А вдруг там совсем не то, о чем я думаю? Вдруг это меня разочарует или разозлит? Как потом притворяться, что все в порядке, когда было столько надежд?

Но если это то, о чем я думаю, то полагаю, Вика отправила им наши с ней работы — на всплывающем окне в ноутбуке было видно, что меня благодарят за присланный материал, который я естественно не посылала (струсила, так и не нажала кнопку «отправить»). И я честно хотела написать Медведевой, спросить ее, может быть, даже поблагодарить, но… нет. Я все еще не готова. И не хочу быть готовой. Я не такая распрекрасная, какой Ян меня считает, я не умею легко прощать.

— Слушай, — он отодвигает меня и сжимает ладонями мои щеки, из-за чего я чувствую себя толстым мишкой, — выкинь из головы всю эту дрянь о том, что нам не суждено быть вместе.

Чего? Откуда он?..

— Я много думал обо всем. Смотрел под разными углами и… Признайся твой отец, это ничего бы не изменило для нас с мамой, но точно сделало бытебянесчастнее. А я все также злился бы, отыгрывался на тебе из-за него. В один момент, скорее всего, сорвался бы, и история повторилась. А будь все хорошо, будь мама жива… Наверное, к концу лета я бы не выдержал подглядывать за тем, как ты загораешь на заднем дворе, думая, что меня нет дома, и…

— Похитил меня, запер у себя в спальне и воспользовался секретным оружием? — шучу я, чтобы не заплакать, а Ян сводит брови, пытаясь сохранить серьезность, присущую разговору, но улыбка уже растягивает его рот. — Прости, я не сумела смолчать.

— Детка, я знаю, что мой язык — это твой наркотик.

— Боже, только не начинай про личный сорт героина, ты выучил все цитаты из фильма?

— Лишь самые тупые.

— Я запрещаю тебе смотреть вторую часть без меня!

Мой палец застывает у Бессонова перед носом. Тот как-то неожиданно клацает челюстью и прикусывает его, а затем мы дружно смеемся, надрывая животы и легкие.

— Иди ко мне, — он снова раскрывает объятия, и я в них тотчас падаю. Забираюсь к нему на колени, прижимаю ладонь к груди, чтобы слышать биение сердца, утыкаюсь носом в его шею. — Я бы сдался. Ты бы меня дожала своим несносным характером, и я бы обязательно трахнул тебя. А потом еще и еще…

Он улыбается мне в волосы, тихо бормочет какую-то ерунду и целует в макушку.

— Наверное, я был готов к тому, что она уйдет, — теперь его голос снова похож на загробный — глухой, низкий и даже немного хрипловатый. — Мне все еще хреново, но, наверное… да. За эти три месяца я будто свыкнулся с мыслью, как бы не отрицал.

Я киваю, хотя здесь не нужен мой ответ.

— И я уеду, — все-таки говорит он, выжимая из меня слезы. — Я не собираюсь играть с отцом в дочки-матери и на расстояние выстрела не подойду к его выводку, но нога… — Ян покачивает гипсом над полом. — Это и правда нужно исправлять. Не хочу быть калекой и хромать целый год.

— Ты просто боишься, что не догонишь меня, если я от тебя убегу? — пытаюсь я заигрывать, потому что, если перестану нести всякую чушь, разревусь в голос.

— Убежишь. Конечно, — цокает он, а затем меняет тон на обольщающий. — Прикую наручниками к батарее и применю оральный секс. Будешь еще умолять не выпускать тебя из дома.

— Мечтай.

— Ах вот оно как! — возмущается, посмеиваясь, и атакует щекоткой мои ребра. Я дергаюсь, кричу, а после все еще пытаюсь отдышаться, когда он продолжает добивать меня: — Нужно понять, что делать с домом. И с детейлингом, кстати, это хорошие деньги.

— А как же предложение играть в…

— Я получил травму, совенок, — левый уголок его губ подпрыгивает вверх, и на мгновение на щеке появляется милая ямочка. — Давай будем честны: восстановиться за такой короткий срок практически невозможно. А даже если я и наберу форму, не факт, что они все еще будут меня ждать. Поэтому нужен план Б. И согласно нему я не могу быть одноногим калекой, как твой детектив, книги о котором ты переводишь.

