Умереть чудесным майским днем

Часть 1

Солнечное детство

Всё что я помню из раннего детства — огромное жаркое солнце в полнеба и капли густого соленого пота на моём лице. Когда я пытался выяснить детали румяно-кудрявого детства, отец замыкался, надевал на лицо, высеченное из гранита, маску непроницаемой секретности, и молча уходил в кабинет.

Однажды его срочно вызвали наверх, затягивая узел галстука на ходу, он выскочил из дома. Дверь в таинственную черную комнату, оказалась открытой, такую возможность я никак не мог упустить — и я на цыпочках, замирая от страха, вошел внутрь. Глаза скользнули по голым стенам, я ринулся к столу, выдвинул один ящик, другой — ничего интересного, кроме черно-белой фотографии с группой бородачей с автоматами в руках — такие фотографии ежедневно печатали в газетах. Разумеется, отца среди них там не было. Перебрал десяток-полтора книг на полупустых полках книжного шкафа, заглянул даже в шифоньер с пятью одинаково черными костюмами и десятком белых рубашек — ничего интересного для себя не нашел.

Услышав скрежет ключа в замке входной двери, разочарованно выскользнул в коридор навстречу маме с сумками в руках. Приставать с вопросами о моем детстве к ней было бесполезно. Пробовал сто раз — только недоуменное пожатие плечами и молчок с переключением внимания на еду, уроки, глажку одежды и прочие неинтересные для моего расследования мелочи жизни. Итак, Ватсон, что мы имеем в сухом остатке? Ничего, кроме бородачей с калашами и образ обжигающего солнца во всё небо с каплями пота по лицу. Не густо и грустно.

Однако, огромное горячее солнце продолжало висеть передо мной «аки зрак меди блещащиеся» (понятия не имею, откуда сие!). Зимой, в трескучие морозы, образ моего солнца иной раз настолько разгорался, что снег таял и растекался ручьями — всё это выглядело подозрительно явным, и я просто остерегался умом тронуться. Особенно умиляли объемность, сочная яркость «картинок», запахи паленого и талого, а также, простите, ожоги лица и рук, незащищенных от прямых лучей солнца. Носил этот таинственный калейдоскоп глубоко внутри, даже не пытаясь кому-то рассказать, все равно никто не поймет, никто не посочувствует.

Только однажды — то был второй день общесоюзного первомайского запоя — пьяный дядька, походя взглянул на меня и процедил сквозь гнилые зубы обидное словечко. Я разозлился, сжал кулаки и было пошел на алкаша в атаку, как тореро на быка, но тот, увидев собутыльника, с воплем: «а у меня рупь есть!» трусливо потрусил прочь. Тогда уже я с воплем: «тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца» ворвался в столовую нашей квартиры, где восседали отец в компании друга, такого же сурового молчаливого мужчины, как он сам. Однако, в тот пьяный день даже эта парочка оказалась в расслабленном состоянии. Отец поднял на меня суровый взгляд.

— Почему этот алкаш, — махнул я рукой в окно, выходящее во двор, — обозвал меня чуркой?

— Успокойся, сын, — отозвался отец, — он просто пьяный дурак. Не обращай внимания.

— Ты что, до сих пор ему ничего не рассказал? — спросил дядя Гена, глядя перед собой.

— Рано ему еще, — прошептал отец. — Вот подрастет, тогда расскажу.

— А, по-моему, я уже подрос, — выдал я наблюдение, чувствуя, что именно сейчас уже можно. Потом повернулся к суровому другу отца и спросил? — Дядя Гена, а вы своему Пашке успели «всё» рассказать?

— Да, — кивнул головой отцовский друг. — Рассказал… — И отцу: — Да и ты расскажи. Видишь, парня обижать начинают.

— Ладно, пошли в кабинет! — рявкнул отец, вцепившись в мою руку. Собутыльнику предложил: — Захвати со стола горючее, может не хватить.

В кабинете, рассадил нас по кожаному дивану, из номенклатурной коллекции 1937-го года. Нырнул под диван, что-то там покрутил, чем-то щелкнул, наконец извлек пачку цветных фотографий. Придвинул журнальный столик, жестом карточного шулера разложил веером пасьянс. Глянул на полученную картину, ткнул пальцем в одну карточку… и замолчал. Дядя Гена плеснул в бокалы, они выпили. Видя, что отец никак не может выйти из ступора, выдернул из веера фоточку и непривычно мягко произнес:

— Эта самая красивая на свете женщина и есть твоя настоящая мама.

Я впился глазами в изображение. Огромные карие глаза, добрая улыбка, густые каштановые волосы, волнами ниспадающие на обнаженные плечи, белый брючный костюм, облегающий стройную фигурку, на груди блестел золотой крестик. Рядом, чуть поодаль, бородачи с автоматами — и всё тоже огромное жаркое солнце в полнеба, и в оранжевом мареве — растрепанные пальмы, обступившие бамбуковую хижину. Отец по-прежнему застыл в ступоре, кажется, он изо всех сил борется со слезами.

— Где она сейчас? — спросил я, справившись с волнением.

— Убили твою маму, — со вздохом произнес дядя Гена.

— Эти? — показал я пальцем на бородачей.

— Нет, эти как раз ее охраняли. А расстреляли их с вертолета. Крупнокалиберный пулемет. Внезапно выскочил из-за деревьев и расстрелял всех, кто там был.

— Пап, а ты где был? — спросил я, глянув на окаменевшего отца.

— Твой отец в это время был за тысячи миль, — снова пояснил друг отца. — Он занимался револьверными поставками советского оружия восставшему народу Никарагуа.

— Твоя мама, сынок, была самой красивой, самой верной женщиной на белом свете, — прохрипел отец, наконец, обретший голос. — Ты в неё пошел, такой же смуглый и черноволосый. И дай-то Бог, чтобы и ты стал таким же верным нашему общему делу.

— Почему на фото она не в военной форме, а в белом костюме?

— Люсия служила в дипломатической миссии, занималась организацией медицины, была переводчиком. Она была дочкой местного диктатора из клана Самосы, получила хорошее образование. Но у девушки было развито чувство справедливости. Ей приходилось видеть унижение и даже расстрелы простых людей из трудового народа. Вот она и примкнула к повстанцам, чем могла, помогала им. О, Люсия была настоящая принцесса! Ее любили все — военные, люди из народа, дипломаты… — И снова осекся, пытаясь справиться с приступом слез и рыданий. Он всегда был кремень и для него показывать слабость было чем-то позорным.

— Но полюбила девушка твоего отца, и ему отдала руку и сердце, — пришел на помощь отцу дядя Гена. — Так вот и ты на свет появился. Но — увы — вам с Люси пришлось только два года пожить счастливой жизнью. Видимо, беглянку диктатор пытался вернуть в родительский дом, выследил ее. Потом, случилась трагедия. Это была месть жестокого отца. Чудом сыночка не оказалось на месте расстрела — тебя увезли в больницу с тропической лихорадкой. А когда отец вернулся из командировки в Союз, ему пришлось срочно эвакуировать тебя домой. Потом еще одна поездка — ранение, и отец попал в госпиталь.

— А как же мама Оля? — спросил я. — Как же мне с ней… теперь?

— Ольга ухаживала за мной в военном госпитале, — сказал отец. — Можно сказать, с того света меня вытащила. Да и за тобой ухаживать ей пришлось. У тебя долго еще не проходила тропическая лихорадка. Если бы не она, быть бы тебе сиротой в детском доме. Так что, сынок, будь с ней вежливым и относись как к родной матери. — Осекся, поправил: — Ну, как к мачехе, только не обижай ее никогда.

— Да и еще одно, — произнес сурово дядя Гена. — Сведения о нашем участии в том конфликте засекречены. Так что никому — ни слова!

— Сам понимаешь, сын, твою биографию пришлось немного подправить. Сделали происхождение от испанской девушки, попавшей в катастрофу. После нашего участия в событиях в Испании в 1936-м году, в Союз вывезли многих детей, вот одна из них и стала твоей так называемой родительницей. Кстати, вот фото, где ты у настоящей мамы на руках. — Он выхватил из веера на столике одну их фотографий. — Тут видно, как ты похож на испанскую красавицу. Как видишь, никаких местных достопримечательностей, только голые стены и закат солнца за открытым окном. Если хочешь, я сниму копию, можешь ее показывать, чтобы тебя не обзывали… неприличными словами.

