Я есть дерево

Глава 1

Трудно сказать, когда именно я начал осознавать себя.

Первое воспоминание у меня было о женщине и мужчине. Я помню, как надо мной стояла женщина. Она наклонилась так низко, что её тень накрыла меня целиком. Она долго смотрела на меня и вдруг радостно позвала:

— Иди сюда! Быстрее! Иди посмотри!

По голосу её было слышно, что случилось что-то хорошее. Но мужчина, видимо, решил, что раз зовут так громко, то хорошего там быть не может. Я услышал быстрые шаги, потом его дыхание.

— Что случилось? Что?

Женщина показала на меня пальцем.

— Вот! Смотри! Я же говорила тебе. Если посадим семечко от яблока, оно вырастет.

Мужчина присел. Я видел только его лицо, большое, как целое небо, и удивление на этом лице.

— Это оно? — Конечно, оно. — А это точно яблоня? — А что же ещё? Помнишь, в мае посадили?

Он смотрел на меня недоверчиво, будто я был слишком мал, чтобы быть деревом. Но ведь всё большое когда-то бывает маленьким.

— Надо палку поставить рядом, — сказал он. — А то вырвем случайно.

Он ушёл и вернулся с тонким куском дерева, воткнул его рядом со мной в землю. Женщина ещё долго смотрела на меня и улыбалась.

— Вот бы дожить до его яблок.

Мужчина усмехнулся:

— Эх. До этого времени ещё кто помрёт, кто останется.

Тогда мне эти слова показались странными. Я ещё не знал, что у людей так устроена речь: даже когда они радуются, они умудряются вспомнить о смерти.

Они были молодыми. Волосы у них ещё были тёмные, руки крепкие, походка быстрая. Женщина часто смеялась, запрокидывая голову. Мужчина делал вид, что серьёзный, но тоже любил смеяться, только реже. В их голосах не было усталости. Мне тогда казалось, что такими они и останутся навсегда. Но это только маленьким кажется, что всё вокруг останется таким же навсегда.

В те годы мой мир был невелик. Земля подо мной, небо надо мной, дом рядом, сарай чуть дальше, забор, по которому иногда ползали божьи коровки, и дорожка, по которой ходили люди. А ещё у меня был друг — муравей. Я называл его Мурик.

Почему именно Мурик, я не знаю. У людей, как я заметил позже, с именами часто так же: они делают вид, что долго думают, советуются, спорят, но на самом деле имя либо ложится на существо, либо нет. На этого муравья имя Мурик легло сразу. Он был маленький, быстрый, деловой и такой серьёзный, что даже смешно.

Каждое утро он пробегал мимо меня. Иногда прямо по земле у корней, иногда по палке, к которой меня привязали, а иногда даже забирался на мой ещё совсем тонкий стебель. Он всё время что-то тащил на спине. То песчинку, то сухую иголку, то обломок чего-то. Я не понимал, куда этот муравей торопится и почему так усердно работает. Я всегда приглашал его посидеть со мной, хотя бы чуть-чуть поговорить, но он всегда торопился на работу.

Я каждое утро здоровался с ним: — Доброе утро, Мурик, что сегодня? — Да вот, нашел кусок хлеба...

Однажды он остановился возле меня особенно надолго. Положил свою лапку, обошёл меня кругом и будто осмотрел.

— Ты что, растёшь? — спросил он удивленно. — Да, — ответил я. — Это хорошо, потому что я помню: ты был чуть меньше, а теперь чуть выше. — Наверное... тебе виднее, Мурик.

И побежал дальше.

Я с каждым днем тянулся вверх, жадно, без раздумий. В каждом дожде было счастье. Солнце приходило, и весь мир становился понятным. Ночь уходила, и я снова чувствовал, как живу. Люди редко благодарят солнце. Может быть, потому что думают, будто оно и так обязано светить. А я никогда так не думал. Для меня каждый светлый день был подарком.

Весной женщина часто приходила ко мне, присаживалась, рыхлила землю, убирала рядом сорняки. Иногда она приносила воду и поливала меня даже тогда, когда дождя хватало. Наверное, от любви люди делают много лишнего.

Мужчина приходил реже. Он в основном осматривал меня, трогал ствол, проверял, крепко ли я держусь, и говорил:

— Ну что, яблоня, как ты поживаешь?

Потом поднимался, отряхивал колени и уходил по своим человеческим делам, в которых всегда было много заботы и мало покоя.

Я рос.

Сначала совсем понемногу. Так понемногу, что сам не замечал. Но однажды утром обнаружил, что трава, которая раньше была почти вровень со мной, теперь ниже. Потом заметил, что палка-подпорка уже не кажется такой высокой. Потом увидел, что могу разглядеть край крыльца, которого раньше не видел. Так я начал понимать: чем больше я расту, тем больше меняется перспектива.

