За деревом огонек

Глава 1

Странные, бывает, находишь воспоминания о детстве. Иногда посмотришь на фотографию, вдохнешь знакомый аромат, увидишь безделушку из прошлого – и мелькнет отрывок в памяти, что-то смазанное, несуразное, ускользающее. Словно из прошлой жизни. Не столько картинка, сколько ощущение. Это из детства. Когда мы еще мыслили иначе, когда мир был иным для глаз. И вспоминать такое бывает необычно. Особенно если не можешь понять, насколько правдиво воспоминание. Это мелькнувшее слабое ощущение – в самом деле было? Или, будучи ребенком, ты это придумал? С другой стороны, не одно ли это и то же?

Когда мне было шесть-восемь лет, как помню, мир был наполовину настоящим, а наполовину домысленным мною. Многие вещи я объяснял для себя сам и, подрастая, искренне удивлялся тому, что для всех остальных существует другое, «правильное» объяснение. До семи лет я был уверен, что за зимой следует «лесна». Я отчетливо слышал эти звуки каждый раз, как люди говорили слово – «лесна», только так. А когда однажды в школе учитель написал слово на доске, я… я даже ужаснулся немного. Какая-то часть моей жизни безвозвратно изменилась. Неужели «весна»? Но как? Семь лет все люди вокруг меня произносили звук «л». Когда у выхода из школы меня встретила мама, я в первую же очередь спросил о странном слове. Подумал, может, учитель ошибся. Но мама вдруг тоже сказала «весна». И с того момента каждый человек стал произносить «в». Будто заговорщики, с неясной целью обманывавшие меня так долго, чтобы в один день изменить правила игры. Причем «лесна» была не единственным таким словом.

Я не понимал, как это возможно. Теперь же вспоминаю то время и думаю – детское самовнушение вещь сильная. Ребенок до конца будет верить в свои законы мира, пока ему не докажут, что он ошибается, что так не бывает. История, которую я хочу рассказать, случилась со мной на самом деле. Я ее помню. Но я не знаю, видел ли я «правильные» вещи или то, что внушил себе сам. Так или иначе, для меня это всегда было и будет правдой, потому что я это помню. И даже если часть той ночи домыслило мое детское воображение, ночь все равно была. Может, по-другому. В моей голове все так, как я изложу.

Мне было шесть лет, наверное. Всегда путаюсь в годах, когда речь заходит о детстве. Но в школу я не ходил вроде, и дача еще была – потом мы продали ее, чтобы на машину хватило. Дача мне всегда нравилась. В поселке Раденки, это четыре часа езды от Москвы, до него добираться как без машины – не понятно даже. Очень маленькое глухое село. Я запомнил его на удивление хорошо: ряды низких изб и домиков поновее, извилистые земляные дороги, усыпанные крупными камнями, сплошные лесные массивы и одинокий продуктовый магазин на окраине. Там где-то участки совсем маленькие были, где-то просторные, но все старые, полузаброшенные, престижных домов и в помине не найдешь – кто с деньгами станет селиться в таком месте?

Наш участок был довольно скромным. Хоть территория и удивляла шестилетнего мальчишку свой величиной, раскрытостью, на ней находилась лишь одна двухкомнатная бытовка. Без дома, без сарая, без гаража. Она примыкала к лесу, а с другой стороны простирался большой огород, который всегда зарастал травой и напоминал скорее поле. Выйди из бытовки, пересеки это поле-огород – в невидимый колодец только не свались, его по сложенному из веток треножнику можно было опознать – и выйдешь к еще одному лесу. Перелеску, если точнее. Он не густой и не широкий был, выходил к забору, за которым – проезжая часть. Вот и получалось, что бытовка с полем тем зажались как бы между двумя лесами, к тому же слева и справа еще были небольшие насаждения. Справа от бытовки за деревьями виднелась полянка с местом для костра, скамейками и столом, а слева – подъездная дорога. И весь участок огорожен забором. Весь, чтобы наверняка. Правда, зимой умудрялись как-то люди на участок пробираться и трубу с крыши бытовки воровать, из-за чего отец сильно злился, но в остальном тихо было и спокойно.

Даже не знаю, зачем нам эта дача была нужна. Приезжали мы туда редко, и каждый раз – все снова заросло высокой травой, растения на огороде не прижились, на строительство дома не накопили денег. Так мы туда и ездили, чтобы траву покосить, свежим воздухом подышать да шашлыков поджарить – и в Москву обратно. А мне нравилось, честно. Тихо так, спокойно очень. Любил в лес ходить, я там тропы знал. Ну, не все, конечно. Куда-то все-таки не заглядывал, боялся большого деревянного столба, который стоял посреди чащи и пугал меня тем, что напоминал странное ритуальное сооружение. В лесу грибов много росло.