— Пап, а можно и мне туда съездить? — спросил я, наперед зная ответ. — А то меня замучило воспоминание о жарком солнце и о каплях пота на лице. Может, еще чего-нибудь вспомню.

— Может быть, позже, — пряча глаза, ответил отец. — Когда секретность будет снята. Сам понимаешь, это та самая «война, которой не было». Но если появится возможность, мы с тобой обязательно съездим. Для меня эти места тоже, знаешь ли, не чужие. Там прошли самые счастливые годы… и самые трагические — как забудешь такое.

С того знакового праздничного дня мои воспоминания дополнили картины с моей вновь обретенной мамой. Самая красивая в мире испанка часами глядела на меня из своего прекрасного далёка. Лицо, освещенное восходящим солнцем, с блестящими карими глазами, улыбающимися ласковыми губами, склонялось ко мне, сладостное дыхание обдавало меня, вокруг рассыпались мягкими волнами каштановые ароматные волосы, меня слегка раскачивали загорелые руки с длинными пальцами, почти не открывая рта, она шепотом напевала по-испански ласковые слова, а я понимал без перевода эту песню всемирной материнской любви к своему детенышу, а я таял от любви, застенчиво укрываясь ручками в перевязках, робко касаясь крошечными мягкими пальчиками смеющихся губ, гладких загорелых щек, ровного высокого лба, неумелым ртом булькая нечто понятное лишь этой прекрасной женщине.

Мама-мамочка, я знал, что ты обязательно появишься в моей недолгой жизни. Верил в то, что ты станешь приходить ко мне ночами во сне, мечтами днем, я был абсолютно уверен в том, что ты погладишь мою голову красивыми теплыми руками, заботливо сотрешь согнутым пальцем слезу, когда я стану выть от обиды и несправедливости, подуешь на рану ароматным дыханием, отгоняя саднящую боль, успокоишь ласковым шепотом — и я наконец осознаю что у меня есть мама, и я ей нужен, она меня любит и всегда будет переживать или даже плакать порой о своём родном сыне.

У меня только один вопрос… я где-то слышал или прочел, что сын неосознанно всю жизнь ищет себе девушку, похожую на маму. Отсюда вопрос: где же я найду такую красивую, ласковую, любящую девушку, да и есть ли такие в природе? Что-то мне подсказывает, быть мне всегда одиноким. Может быть, именно поэтому основная часть моей непутевой жизни извне переместилась внутрь. Вот уж где я был совершенно свободным, хозяином положения, волшебником и воином, режиссером и актером, художником и поэтом.

Всё чаще я заставал самого себя сидящим на подоконнике, бредущим по аллеям парка, лежащим на полу или в постели. В эти минуты я отпускал своё сознание на свободу, оно уплывало в далекую страну, где светило яркое солнце, шелестели лаковыми пропеллерами пальмы, мелодично пели в вышине птицы. Там люди мне белозубо улыбались, приветственно взмахивали мозолистыми руками, смахивая со лба капли соленой влаги. Там порой встречалась креолка, тонкая как стебель цветка, изящная как пантера, гибкая как лоза, глазастая как лань, желанная как несбыточная мечта.

Мама Оля, которую никак не мог назвать даже мысленно мачехой, глядя на мою сакральную задумчивость, молча вздыхала, робко звала меня за стол, протягивала глаженную одежду, предлагала помощь в приготовлении уроков, перед сном желала спокойной ночи. Отец — тот не вздыхал, не шептал — только молча кивал головой и порой кривился как от зубной боли: непутевый ты у меня, совсем никудышний. А вот новости из разряда положительных — на лице моей новой далёкой мамы иногда появлялась тень укоризны, тогда я вдруг выходил из мечтательного полусна и, словно получив стимул, энергично принимался за устройство внешней части своей жизни. Успешно завершив рывок вперед и вверх, получал от мамы удовлетворительный кивок головой и благодарную улыбку — ради этого я был готов и на подвиг.

Племянник

Не имея возможности получить сатисфакцию дома, я вспоминал о племяннике. Да, вот так — пожилой мужчина, мудрый до озноба по спине, приходился внуком родного брата отца и, соответственно моим племянником. Эта возрастная неразбериха произошла благодаря многодетности дедушки с бабушкой. Дедушка моего племянника был старшим сыном моего деда, а мой отец – самым младшим сыном родного деда. Однако, племянником, или племяшом, назвать Ивана Ивановича я не смел — уважал его и даже побаивался. Иногда казалось, что видит он меня насквозь, проникая мысленным взором на самую глубину души, куда я и сам боялся заглядывать.

Вот и в тот раз, не успел войти в дом, а Иван Иваныч уже взмахнул мечом бокового взора и выдал приговор:

— Что, брат, влюбился? Какой-то ты не такой.

— В обычном понимании слова, нет. Девочки меня по-прежнему игнорируют.

— В кого же влюбился? Неужели, в мальчика? Вот уж не ожидал от тебя.

— Как говаривал старик Рабинович — не дождётесь. Отец открыл тайну моего происхождения.

— Неужто решился? Я даже однажды подумал, если отец не признается, и мне придется вмешаться. — Подумал, пошевелил губами, и выдал очередную идею: — Так ты влюбился в испанскую мать! Вот оно что. Понимаю, видел как-то ее фотографию — она действительно очень красива. Слушай, а ты сейчас не рассматриваешь себя в зеркале, пытаясь найти испанские черты?

— Нет, но с мамой общаюсь постоянно, — сознался я.

— Ну да, ты же у нас юноша с воображением. Ну и как, есть результат?

— Знаешь, Иваныч, есть! Когда я сачкую, плохо учусь, пропускаю тренировки, она является мне и ругает, но так нежно, по-матерински, что действует это, как удар бича.

— Понимаю, понимаю, — закивал большой головой мудрый племянник. — По всему видно, ты лишился тайного комплекса сироты при живых родителях. Поздравляю! Это хорошая новость.

— Спасибо тебе, Иван Иваныч! — На этот раз пришла очередь кивать и мне. — Только с тобой я могу душевно поговорить. А то на меня дома смотрят как на сумасшедшего.

— Брось ты, просто они заботятся о тебе. А ты, давай, учись скрывать интимные переживания. Тебя отец родной разве этому не учил? Он-то обладает этим искусством, по роду профессиональной деятельности. И ты учись. Понаблюдай за отцом. Никогда не поймешь, что у него на уме.

— А ты прав, опять прав, старина, — повеселел я внезапно. — Такие времена, что открывать душу каждому встречному просто опасно.

— Кстати, брат мой, — поднял он палец, указательный, — на днях ко мне перевозят твою крестную. Ей в деревне по старости трудно стало самой справляться, а я всегда готов принять ее у себя, чтобы наговориться всласть. Вот уж где ума палата! Думаю, и тебе будет полезно с ней пообщаться. У нее какой-то особый взгляд на самые главные вопросы — ибо верующая. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — кивнул я. Покрутил головой. — А где твоя подруга? Что-то ее не видно, не слышно.

— Да куда же я без нее! Навестит мать в деревне и вернется. Теперь с бабушкой мне без женской помощи никак не обойтись. — Он вскинул на меня подозрительный взгляд. — А почему интересуешься? Ты и на мою Галочку глаз положил?

— Только не надо инспирировать этих ваших инсинуаций! Просто, я у тебя битый час сижу и голодным животом урчу, а будь она дома, я бы уже пил чай с пирожками.

— Прости, замотался. Пойдем на кухню, я тебе бутербродов нарежу и кофе сварю. Заодно и сам пожую. Сейчас, только музыкальное оформление включу. — И пошаркал в гостиную включать музыкальный центр. Спустя минуту, мощно вступили басы, звякнули тарелки, и заструилась сложная композиция Пинк Флойд.

— Почему ничего не рассказываешь о своей книге? — напомнил я. — Помнится, ты задумал что-то грандиозное!

— Да вот, отправил вторую часть на редактуру. Там у них всё так непросто. Цепляются к каждому второму слову. Я же по-американски пишу, а это еще та нагрузочка!

— Почему по-американски?

