Восемь писем до ее смерти

Строчка 1. «Вы так любили меня, что я просто не могла сказать, что умираю»

Алиса смотрела в окно, практически не моргая. В последнее время сил у нее значительно поубавилось. Дело было то ли в том, что она разъезжала по стране с такой скоростью, будто за год решила побывать как минимум во всех так или иначе крупных городах России, пусть нигде не задерживалась больше, чем на неделю. То ли зараза, съедавшая ее мозг последние пять лет, а теперь захватившая и кости, стала уж больно упорно вгрызаться в те части тела, которые еще могли нормально функционировать.

За окном маленькой комнаты, которую она сняла на пять суток, шелестели листья яблони. Через приоткрытую форточку доносились сладкие ароматы персиков, слив и груш. Обоняние у Алисы становилось слабее с каждым днем, и все же тонкий шлейф запаха свежих фруктов и яблочного пирога, стоявшего в духовке, пробивался сквозь заложенный нос. Рука дрогнула, размазывая масляные чернила по бумаге.

— Черт, — выругалась девушка сквозь зубы. — Если до Васи дойдет письмо, перемазанное ручкой, она же ни черта не разберет в этих каракулях.

Тяжело вдохнув, она снова принялась писать, пытаясь не прыгать с мысли на мысль, как обычно.

Хозяйка дома советовала ей, конечно, взять ноутбук и, по-человечески, как все люди, написать электронные письма родным.

— Татьяна Анатольевна, ну вы сами-то бы поверили, что ваш сын написал письмо, если бы вдруг отправил их вам на почту?

— Может, и поверила бы. Я женщина молодая и современная. Тем более, после смерти — упаси боже, конечно! — она перекрестилась, — родного ребенка. Не представляю, какое горе для родителей будет, девочка моя.

— Вот именно. Горе, — Алиса нахмурилась, — надо все же после себя хоть что-то оставить. С душой и чувствами. А электронные письма… еще в спам попадут, я же не смогу уже проверить ничего.

— Алиса, ты больно уж спокойная. Каждый раз удивляюсь! И жестокая. Так с родными!

— Я спокойна как раз-таки потому, что никто ничего не знает, — девушка скрестила руки на груди и отвернулась к окну, в которое било солнце, подсвечивая летающую в воздухе пыль. — Мне тоже больно, но я так устала, что мне будет просто невыносимо лежать в палате, слушать мамин плач, видеть фальшивые улыбки, когда семья будет приходить ко мне и в наглую врать, что все будет хорошо. Будто бы от этого мне станет легче.

— Легче должно быть не тебе, а им, Алиса, — Татьяна Анатольевна положила сухую морщинистую руку на ее плечо. — Ты уйдешь, а им жить с этой потерей еще долгие годы. Дай бог, что горе их не сломает.

Алиса не нашлась с ответом и только положила свою ладонь поверх руки женщины. Ее руки были словно бы одеяло, что укрывало от переживаний, которые они дозированно изливала на бумаге.

Голову пронзила сильная боль.

Алиса зажмурилась и сжала виски ладонями. Приступов становилось все больше. На языке вертелась тысяча и один мат, грозясь соскользнуть с него, но девушка сжала губы сильнее. Оставаться в сознании в такие моменты было невозможно, она старалась считать секунды, снова и снова срываясь на пяти или семи, начинала сначала и молилась, чтобы боль скорее прекратилась.

Потом она могла вдруг очнуться и забыть про то, что приступ вообще был.

В такие моменты уже Татьяна Анатольевна напоминала ей о том, где она и что делала. Но Алиса уже точно не восстановила бы в памяти разговор, поэтому просто перескакивала на тему, которая приходила на ум.

— Знаете, и все же вы печете лучший яблочный пирог на свете. Моя бабушка бы так не смогла.

— Ну-ну, о покойных нельзя так говорить, — цыкнула хозяйка и ласково потрепала Алису за щеку. — Пусть ты сама одной ногой в могиле, это не дает тебе право сравнивать меня и твою бабушку. Она же не дожила до моих лет.

