В глубине Адриатики дикой

Глава 1

Небо полнилось тьмой, когда мы, я и моя переводчица-славистка, вышли от Эзры. Этот старый фашист все три часа, что мы пробыли у него, оправдывался за события тридцатилетней давности. Так хотел выплеснуть ему в рожу кислое венецианское вино, разлитое по нашим стаканам! Я уже было потерял всякую надежду на исход, как вдруг ему стало плохо — напился и ушёл блевать, а ещё интеллектуал. Что стоят все его кантос про Грецию, если он не может осилить вино? В моей империи, которую я не так давно покинул, мастерством пить в полной мере овладевали ещё в школе.

Мы идём вдоль водички по выцветшему от непрестанного контакта с морем булыжнику. Адриатическое море, дикая Адриатика, как писал один итальянец, волнами билась о камень. Она спрашивает меня, что я думаю про Эзру, как мне в целом наша беседа. Да что я могу тут думать! Скука несусветная. Только я думаю выругаться, как нащупываю в кармане свой заряженный револьвер. Близкий контакт с порохом успокаивает. Плоть моих пальцев от пуль отделяет всего миллиметр стали. И я закатываю глаза.

— Знаешь, Франческа, — говорю я ей, — он совсем не умеет пить. Для меня, человека советской школы, я говорю это сейчас без иронии, это может быть воспринято только как негативная черта.

— Но ведь он был гостеприимен! Он напоил нас и накормил, только за это, думаю я, стоит быть благодарным.

Это сказывается в ней нищий, ничем не делящийся со своими подданными Запад.

— Франческа, — отвечаю. — На моей родине даже последнему пролетарию всегда в столовой давали стакан пива и бутерброд. Если ты считаешь это щедростью, то мне искренне тебя жаль. А, впрочем, посмотри на звёзды… Такая ночь!

Я вновь трогаю ствол своего пистолета. Металл обжигает кончики пальцев, как обжигает рот пятикопеечное мороженое, что так вкусно поглощалось мной в моей империи летом во время жарких закатов на петроградских мостовых. Франческа скривила недовольное лицо. Но чем она так расстроена? От того, что я не полюбил Эзру как следовало? Но этот престарелый и весьма ограниченного таланта спекулянт совсем покинул сферу моих интересов ещё когда мне было восемнадцать… Я беру её за руку и шепчу «La notte, la notte…», она явно встревожена. То ли потому, что у меня столь ужасный акцент — он не может не резать слух, — то ли потому, что восприняла это безобидное проявление заинтересованности за домогательство. В любом случае я отпускаю её и возвращаю руку обратно в карман, где лежит он — мой ствол. Смит и Вессон, не помню — да, в сущности, и не знал никогда — какого он калибра, заряженный всеми пулями, готовый убивать. Я думаю о том, чтобы прямо здесь, на набережной неисцелимых, предложить Франческе, этой слабовольной и истеричной даме, сыграть в русскую рулетку на раздевание. Что она скажет?

— Франческа, вы когда-нибудь думали о суициде? — спрашиваю я её, выдерживая крупную паузу.

— Что?

— Давайте сыграем в русскую рулетку, Франческа. Я прошу вас.

И она смотрит на меня бессмысленным взглядом несколько долгих секунд, и разворачивается, и уходит, оставляя меня одного на выбеленном морской солью булыжнике рядом с водичкой. Я грущу, мне больно и одиноко, но недолго. Я снова запускаю руку в карман. «Он-то всегда со мной!» — шепчу я себе под нос, искривив рот в странном подобии улыбки. Как жаль, что из всех истинно женских качеств Бог наделил Франческу только лишь непостоянством желаний. С таким упоением она пела Блока в моей коммуналке, напившись грузинского низкосортного вина. И где теперь её отчаяние и желание бездны? Куда улетучился мрачный русский дух, так ей хорошо знакомый?

Я смотрю на храм и думаю о том, как странно преломляется лунный свет в отражении зеркал. Он падает на воду точно, потеряв часть себя, извечную часть совершенства. Ибо, как мне кажется, только совершенное остаётся невысказанным. Я брожу по набережной ещё полчаса, на меня из окон смотрят бессонные домохозяйки. Наверное, их разбудила сама ночь, столь тёмная и загадочная в этой части света. Я спускаюсь к себе в арендованный мною за гроши подвал, в который бьётся с ударами волн дикая Адриатика. Повсюду по немытому каменному полу разбросаны исписанные листы с моими стихами. Давно я ничего не писал, давно не спускался Орфеем в ад собственных грёз. Моя Эвридика мертва, я это знаю точно. Я щупаю свой металлический ствол в кармане… сталь, твёрдая сталь, сила, смерть. Я чувствую, как моё тело напрягается от экстаза. Я здесь, в Венеции, променял коричневые воды родной Балтики на изумруд Адриатического моря, и я только что говорил с самим Эзрой Паундом; я осмелился выразить недовольство о великом, об одном из своих великих, на чьих кантос я учился. Куда же меня занесло! И как быстро. Скромный советский тунеядец, сидевший не раз в доме терпения, и вот сейчас, где я, что со мной. Как это всё случилось? Чтобы это объяснить, необходимо вернуться к детству. А пока… волны стучат в моё окно, на небе пронзительные звёзды после кровосмесительного заката. Ночь. Ночь. Франческа, так нежна твоя рука. Я взвожу курок револьвера и направляю дуло себе в рот. Сталь жжётся как мороженое, что я ел в Петрограде вечерами у Невы. Бум!