— Так издатель, хоть и наш православный мужик с русскими корнями, но классический английский не переносит. У него что ни слово, то сленг, причем, не привычный бруклинский, а южно-техасский. Вот и пуляем рукопись друг другу по пять раз.

— Помнится, ты говорил, что это у вас какой-то очень научный суперпроект?

— Да, супер… — грустно улыбнулся Иван. — Представляешь, под него издательство купили, самых лучших профессионалов подключили, на чем, собственно, и погорели. Каждый мнит себя наполеоном, считает себя обязанным показаться во всей красе. А в результате, затянулось издание книги на год-полтора. Мы такими темпами пролетим как фанера над Парижем. А ведь какая задумка была! Представь, пишу книгу про путешествие среднего американца по нашей стране. Пишу по-английски, но так, чтобы интересно было рядовому читателю, а заодно знакомим его с нашей историей, культурой, наукой, природой.

— Кажется понял! — Хлопнул себя по колену. — Это у вас такая утонченная пропаганда. А кроме просветительской цели, есть и задумка пригласить к нам ихних буржуазных специалистов. Верно?

— Примерно так и есть. Но имеются нюансы — книга написана американцем для американцев, но именно так, как нужно нам. Когда работа над текстом закончится, мы дадим такую рекламу, чтобы купили книгу не меньше ста миллионов читателей. Дальше — экранизация и так далее.

— Слушай, Иваныч, а ты не дашь и мне почитать? Ты меня так заинтриговал, аж руки чешутся.

— Во-первых, это еще пе скоро, а во-вторых, тебе придется сдать экзамен на допуск секретности. Понимаешь, что случится, если наш проект используют супостаты для своих гнусных целей! Одних расходов — на миллионы, а какой может случиться информационный провал! Наступает время, когда информация будет поражать врагов не хуже артиллерии и бомбежек с воздуха.

— Тем более мне интересно, ведь отец меня собирается натаскать по военному делу. А у него не отвертишься. Сам знаешь.

— Не скрою, я в этом деле очень надеюсь на советы нашей бабушки. Ведь у нас впереди мировая война, в которой без великой идеи не победить. Нужен нам и ты, со своими свежими идеями и как единомышленник. Так что давай расти побыстрей, у нас море работы впереди!

— Да я только «за»! — воскликнул я, подскочив на месте, чем вызвал легкое недоумение у собеседника.

— Насчет сокрытия эмоций и страстей, не забыл? Давай, учись ратному делу. Нет времени на раскачку. Ты должен стать, если ни гением, то хотя бы вундеркиндом. А уж мы с твоим батей тебя натаскаем — будьте благонадежны.

— Так всегда, зайдешь в гости к тебе на минутку поделиться, а ты непременно таких планов нарисуешь, аж дух захватывает! Ладно, полетел!

— Лети, орленок, лети!

Весенняя эпидемия

Весна в тот год наступила необычно быстро и сильно. Снег стаял буквально за неделю, затопив улицы потоками мутной воды. Не успели отойти от морозной затяжной зимы, как нас погнали на субботник, посвященный дню рождения Ленина. Выступили как один с лопатами и метлами — а убирать уже нечего. На месте почерневшего снега сиял яркой желтизной асфальт в обрамлении салатной травки газонов и оживших зеленью кустов. Нам все-таки нашли работу, мы обошли вокруг школу, потом окружающие окрестности, собирая мелкий мусор. Ближе к обеду сняли пальто, куртки, оставшись в пиджаках и кофтах, которые потом также сняли. Так, в одних рубашках и блузках, под бравурные звуки революционных маршей и песен о любви, мы повалили в кафе, отметить лимонадом с пирожными бурное начало весны.

А потом… нас поразила эпидемия всеобщей влюбленности.

На меня напало сильное очарование, в самом жестоком смысле слова. Казалось, ничего более меня в жизни не интересовало — всё самое красивое и счастливое вдруг воплотилось в одном человеке, тоненькой кареглазой девушке. По закону подлости, Лилия, как ее звали, относилась к столь притягательному типу испанок-тропиканок, переданному мне по наследству моим суровым отцом, по совместительству последним романтиком пролетарской революции. Отец подолгу вглядывался в меня, его настораживало мое поведение, ненормальное состояние, но потом, видимо вспомнив себя молодого, себя влюбленного в красавицу-испанку, он замыкался, тихо про себя рычал и отступал. Мама Оля — та больше плакала, забиваясь в угол, закрываясь в ванной или на кухне. Отношение этой простой женщины ко мне, такому сложному и непонятному, колебалось от страха за меня — до радостного сочувствия моей первой любви.

Ко мне домой приходила наша классная руководительница Зинаида Семеновна. Она слегка жаловалась на то, что в школе на уроках я нахожусь чисто номинально, то есть телом, душою же витаю в мечтах, что не способствует успеваемости. Впрочем, притушив силу учительского голоса, она шепотом посетовала, что у нее полкласса сейчас влюблена во вторую половину, и она не видит возможности как этому помешать. Мама Оля махнула рукой и успокоила классную даму, мол, это у них пора такая, тотальной влюбленности. И даже потихоньку спела расхожую песенку:

Приходит первая любовь, Когда тебе всего пятнадцать. Приходит первая любовь, Когда еще нельзя влюбляться,

Нельзя по мненью строгих мам,

Но ты спроси у педсовета,

Во сколько лет свела с ума,

во сколько лет свела с ума

Ромео юная Джульетта.

— А во сколько? — уточнила для себя измученная юношеской влюбленностью Зинаида Семеновна.

— В четырнадцать! — прошипела мама Оля. — Помните у Шекспира, к Джульетте год назад приходили свататься, а ей тогда было тринадцать.

— Да вы что! — изумилась классная. Потом подумала и сказала: — А ведь сейчас эмансипация! Наши-то нынче раньше созревают! Вот ужас-то!

— Ой, не говорите!..

Я стоял за дверью, жадно вслушиваясь в каждое слово. Наконец, две сотаинницы снизили звук до минимума. Звякнуло стекло, пролилась струя жидкости, они обе смачно крякнули — видимо, «пригубили по глоточку» для смелости. Я вдавил ухо в дверное полотно — сейчас будет что-то совсем интересное.

— Да что там, если честно, я в их годы такое вытворяла!

— И что же?

— Из дому сбегала! К любимому! Зимой-то порой босиком по снегу!

— Я, конечно, по снегу не бегала, но тоже… Срам сказать — в стогу обнимались, а однажды спичку зажгли, на часы глянуть, а потушить забыли. Так сожгли стог сена! Отец меня порол офицерским ремнем, думала насмерть убьет!

— Ни и как? Убил? — прошипела классная.

— Да куда там — любил меня, я же одна дочка у него была. Только вот что — об этом ни слова! Договорились?

— Могила!

Я кивнул, будто это было сказано мне, и на цыпочках сбежал в свою комнату. И что характерно! Уважать этих пожилых хулиганок меньше не стал — наоборот, отныне связывала нас тайна, и это давало надежду на то, что школу мне закончить все-таки удастся.

Сам я в краткие мгновения появления девушки мне на глаза, обмирал, каменел, плавился, растекался по древу, в который раз убеждаясь в своей несостоятельности, безволии и душевной тупости. Впрочем, когда девушка из реальной жизни перебиралась в туманы моих дивных мечтаний, во мне поднимались таинственные токи сердечных вибраций, меня охватывало желание как-то зафиксировать это сладостное ощущение — и я бросался к столу с блокнотом в руках и летящими строками покрывал белые линованные листы. На утро читал написанные стихи и, конечно, огорчался их корявой беспомощностью, но уничтожать их не спешил, что-то меня останавливало. Появлялась малодушная мысль — вот я, одинокий больной старик сижу у окна, наблюдаю как резвится под окнами молодежь, моя рука тянется к старенькому потрепанному блокноту, я тысячный раз перечитываю неказистые строки, улетая мысленно в те минуты влюбленности… В эти самые, которыми живу сейчас, сотрясая вселенную грохотом сердца, освещая сиянием золотых лучей, испускаемых всем существом.