— Дожила бы, если б не этот… — Алиса задумчиво пожевала губу, — не атеросклероз.

— А коли не дожила, так и говорить не о чем. У всех хозяек свои фирменные блюда. Мое – яблочный пирог.

С этими словами хозяйка открыла духовку, варежками отмахиваясь от дыма, повалившего на кухню, и вытащила форму с пирогом на стол.

— Ну-ка, ручонки не тяни, дай ему настояться! Кто ж так сразу сгоряча нападает-то? — хозяйка шлепнула варежкой по руке Алисы, потянувшейся с вилкой к яблоку на верхушке.

— А я сверху мороженое добавлю. Вкусно будет, капец.

— Нельзя, сказала! Иди, письма свои дописывай. Сколько еще тебе?

— Только пять написала.

— А… первое-то отправила уже?

Алиса опустила глаза.

— Отправила, конечно. Но он не приедет раньше, я знаю. Так что попрощаться нам точно не удастся.

— Откуда знаешь? Врачи только примерный срок дают же. К тому же, ты скоро в родной город возвращаешься.

— Пока еще нет. Дела еще остались, надо в пару мест съездить. Надеюсь, успею вернуться.

— Ой, болит сердце у меня за тебя, Алиска, — покачала головой Татьяна Анатольевна.

— А у меня за себя — кости, голова и бедро. Дальше ж только хуже будет?

— Как знать. Может, и нет, — хозяйка уж точно кривила душой. Но говорить то, что от рака умирать безумно больно, уж она не собиралась. — Иди наверх, я пирог с чаем позже принесу.

— Йес, мэм! — вскочила Алиса и тут же зашипела на себя. Ощущение ломоты в теле, как при температуре 39 и 8, точно как когда она валялась в детстве с воспалением легких, сопровождало ее постоянно. И все же порой она забывала о нем. Забывала, что больна.

С каждым днем таких мгновений становилось все меньше.

Почему она не написала самое первое письмо именно матери? Даже начала так, будто бы говорила именно с ней. «Вы так любили меня, что я просто не могла сказать, что умираю».

Любили.

Сейчас же ничего не изменилось. И ничего не подозревающие родители как обычно звонили ей, спрашивали, когда она вернется из своего путешествия. Сестры и друзья лайкали фотографии на фоне моря, леса, в кафе, в парках – проще сказать, где она не сфотографировалась за это время.

Смотря на свои счастливые фото, Алиса в самом деле думала, что просто путешествует перед тем, как отправиться куда-то дальше. Под землю, на небеса, в другую вселенную, в космос — гипотетических вариантов было столько, что перечислить невозможно.

Если честно, девушку немного даже раздражало, что кто-то вообще рассуждает на эту тему. Особенно люди, которым до смерти еще многие десятки лет жизни. Если только на них не упадет что-то тяжелое сверху или они сами упадут туда, откуда даже их тела доставать не станут.

Письмо. Точно!

Алиса стукнула себя по лбу. Она действительно забывала, что делала последние несколько минут и зависала на какое-то время, не осознавая реальность вокруг себя. Пока она была тут, под Краснодаром, Татьяна Анатольевна периодически возвращала ее на землю. Но когда хозяйки еще не было рядом, а провалы в памяти уже начались, снова осознавать окружающую ее обстановку было безумно пугающе.

Вообще из-за этой проблемы она к врачу и пошла в первый раз. Если б не это, так и не поняла бы, что и до нее добралась эта уже вполне излечимая болезнь.

Письмо-о-о!

Алиса еще никому не была так благодарная, как хозяйке. Они познакомились случайно в Москве в аэропорту, откуда она улетала в Салехард. Потом столкнулись в Сочи, где они каким-то чудом обе оказались три месяца спустя. А теперь Алиса снимала у нее домик в поселке под Краснодаром. Татьяна Анатольевна заменила ей бабушку по отцу, которая умерла задолго до рождения самой Алисы. Теперь ей казалось, что у нее не просто большая семья, а еще и совершенно полная, простирающаяся от Москвы по северу до Сибири, и от Алтайских год до юга.