Я резко поднимаю на него глаза.

— Ты читал?

Я полагала, что меня очень тяжело удивить, но Ян…

— Конечно, ты ведь так вкусно рассказывала про него, — он наклоняется и тянет носом у моих волос. — Жду, кстати, продолжения, ты давно не обновляла главы.

— Было немного не до этого, — еле слышно говорю я, и он отвечает мне глубоким вздохом.

— Мы улетаем рано утром.

— Я приду проводить тебя.

— Нет, не надо, — от его слов сердце пропускает удар. Черт, оно вообще забьется снова? — Я не хочу прощаться, потому что это ни хрена не прощание. Я не знаю, задержусь ли там. Может, завтра уже вернусь, и тебе вновь придется терпеть мою рожу.

— Хорошая рожа, что с ней не так? — я закатываю глаза, а Ян сжимает руки на моей талии и еще ближе притягивает к себе, хотя между нами и без того нет лишних миллиметров.

— Мы увидимся. Скоро. — Десять недель — это вечность, за которую можно постареть, а не скоро. — Но сейчас спокойно разойдемся по домам, как в любой другой день.

— Мы оба знаем, что было бы в любой другой день, — бормочу под нос о сексе и не могу скрыть обиду в голосе.

— Ну почти в любой другой день, сейчас я не…

— Я понимаю, — перебиваю его.

И несмотря на то что мы вроде бы и попрощались на словах, на деле же продолжаем сидеть, обнимая друг друга. Нам вместе так хорошо, что я боюсь встать и рассыпаться без него. Глупости, конечно, говорю. Земля не перестанет вращаться после отъезда Бессонова, жару за окном не сменят сибирские холода, мое сердце не остановится… если вдруг меня не схватит какой-нибудь ранний инфаркт. И я утрирую, знаю, но как же точно это описывает, что я чувствую на душе — я рассыпаюсь без него. Вроде бы совсем недавно я страдала, что Ян улетает на соревнования, и мы не увидимся несколько дней. Мы целовались, пока таксист не надорвал гудок, и это было неделю назад, а кажется, прошла целая вечность.

Когда совсем темнеет, я каждую новую минуту собираюсь оторвать себя от Яна, встать и уйти. Но он молчит, не отпускает, не возражает, чтобы я и дальше гипнотизировала стрелку на часах. Мы приходим в себя, только когда в окна бьет яркий свет фар, и я вспоминаю, что мама должна вернуться из лечебницы вместе с папой.

— Я пойду.

Раз, и я на ногах, больше не касаюсь Бессонова — это как с пластырем, чем резче, тем меньше боли. А дальше все просто: прыгнуть в кеды, открыть дверь, выскочить на улицу и… услышать за спиной шаги. Черт. Зачем Ян вышел за мной? Зачем продлевает агонию? Тем более он знает, что может увидеть моего папу. Между нами с Бессоновым все хорошо, но я отдаю себе полный отчет, что он не обязан радоваться общению с моим отцом. Хватает того, что он будет терпеть его по соседству.

Если вернется.

Машину глушат, я набираю побольше воздуха в легкие, готовлюсь ко всякому. Но, к моему удивлению, из арендованного «Пежо» мама выходит одна. Что случилось? Я сразу ожидаю худшего, обнимаю себя руками и подхожу ближе, а она смотрит поверх моего плеча и хмурится.

— Где папа? — перехожу к сути, потому что сейчас это волнует меня больше всего.

— У Саши. Я устала их слушать, приехала домой. Он вернется, как закончат.

— Что он делает у своего адвоката? — я напрягаюсь, даже сглатываю с трудом. Что я упустила? И почему мама бросает непонятные взгляды на Яна. Я оборачиваюсь и понимаю, что он тоже странно смотрит на нее. Они определенно знают больше меня. Но Ян молчит, хотя обозначившиеся скулы говорят за него.

— Насколько я поняла, дело будет пересмотрено из-за…

Я невольно ахаю. Боже. Конечно. Как я могла об этом не подумать? Наташа умерла, и это ужасно, это разбивает мне сердце, но… я совсем забыла, что это может значить для папы. Тяжкий вред и смерть, пусть и по неосторожности, это ведь разные статьи уголовного кодекса и разное наказание.

— Мам, ему продлят условный срок? Е-его хотят посадить?