То внезапно вспоминались уроки живописи, я доставал из антресолей чертежную доску, ставил на рассохшийся мольберт у окна, распрямлял пожелтевшие листы ватмана, крепил на доске и сначала карандашом, потом акварелью покрывал «холст» затейливыми цветными миражами, из которых выступали черты ангельского лица девушки, изгибы тонкой фигурки в развевающихся одеждах. Сам не знал, откуда сие и зачем, но в отличие от поэтических упражнений, акварели мне нравились сразу и необратимо, скорей всего неузнаваемостью и загадкой для меня самого. Листы с живыми картинами из мечты я тоже сохранял, высушивал и бережно складывал на шкафу, где их никто кроме меня достать не мог.

Как-то заглянул ко мне домой Пашка. Он застал меня за рисованием очередного шедевра. Повел себя мой друг необычно — встал за спиной, долго молча разглядывал портрет на фоне тропического пейзажа. Дотянулся до склада живописных работ на шкафу, аккуратно рассмотрел. Увлеченный нынеписуемым шедевром, я и думать о нем забыл, пока Паша не взял в руки блокнот со стихами и также молча полистал и его. Завершив наконец работу, отмыв кисти, забросил сушиться акварель на шкаф, я обнаружил Пашку, сидящего в задумчивости. Он переползал глазами от картин к блокноту и обратно. И молчал.

Заглянула мама Оля, предложила отвлечься и выпить по чашке кофе. Мы гуськом последовали за кормилицей в столовую. Пашка обстоятельно отвечал на вопросы хозяйки по поводу здоровья отца и отметок в школе. Я маленькими глотками пил чудесный кофе, ел пышные пирожки с капустой и слушал их болтовню, удивляясь тому, как можно со столь серьезным видом тратить время на такие мелочи, в то время как я у них под боком буквально сгораю от любви. Наконец Пашка встал из-за стола, рассмотрел циферблат наручных часов и предложил немного прогуляться.

Друг мой, продолжая развлекать меня пустой беседой, довел меня до края лесопарка, в котором устроили детскую площадку. Детей к этому времени мамы увели домой ужинать и смотреть мультики. Мы присели на скамейке, погрузившись в симфонию лесных звуков. Я взглядом спросил: и что дальше? Он тоже взглядом показал на чащу леса и мигнул — жди.

Если бы я только знал, что предстоит мне увидеть! Ни за что с Пашкой в лес бы не потащился.

Из-за кустов буйной сирени вышли два человека, один побольше, другой поменьше. По их лицам скользнул свет от фонаря — и я узнал мою возлюбленную и школьного хулигана Вовку. Они шли, будто пьяные, опираясь друг на друга. Рука нахала с талии девушки скользнула ниже, а она не оттолкнула руку, но лишь теснее прижалась к нему. Рассмотрев под светом фонаря циферблат Вовкиных часов, они тихонько засмеялись и нырнули обратно в черную тень кустарника.

— И часто они так? — спросил я.

— Мы тут с Милкой каждый вечер гуляем, — прошипел Пашка. — Ну и эти тоже.

— Зачем ты так! — выпалил я, сорвавшись с места, и не разбирая дороги, помчался вон.

Наступили самые черные дни моей юности. Навалилась свинцовая тоска, тупая боль пронзала тело, стучала в голове, невидимая холодная рука сжимала сердце. На меня нападали жгучие желания — убить себя или Вовку, а заодно и эту…которая посмела в моих мечтах называться креолкой, а на самом деле оказалась… Далее из моего нутра выпрыгивали пошлые характеристики, которые приложимы только к самым развратным женщинами, с «низкой социальной ответственностью». Умереть хотелось всё сильней, сценки с вариантами «самоубивания» крутились передо мной навязчиво и упорно. Почему-то хотелось, чтобы про эту «месть наоборот» узнали все, особенно она, «так называемая креолка», и чтобы над гробом раздавались ее рыдания: «прости, я не знала, что ты меня так сильно любишь, какая же я коварная и тупая курица». Отец однажды ночью подошел ко мне, положил тяжелую руку на плечо и сказал только одно: «Об этом даже не думай!» Я взорвался приступом позорных слёз, боднул его в грудь и простонал:

— Зачем они так? Это же больно!

— Ничего, ничего, сынок, — протяжно вздохнул отец, сжимая пальцами мой затылок.

— Я думал, любовь — это счастье, радость!..

— Всё еще у тебя будет — и настоящая любовь, и счастье… всё остальное.

Тогда я не спросил, что значит «остальное». Только потом, годы спустя, стал понимать. Отец имел в виду, что я, как сын единородный, как наследник, просто обязан пройти по его стопам, узнав и любовь, и смерть, и настоящую горечь потери. А то юношеское гормональное беснование — это лишь пристрелка перед настоящей битвой. Но как выяснилось позже, и это было нужно, и это не было случайностью.

Моя красавица мама, не оставила меня в столь удрученном состоянии — она сумела пробиться сквозь мрачную пелену отчаяния, осветила меня своей белозубой улыбкой и нежно прошептала: сынок, мужайся, твоя любовь и твое счастье впереди, обещаю. В тот миг в сердце установился дивный покой. Потом еще не раз та дивная тишина в душе, дарованная мне мамой в качестве наследства, поможет пережить любые беды и любое счастье. Как говаривал отец, что нас не убивает, делает сильней.

История с неудачной влюбленностью завершилась для меня весьма показательно. Я-то думал, что девушка, увлеченная страстью к другому парню, обо мне и не вспомнит. Оказывается, Лиля буквально купалась в волнах моего обожания, хоть и не показывала виду. После того, как мы с Пашкой застали парочку на месте преступления, я потерял интерес к девушке, ей стало недоставать моих томных взглядов, она стала нервничать, как наркоман во время ломки.

На выпускном вечере Лилия, выпив второй бокал шампанского, тряхнула головой, распустив по обнаженным плечам волны каштановых волос, подошла ко мне и пригласила на белый танец. Надо же такому случиться, Лилю буквально на секунду опередила моя штатная партнерша по бальным танцам Танюша. Я конечно же выбрал ее, и мы закружились под звуки вальса, получая удовольствие от натренированных танцевальных движений.

Я тогда готовился поступить в спецшколу, по совету отца прошел подготовительный «курс молодого бойца», научился стрелять, боксировать, бегать по пересеченной местности, отражать нападение с ножом и… владеть искусством бальных танцев.

С выпускного вечера мы уходили с Таней. Я уж и думать забыл о Лиле, как вдруг она напомнила о себе. Подбоченившись, как ослепительная Ортенсия в испанском «Зорро», она перегородила нам дорогу, тряхнула копной волос, сверкнула карими очами, окинула презрительным взглядом Таню и прошипела по-змеиному: «Ты об этом еще пожалеешь!» Пока я соображал, о чем пожалею и с какой стати, из черной тени кустов выскочил хулиган Вовка, попрыгал передо мной, неприлично ругаясь, по-блатному растопырил пальцы, скривил физиономию, взвизгнув: «Получай!» — длинно размахнулся, как пьяный колхозный тракторист, и получив от меня молниеносный прямой справа, — вернулся в кусты, в полете падальщика, сбитого чернокожим охотником. Лиля набросилась на Таню, пытаясь вцепиться растопыренными пальцами в прическу за семьсот рублей, но Танюшка обучилась на подготовительных курсах не только бальным танцам, поэтому отвела руки загребущие, плавным броском айкидо отправив неудачливую соперницу в кусты, следом за киллером-любителем Вовкой. Оглянувшись на кусты, разглядел искаженное злобой лицо Лили с черными ненавидящими глазами. Только беспечно пожал плечами, и мы с Танюшкой продолжили путь под едва сдерживаемый смех победителей. Но увы, нападение Лилии в тот вечер было не последним. Вот уж в чем, так в яростной злобной мести ей отказывать не следовало.

Пока меня всё больше раздувало, как индюка, от ощущения своей крутости, я внезапно получил урок познания своего истинного естества. И было это, прямо скажем, не очень приятно. В белой рубашке, вышел из школы с аттестатом в руке, добрел до угла, оглянулся в последний раз на школьный двор — и получил удар по затылку. Последнее, что увидел перед тем, как потерять сознание, были злобные глаза Лилии, полные черной ненависти, и улыбка, похожая на искал пантеры. Бил подло сзади Вовка, а соискательница сатисфакции стояла предо мной, хохоча по-оперному, сверкая красивыми злобными очами. Отомстили, стало быть…

Штафирка

В нашей школе половина ребят были детьми военных. Нас таковых учили в отдельном корпусе школы, из нас явно готовили будущих военных разведчиков. Дома вокруг школы населяли опять же офицеры, может поэтому так часто у подъездов стояли грузовики с мебелью, которые загружали-разгружали солдатики, под неусыпным контролем офицерских жен.