Письмо-письмо-письмо.

Мысли скакали, как безумные. В животе все сжимало от страха, в котором признаться себе было еще страшнее.

Если она не допишет пятое письмо сегодня, то отстанет от графика.

Ей казалось, пусть и не в разговоре, но родные должны узнать, что с ней происходило. Ну и Лика… чтобы успела понять, чем Алиса вообще тут занимается последние пять месяцев неустанных скачек по России. Надо только успеть, потому что, правильно сказала Татьяна Анатольевна, врачи дают примерный срок. А без постоянного лечения, химии или лучевой терапии, у нее времени становилось все меньше. В какой-то момент он может впасть в кому, может сломаться, неудачно подвернув ногу, может вдохнуть слишком много воздуха и лопнуть, как подгнивший и истончившийся воздушный шар.

Чертова зараза! Письмо!

Почему она вообще написала то первое письмо и единственное отправила сразу же?

Алиса со стоном уронила голову на руки. Пятое выходило слишком топорным, будто не для сестры, а в правоохранительные органы. Слишком строгим.

Наверное, первое было самым искренним из всех. Там она была нагая в своих чувствах. Это в остальных Алиса слова подбирала осторожно, боясь бередить рану, которую только собиралась нанести своим внезапным уходом.

«Вы так любили меня, что я просто не могла сказать, что умираю».

Она извинялась этими словами так много, что все меньше видела в них смысла.

Неужели она сама не любит свою семью и друзей настолько, чтобы честно признаться? Почему не проводит оставшееся ей время с ними, а занимается беготней за призраками, которые еще не факт, что вообще обратятся в физически ощутимое тело.

Жизнь избаловала ее вниманием и любовью окружающих. Потому она и стала такой эгоистичной?

Ничего не сказав, уйти по-английски, как писали раньше в своих книгах русские авторы.

В девушке явно умер писатель. Умер в прямом смысле. Так долго дописать письмо она никогда не пыталась. Это все потому что Васька – самая вредная из ее сестробратьев? Четыре часа она смотрела в окно на яблоню, пытаясь держать ручку ровно и выводить буквы понятным почерком.

Пять всегда было ее нелюбимым числом. То ли дело один.

Самый любимый.

Когда Алиса заболела, ей казалось, что она стала более чувствительна в своих мыслях и более черства на словах. Она говорила с родными и друзьями сухо и мало, будто бы опаздывала куда-то. Уехала спешно, никому ничего не сказав.

Если быть до конца честной, в ней всегда жил этот дух авантюризма, который усилился, когда она сбежала из-под родительского крыла. С Ликой они посетили столько подозрительных и злачных мест вблизи Москвы, что, наверное, только чудом их никто не убил и не изнасиловал.

Вернее, чудом Алиса называла это до того, как впервые пошла к терапевту и очень красочно жаловалась, что таких проблем с памятью у нее было никогда.

Ей, конечно, прописали какие-то таблеточки и отправили к психологу, лечиться от стресса в связи с учебой и сложными сессиями.

Хотя единственный стресс в ее жизни тогда был из-за тех моментов, когда она честно и искренне врала окружающим, что до сих пор учится, а не взяла академический отпуск на год, а потом вообще забрала документы и стала жить свободной жизнью, без корочки и какого-либо понимания своего дальнейшего пути.

Пути в гроб по размеру своего будущего мертвого тела.

У нее тряслись руки, когда она выводила корявые буквы на последнем листе, подготовленном под письмо. Медсестры едва понимали ее, когда Алиса приходила в сознание на несколько минут, просила не воду или таблетки, а вернуть лист бумаги.