Первые годы были добрыми. Были дожди, были тёплые ветры, были птицы, которые садились рядом и болтали о своём, не обращая на меня внимания.

Потом в один из прекрасных дней у мужчины и женщины родилась дочь.

Сначала я узнал о ней по крику. Тогда я понял: люди начинают жизнь с крика. Потом во дворе появился маленький свёрток, из которого торчало красное лицо. Потом девочка подросла и начала ходить, шатаясь, как молодой ветерок, ещё не решивший, куда ему дуть.

Она часто подходила ко мне. Иногда трогала листья, иногда просто стояла рядом. Однажды женщина сказала ей:

— Это твоя яблоня. Мы её посадили ещё до тебя.

И девочка посмотрела на меня так серьёзно, будто хотела запомнить.

Девочка росла, и я рос. Она сначала была ниже меня, потом какое-то время почти сравнялась со мной ростом, а потом я начал обгонять её.

В один из дней я увидел, как Мурик бежит по моему стволу вверх, словно спасается. Он метался, спешил, почти срывался.

— Помогите! Помогите! — кричал он.

За ним полз паук. Я назвал его Пашей.

Почему Паша? Не знаю. Но как только увидел его — сразу подумал: Паша. Длинные лапы, тёмное тело. Он двигался так, как двигаются те, кто уверен, что мир создан для их охоты.

Мурик был быстрый. Он ускользнул. Паук замешкался, потерял его след, и я испытал что-то вроде облегчения. Странное чувство для дерева. Я же ничего не мог сделать. Не мог подать ветку, не мог заслонить. Всё, что у меня было, это присутствие.

Тогда я впервые по-настоящему почувствовал своё бессилие.

Я — дерево. Моё дело — быть деревом.

Позже я увидел Мурика снова. Он бежал уже не так легко. Наверное, устал. Может быть, постарел, если у муравьёв бывает старость. А паук Паша был терпелив. Хищники вообще умеют ждать дольше, чем добрые существа. Добрым чаще нужно жить, а хищным — только дождаться.

В тот день Паша его всё-таки догнал.

Я не видел всего... Я уже был выше, а мир у земли начал удаляться от меня. Но я понял главное: я больше не смогу по утрам здороваться с Муриком. Мне стало грустно. Странно, что дерево может скучать по муравью.

А потом случилось ещё одно. На паука Пашу спикировала птица, схватила его и унесла.

Вот тогда я понял одну вещь: жизнь внизу теснее и опаснее, чем кажется сверху. Там каждый кому-то мешает жить, каждый от кого-то убегает, каждый сам для кого-то пища. И люди, если честно, мало отличаются. Они просто научились называть это другими словами.

Со временем вокруг меня становилось всё больше событий, а участвовать в них я не мог. Я видел, как девочка падает и плачет, а мать поднимает её. Видел, как мужчина ссорится с соседями из-за забора. Видел, как женщина вечерами сидит у крыльца, снимает обувь и долго смотрит на закат, будто в нём спрятан ответ.

Я видел, как в доме праздновали что-то важное. Приходили гости, смеялись, носили еду, открывали окна. Музыка вылетала наружу и запутывалась в моих листьях. Тогда я был ещё молодым, но уже достаточно сильным, чтобы держать на себе птичьи гнёзда.

Однажды девочка, уже не совсем маленькая, подошла ко мне с книгой. Села подо мной в тень и стала читать вслух. Не для меня, наверное, а для себя. Мне нравилось это. Листья шелестели над ней, и, возможно, она думала, что это просто ветер. Но я старался слушать внимательнее.

Прошли годы.

Я стал выше дома. Потом выше сарая.

Потом мои ветви начали заглядывать за забор, и я увидел соседские огороды, крыши, чужие ссоры, чужое молчание. Я начал понимать, что у каждого двора своя печаль. Снаружи они похожи: дом, забор, дорожка, бельё, лопаты, дети, кошка. Но внутри у каждого живёт своё горе и свое счастье.

Чем выше я становился, тем дальше видел. Но чем дальше видел, тем меньше различал детали у самой земли. Раньше я знал каждую трещину во дворе, каждую травинку. Теперь мне было видно, как за районом катится гроза.

Мужчина состарился незаметно. Сначала просто чаще держался за поясницу. Потом начал медленнее подниматься по ступенькам. Потом стал долго сидеть на скамейке подо мной, глядя перед собой и почти ничего не говоря.

Иногда он разговаривал со мной. Не вслух — вслух он говорил мало. Но люди ведь умеют молчать так, что это слышно. Он сидел, смотрел на мои ветви и как будто вспоминал все эти прошедшие годы.