Конечно и начальная военная подготовка у нас была особо серьезная. И вели ее офицеры, в основном в полковничьих погонах. Пока на курсах начальной военной подготовки нас учили разбирать-собирать автомат, пистолет и однажды даже пулемет, всё было нормально, почти как у всех. Потом были занятия по рукопашному бою и самозащите без оружия. Это нам очень понравилось. Мы даже успели заметить, как хулиганьё из соседних дворов, да и наши школяры, которых обошла стороной наша очень военная подготовка, стали огибать нас траекторией по широкой дуге.

Но вот однажды на занятия пришел красивый гвардейский офицер — он учил нас бальным танцам. Вот уж где пришлось попотеть и покраснеть, ведь девочки были нашими, школьными. Мы заранее предполагали, как они будут шушукаться, обсуждая каждого мальчишку. Но вот гвардеец от теории перешел к практике — он лично вызывал из строя девочек и танцевал с ними. Тут пришел и наш черед хихикать над ними — девочки смущались, потели, сбивались с ритма, что очень нравилось нам, их будущим партнерам. Однако, когда пришло время нам разбиться на пары, и танцевать по-взрослому, до нас дошло, что мы ужасные танцоры, и уже девочки учили нас правильно ступать, держать за талию и плечо, вести в танце. Вероятно, товарищ капитан гвардии был не из мучителей, а тонким психологом, он деликатно делал замечания, с пониманием относился к тому, что мы впервые обнаружили силу обаяния наших партнерш, поэтому довольно быстро обучил танцам и даже поставил высокие оценки.

Но не все учителя поенной подготовки были столь деликатными. Случился в их бравой среде один отставник по ранению, разжалованный с подполковника в старлеи, который с первого занятия вызвал у нас отвращение. Он кричал, топал ногами, отравлял атмосферу класса перегаром, дергался лицом, таращил глаза — за что сходу получил прозвище Контуженый. Стоило ему отвернуться к доске, чтобы написать корявыми буквами тему занятия, как ему в спину неслись проклятия, насмешки и даже мятые бумажки. Больной на всю голову старлей запоминал обиды, копил в себе планы мести — и вот однажды пришло время отомстить обидчикам. Ему удалось «выбить» окно в графике учений полигона в такое время, чтобы нам пришлось вместе с курсантами военной академии пройти боевое крещение огнем.

Курсанты академии показались нам «пожилыми дядечками и тетками», хоть разница в три года была не очень велика — они также как и школьники, носились в мокрых от пота гимнастерках, натирали ноги в сапогах б/у до крови, ползали в песке и грязи на пузе, а девушки — их было четверо — даже плакали и просились домой. Наш Контуженый мститель заставил нас прослушать краткие поучения полковника академии, потом приказал следовать за курсантами. Так, мы вместе бросали гранаты в несущийся на скорости танк, преодолевали полосу препятствий в огне напалма под колючей проволокой. Вокруг всё стреляло и грохотало — автоматы, пулеметы, пушки, танки. Нас засовывали в довольно мелкий окоп, по которому на высокой скорости проносился танк, а мы, пропустив танк над собой, вскакивали и бросали в ревущий двигатель гранату. При этом нам в лицо летели песок и комья грязи из-под гусениц, мы задыхались от синего выхлопа, глохли от рёва тысячесильного мотора и свиста снарядов, пролетавших в полуметре над головами. Наш старлей с их полковником во время прохождения нами адской полосы покуривали в блиндаже и посмеивались, пока инструкторы помоложе гоняли нас как цирковых лошадей по арене. Измученных, оглохших, грязных, нас погрузили в автобусы, где мы без всякого стеснения, прямо при девочках, меняли грязные гимнастерки на свои штаны со свитерами, которые отбирали из личного гардероба по принципу чего не жалко. Выгрузили в школьном дворе, и мы врассыпную сбежали кто куда, лишь бы не видеть издевательскую усмешку Контуженого.

Когда я, грязный и потный, вернулся домой, не закрывая дверь ванной, плюхнулся в горячую воду, отец присел на край чугунного резервуара и участливо спросил:

— Знаешь ли ты, сын мой, что на боевых учениях допускаются потери личного состава. Не знаю как сейчас, а в наше время был норматив 2 процента. Разумеется, негласный, но всем известный.

— Что!? — кричал я, превозмогаю свистящий гул в ушах. — Я почти ничего не слышу!

— Это ничего! — Отец хлопнул меня по мокрому плечу. — Скоро пройдет, зато пороху понюхал.

Конечно, слух вернулся… И нашего контуженного старлея отправили на пенсию. Только после такого экстрима решил я пойти не по стопам отца, а стать «штафиркой», как он выражался, то есть штатским.

Единственным человеком, с которым я мог поделиться на «штафирную» тему, был племянник Иван Иваныч. Пока на кухне рассказывал про полигонный ад и ужас, племяш участливо кивал седеющей головой, урчал, наливая чай с молоком мне и с коньком себе. Я так увлекся описанием своих приключений, что не сразу обнаружил изменения в его доме. А между тем, в коридоре появился огромный кованый сундук, на вешалке — драповое пальто, под вешалкой — дамские сапожки с валенками. А вот и хозяйка антиквариата. Из малой комнаты, опираясь на костыль, порывисто выскочила старушка в спортивной форме.

— Здорово, крестничек! — выкрикнула приветствие тетушка, чмокнув меня в щеку. — Ваня, ты чего меня не разбудишь? Я же к Алеше приехала, он тут единственный нормальный парнишка.

— А как же я? Бабуль, неужто я ненормальный? — Выпятил губу Иваныч.

— Был бы, Вань, если бы не писал ахинею для америкашек и не жил бы с той шалашовкой молодой, Галкой-палкой, она же тебе в дочки годится, — расставила всех по ранжиру крёстная.

— А ты что, бабДусь, разве читала «ахинею»? — удивился Ваня, выпучив глаза. — Это же секретно!

— Да уж, полистала, думаешь ты один языки знаешь! А что секретно — то уж сто лет, как любой школьник знает. Ну-ка, Вань, принеси мне черную книжечку из баула. — Повернулась ко мне, оторопевшему. — Сейчас, Лёшенька, подарю тебе дневник. Откуда он у меня — сама не знаю. Только много лет, как он при мне, я его часто читаю. Очень душевная книжечка! — Взяла из рук Ивана Ивановича блокнот в черной кожаной обложке с замочком на боку, протянула мне. — Читай, дорогой крестник, да ума набирайся. Я ведь только затем и приехала, чтобы вручить сей манускрипт.

Я щелкнул замочком, открыл книжечку, полистал рукописные страницы. Написано красивым почерком, на понятном русском языке. От страниц приятно пахло ладаном и медовым свечным воском. Первое, что бросилось в глаза: «Слова Государя Императора Николая Второго: «Если для спасения России нужна искупительная жертва, я буду этой жертвой. Да будет воля Божия». Будто издалёка донесся звук голоса Ивана Ивановича:

— Скажи вот что: как уберечься от зла? Ведь оно сейчас повсюду…

— Теперь вопросы задавай Алеше, он прочтет и все тебе расскажет.

— И все-таки, пока он только начал разбираться, бабушка Дуся, ответь.

— Ну ладно, вот тебе слово из 33-го Псалма Давидова:

«Уклонись от зла и сотвори благо; возжелай мира и устремись к нему!», а вот и самый верный инструмент: «Очи Господни обращены к праведным, и слух Его – к молитве их». Ну что тут непонятно?

— Ну это… надо еще осмыслить и воплотить, так сказать. — Рассеянно покрутил он пальцем у виска. Вскинул глаза на бабушку и попросил: — И все-таки, бабДусь, ты бы с Галочкой как-нибудь того, помягче. Я ведь без нее с тобой не справлюсь. Тебе же уход чисто женский нужен…

— Твоя Галочка только через неделю вернется, а я уж к тому времени съеду.