Когда она наконец-то дописала его, медсестры запечатали его в конверт (его она тоже подготовила заранее, надеялась сложить сама, конечно, но уж как вышло).

В целом, все было так, как она и думала. Она вернулась в Москву и сразу же оказалась в больнице. Ее привезла сюда скорая сразу с аэропорта.

Мама рыдала за дверью, папа ее успокаивал. Сестры и брат с Ликой заходили к ней, касались ее рук, которые она уже почти не чувствовала, и что-то говорили, пока сама Алиса балансировала на краю уплывающего сознания.

Она заставляла себя помнить. Кто эти люди, что за письмо, про которое она старательно даже в этом странном туманном сне заставляла помнить. Облако, в которое превратилось ее сознание, в конце концов отказывалось понимать что-то кроме боли.

Простреливающей. Долгой. Агонизирующей. Мучительной. Иногда пульсирующей. Короткой. Нарастающей.

Она видела одним глазом в последние десять дней.

Потом была только голова.

Завитушка на карте России.

Она рисовала.

Какая-то буква п.

И буква А. Большая.

Пверый. Пер…

Что-то.

Боль.

Чувства поменялись за мгновение, которое она не смогла бы описать.

Кто-то. Какая-то она, что было невозможно понять. Да и понять чем?

Что-то изменилось неуловимо. Думать она уже больше не могла.

Строчка 2. «Ты всегда любил меня больше. Прости, что мы так идиотки с тобой расстались»

Василиса натянула на голову спадающий черный платок. Мама настояла, чтобы он был у всех, обязательно шелковый или кружевной. Бзик совсем Васе не понятный, но она старалась мыслить более трезво.

Она стояла в своей комнате, которая освободилась после того, как из родительского дома съехала Алиса.

Огромное зеркало под потолок тоже изначально покупали сестре.

Губы в отражении задрожали, и девушка отвернулась, чтобы не начать себя жалеть снова. Пока хотя бы она, теперь самая старшая, должна была держаться.

В коридоре было шумно, несмотря на то, что мать и отец уже уехали в больницу, откуда должны были привезти… тело.

Слово даже в мыслях звучало так отчужденно и холодно, будто бы раньше оно не было родным человеком. Будто после смерти оно перестало быть Алисой.

Да, она больше не двигалась, не говорила, не дышала.

Они больше не могли обсудить последние модные тенденции и где купить оригинальные аниме-фигурки, которые обе коллекционировали вот уже последние шесть лет.

Они больше не будут спорить, забрала ли Василиса тот кроп-топ с уродливой надписью, который при этом прекрасно смотрелся на узких плечах обеих сестер, или это Алиса забросила его куда-то в кучу вещей в шкафу и ленилась отыскать.

Она Алису вообще… больше не увидит.

Сегодня последний день, когда она сможет взглянуть в ее лицо, поцеловать в лоб (так принято, Василиса помнила еще с похорон дяди) и попрощаться навсегда.

Вася рухнула на диван, до боли сжимая глаза. Смерть раньше никогда ее не пугала, но столкнуться с ней снова было до того дико, что просящиеся наружу рыдания раздирали горло, пока злые слезы все же текли по щекам и девушка пыталась успокоить себя, поскуливая в ладони.

Она так и сидела, сжавшись в комок, пока в комнату не вошла Тася. Девушка даже не почувствовала, как подрагивающие пальцы коснулись ее головы.

— Вась, ты идешь? Наташа зовет, чтобы мы спускались. Мама и папа… уже выехали и могут добраться раньше нас. Надо ехать.

Василиса кивнула, не отрывая руки от лица.

— Выйди, я скоро буду, — Тася едва поняла ее, слова звучали очень тихо и глухо.

Но девушка не могла показать сестре свое состояние так явно.

Пусть даже остальные люди на похоронах будут выглядеть ничуть не лучше, когда все соберутся в ритуальном зале, где должно было состояться прощание и отпевание.

До этого времени надо держаться. Хотя бы чтобы не нагружать эмоциями еще слишком маленьких Тасю и Тиму.