А вот тот перелесок, что рядом с проезжей частью, мне особо нравился. Я загорелся однажды сделать там лабиринт между деревьями – уж не знаю, что вдохновило меня на такую идею. Помогал мне с ее реализацией отец. Я составил карту, как лабиринт должен выглядеть, и папа срубал деревья, расчищая место для дорожек. А между другими деревьями мы протягивали ярко-голубую бечевку, нити которой являлись своеобразными невидимыми стенами – они формировали ходы лабиринта. В детстве я был в восторге от создания этого шедевра дизайнерской мысли, поэтому перелесок вызывал одни радостные мысли. Завтра встану рано утром, снова пойду от входа в перелесок вперед, по лабиринту, не сходя с ограниченной бечевкой тропы. А когда тропа оборвется на том месте, где мы с отцом остановили работу, стану отмечать деревья, которые будут срублены следующими. Березки, елочки. И так – до конца выходных. А в Москве буду маяться, ждать следующего раза. Мечтать о дне, когда я закончу лабиринт и родственники попытаются из него выбраться. Боялся только, они слишком быстро найдут выход.

Мне всегда нравилась эта затея. Гнал беспечный задор, гнал в перелесок, чтобы строить лабиринт. А однажды задор пропал. И беззаботность сменилась тревожностью. Сразу после того случая, о котором я хочу написать.

Приближалась промерзлая летняя ночь. Стены бытовки все были собраны из дерева, и внутри приятно пахло душистой древесиной – как сейчас помню. Первая комната – предбанник, вторая – спальня. В ней стояла большая кровать, от одной стены к другой, примыкала к третьей. Можно было развалиться как хочешь и не бояться упасть. В кровати помещались четверо. В ту ночь на ней спали мама, папа, а между ними я. У нас было несколько одеял на всех, мы кутались в них, прижимались друг к другу, да еще и разводили огонь в небольшой металлической топке перед сном – ночью и правда становилось холодно.

Смеркалось быстро. И холодало тоже. Мы обычно вечером сидели на полянке у костра, ужинали. Грелись близ пламени, а когда и оно переставало помогать, мыли руки водой из большой коробки некогда вина, такой, с краником, которая висела на тоненьком деревце, и по дорожке через заросший травой огород с невидимым колодцем шли к бытовке. Я забегал туда будто спасаясь от острых касаний морозца и темноты улицы, что меня очень веселило. Поднимался по ступенькам, в секунду запрыгивал в предбанник, а потом бежал к кровати и нырял под одеяло. Под одеялом меня всегда ждал холодок, но заходили родители, хлопали плотной деревянной дверью, чтобы уберечь нас всех от сгущающейся на участке ночи, и разжигали топку – страницами каких-то старых журналов с жутко разодетыми дамами или с кроссвордами. Постепенно, но становилось тепло, и я под одеялом согревался. Это чувство нравилось мне больше всего – лежать в оцепенении, смотреть на огонь и ждать, когда потеплеет. Под одеяло залезали родители, шутили, выключали свет. И все. День заканчивался. В бытовке темнота, даже отблесков пламени за металлической створкой не видно. На улице тоже темнота. Разница лишь в том, что там – покалывающе-жуткая, а здесь – безопасная.

Из спальни выводило одно достаточно высокое прямоугольное окошко с видом на огород и перелесок. На нем паутина висела и грязь всякая. На аккуратном подоконнике же стояли свечки – мама иногда зажигала их. И в ту ночь тоже зажгла, оставила светить, пока мы все засыпали.

Я лежу в большой кровати под одеялами, справа и слева родители. Слышу, как они сопят. Слышу, как веточки хрустят в топке. Успокаивает. Слабые отсветы свечного пламени ложатся на стены и потолок. Очень слабые, кажется, вот-вот погаснут. Смотрю в потолок, вижу там, на досках, причудливые темные пятнышки, будто рожица какая-то – глаза и рот. Смотрю вправо – вижу черный прямоугольник окна. Паутина немного поблескивает. Опускается сон. Ничего больше нет, кроме нас троих, греющих друг друга в одной кровати, и маленькой свечки. Вокруг бытовки бескрайняя пустота – так я представлял. И лес, и поле, и дорога – везде черная, молчащая пустота. Ни жизни, ни дыхания. Бестелесный холод. Ожидание утра. Пока не взойдет солнце, мира за пределами теплой бытовки не существовало. Закрываю глаза, ничего не боясь, зная, что защищен стенами и прикосновениями. Просто засыпаю.