— Куда же это? — Выпучил глаза племяш.

— Куда-куда, знамо дело, на Востряковское, — проворчала старушка. Потом, обернувшись ко мне: — У тебя, Лёшенька, отныне другая жизнь начнётся. Я ведь еще до твоего рождения о тебе молилась. Очень ты нужен был нам всем. Теперь так — каждое воскресенье ходи в церковь, все четыре поста, среду и пятницу соблюдай, молись утром и вечером по молитвослову, каждый день читай Евангелие и Апостол, причащайся каждый месяц. Духовника найдешь в монастыре, узнаешь его сердцем. Военным становиться незачем, война тебя и такого «штафирку» призовёт. Маменька твоя, красавица испанская, тебе жену сама подберет, хорошую, верную, она деток тебе родит, правильных.

Прервала речь и, глядя мне в глаза, серьезно сказала:

— Только вот что, крестник, не ищи счастья в земной жизни. Мы оттуда, — старушка показала на небо, — пришли на землю, здесь сдаём каждый день экзамен на верность Богу, туда, — опять палец устремился в небо, — мы должны вернуться. Каждый день молись за всех, кого Господь тебе даст. Молись как сумеешь, простыми словами, только упорно, каждый день, в любом состоянии. В этом твоя главная задача. Особенно помни про убитых — далеко не все в рай попадут, а это очень обидно, кровь проливать, себя не жалеть — и по смерти в огонь преисподней. Где не получится убеждать словами, молись о тех сугубо, по любви, особенно за тех, кто тебя предаст, проклянет, попытается убить или оскорбить. Они твои спасители, они от тщеславия тебя оберегают, а это самый страшный враг для таких как ты, талантливых ребят.

Бабушка Дуся устало замолчала, склонила голову, капнула слезой, рукой коснулась пола, что очень было похоже на земной поклон. Я отпрянул:

— Ты что, бабушка! Ты зачем так!

— Молчи, — прошептала она, — так надо. Я тем самым раны твои омыла. Будущие.

А через три дня, на Евдокию, отпели монаси с мирянами нашу старушку и снесли на Востряковское. И странное дело — провожало бабДусю множество народа. Откуда только узнали! И не было печали в их глазах, никто не плакал, а уж священные слова Заупокойной Псалтири лились так красиво, так обнадеживающе, что ни у кого не было сомнений в том, куда отправилась наша Евдокия и Кто ее там встретил.

Сквозь грубую материю

Жильцы нашего дома менялись довольно часто, не успеешь познакомиться, подружиться, как приходит расставание, и прощай навеки. Примерно тоже было и в школе. Только отец с детства не позволял бездельничать, упиваясь юношеским одиночеством. На гражданке пригодились его старинные дружеские связи, молчаливая аккуратность, чувство ответственности, привычная дисциплина. Некоторые однополчане сумели перестроиться, обзавелись бизнесом. То один, то другой звали отца в партнеры, только не каждое дело его устраивало. Стоило ему нащупать в бизнесе криминал, как он вежливо откланивался и уходил.

Ко времени моего взросления, бизнес отца установился, он подобрал себе максимально честного партнера — им вполне ожидаемо оказался дядя Гена. Отец не стремился к большим деньгам, не вкладывал часть заработанных немалых денег в пирамиды, а только в капитальные средства фирмы дяди Гены. Только однажды мой начинающий бизнесмен совместно с Геннадием решились попытать счастье в таком мутном и непонятном деле, как покупка акций. Они отнеслись к чуждому честным военным гримасам капитализма с привычной серьезностью. Для начала, устроили мощный маркетинг, встречались со знакомыми банкирами, биржевиками, даже с криминальными авторитетами — и вот, наконец, приняли решение, как оказалось беспроигрышное — подзаняли денег у друга-банкира и в нужный момент, на волне очередного кризиса, вложились в акции, которые уже через полгода принесли такую прибыль, что и кредит вернули с процентами, и заработали себе неплохие деньги, не забыв увеличить капитализацию своего бизнеса.

Подумали они, «порешали» и опять же после тщательных консультаций, вложились в недвижимость — короче говоря, купили загородные дачи для детей, а потом еще и соседние дома на черноморском побережье для себя — их по-прежнему тянуло в тропики, в широты, где прошли лучшие героические годы службы. А еще отец служил в так называемой «крыше», решал проблемы с силовиками, криминальными структурами, к чему стал привлекать и меня, что называлось натаскивать наследника на продолжение семейного дела. Оглядываясь назад, понимаю, как был прав мой старик. Во-первых, я учился выживать в «мрачных дебрях капитализма», во-вторых, научился у старших товарищей относиться к деньгам спокойно, без жадности, но и без транжирства, скорей как к средствам производства и финансовой устойчивости. Да и времени на праздность не было, а уж развлекаться по клубам, тусовкам и прочим богемным увлечениям — это меня и вовсе не привлекало.

В тот вечер, когда я выполз из ванны, оглохший, смертельно усталый и, чего там скрывать — напуганный возможностью остаться на всю жизнь уродом. Ладно, если бы рисковать жизнью и здоровьем за что-то важное, государственное, а то ведь по прихоти пьяных тупых военачальников, которых, увы, на моей жизни встречалось немало.

Отец, молча поглядев на меня, кивнул и медленно с расстановкой произнес:

— Короче, военное дело тебя разочаровало. Понимаю и не осуждаю. — Он достал из холодильника водку, плеснул мне и себе «по сто наркомовских грамм», прогудел: — Сам понимаешь, я видел тебя в погонах, но приму любое твое решение. В конце концов, вернуться к ратному делу всегда помогу. Так что ты решил?

— Впереди у нас война, — приступил я к пророчествам. — А после войны придется восстанавливать страну, строить жилье, гражданку, заводы. Знаешь, пока ехал с полигона в автобусе, грязный, оглохший, очумевший, вдруг увидел себя в строительной каске, с чертежами в планшете…

— Что ж, дело нужное. Дело важное, государственное. Правильное. Если понадобится моя помощь, обращайся. Я на твоей стороне, сын!

Помогать не пришлось. Уверенно сдал экзамены, поступил в строительный университет.

Появились новые друзья. Никогда мы еще не были такими общительными, как в те юные годы. Диапазон дружеских связей удивлял. Кого там только не было — отличники, бизнесмены, бандиты, диссиденты, наркоманы, актеры, режиссеры, ученые, монахи, священники, аристократы, бомжи, любимчики судьбы — и полные неудачники. Чтобы не ездить через весь город в загородные корпуса универа, выбрасывая из жизни по три часа в день, устроился в общежитие. И там появились друзья, причем тянуло меня к студентам постарше. Да и я сам в их среде чувствовал себя не новичком, а вполне «пожилым» человеком.

Как-то один из любителей книжного дефицита по имени Булгак-теръ процитировал мне слова Гайдара.

— Он под окнами коттеджа писателя копался в огороде, сочиняя в уме очередной шедевр соцреализма. Выпрямился наш Аркадий, крикнул соседу: «Послушай, что только что сочинил: пожил, пожил человек, подумали пассажиры трамвая». Вот гляжу на тебя, Алеша, и также думаю — а ведь этот парень не простой первокурсник, у него за плечами опыт суровой судьбы.

Я не возражал, учитывая тот факт, что и сам так думал. Во всяком случае, детским инфантилизмом не страдал, да и мистичность переживаний углублял опыт восприятия действительности. Тот же книжник как-то сказал:

— Да ты, мужик, и сам поди не знаешь, на какую высоту поднимаешься!

— И на какую? — неосторожно спросил я.

— Идем, покажу! — мотнул головой Булгак… и так далее. — Фоллоу ми.

Поднялись мы на крышу, где обнаружилась будка охраны. Вошли. Там за столом восседал заросший волосьями хипстер, прихлебывая из колбы мутный технический спирт.

— Это я ему из лаблаторы таскаю. Великому человеку для великого вдохновения.

— Венька! — вскричал хриплым тенором «великий». — Просил же тебя, пьянь коришневую, пиши чего хошь, но токмо в стол. Зачем ты, дурачина-простофиля, продал свою петушиную родину за бугор. Ве-е-е-енька! — вопил что было сил «великий», брызгая изо всех отверстий лица головы чем попало во все стороны.