Василиса прикрыла зеркало, которое мама в день смерти Алисы, приказав не снимать черную простынь еще сорок дней. Девушка не верила во все эти приметы про то, что душа может остаться рядом навсегда и не отправиться дальше или какие еще сказки рассказывают по этому поводу? Но традиция оставалась традицией, к тому же… перечить маме? да еще и в такое время?..

Ехали они до ритуального зала в тишине. Наташа пыталась первые полчаса как-то увлечь разговором младших племянников, но и Тася и Тима неохотно отвечали ей. Несмотря на свой возраст, оба они словно полностью осознавали, что произошло. Тима грустными глазами смотрел на Васю, в которых читался немой вопрос. Какой – даже ему самому было, вероятно, неизвестно. Девушка только потрепала его по волосам и поцеловала в макушку. Тася сильнее прижалась к ее боку и прикрыла глаза. В итоге их тетя, увидев эту картину, вовсе перестала пытаться разговорить детей. Только скривила губы в печальной улыбке и сосредоточилась на дороге.

Удивительно, что они умудрились не опоздать, учитывая постоянные московские пробки. Свезло в том, что сам ритуальный зал находился не слишком далеко от их дома, в соседнем районе.

Возле здания уже собралась огромная толпа народу. Бывшие одногруппники Алисы, друзья, поклонники, дяди, тети, двоюродные и троюродные братья-сестры – больше половины человек, собравшиеся, чтобы попрощаться с Алисой, Вася в глаза ни разу не видела. Эта мысль оставила горечь на языке.

Что-то внутри тянуло сердце камнем в низ, затрудняя дыхание и заставляя думать только о том, что Алиса мертва. Умерла. Болезнь победила ее. Резко и неожиданно.

Хотя еще было время. Когда-то, когда сама Алиса только узнала о болезни. В то время еще можно было побороться за нее.

Вася вздохнула и дернула плечом. Сейчас уже было невозможно злиться на нее.

Вася присутствовала на беседе родителей и врача Алисы в тот день, когда сестра вернулась из своего путешествия и позвонила им уже из палаты, попросила приехать и подписать бумаги.

Врач говорил очень профессионально и все же его молодость выдавали виноватые глаза.

— Мы много раз за эти пять месяцев после обследования вашей дочери пытались связаться с кем-то из родных.

— Нам ни разу никто не звонил! — мама говорила на повышенных тонах, ее заплаканные глаза горели огнем, когда она говорила с медперсоналом, желая обвинить каждого из них в бездействии. — Да я засужу вас за халатность! Как можно было отпустить больную девушку без принудительной госпитализации!

— Анна — могу я к вам так обращаться? — мы пытались убедить вашу дочь, но она уверенно отказалась. По закону она совершеннолетняя и имеет право, — мама попыталась что-то вставить, но врач продолжил. — Тем не менее, она намеревалась вернуться и получать необходимое лечение в течение недели после приема. Когда этого не произошло, а мы не смогли до нее дозвониться, я лично попытался связаться с вами. Но сами понимаете, у нас большая нагрузка, пациентов с каждым годом становится все больше и…

Мама все же прервала его монолог, готовая практически наброситься на врача. Василиса только молилась, чтобы отцу хватило сил удержать ее. К счастью, ему хватило и выдержки.

— Виталий… простите, как вас по отчеству?

— Сергеевич, — ответил врач, с надеждой посмотрев на отца семейства. Тот что-то прошептал жене на ухо, потом усадил на лавку и попросил Васю посидеть с ней. Дальнейший разговор она слышала чуть хуже из-за маминых всхлипов и причитаний, да и говорил отец гораздо спокойней, чем мама.