Страх подбирается и сдавливает мое горло, отчего я заикаюсь.

— Он хочет сознаться, — выдыхает мама, и совсем не похоже, чтобы ей это было безразлично.

— Что?

Мне кажется, я умираю от ее слов, потому что перед глазами на перемотке проносятся жуткие картинки: папа за решеткой, его сгорбленная спина и поникшие плечи, пустой взгляд и…

— Пусть не страдает этой херней, — слышу я позади себя. Мы одновременно поворачиваем головы к Яну. — Никому не нужно его сраное благородство.

Я вроде бы и понимаю, очень хочу верить, что понимаю смысл сказанных им слов, но все равно чувствую растерянность. Ян не хочет, чтобы отец сознавался?

— Молодой человек, выражайтесь, пожалуйста… — мама не сердится, но пытается контролировать ситуацией, что ей явно не под силу. Ян не слышит ее или не слушает.

— Если он сознается, у тебя будут проблемы. Он что не слышал о лжесвидетельстве? — Бессонов говорит так просто и раздраженно, словно бурчит из-за дождя, который снова испачкал его только намытую машину. — Я найду и придушу его собственными руками, если пострадаешь ты.

— Ян…

Я касаюсь его предплечья и чувствую холодными пальцами горячую кожу.

— Я все сказал, — а это уже злее. Его злость растет, как температура на градуснике, опущенном в кипяток. — Эгоистичный ублюдок! Его замучила совесть, и он решил очистить душонку, чтобы попасть в рай? Так вот ни хера у него не выйдет! Пусть несет свой ебаный крест до конца!

Последние слова он выплевывает, точно пули, которые свистят у меня в ушах, проходя по касательной. Но я стою, не двигаюсь, потому что они не задевают меня, и потому что он имеет полное право на них.

— Маму с того света его признание не вернет. Так в чем смысл?

Он успокаивается, мотает головой и становится… грустным? Неподходящее слово. Безотрадный — на это прилагательное я как-то раз наткнулась, когда занималась переводом. Значение: не содержащий радости. Так вот в Яне будто и не остается ничего.

— Я серьезно, — повторяет он ни то для нас, ни то для себя. — Пусть доигрывает свою роль и не попадается мне на глаза.

Ян гипнотизирует меня, и когда в диалог вмешивается мама, я даже вздрагиваю от неожиданности.

— Мне очень жаль, — произносит она то, что я совсем не думала от нее услышать. — Жаль, что все так вышло.

— Я позвоню, как доберусь, — бросает Ян после неловкой, затянувшейся паузы и уходит, не обернувшись, а мы с мамой так и стоим на месте, глядя в сторону захлопнувшейся двери.

Глава 30

Мика

— Не надо говорить мне, что делать, когда я не спрашиваю тебя! — злюсь, нервничаю, полыхаю. — Что ты вообще здесь до сих пор делаешь? Вчера звонили насчет продления аренды твоей машины. Ты что, остаешься?

Мама на пару секунд теряется и теряет привычную маску. Ее глаза распахиваются сильнее, и она кажется мне испуганной, как будто это я подловила ее в шестнадцать выбирающейся из окна второго этажа по связанным в длинную толстую веревку простыням. Было дело.

— Стой, — до меня медленно, но верно доходит, — так ты в самом деле остаешься? Это из-за папы?

Мое короткое промедление позволяет ей собраться: на ее лице снова дежурная улыбка и лукавый прищур. Мама опять играет ведущую роль в нашем дурацком спектакле.

— Не из-за Миши, — врет мне прямо в глаза, но потом звучит честнее: — Не только из-за него.

Я смотрю на маму и будто вижу ее в первый раз. Не понимаю. Что ей еще нужно? У нее же сбылась мечта, о которой она так много твердила. Она, черт возьми, вдохнула столичного воздуха и осталась покорять шумную Москву! Провинция ведь всегда душила ее!

— Я не уверена, что хочу возвращаться туда. Это сложно… объяснить.

— А ты попробуй, — отвечаю, сложив руки на груди. — Я готова слушать.

Мама напрягается, но не отступает, как и я. Запахивает шелковый халат сильнее, будто защищает себя, нервно поправляет волосы, но не сдается так просто. Характером я точно не в папу пошла, мы с ней можем еще посоревноваться, кто из нас вреднее.