Просыпаюсь во мраке. Свечка догорела. В печи больше ничего не шуршит. Тишина. Кажется, даже родители притаились. Я посмотрел в потолок, в непроглядную темень, и лишь через минуту разглядел знакомую рожицу. Никогда не любил это чувство, просыпаться из-за нужды. Это было самое неприятное, от чего никак не получалось спастись. Когда внезапно приспичило посреди ночи – и нужно выйти на улицу. Совсем одному. В мир, который перестал существовать до утра. Я обычно лежал некоторое время и пялился вверх. Будто ждал, когда отпустит – боялся пошевелиться и вылезти из уютного кокона. Решиться не мог. Но нужда все не давала покоя.

Как и каждый раз до этого, пришлось пошевелиться, отодвинуть край одеяла. Так не хотелось вылезать. Немного замедлилось дыхание. Сейчас встану с кровати, и станет холодно. Приподнимаюсь. Да, и правда, тепло от топки уже почти угасло. Я ощутил привычное неприятное покалывание. Нужно поскорее выйти на улицу, держа глаза полузакрытыми, чтобы не увидеть ничего лишнего – страшного? – и быстро вернуться обратно, в существующий мир. Почувствовал напряжение, но постарался думать только о приятном. Это помогало. Думаешь о маме, о папе, о кровати, что тебя ждет. Становилось спокойнее. Я приподнялся на коленях, в одних трусиках и в майке, чтобы слезть уже на пол и надеть тапочки. Но быстро замер на месте. Взгляд мой приковался к окну.

Глаза давно привыкли к темноте, с неба вдобавок светила бледная луна. Поэтому я видел и заросший огород с колодцем, и темный перелесок – неплотный ряд серых стволов, невысокий, с острыми черными макушками. И между стволами – прорехи, залитая мраком пустота. Лишь в одной из них, напротив окна, горел огонек. Крохотный оранжевый огонек. Он подергивался, то ли от ветра, то ли от иного движения. Я не видел больше ничего. Стоял на коленях и через мутное стекло вглядывался в одну неяркую дрожащую крупинку света. Сначала показалось, это отражение в окне – но откуда? Нет, точно не случайный блик. Там, в моем лабиринте, что-то светилось. За деревом огонек.

Я знаю только, что вокруг участка стоял сплошной забор. Так просто в перелесок не пробраться, да и кому нужно? Нет, не нахожу объяснения в этом. Но и ни в чем другом искать его не вижу смысла – уже пытался, и толку нет. А в ту ночь я, маленький еще ребенок, и вовсе не понимал, как такое может быть. Причем мне не было страшно, помню. Только очень интересно: а что это там? И откуда? В груди щекоталось чувство таинственности, непонимания. Представлял, что кто-то через огонек, словно как через глаз, пытался меня разглядеть. А я, глупый, не прятался вовсе. Маму будить было плохо, я не хотел мешать ей. Она спала, а я сидел и смотрел на огонек. Он дергался. Погасал иногда на мгновение и появлялся вновь. А на улицу все же надо было выйти. Вот я медленно обулся, прокрался в предбанник, распахнул тяжелую деревянную дверь наружу и, прищурив глаза, вошел в ночь.

Было и правда очень зябко, стыло. Еще и влажно – трава уже покрылась росой. Я медленно спустился по ступенькам вниз, тапочками встал на дорожку. Поднял глаза – на перелесок. И понял, что огонек не пропал. Он там, на самом деле. И не исчезает. Вокруг тихо, спокойно. Жизнь застыла, затаилась, ожидает утра. Что же я тут делаю? Мне нельзя находиться в этом месте сейчас. Оно не для меня предназначено. Я должен лежать под одеялом в бытовке, а тут меня не ждут. И я даже понятия не имею, о ком думал. Я не знал о ночи ничего, ничего о ней не представлял. Кто мог таиться под ее покровом? Зачем? Знают ли они, что я тоже здесь? И не мешаю ли я им?..

Может, именно потому, что я никогда не задумывался об этом всерьез, в голове не роились беспорядочные, мечущиеся страхи. Для меня ночь была пустотой, и в ней почему-то горел огонек. Но раз нет ничего, кроме меня и огонька, значит, огонек – для меня? Не может же он гореть просто так. Зачем ему? Наверное, в моей голове пронеслись схожие мысли. Потому что вместо того, чтобы отойти в кусты, я пошел через поле-огород ко входу в свой лабиринт. Проверять.