Женщина тоже изменилась. Волосы её побелели, смех стал тише, движения осторожнее. Но именно она всё ещё больше всех замечала меня. Весной подходила, касалась коры и говорила:

— Ну здравствуй.

Как будто я был старым знакомым.

Они прожили рядом со мной целую человеческую жизнь.

Однажды во двор приехало много людей в чёрном. Дверь дома часто открывалась и закрывалась. Кто-то плакал. Кто-то говорил вполголоса. Кто-то стоял, неловко держа руки, словно не знал, куда их деть рядом с горем.

В тот день мужчины не стало.

Я видел его тело мельком, когда его выносили из дома. Умей я плакать — плакал бы, но деревья не могут плакать. Дочка, уже взрослая, спрятавшись за мной, плакала, без конца повторяя: «Папа...»

После этого женщина стала ещё чаще сидеть подо мной. Иногда просто молча. Иногда что-то говорила.

— Помнишь его? — спрашивала она у меня.

Помнил ли я? Конечно, помнил. Я помнил его молодым, удивлённым, насмешливым, потом уставшим, потом молчаливым. Я помнил, как он вбивал рядом со мной палку, чтобы меня не вырвали.

Люди часто говорят, что самое страшное — это одиночество. Нет. Самое страшное — когда тебе есть что ответить, но ты устроен так, что должен молчать.

Потом не стало и женщины.

С ней дом опустел. После смерти мужчины в нём ещё оставалась жизнь. После смерти женщины исчезло и тепло. Окна смотрели тускло, стены перестали дышать, дверь перестали открывать.

Дочь приезжала нечасто. Спустя несколько лет одиночества она начала приходить чаще со своим мужем и ребенком. У нее был маленький, прелестный сын, который любил срывать яблоки с моих веток. Иногда она приезжала с какими-то людьми, которые всё осматривали, мерили, обсуждали. Мне не нравился их взгляд. Они смотрели не как на место, где жили люди, а как на площадь, которую можно переделать.

Люди умеют смотреть на жизнь как на проект. В этом их сила и их беда.

Однажды дочь подошла ко мне и долго стояла молча. Я помнил её ребёнком. Помнил, как она прижималась к моей тени, как читала подо мной, как обнимала меня тонкими руками, когда ей казалось, что никто не понимает. А теперь она смотрела на меня как на чужого.

— Большое стало, — сказала она.

Её муж ответил:

— Слишком большое...

Скоро во дворе начался ремонт. Всё перекопали: где-то построили бассейн, где-то беседку, поставили светильники. Так прошло пять лет. И они переехали в свой новый старый дом.

Сын их становился старше. Однажды ночью я видел, как он крадется, держа кого-то за руку. Они смеялись, было темно. Потом я увидел, как он начал лезть на меня, помогая своей подруге тоже подняться. И вдруг наступила тишина, а потом они начали целоваться.

Прошло ещё немного времени. Я жил, как жил. Цветение, листья, плоды, птицы, дожди.

В тот год яблок было особенно много. Ветви мои гнулись под тяжестью плодов. Некоторые падали на землю и раскалывались, открывая сладкую мякоть. Осы слетались на запах. Птицы клевали. Несколько яблок укатились к забору. Одно подобрал соседский мальчик и съел, вытирая рот рукавом.

Осень была долгая. Ветер всё чаще говорил со мной о зиме, но я не спешил расставаться с зеленью.

Зима пришла. Следы на снегу появлялись и исчезали. На моих ветвях сидели вороны и спорили друг с другом.

В один из прекрасных дней подошла дочь. Она была уже совсем старшая, в волосах начала появляться седина. Посмотрев на меня, она сказала:

— А зачем нам это дерево? Фрукты и в магазине купить можно. Оно половину двора занимает. Давай срубим. Пространства больше будет.

Её муж кивнул.

— Да. И свет дому загораживает.

Свет.

Я, который столько лет ловил свет и делился тенью, вдруг оказался виноват в том, что слишком много его забираю.

Так часто бывает. Пока ты мал и бесполезен, тебя жалеют. Пока приносишь плоды — терпят. Когда становишься большим, старым и занимаешь место — начинают объяснять, почему без тебя удобнее.

Я не осуждаю их. Я дерево. Мне не дано судить.

Дни после этого были особенно ясными. Я смотрел на небо и думал о времени. Иногда мне казалось: если бы кто-то мог прочитать мои кольца, он узнал бы не только обо мне, но и обо всём этом дворе. О смехе молодой женщины. О тяжёлых шагах старика. О плаче дочери. О лете, когда было много ос. О зиме, когда снег сломал южную ветвь.