— Здесь Миша и ты. И я скучаю по вам больше, чем ты можешь себе представить, — объясняет мне, и это не то, что я ожидаю услышать. — Здесь дом, — она оглядывается вокруг и плавно взмахивает рукой, как на сцене в свете прожекторов, — в котором мы прожили столько лет. Здесь твой дедушка, здесь похоронена моя мама и… я не думала, что скажу это, но мне нравится местный театр. Нравится быть на главных ролях, а не теряться в толпе.

А вот это уже хотя бы немного напоминает правду. Конечно, ей не нравится танцевать в кардебалете, когда она привыкла к ведущим партиям. Зачем терпеть место худшей из лучших, когда можно быть королевой лузеров, так ведь?

— А как же твой жених?

Она улыбается, потому что я осознанно никогда не зову его по имени, словно так он не станет настоящим и осязаемым. И тот факт, что я лично знакома с ним, ничего не меняет.

— Я ошиблась, малыш. Все ошибаются.

С этим я согласна. Только ее ошибки стоили нам всем слишком дорого.

Когда мама уходит наверх, я без сил падаю в кресло в гостиной и лезу в интернет. Читаю, снова читаю без остановки. Перебираю сайты, выясняю, как происходит процедура пересмотра дела, а когда окончательно путаюсь во всем, пишу на сайт бесплатных юридических консультаций, чтобы получить ответы. Что в итоге? По факту смерти человека в полицию передают сообщение. Та, в свою очередь, направляет материал в прокуратуру, где и принимают решение о возбуждении дела по вновь открывшимся обстоятельствам, и тут есть одно важное но: судебно-медицинская экспертиза должна подтвердить факт того, что человек скончался из-за травм, полученных именно в ДТП. Быстро ли начинается и как долго длится этот процесс, я не понимаю. Как и то, учитывается ли мнение родственников потерпевшей в вопросе ужесточения меры наказания обвиняемого или нет, потому что в одном месте пишут, что да, а в другом…

Я так и засыпаю с телефоном в руках. Просто в очередной раз моргаю и не открываю глаза, погружаясь в сон. Мне снится что-то неприятное: смутные образы, какие-то крики и мои приросшие к земле в самый неподходящий момент ноги. Ненавижу это. Я пытаюсь вырваться в реальность, заставляю себя сосредоточиться на настоящем, но получается не сразу. Лишь холодный поцелуй в лоб позволяет мне зацепиться и выбраться за границы сновидения.

— Пап? — спрашиваю я, сонно оглядывая застывшего передо мной отца на коленях, который поправляет откуда-то взявшееся одеяло на мне. И от одного его вида слезы наворачиваются на глаза. Всхлипнув, я бросаюсь к нему на шею, потому что до безумия рада его видеть. Живого и здорового.

— Малыш, ты почему здесь сидишь?

— Тебя жду, — шепчу, а он сводит брови и напрягается, в то время как я продолжаю говорить, чтобы не сумел сменить тему: — Мама рассказала о твоей дурацкой затее, и я категорически против.

— Ну почему же дурацкой? — пытается юморить он, не отрицая ничего.

— Потому что это никому не нужно, пап! Даже Ян, он… он слышал и сказал, что это ничего не изменит. Не делай глупостей. Я много читала. Тебе, скорее всего, просто продлят условный срок. А из-за лечения, может, и не продлят. И если учитывается мнение родственников, то Ян не будет…

— Мишель, тише-тише. Все. Успокаивайся, — он говорит со мной, будто с маленькой, и меня это сильнее злит. Я вообще сегодня бомба замедленного действия, но так чертовски устала от всего. — Это решение взято не с потолка. Я пришел к нему не так легко, как ты думаешь. Я не справляюсь — терапия помогла мне это осознать. Рано или поздно такое состояние просто убьет меня. Я так больше не могу.

— Тебе придется, — рычу я на него, потому что здесь согласна с Яном: мы должны придерживаться сделанного выбора. — Как минимум потому что я врала ради тебя.

Ну вот. Я впервые говорю об этом вслух так открыто и без страха. Раньше бы точно тряслась, плакала, сходила с ума, а сейчас только сухо озвучиваю факты и причинно-следственную связь.