— Виталий Сергеевич, скажите, какие прогнозы? Алиса ничем не выдала свое состояние за это время. Только один раз пожаловалась на плохое самочувствие и что терапевт отправил ее подлечить нервы. Но она не принимала никаких лекарств за эти месяцы и…

— Мы ей выписали анальгетики и таблетки, которые могли немного приостановить рост опухоли на тот период, что она не находится под нашим присмотром. Но это была лишь временная мера, боюсь, что долговременный прием этих препаратов только ухудшил ее состояние.

— Прошу вас. Возможно ли, — отец сглотнул, Вася увидела, как сжимаются его кулак и как от старательно скрывает волнение. — Возможно ли, что она поправится?

— Я не хочу вас напрасно обнадеживать. Мы немедленно начнем курс химиотерапии и проведем все обследования. Но вероятность крайне мала. Мы потеряли много времени, которого у вашей дочери и так не было.

В этот момент мама перестала плакать. Она оторвала лицо от ладоней и пустым взглядом уставилась на Виталия Сергеевича.

— Вы говорите, что моя дочь умрет?

— Постарайтесь подготовиться к любому исходу и подарите ей как можно больше заботы сейчас. Остальное оставьте на нас. Я сделаю все возможное.

Трусливо поджав хвост и сославшись на кучу дел, врач сбежал от них, оставив всех троих под дверями палаты Алисы.

Вася была уверена, что сестра слышала все, о чем шла речь. И тогда ей хотелось задать лишь один вопрос.

Какого хрена?

Чем она вообще думала, когда отправлялась путешествовать вместо того, чтобы лечиться? Вместо того, чтобы сказать им, она отправляла фото и кружочки в телеграмм, чтобы показать, как здорово она отдыхает и как хорошо стала себя чувствовать.

«Ты такая лгунья, Алиса. Я ненавижу тебя за это» — это были ее слова прощания, когда Вася, роняя горячие слезы на белое красивое лицо сестры, оставила поцелуй на ее лбу.

Она надеялась, что если все же примета работает, то Алиса застрянет в том большом зеркале, чтобы вечность выслушивать причитания родных. Вася выскажет ей все, что она о ней думает, а после они будут долго смеяться над этой историей.

Если бы только она открыла глаза сейчас. Посмотрела на них. Может, пошутила бы. Лишь бы только она осталась с ними.

Зал гудел от всхлипов и слов соболезнований, которые не прекращались, пока люди один за другим подходили к телу, крестились, молились и просто прощались с ней.

В один момент открылась дверь и в нее вошла Лика. На ее глазах были темные очки, а губы ее были такими опухшими, что вопросов не оставалось — Вася пыталась дозвониться до нее последние пару дней, но безуспешно.

Она подошла к их матери, обняла ее, тихо что-то сказала, Анна кивнула, огладила руками ее лицо и с грустной улыбкой пригласила ближе к гробу.

В самом зале с приходом Лики отчего-то стало как-то зябко, будто бы от девушки шел морозный могильный холод.

Василиса, обнимая плачущую Тасю и прижимающегося к ее ногам Тиму, дернула плечами. Было так сложно угадать чувства Лики в этот момент. Появилось ощущение, что многие гости тоже напряглись. Это было так странно и необъяснимо, что даже шепотков стало меньше.

Когда настала очередь Лики прощаться, она сначала несколько секунд просто стояла, опустив голову, потом медленно коснулась твердой руки Алисы, опустилась на колени и прижалась щекой к ней. Те, кто внимательно наблюдал за ней, удивленно ахнули. Само действие было каким-то непривычным для них. Чаще так прощались с близкими родственниками. А Лика была просто подруга Алисы — так они думали. Таких друзей, уже пять или шесть прошло за последний час, и все же ее горе ощущалось иначе. Также, как ощущалось горе родителей, сестер и брата.

Василиса отняла от себя Тасю и Тиму, попросила Наташу присмотреть за ними, а сама подошла к Лике, приобняла за плечи и попыталась поднять ее.

— Не трогай меня, Вася, — прошипела в ответ Лика. — У меня есть возможность хотя бы после смерти высказать ей все, что я о ней думаю?