Настал день.

Я узнал его ещё до рассвета. Воздух был особенный. Птицы вели себя беспокойно. Одна пара, которая свила гнездо в моих ветвях, улетела раньше обычного и долго не возвращалась. Наверное, они поняли.

Потом приехала машина. Потом ещё одна. Из неё вышли мужчины с инструментами. Пилы. Верёвки. Бензопила.

Я не знаю, есть ли у дерева душа, как это понимают люди. Но в ту минуту мне показалось, что всё, что можно назвать душой, у меня есть, и мне было страшно.

Они обошли вокруг меня, посмотрели вверх.

— Большой, — сказал один. — Да, аккуратно надо. Чтобы не завалился на дом.

Сначала я ещё не понимал. Шум бензопилы рвал воздух. Стружка летела вниз. Мне хотелось удержаться. Не потому, что я боялся смерти. Смерти боятся больше те, кто мало жил. Я жил. Я видел. Я был нужен птицам, земле, тени, муравьям, детям и даже тем, кто теперь меня рубил, потому что когда-то мои яблоки ели и они. Нет, дело было не в страхе смерти.

Мне было жаль прощаться с этим миром.

Они пилили долго. Сначала ветви. Каждая падала отдельно, с шумом, треском, шорохом листьев. На землю падали части меня. Странное зрелище — видеть себя разложенным по кускам и всё ещё оставаться собой.

Птицы кружили над двором и не понимали, куда им деваться. Одна попыталась сесть на обрубок ветви, лежащий внизу, но тут же вспорхнула. Гнездо рухнуло вместе с тонкими прутиками и чем-то белым внутри. Я старался не думать об этом.

Потом добрались до ствола.

Тогда я уже почти не чувствовал вершины. Вся моя жизнь собралась в одном ожидании: когда.

Верёвки натянули. Люди кричали друг другу:

— Держи! — Тяни! — Ещё! — Пошёл!

Небо перевернулось. Дом, который я видел десятилетиями сбоку, вдруг оказался подо мной. Земля приближалась слишком стремительно. Воздух свистнул в ветвях, которых уже почти не было.

Я не знаю, было ли это местью. Наверное, нет. Деревья не мстят. Но я упал не так, как они рассчитывали.

С грохотом я обрушился на дом, который когда-то построили те двое. Крыша треснула. Стена сложилась. Край моего ствола задел и половину соседского дома. Послышались крики, беготня, чьи-то ругательства.

А я лежал. Просто лежал.

Я больше не видел горизонта. Не видел крыш. Не видел дальних холмов. Только обломки, пыль, ноги людей, куски неба между ними.

И тут через проломленную стену я впервые увидел то, что было скрыто от меня десятилетиями. Оседала серая пыль, медленно кружась в лучах света, хлынувшего сквозь провал в крыше. Я смотрел на просторную комнату ту самую, в которой когда-то жили старик и женщина. Всюду была новая, чужая мебель: раздавленный моим стволом модный стеклянный стол, осколки дорогих светильников, нелепо смешавшиеся с кусками штукатурки и бетона.

Но сквозь эту показную, вычищенную новизну ремонта, там, в полумраке обнажившегося коридора, я заметил на уцелевшей стене старую фотографию. На ней женщина и её муж стояли в обнимку. Они были еще совсем молодыми такими, какими я запомнил их в свой самый первый год. Мужчина нежно целовал её в щеку, а она запрокинула голову и смеялась от чистой, беззаботной радости.

Люди спорили, ругались, звонили кому-то. Кто-то кричал. Кто-то хватался за голову. Дочь плакала или злилась, я не разобрал.

И тогда мне пришла мысль: может быть, это и к лучшему.

Не то чтобы я радовался разрушению. Нет. Но было в этом какое-то странное равновесие.

Я лежал, и жизнь медленно покидала меня. Это не происходит сразу. Я смотрел на небо снизу и думал о смерти.

Люди боятся смерти, потому что не знают, что дальше. А я знаю, что после меня будет именно «я» где-то ещё.

Пока я лежал, я вспомнил одно лето, когда птицы особенно любили мои плоды. Они клевали яблоки, спорили, роняли кусочки, перелетали с ветки на ветку. Одну птицу я запомнил особенно. Небольшая, быстрая, с серой грудкой. Она долго сидела у меня, ела яблоко, потом сорвалась и улетела в сторону дальних холмов.

Тогда она была просто птицей.

Теперь мне стало ясно: возможно, именно она унесла часть меня куда-то далеко. И где-то там, далеко-далеко за дальними холмами, из одного маленького семечка вырастет еще одно «я» новая яблоня.

Ведь я знаю — я есть Дерево.