— Ты подставишь меня, если решишься на эту глупость.

— Мы думали над этим с Сашей. — Папа встает с колен и садится на подлокотник кресла рядом со мной, гладит меня по голове. — Я возьму всю вину на себя. Ты ведь действительно могла видеть меня спящим в комнате. А после я бы спокойно сбежал через задний двор, как делал это много раз.

Он беспечно пожимает плечами, а мне хочется просто-напросто встряхнуть его. Он что, серьезно?

— И продолжать врать? — возмущаюсь я. — Это так ты хочешь заработать искупление? Окончательно утонуть во лжи?

— Прости, малыш, но я правда так больше не могу, — говорит он с чертовым пафосом. Мои родители и правда стоят друг друга. — Я каждый день умираю где-то внутри, — и папа продолжает бубнить, стуча по груди, как постоянно делал Барин из его книг. Давит на жалость, и, наверное, я впервые вижу себя рядом с ним со стороны. Мы созависимы — папа и я, Миша и Мишель. С самого моего рождения связаны даже на этом уровне — именами. Делим на двоих все те нездоровые эмоции, поэтому и не можем соскочить с крючка.

Не могли.

Я не могла.

— Хватит! — резко прерываю я эту пылкую тираду. — Хватит ныть, ты ведешь себя, как ребенок! Сделал выбор — иди до конца. — В этом Ян был прав. Я буду держаться за эту мысль до победного. — Иначе зачем это все?

Мое дыхание сбивается, когда я выплевываю последние слова, кулаки стиснуты, плечи ходят вверх-вниз. Папа же вздрагивает, потому что я говорю особенно громко, а он явно не ожидал от меня ничего подобного. Мне не нравится повышать голос, быть резкой и пугать его, но я не знаю, как по-другому достучаться до папы.

— Твоя мама сказала, вы с этим мальчиком…

— Это только наше с ним дело.

Как же прекрасно не юлить и не избегать тем, как было бы раньше, а просто открыто говорить, что не хочу это обсуждать.

— Конечно, ваше, конечно, — папа качает головой, чешет заросший подбородок, обводит взглядом комнату и лишь после снова смотрит на меня. — Я рад, что у тебя все хорошо. Надеюсь, ты счастлива. Кажется, этот мальчик давно влюблен в тебя.

Я издаю смешок.

— Ты явно его с кем-то путаешь. Он никогда не замечал меня. Это я всегда была в него влюблена.

— Да? Не знал, не знал, малыш. Но ты не права насчет него. Он всегда смотрел на тебя по-особенному. Я много раз видел, как он наблюдает за тобой из окна.

Я открываю рот и закрываю его, потому что хочу что-то сказать, но не знаю что. Может ли это быть правдой? Папа у меня, конечно, не от мира сего, но он со своим писательским взглядом на мир часто подмечает детали, что не видят другие, будь то грозовые тучи в форме черных лебедей, на месте которых я вижу густую пористую вату, или пятьдесят оттенков воды в озере, которое… ну, голубое, наверное? Хочу ли я верить в то, что у Яна были ко мне чувства задолго до всего этого? Конечно. Но мне хватит и того, что он чувствует ко мне сейчас.

— Почему ты, кстати, не с ним? — папа спрашивает о Бессонове и пытается выглядеть беспристрастно. — Уверен, ему сейчас нужна поддержка. За меня не переживай, малыш.

— Я была с ним. Да. Но он… — глубоко вздыхаю, прежде чем ответить, так как сама мало верю, что, если постучусь в соседнюю дверь, он не откроет мне. — Он уехал.

— Насовсем? — аккуратно интересуется папа.

— Нет, боже, — а затем не так уверенно: — Надеюсь, что нет.

— Твоя мама тоже уезжала посмотреть Москву, — говорит он с глазами, полными тоски.

— Спасибо за поддержку, папа, — вымученно улыбаюсь я. Он возвращает ко мне взгляд, считывает мое негодование и только после понимает, как это прозвучало.

— Нет, нет, я не о том, что… Мишель, прости. Я хотел сказать, что сам дурак. Я не поехал за ней, не боролся, даже не попытался. Я был так занят собой, что… — Его зрачки бегают туда-сюда, он говорит сбивчиво, а руки дрожат. — «Если любишь — отпусти» — это чушь, придуманная для слабаков вроде меня, малыш. Смелые всегда будут бороться за свое счастье до конца.