— О покойниках либо хорошо, либо никак, — шепнула в ответ Василиса. — На тебя все смотрят. Это на тебя совсем не похоже, пожалуйста, встань.

Лика послушно поднялась, поцеловала Алису в лоб, как попросила Вася, и вместе они отошли от гроба ближе к углу.

— Вы не одели ее в голубое платье? Она просила.

— Нет, мама решила, что белое будет лучше. Так священник сказал.

— Который будет сегодня ее отпевать?

Вася кивнула.

— Она не верила в Бога. Зачем это нужно?

— Мама говорит, что после смерти никто уже ни во что не верит, поэтому следует делать так, как правильно. Она и сама стала молиться гораздо больше, чем раньше.

— Анна всегда была близка к религии. Никто не решался с ней спорить в этом вопросе. Даже Алиса.

— Хотя она вообще всегда была себе на уме.

— Это точно, — губы обеих тронула грустная улыбка.

В один момент в зале запахло ладаном — из дверей вышел священник.

Он читал молитву, размахивая кадилом, прося Бога принять в свою обитель душу Алисы, говорил какие-то добрые и сакральные слова и совсем не казался участливым. Но было бы странно, наверное, проникаться каждой смертью, даже если ты батюшка?

Дальше все потихоньку стали выходить на улицу, кто-то снова высказал слова соболезнования и ушел, кто-то расспрашивал, на какое кладбище повезут Алису и нужно ли кого-то подвезти.

Люди из ритуальной службы перенесли уже закрытый гроб в катафалк, подозвали родителей сесть в него же. Остальные расселись по машинам – Вася с Тасей и Тимой также сели к тете, взяли с собой еще Лику.

Из более чем сотни человек до кладбища доехало около сорока. Все они собрались на пригорке, возле откупленного места захоронения. Рабочие медленно опустили в яму гроб.

Мама с папой, Василиса с Тасей и Тимой бросили по горсти земли на крышку. Земля бухалась с таким грохотом, что у Василисы заложило уши.

После гроб закопали, разровняли землю и воткнули деревянный крест с фотографией Алисы.

Когда Вася посмотрела на нее, слезы в какой-то момент уже собрались в уголках глаз, но стоило сделать более глубокий вдох, как порыв чувств прошел. Усталость напала на нее — у нее просто не осталось больше сил плакать.

Алису помянули бутербродами и блинами с киселем, и в этот момент вся атмосфера мрачности и горечи вдруг стала рассеиваться. Будто после того, как пропало из виду тело, время, которое казалось замедленным, снова потекло быстрее. Молчание перестало давить и один за одним родные стали вспоминать то хорошее, что было связано у них с Алисой. Будто бы трагедия прошла и упущенное плохое тоже отправилось следом, оставив после себя только тихую грусть.

Лика пропала из виду очень быстро. Василиса решила, что она уехала с кем-то еще.

В итоге на кладбище остались только она с сестрой и братом, мама и папа. Наедине с общим горем. Тишина снова обрушилась на них, сделав напряжение между всеми членами семьи еще более неловким.

— Ну что, поедем домой? — кашлянув, первым нарушил молчание отец.

— Да, поехали, — согласилась мама. — Если земля усядет за полгода, можно будет пораньше заказать памятник. Вась, поможешь выбрать лучшую фотографию для него?

— Да, конечно, мам.

Солнце светило ярко и казалось, что жизнь просто продолжится теперь, как раньше. И чувство потери в какой-то момент рассеется, оставив после себя только воспоминание о том, что раньше в их семье было три дочери, а не две.

Строчка 3. «Пишу первое письмо и даже руки дрожат. Я очень боюсь»

— Я готова начать войну, если мне сейчас же не принесут мои пончики, — Алиса гневно хмурилась и стучала пальцем по столу.

— Прошло пять минут. Тут столько народу, официанты не успевают, — Лика шикнула на подругу и постаралась увлечь ее разговором, от которого они отвлеклись. — Ты лучше расскажи… Ну, как он?

