Знакомый

Глава 1

Я прильнул к ржавому забору, давно покрашенному в чёрный цвет и утратившему его со временем. На брусчатке застыли повозки, чьи цвета выцвели, а также ветхое здание, где раньше играли в азартные игры, — так твердила мне память, но было ли так на самом деле — неизвестно. Справа от меня был разбросанный хлам в тряпичных мешках, грязь и мусор, который упорно не убирали. Отсюда редко что-то убирали и редко предпринимали новое. Описание это хорошо подходило ко всему окружающему виду, и с каждым шагом я утверждал в себе это мнение. Таков был этот день и город. Небо, ещё вчера яркое, теперь застлали грузные тучи, укутавшие весь горизонт. С самого утра лил противный мелкий дождь, морось, которая намочила все дорожки, превратив опрятные спуски в лес в грязное месиво из палок и землянистого щебня. Это было место встречи, выбранное непредсказуемо, как и поездка в город.

Медленно обернувшись к куче, я увидел высокий чёрный силуэт мужчины; на нём был непромокаемый плащ с просторным капюшоном, который почти полностью скрывал его лицо. Русые короткие волосы, зализанные в одну сторону, кроткие черты и улыбка старых знакомых. Каждый раз, видя его, я вижу эту ухмылку; она не меняется из года в год, всегда намекает: это он, мой друг. Мы обменялись тихими фразами приветствия и робко пожали друг другу руки. Его рука была шершавая, очень сухая и тощая, да и сам он выглядел до тошноты печально, но стоило ему показаться из-под капюшона, как моё лицо вздрагивало в улыбке дружбы, улыбки внутренней, неизведанной прежде радости. Первые минуты общения длились долго; мы были до неузнаваемости скромны, и сам я позже дивился моему поведению. Немного пройдя по улице, мы принялись искать спуск в лес для прогулки, туда нас повело. В лесу было всё, что обычный городской гражданин получить не смог бы, это недоступное для простого труженика место, и мы без слов это понимали. Пока мы шли вдоль остроконечного забора, за которым шла густая растительность с высокими старыми елями, между нами наконец завязался разговор.

— Что у тебя нового с нашей последней встречи? — начал я, опустив голову, будто спросил что-то непристойное.

Он встрепенулся, краем глаза посмотрел в мою сторону и, подобно мне склонив голову, сказал:

— Ну... Не знаю, что сказать. Лучше учиться стал, меньше с ровесниками дурью маюсь, да и в целом осел последнее время. Сижу дома, книжки читаю, что у отца нахожу... Недавно подарили шедевр, жаль, не смотрел; специально на обложки не смотрю, нравится получать эмоции при начале чтения...

Он осекся, и я приметил, что мы вышли на грязную лесную тропу. Здесь воздух казался особенно терпким, будто дышишь чем-то сладким, но как роса свежим. Старые облезлые ели возвышались, закрывая всё кронами; по краям вдоль дорог тянулся кустарник, который дарил этому месту загадку. Попутно идя по тропинкам, где мы были в это время единственными путниками, он воодушевлённо ведал мне сюжеты фантастических книг, рассказывал, как гулял здесь со своей подругой и её собачкой. О прежней растерянности не могло идти и речи. Мы были открыты друг другу, как раньше, мысли текли спокойно, непринуждённо и чисто. Осмелившись, я попытался уточнить о девушке, на что он, вздохнув, сказал неестественно тихо: «Я перестал с ней общаться, устал от прогулок», — но сказал настолько странно, что я мог сделать понятный мне вывод. Он врал. Я оставил попытки разузнать подробнее. Посмотрев на него с обидой, я хотел сказать что-то язвительное, подлое, но сдержал пыл и промолчал. С этого момента я краем глаза стал глядеть на него; на его лице виднелись не подходящие возрасту морщины и старость. Через некоторое время он заметил мой взгляд, я же сделал вид, что рассматриваю лес, но понимал: с самого начала видел он мой взгляд и из вежливости молчал. В тишине мокрой почвы мы дошли до знакомого мне с детства перелеска; деревья расступились, пред нами зияла грязная раскопанная дорога, уходившая к степным полям за покинутым срубом на перекрёстке и походившая на военные окопы. Пройдя дальше, я наткнулся на лежащую посреди дороги кучку белых камешков. Они пахли сыростью, но их запах взбадривал и заставлял протереть глаза в это туманное, но тёплое утро для середины русской весны. Я отметил эту особенность. Он ответил, что день должен быть холоднее и дождливее, но после нашей встречи это казалось далёким от правды.