Глава 31

Мика

Хочу, но не понимаю. Сейчас я слабая и зависимая от него. Я сжимаю губы, сопротивляясь слезам, неуклюже вытираю их с глаз и еще раз всхлипываю.

— Поняла, говорю? — теперь он уже не просит, а требует, чтобы сказала да. Со смехом вроде бы, но командным тоном.

— Да! — бросаю я все равно расстроенно, а Ян мне улыбается. Представляю, как сейчас выгляжу с заплаканными глазами, красным носом и с пушистыми волосами, свернутыми в кривой пучок на макушке. Наверное, ему стыдно за то, что я здесь устроила, еще одета в серую плюшевую пижаму, как…

— Я люблю тебя, — так просто произносит он.

Что?

Свет гаснет за короткий миг, и мы остаемся только вдвоем. Мы где-то далеко от собирающихся разделить нас аэропортов. Мы в полумраке, под дождем, одни. Вокруг льет как из ведра, но капли не касаются нас, вода приятно шумит фоном. Ян стоит так близко, родной, любимый, он пахнет леденцами, и я хорошо их помню — вишневые, мятные, апельсиновые и кофейные. Были еще со вкусом колы, но я съела их все сама. Отмерев, я касаюсь пальцами щеки Бессонова, и он льнет к ней, как будто это сбывшаяся фантазия. У меня кружится голова, и я сильнее упираюсь ногами в пол, чтобы не упасть. Нас закручивает в спираль и уносит в космос на скорости света

Я люблю тебя.

— Я знаю, — отвечаю Яну так же, как и он мне в прошлом, а тот улыбается ярко, я даже щурю глаза. Он все помнит, конечно же, помнит: каждое сказанное ранее слово — обидное или нет. И это неплохо, нет, мы не злопамятные. Просто оба гордимся, какой путь прошли до нынешних «нас». — Держи.

Я протягиваю новый-старый айпод, который купила ему. Такие уже давно не производят, но я нашла его в интернете и даже с заводской пленкой.

— Это чтобы ты не стер пальцы, пытаясь включить любимую песню.

— «Far away» от «Nickelback»? — его левая бровь изгибается в издевке, а я хочу закатить глаза, но вместо этого целую Яна, потому что, когда он уедет, мне будет мало даже миллиона поцелуев.

— Я закачала туда хорошую музыку, которую тоже буду слушать.

— Тейлор Свифт?

Вот теперь не выходит сдержаться, чтобы не закатить глаза.

— У нее классные песни, но там не только она.

Бессонов крутит в руках тонкий серебристый айпод и улыбается как-то странно.

— День рождения был у тебя, а подарки даришь мне ты. Неправильно это. Хреновый парень из меня.

— Значит, парень? — осторожно уточняю я, и от широкой улыбки уже начинают болеть щеки.

— А ты думала, просто используешь меня и бросишь? Не выйдет, — ухмыляется он, но его взгляд остается серьезным. — Стало быть, ты дождешься меня?

И я знаю, что он действительно ждет ответ. Я киваю ему и еще раз касаюсь его губ, задержавшись на несколько секунд в поцелуе, чтобы с громким «муа» отлепиться от Яна.

— Конечно, дождусь. Я с четырнадцати лет жду, что для меня эти десять недель?

Для меня очень много, но я точно знаю, что мы это переживем.

— Ян, ты идешь? — доносится позади голос его отца. Я выглядываю из-за плеча Бессонова, и тогда со мной здороваются: — Извините, что прерываю, но мы можем опоздать.

Я стыдливо убираю руки за спину, краснею и киваю несколько раз.

— Да-да, конечно, иди, Ян. Я понимаю, тебе нужно идти…

Но Бессонов назло всем притягивает меня к себе обратно, давит на затылок, целует до искр из глаз и до кислородного голодания — когда отпускает, не выходит нормально дышать.

— Пока, совенок, я наберу, как только смогу, — он отступает всего на шаг, а я уже дрожу от холода. — Приглашаю тебя на свидание по видео.

— Свидание? Ты серьезно?