— И это вот, — кивнул я на визгливое чудовище, — есть твой идеал?

— Ага! — Потом Булгак-теръ глянул на меня и, как тупице пояснил: — Когда поднимешься на такую высоту, поймешь сущность бытия. Токмо в такой стадии вдохновения открываются врата вселенской мудрости, и человек отрывается от условностей толпы в космос бесконечной правды.

— Понятно, — сказал я. — А теперь, можно мне на лекцию по высшей математике?..

— Конечно, если до тебя не дошло, что здесь высшее, а что ниже плинтуса.

Стал спускаться по черной лестнице, а сверху сквозь перекрытия и преграды неслось яростное «Ве-е-е-енька-а-а-а-а!» Интересно, на сколько еще хватит этого «великого»!.. Тем не менее, тот опыт не оставил меня равнодушным, но стимулировал дальнейшее восхождение в верхние высоты ихнего метафизического бытия.

Однако, занятость в бизнесе отца снизилась — там наступила заслуженная стабильность, появилась относительная свобода — кроме учебы использовал ее на изучение новой жизни, на общение с людьми новой формации, на чтение новых книг.

Счастливый день

С учебой в институте связан мой самый счастливый день. Ну, может не совсем самый-пресамый но счастливый точно. И ведь ничего особенного, всё как обычно, разве только рассеянный свет, он не лился с неба, просто висел между нами солнечным туманом, проникая всюду, и даже внутрь нас самих. Ранним утром меня разбудил Большой брат, на самом деле крупный, тяжелый, агрессивный студент, мой сосед по общежитию. Он со свистом взмахнул перед моим лицом ракеткой и бегом покатился вниз, я за ним. Во дворе средь высоких кустов сирени, оказалась ранее не замеченная асфальтированная площадка с разметкой, перегороженная сеткой, натянутой на вертикальные стальные трубы. Большой протянул мне персональную ракету с леской. Я не преминул взмахнуть снарядом, но ожидаемого свиста не случилось. В меня полетел волан. Очень резко полетел. Я едва успел отбить. И пошла игра! Что характерно, Большой стоял в центре своей половины корта, небрежно выталкивая в меня волан, а я бегал по всему полю туда-сюда, пытаясь не дать ему упасть на асфальт. Минут через пятнадцать Большой статично стоял, только рукой незаметно шевелил, а я метался как бобик, обливаясь потом. Когда на миг остановился, увидел себя в косом солнечном луче всего окутанного испарениями разгоряченного тела, Большой же был сухим как лист, только издевательски улыбался. От второго сета я отказался. Помчался в душевую, где с полчаса стоял под струями холодной воды.

Вышел из облака пара наружу, переоделся в сухие брюки с майкой и, легкий, невесомый двинул в столовую. Народу почти не было, я быстро с подносом подъехал по направляющим полозьям к раздатчице — она уже приветственно улыбалась мне, чем всегда смущала. Не спрашивая, что буду есть, она взяла большую тарелку, плеснула половником порцию окрошки. Заговорщицки глянув на меня, щепотью из миски прихватила дополнительную порцию мелко порезанных огурцов, лука с укропом — и красиво плюхнула на поверхность окрошки, туда же полетел всплеск сметаны, явно сверх нормы. Протянула смачный кусище ржаного хлеба с горчицей и, еще раз улыбнувшись, повела двойным подбородком в сторону ближайшего стола — мол, не задерживай очередь, ты у меня не один. Я оглянулся, увидел входящего в столовую Большого, больше никого там не было, и поспешил за стол, потому как слюна стремительно наполняла мой рот.

Окрошка майским утром, да с добавкой огурца и лука, укропа и сметаны, с ржаным хлебом, намазанным горчицей — это шедевр! Сразу пахнуло весной, летом, свежей зеленью и романтикой. Казалось, с каждой ложкой прохладного ароматного супа, с каждым ударом крепкими тогда еще зубами по кубикам огурца, по колесикам зеленого лука, по упругим волокнам укропа сама жизнь вливалась в мою гортань, растекаясь по языку, ударяя в нос запахом свежести. Завершив трапезу, оглянулся, увидев улыбающуюся повариху с двойными подбородком, сидящего за соседним столом Большого брата с двумя полными порциями окрошки, бесстыдно хлюпающего и урчащего — приложил руку к сердцу, изобразил легкий поклон благодарности, вернул общепиту тарелку с подносом — да и вышел во двор.

Ко мне танцующей походкой, подскочила Людка с архитектурного, покрутила передо мной походным набором из куска докторской колбасы, баночки хрена, батоном ржаного хлеба, бутылочкой лимонада, кивнула на пакет с циновкой, нацепила себе и мне на нос солнцезащитные очки и без возражений с моей стороны потащила меня туда, где по волнам несутся яхты, корабли, моторные лодки.

Спустившись к реке в том месте, где еще не началась набережная, и не закончился дикий брег с песком и кустами, за которыми удобно переодеваться, мы расстелили циновку и солидно присели на мягкоупругую поверхность, чтобы сначала, до первого купания, слегка ассимилироваться, врасти в пляжный социум и оглядеться. Рядом с нами оказалась семья с малыми детьми, две парочки от двадцати до сорока лет, веселые пожилые люди, решившие «тряхнуть стариной» и, конечно, одинокий интеллигент с книжкой в руках.

Пробурчав что-то про ленивых парней при куртуазных дамах, Людка поднялась, схватила меня за руку, потащила к воде. Она с визгом, я — осторожно ступая, помня как в этом месте любят выпивать, разбивая бутылки, — принялись мы барахтаться в мутной воде, пахнущей бензином и тиной. Я вспомнил, что недавно плотно поел, благоразумно остановился и по-стариковски вздыхая, поплелся к циновке, под издевательские реплики юной «богемки», как величали студенток архитектурного факультета. Возлег на ложе, подставив передний фасад под набирающие силу солнечные лучи. Люда, как ни странно, тихонько пристроилась рядом. Ее костлявая грудная клетка ходила ходуном. Она из-под своих черных очков, я — из-под своих, разглядывали друг друга и окружающий ландшафт с населением. Народ казался торжественно притихшим. Людка даже привстала, чтобы отыскать причину столь необычного поведения масс, но «ничего такого» не обнаружив, вернула себе горизонтальное положение.

Внезапно, метрах в десяти от берега, пронеслась моторная яхта, обдав наше стойбище пенистой волной с разнокалиберными брызгами — этот демарш нас расшевелил, растревожил и даже сплотил. Пляжное население сразу потянулось к вещам, достали полотенца, вытерлись, а при этом обнаружили запасы продовольствия внутри сумок и аппетит внутри себя самих. Как-то спонтанно, по-деловому, сдвинули подстилки, выложили закуски, звякнули стаканы с кружками, по рукам стали гулять бутылки с вином. Видимо, отоваривались в одном гастрономе, поэтому и запасы оказались идентичными — колбаса, хлеб, лимонад. Только веселые старички да интеллигент разнообразили меню застолья свежими огурцами, да Людка похвасталась баночкой с хреном, который тут же растворился по кускам колбасы.

Да и портвейн «15» в четырех экземплярах тоже наверняка прибыл к нам из того же гастронома. Население в нас с Людой признали студентов, поэтому стали особо опекать, чаще других подкладывая колбасу и протягивая под нос бутылки. Однако чего-то нам явно не хватало. И тут произошло чудо — интеллигент Вася эффектным жестом захлопнул книгу, извлек из сумки «Спидолу», покрутив ручки настройки, извлек из эфира приятную мелодию.

Веселые старички поднялись, отошли на пару шагов от пикника и стали танцевать. Нам с Людкой и парочке двадцатилетних стало стыдно лежать по-тюленьи и мы затоптались в медленном танце, что на песке выглядело не очень элегантно, впрочем, после «пятнашки» с колбасой нам было все равно. Людка, бросив меня посреди танца, пригласила Васю, чем смутила мужчину до запотевших очков.