Вскоре я заметил, что он рассказал уже столько, что язык его не в силах работать; долгим молчанием он ясно дал понять, что хочет услышать и мои новости. Поправив воротник пальто, я сравнялся с ним у можжевельника и начал:

— Последние годы, друг, всё стало худо. Ничего толкового не делал, а то, что делал, несло мало пользы. Учусь по-прежнему с отличием, но обучение даётся легко и не скрашивает жизнь. Был роман, но теперь вижу, что он был мне безразличен с самого начала, и мучили мы друг друга напрасно, думал, что она мне нравится, но позже понял: нравилось ей быть со мной, а я внушил себе и остался в долгу... Не надо тебе это всё...

По ходу монолога я начал понимать, чего я жаждал эти годы. Всё то время он молча шёл, не перебивал, не досаждал шутками. Он только внимал, и именно здесь была поражающая меня черта его души. С раннего детства он был тих и робок, да только никто не смел назвать его слабым. Никогда. Выслушав меня до конца, он начал скромно задавать вопросы о моей жизни; я кивнул, показывая, что теперь его расспросы более чем уместны. Поведал я ему о январских странных отношениях, которые и тяжело было назвать таковыми, но которые до сих пор вспоминаю с трепетом; рассказал о планах поступить в училище, чтобы открыть дороги во все возможности; рассказывал и о буднях, которые происходили в этот необычный год моей осознанной молодости. Он же тихо шёл, иногда озираясь, смотря в пол, но даже так было видно, что когда он поднимал голову и быстро взглядывал в мою сторону, его взгляд был всецело поглощён рассказом. По его блестящим, широким глазам, по ухмылке и выражению лица ребёнка, которому шепчут сказку на ночь, можно было говорить наверняка — он повторит всё слово в слово, о всем, что я говорил. За всю мою жизнь, где было много разговорчивых, настоящий слушатель у меня был только один, как позже я писал ему в письме на новогоднее празднество.

Рассказав друг другу ещё немало историй, мы обошли добрую половину известных нам троп. Гуляли мы около двух часов, показавшихся получасом, — каждую минуту наполняли чудные сюжеты, думать о которых было сладким наслаждением мысли. За то время я заметил, что говорю теперь я; когда разговор заходил о его делах, он сдвигал брови, принимал вялое выражение, показывая четкое нежелание говорить. Мне невыносимо хотелось знать правду. В моём голосе пробивалось раздражение. Остановившись у дупла на поляне, друг, которому я уже норовил высказать недовольство, неожиданно сказал:

— О, это точно оно.

Он впервые за прогулку полностью скинул капюшон и чуть ли не вприпрыжку направился к большой ели с дуплом, близ которой лежало много хвороста и осыпавшиеся с зимы иголки.

— Да... Пять лет назад ты пообещал мне забросить палку в то высокое дупло, и в тот миг я был очень рад. Я осознал, друг, что это был твой повод вернуться, возможно, не скоро, но я точно мог встретить тебя, и это давало надежду. Ты посмеёшься, но я любил проводить с тобой время, когда мы были детьми...

На секунду он омрачился, но тут же опомнился и улыбнулся, смотря прямо мне в глаза, что смутило меня, но я озарился в ответ, и с его возгласом «Лови» поймал летящую в меня палку. Один бросок, за ним следующий — и так мы молча бросали палки, пытаясь попасть в дупло, подобно детям разочаровываясь каждый раз, когда это не выходило. Спустя множество попыток первым попадает он. Его палка точно залетает в дыру старой ели. Посл броска он задрал голову к небу, прищурился из-за солнца, которое, спрятавшись за тучами, вело своё призрачное воздействие; и в этот момент у него было такое выражение, какого я никогда не видел и наверняка не увижу. Он был похож на человека, который достиг чего-то важного, но по его прикушенным губам, сморщенным бровям и взгляду, смотревшему не в небо, а внутрь себя, как-то тупо, чувствовалось нечто иное. Хотя миг этот длился менее минуты, я замер, а затем растрогался и почувствовал испуг — но не за себя, а за него.

— Всё хорошо? — спросил я.

— Да, конечно. — ответил он кратко и чётко; от прошлого его состояния не осталось и следа, вернулась та искренняя улыбка. Забава же наша была окончена из-за сильных порывов ветра, которые всё же предвещали нежданный дождь.

Пройдя ещё немного, мы добрались до полянки, где обычно сидели старики и сброд. По общему согласию мы присели на лавку, напоминавшую ему о наших детских играх в песке напротив. Мы уставились на созревающие почки, слушали далёкий шум и голоса с просёлочной дороги, всматривались в чащу, сокрытую кустами и сорняками. Под нашими сапогами лежал мокрый песок, старый, как трухлявые брёвна лесорубки за оврагом. Тихое созерцание прервалось моим нетерпением. Я поднял глаза и встретил его взор, смотревший с теплотой забвенного родного человека. Только сейчас я отметил, насколько уставшими был его взгляд: синяки под глазами, опущенные вялые брови, взор, уходящий мимо, мыслящий, вдумчивый, но отстранённый своей затхлостью, омрачённые глазницы с зрачками болотного оттенка, слегка покрасневшие. Но что я приметил с особой силой — это искры в его глазах, сохранившиеся ещё с тех вечеров беззаботного детства, когда не было обязанностей, пустых обещаний, ненужных мыслей. Мы думали лишь о том, как бы скорее окончить уроки и пуститься в наше путешествие, куда было дозволено родители. Возможно, мы не имели выбора, но ощущение детской воли, охота выполнять любое дело сообща и единство — в нём был тот блеклый свет его глаз. Легкая свеча. Наконец, чтобы разбавить унылое молчание, я спросил:

— Какие планы на лето?