Совершенно один, без верхней одежды, с каждой секундой все сильнее замерзая, я пробирался сквозь высокую мокрую траву к перелеску. Дрожал. От волнения и от касания росы. В глухой тьме неимоверно далекий шелест листьев и близкий шорох под ногами. Бытовка оставалась позади, и я начинал сомневаться в верности своего поступка – но не поворачивать же назад. Огонек горел тускло, и уже будто бы глубже в перелеске, между неразличимыми с поляны березами. Мурашки на белой коже, зубы дрожат. Подхожу к тоненьким стволам, что обвязаны бечевкой, и следую по знакомому маршруту вглубь. Зачем? Зачем я это делаю? Слабо понимаю. Стараюсь ни о чем не думать и никуда не смотреть: глаза все еще прищуренные, потому что страшно, а из-за нависших ресниц все вокруг напоминает сон. Можно притвориться, что не взаправду, что перелесок ненастоящий. Но вот я топаю в своих тапочках по тропке, пробираюсь дальше. Не могу бояться или хотеть вернуться, потому что думаю только об огоньке, ни о чем больше. Если бы я открыл глаза шире, осознал бы, где нахожусь и что делаю – немедленно бы впал в ступор, как обычно случается, а потом ринулся обратно. В ту ночь зов огонька оказался громче внутреннего голоса. И я не переставал идти.

Я понял, что близко. Лабиринт оборвался, закончилась нить бечевки, и я разглядел желто-оранжевое свечение. Невысоко от земли, уже замершее, заметившее меня, ожидающее моего приближения. Я стал подбираться к нему. Шажок за шажком. Смотрю неотрывно. А оно не исчезает. Ждет. Тогда подкрадываюсь совсем близко. Кажется, понимаю, что вижу. Чуть расслабляю веки – ресницы поднимаются, освобождая обзор. Теперь точно знаю. Огонек прямо передо мной – горящая свечка. Стоит на пне. Березу эту срубил папа, так нужно было по моему плану лабиринта. Но свечи здесь никогда не стояло. Огонек на кончике фитиля трепетал, колебался. Не гас. А вокруг словно расширялось пространство, в него заливались тени, не подозревавшие обо мне до этого мига. Не знаю, чего от них ждать. Хотя, кажется, ничего и не изменилось. Я и свеча в совершенной пустоте этого несуществующего мира. Откуда здесь свеча? Кто оставил ее на пне, кто зажег? Кто стоял с ней у опушки? И зачем я за ней следовал?

Если то, как шел к свече, я помню слабо, то свое возвращение не помню вовсе. Огонек перед глазами – последнее сохранившееся воспоминание. Уже потом наступило утро. И мир за окном вновь стал привычным, моим. Я сразу тогда подумал, что мне приснился яркий сон. Я и сейчас так думаю – сон и явь сложно различить сейчас, вспоминая детство. И это успокоило бы меня, я бы позабыл ту историю, наверное, как и остальные загадочные сны, что посещали меня до взросления. Если бы не любопытство шестилетнего мальчишки, решившего проверить: а может, все-таки не сон?

И, когда мы с родителями закончили с утренней рутиной, я решил проверить свой недостроенный лабиринт. Зашел на тропу, что пролегала между двумя нитями голубой бечевки, зашагал вперед, по заковыристому маршруту. Добрался наконец до его края. Все, как я запомнил во сне: ряд тонких стволов и пенек, оставшийся от срубленной березки. Я подошел ближе. И, хоть я четко сознавал, что нахожусь в своем мире, дневном, что ночь уже давно отступила, чувство тревоги и нереальности все же закралось под ребра. Нет, я не нашел на пне свечу или следы воска. Но выдохнуть с облегчением тоже не вышло. Я нашел разбросанные вокруг пня обожженные кривые спички. Просто их там вчера не было.

Что из этой истории правда, а что додумало детское сознание – не могу ответить. Я лишь пересказал историю по обрывкам своих воспоминаний. И большего установить не удастся. Дачу мы продали – надоело, что трубу воруют и что трава не дает ничего посадить в огороде. Да и мы с сестрой нашли себе другие увлечения. Родители машину зато купили. Лабиринт жаль только не закончили, я тогда очень был из-за этого расстроен. Правда, спокойнее стало, что не придется больше никогда выходить из бытовки в сумрачный безмолвный мир. После той ночи у меня развился страх темноты – хотя он и раньше, бывало, заявлял о себе. Только не такой. Мне казалось иногда, я вновь, как в том перелеске, вижу не то, что есть на самом деле, а то, что неосознанно додумываю. Или казалось, я попадаю в чужое место, которое исчезнет только с первыми лучами солнца, и совсем ничего не знаю о нем. Не знаю, ждет ли меня кто-то во мраке. Страх этот, кстати, уже остался позади. Других теперь хватает.

Еще родители рассказывали мне, что пару раз я бродил во сне. И говорил им странные вещи. Не знаю, может, меня снова огонек звал?

Январь 2020 г.