На лице девушки расцвела хитрая улыбка. Алиса прищурилась и, задрав нос, коротко ответила:

— Мне понравилось.

— И все? — разочарованно протянула Лика. — Мне нужны подробности! Подробности!

— Да какие подробности? Он все равно улетает через неделю. Мы не увидимся с ним до следующего лета. И то, — надувшись, буркнула Алиса, — может, и того дольше.

— Ты и сама могла бы уехать к нему. Бросай наш универ, собери документы. Родители помогут деньгами точно! Да и умная ты, в отличие от меня, — неловко закончила свою мысль Лика. — В общем если постараешься, не придется сидеть и ждать, когда же он вернется.

— Не хочу, — пожала плечами Алиса. — Я не хочу ехать, только потому что… только из-за него, понимаешь? Я все еще свободная и самодостаточная… О! Мои пончики, спасибо! — поблагодарила она официантку, забирая из ее рук тарелку с двумя карамельными донатами. — И там явно не будет таких пончиков. Не будет тебя. Что мне делать без вас?

Она показательно всхлипнула и прижалась щекой к глазури.

— Алиса, фу! Ты теперь вся в карамели, — засмеялась Лика и протянула салфетку, вытирая измазанную щеку от глазури. — Ну вот, не оттирается.

— Пойду схожу в туалет, а ты! — строго показала она подруге на тарелку, — не вздумай даже кусочек съесть! Или обед с тебя!

— Буду я твоих микробов есть, ага!

Через пять минут Алиса не вернулась. Лика моргнула раз, два. Огляделась. Народу будто стало втрое меньше.

«Черт, снова оно», — шикнула девушка про себя.

Перед ней стояла тарелка с нетронутыми пончиками, точно, как их поставила официантка.

Это уже шестой раз за последний месяц. Ей бы давно стоило прекратить ходить в это кафе, но она не могла. Как в бреду покупала себе чай, салат, пасту – и пончики. Безумно сладкие, с карамельной начинкой и в глазури. Приторные, любимые Алисины.

О ком они вообще тогда говорили? Лика никак не могла вспомнить. Вроде бы и разговор-то состоялся их пару лет назад только, а все же вспоминался обрывками, будто на подстертой киноленте — что-то показывает, что-то уже нет.

Хотелось забыть, вот только не то, что действительно забывалось. Хотелось не помнить про похороны, про болезнь, про отъезд и дурацкие фотки в соцсетях, которые все еще попадались в ленте, которую Лика отматывала до самого конца. Все напоминало о плохом, а хорошее — постепенно улетучивалось. Алисы нет, Алисы не было. И эти пончики, которые Ангелика ненавидела всей душой теперь, никогда не заказывались раньше. Пуф — ничего.

Хотелось спрятаться от жизни, которая просто шла вперед, а сама Лика не могла догнать ее. Оставалось одно – отстать настолько, чтобы уже сама жизнь, может, догнала бы ее и толкнула в спину, заставив жить дальше.

Нужно было что-то сделать. Находиться дома она не могла. А выходя на улицу снова и снова возвращалась в те места, что связывали их с подругой. И это до того выводило из себя, что хотелось вывернуться наизнанку, лишь бы избавиться от этого свербящего чувства в груди.

На телефоне мигало три пропущенных: два — от Василисы, одно — от неизвестного номера. Разговаривать с кем-то хотелось ничуть не больше, чем жить.

Мысль о побеге все более красочными картинками мигала перед глазами. Но где бы она ни оказалась, тенью позади все равно стояла Алиса. Улыбалась, обнимала ее, тыкала в бок или закатывала глаза в ответ на ее «беспочвенные комплексы». Никто не любил Лику, как она. И как теперь жить без единственного человека, кто действительно хотел любить ее?

Девушка рассчиталась из вышла из кафе, клятвенно обещая себе ни ногой больше не ступать сюда.