— В этот год мне с семьёй снова не удастся провести каникулы за границей. Мы договорились направить бюджет в более правильное русло, — он сделал паузу и расплылся в лёгкой ухмылке, но глаза выражали всё ту же усталость и тяжёлую незримую ношу. — Отца не стало год назад, надорвался на заводе, и мать с того дня совсем поменялась... Нет ничего, что могло бы её обрадовать, как бы я ни пытался... Да и вообще, коль хочешь знать, как было — мне и правда нечего сказать.

Я промолчал, но руки тряслись, ком в горле разрывался, однако не смел я и подать вида. Только окинул его взглядом и кротко улыбнулся, что сделать было сложно. Он смутился, и минута эта тишины длилась мучительно долго. Не мог я больше молчать и оставлять его наедине с мыслями, которые теперь кружились в его голове и от откровения сводили с ума; его взгляд был пустым и безжизненным, блеск остался, но чувствовался лёгкий холодок. Не имея права оставлять его одного с разумом, я сказал:

— Тогда, оставшись здесь на лето, что же ты планируешь сделать? Я уверен, всегда есть чем заняться. Когда мы были мальчишками, мы имели потерянное качество — жизнерадостность. Обычную, человеческую... Помнишь, однажды майским вечером ты сказал мне, что не имеет разницы, что будет в будущем, но такие моменты, как та прогулка, тёплая, майская. Ты запомнишь и будешь ценить, беречь как сокровище...

— Да, конечно, я помню... Конечно... Ты прав. Ты прав. — ответил он приглушённо, будто находился под водой и последние слова тонули вместе с ним

Прошло ещё пару минут, в которые видимо он обдумывал все произошедшее, и он улыбнулся, тихо и слабо, но она была искреннее чем любая улыбка ранее. Далее разговор лился так, будто ничего не было. Мы обсуждали книги, девушек, бытовые темы. Я не мог поднять ту тему снова, он не стремился говорить о своей жизни. Он мог доверить мне все секреты, но это состояние не мог объяснить — возможно, потому что и сам не знал странности этого опыта. Пройдя по просёлочной дорожке, мы вышли в лес, слушали кукушек и далёких жаворонков. Разговор тот оставил во мне печаль до кончиков пальцев, но мой собеседник напротив стал говорить открыто, с жаром разъясняя сюжеты своих увлекательных книг, приключенческих и фантастических. То, с какой пылкостью он рассказывал о похождениях капитанов или о странствиях вольного путника, заставляло всё внутри меня сжиматься от глухой, но сильной обиды.

Мы дошли до ступеней моего дома, который располагался ближе к лесу, чем его старый домик на другой стороне дороги. Немного распогодилось, из-за туч начинали пробиваться лучи мартовского солнца. Обменявшись словами прощания, мы неуверенно обнялись, похлопав друг друга по плечам, легонько, как родные братья после разлуки. Не имея кровного брата, я всем сердцем считал его своим настоящим братом, подаренным судьбой с самого раннего детства. Посмотрев друг другу в глаза и с печалью улыбнувшись, мы медленно пожали руки и расступились: он — к дороге, вдоль кромки обросшей канавы, я — внутрь дома.

Через пару дней, навестив ещё немало знакомых, я собрал вещи и отправился в свой город. Тот день и прогулку я вспоминаю с особым чувством нежности. Слышу осипший голос и смотрю в уставшие глаза, сердце сжимается и сейчас. Но в ту пору я был весь поглощён вихреватой жизнью города: развлечения, насыщенные отпуска, праздники — и, буду честен, я позабыл приятеля, который из раза в раз писал мне письма, на которые я всё реже отвечал.

Через два года со дня нашей последней встречи, в самом начале года, в морозный день января, мне пришло известие, что мой друг скончался от переохлаждения и последующего менингита, как писал мне его отец. В письме говорилось, что последние месяцы своей жизни он много вспоминал нашу дружбу, и эти воспоминания давали ему волю к жизни, которая с каждым днём, проведённым в койке, медленно гасла. Я ничего никому не сказал, просто долго смотрел на вечерние улочки города с редкими тусклыми фонарями и думал.