— Ага, и желательно без одежды, — говорит уже на расстоянии нескольких метров, и нас явно слышат, но какое ему до этого дело? А вот я повторяю за ним: наплевав на горящие от стыда щеки, расправляю грудь и вздергиваю подбородок.

— Тогда тебе стоит знать, что порядочные девушки не спят с парнями на первом свидании. Даже на виртуальном, — я с трудом сдерживаю смех, пока темные глаза напротив горят огнем, и на губах Бессонова вместо улыбки появляется самый настоящий хищный оскал, когда он оценивающим взглядом пробегает по моим формам. Хотя они и спрятаны за широкой пижамой, он хорошо их помнит.

— А на втором?

Я отрицательно мотаю головой.

— И даже на третьем.

Ян все же уходит, пусть и десять раз обернувшись, а я остаюсь на стороне провожающих с барабанящим в ребра сердцем, которое уже успевает затосковать по Яну до приступов тахикардии. Я уже жду, что мы встретимся снова. Обязательно приеду встречать его, чтобы увидеть на час раньше, чем если бы осталась дома.

И пока я смотрю в одну точку, так и не двигаясь, мой телефон в кармане разряжается громкой трелью стандартного рингтона. Я достаю его из кармана и вижу вызов от Бессонова. Что? Уже? От того самого Бессонова, который уверял меня, что так ненавидит? Бессонова, который и правда меня ненавидел? Да, реальной ненавистью, от которой до любви был далеко не один шаг. От нее до любви оказалось много слез, несколько разбитых сердец и пару сотен килограммов словесных оплеух. Множество ошибок и поворотов не туда. Ангельское терпение и дьявольская боль. Тихая зависть и громкая ревность. От нее до любви такие длинные ночи без него и такое короткое…

— Алло, — произношу я в трубку, а на другом конце раздается любимый смех.

— Я люблю тебя, — шепчет он раз и еще один.

Я готова слушать и слушать это. Бесконечно.

— А татуировку про любовь сделаешь? — рискую я, но с Яном ведь любой риск кажется оправданным. Более чем.

Смех из динамика оглушает, но я даже не думаю убирать телефон от уха ни на один сантиметр.

— Все еще слащаво, но я обещаю подумать над этим. Хотя тебе придется долго меня уговаривать.

— Я буду уговаривать столько, сколько потребуется.

— Сверху уговаривать у тебя получается убедительнее.

Я смеюсь и смеюсь, не могу остановить приступ смеха и снова слышу шелест его голоса: «Я люблю тебя».

— И я.

И я люблю тебя. До Луны и обратно. До Сатурна, Урана, Нептуна. Или, может быть, люблю до самого Плутона, которого, к слову, исключили из списка планет.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Мои дорогие и любимые коты!

В этой истории не будет эпилога про свадьбы и детей. У ребят и так все замечательно, в этом можете не сомневаться. Они есть друг у друга, а это главное. Надеюсь, наше с вами совместное путешествие показалось прекрасным не мне одной.

Писать еще про главных или второстепенных героев я не буду, но в планах похожая по эмоциям история в этом цикле, которая будет называться "Привычка любить". Я только приступаю к ее планированию, поэтому подписывайтесь на меня (ТЫК), чтобы не потерять из виду.

И, конечно же, переходите в нашу соавторскую новинку с Настей Орловой "НА ГРАНИ ФОЛА".

18+, от ненависти до любви, наглые студенты и все прочее.

Обещаю, не пожалеете.

— Не трогайте его! — кричу я, в ужасе наблюдая как буйная компания мажоров обступает моего лучшего друга со всех сторон.

— А что мне за это будет? — невозмутимо спрашивает Арсений Громов, главный из них.

— Судьба сжалиться над тобой, и ты перестанешь быть таким придурком! — выдаю на адреналине.

Его бровь изгибается. Глаза вспыхивают.

— Попробуем еще раз: что мне за это будет? — от его ледяного тона мне становится по-настоящему страшно.

Я молчу. Предложить мне ему нечего. У таких, как Арсений Громов, есть все — власть, деньги, уважение.

— Короче, — Громов резко тянет меня за воротник, — хочешь выслужиться за проколы своего парнишки — я не против. Мне девчонка на побегушках не помешает.

— И что это значит? Как долго?

— Пока мне не надоест.

с любовью, ваша Катя

Мур