Я же, будучи освобожден от вежливых реверансов, прилег на теплый песок и, закрыв глаза, погрузился в созерцание покоя внутри своей души. Меня никто не беспокоил, что было весьма кстати, потому что нужно было во что бы то ни стало разобраться в себе самом, например, почему без видимых причин меня окатывают волны необычайно устойчивого счастья? Почему с утра до сумерек в воздухе реет рассеянный свет? Ну да, солнце льет лучи с небес. От воды сияние поднимается вверх. Солнечный ветер перемещает потоки фотонов по всему пространству. Но вот я закрыл глаза и обнаружил таинственный свет внутри себя. После заката солнца свет по-прежнему сиял и растворяться в сумерках никак не хотел.

Вероятно, я тихонько вздремнул, потому что очнулся, открыл глаза и принялся пристально рассматривать людей вокруг себя. Их лица сияли! Пространство между ними наполнял рассеянный таинственный свет. Ко мне из будущего прилетела нечаянная мысль: а ведь эти люди мне вовсе не чужие. Мы все тут и везде — одно целое. Наверное, мне за них придется нести ответственность. Я не знал тогда перед кем и каким образом — но отвечать придется, возможно даже собственной жизнью. Или смертью?..

Перестав барахтаться в мыслях, я еще и еще раз оглядывал мой народ — именно так его стал называть — при этом понимал, что врастаю в него, мы становимся родными, я — ему, он — мне. В тот миг на меня нахлынула такая сильная жалость, такая любовь к этим людям! Сердце отозвалось частым биением. Мысли сами собой возникали и множились.

Дорогие мои, вас тысячу раз обманывали, грабили, унижали-оскорбляли, вели толпами на плаху, толкали в бездну — а вы не только выживаете, не только побеждаете, но и влюбляетесь, делитесь колбасой с вином, танцуете на песке, шутите, смеетесь, рожаете детей, воспитываете и ласкаете малышню, подаете милостыню, молите Бога о спасении ближнего, вкалываете за гроши до седьмого пота и непрестанно делитесь теплом сердца, раздариваете простую наивную доброту, словно извлекаете ее из бесконечного неисчерпаемого запасника. Да я счастлив жить среди вас, люди!

…Однако смеркается. Народ расходится, оставляя за собой чистую поверхность пляжа. Народ обменивается телефонами, обещает повторить чудный пикник на природе. Людка не ушла с Васей, осталась со мной. Всю дорогу она всматривалась в мое лицо, пытаясь понять, что же со мной приключилось, как далеко я «улетел». Я пытался неуклюже, сбивчиво, заикаясь объяснить девушке, что на меня нашло. Она поняла только одно, и только об одном попросила:

— Ты сумеешь нарисовать этот твой свет?

— Боюсь, это превыше моих сил. Да вот глянь на белый лист бумаги — тут имеется весь спектр оттенков, а вместе цвета составляют белизну. Посмотри на малое дитя — он в себе носит полноценную гениальную личность, только ему это без разницы. Оно есть и ладно, а не станет — тоже переживет.

— Да тебе, Лешка, стихи писать нужно!

— А я уже…

— Дашь почитать?

— Вряд ли. Я их не записываю, я их проживаю.

Остаток пути до общежития мы провели в молчании. И за это я Людмиле был благодарен.

Выполняя завет новопреставленной Евдокии, стал посещать церковь. Черная тетрадь звала к себе, иной раз открывал страницы, то в начале, то в конце, вчитывался в строки, написанные ровным почерком — и, уперевшись в стену собственной тупости, закрывал и опускал руки. Однажды после церковной службы заглянул в магазин по соседству и застыл перед скульптурой сидящего за столом монаха. Он задумчиво смотрел сквозь грубую материю окружающих стен в непостижимую вечность, свиток в его руках исписан таким же как в моей тетради каллиграфическим почерком. Вроде все просто и незамысловато — сидит человек и пишет, но одновременно и непонятно, и таинственно. Что он там видит? Да вот он ответ — прочти своими подслеповатыми глазами, попробуй вникнуть в смысл писаний, и кто знает, может быть, и тебе откроется нечто.

Ко мне сзади подошла женщина, кашлянула, смущенно спросила:

— Может вам нужна помощь? Вы спрашивайте, отвечу, как смогу.

— Видите, эту тетрадь? — показал ей манускрипт, достав из сумки через плечо. — Тут цитаты, выписанные неизвестным монахом из книг, которые ему понравились. Я вот подумал, может мне стоит почитать первоисточники?

Она бережно, как драгоценность, взяла из моих рук черную тетрадь, перевернула одну страницу, другую, сказала:

— Да тут целая россыпь мудрых изречений святых отцов. Давайте я для начала подберу три, четыре книги, из которых сделаны выписки. Вы почитаете и сами поймете, насколько вам они будут полезны и понятны. А там, как пойдет…

Всю дорогу в троллейбусе я читал книги, отобранные церковной женщиной. Увлекся, да так глубоко погрузился в смысл вроде обычных слов, но такой силой пахнуло на меня, таким тихим ураганом подхватило и понесло прочь от той самой грубой материи, сквозь которую привычно прозревал…

А был просто стикер

От монотонно-безжизненных сообщений в новостях по телевизору отец впадал в тоску. Поэтому мы все обрадовались, когда на фронте начались подвижки, плавно переходящие в те события, которые в сводках называются «нарастание активности». Отца словно подменили, он впадал то в эйфорию, то в поиск хоть какой-то помощи тем, кого он по привычке называл «повстанцы». Отец возвращался из Совета ветеранов, бегал из угла в угол кабинета, звал меня, предлагая срочно создать фонд помощи повстанцам. Бросался к телефону, сажал меня к компьютеру и требовал найти легальные или не очень возможности достать оружие, боеприпасы, обмундирование, а также тех, кто не смотря на запреты сумеет перебросить всё это за линию фронта.

В храме услышал проповедь, в которой запомнились слова: «то, что делается под воздействием страсти, даже если имеет благую цель, служит отнюдь не Богу, поэтому будет в конце концов разрушено». Выйдя из церкви, повторял, казалось бы, очевидную правду жизни, пытаясь разгадать таинственный смысл предупреждения. Улица, ведущая в храм, была на удивление пуста, глаза мои не рыскали как обычно в поиске кого-то или чего-то красивого, может поэтому в глаза бросилась крошечная наклейка на заднем стекле огромного полувоенного внедорожника. Подошел ближе, рассмотрел стикер — там огромный воин обнимал маленькую девочку, а вокруг яркие слова: «Стоим за Донбасс». Вспомнил памятник Воину-освободителю в Берлине, там тоже на левой руке воина обнимающая мощную шею девочка, правая рука исполина держит меч, попирающий фашистскую свастику. Вот оно сходство — и в Берлине, и на Донбассе — всё та же нацистская орда, которая просто обязана быть уничтожена, если мы не хотим, чтобы она уничтожила нас.

— Вижу, ты правильный мужик, — прозвучало, чуть ли не с небес. Глянул вверх, обошел слева аппарат, там увидел сидящего за рулем водителя, мощными габаритами напоминающего воина со стикера. Может он и стал прототипом героя.

— Я? Мужик? — на всякий случай уточнил, повертев головой в поиске более подходящей кандидатуры.

— Да, конечно, — кивнул водитель авто. — Если тебе судьба Донбасса небезразлична, значит, правильный мужик! А я как раз оттуда. Там острая нехватка оружия. Мы здесь создали фонд помощи. Подключайся! — Он протянул визитку, с таким же изображением, что и на стикере.

— Может и так, только что я могу? Меня отец, а он человек военный, до сих пор называет то мямлей, то губошлепом.

— Мой батька такой же, — улыбнулся он. — Зато видишь, какого битюга вырастил! — Он поиграл бицепсами. — А ты еще подрастешь и станешь грозой нацистов. Ладно, дружище, там на карточке телефон и адрес — звони! Меня зовут Петька. Будь!

— Ладно, буду, — промямлил я, глядя как тающий на глазах авто-циклоп уменьшился, а потом и вовсе пропал за поворотом.

Дома первым делом достал из кармана визитку, постучался в дверь кабинета отца и протянул ему клочок картона с изображением воина. Думал, отец обрадуется, ведь он в последнее время непрестанно твердил о необходимости найти и помочь. Только повел батя на этот раз себя как-то не очень адекватно, если не сказать вовсе неожиданно — он рассмотрел визитку и проворчал что-то вроде, всюду эти любители, когда же на сцене появятся настоящие профи. Ладно, Лешка, иди похлебай супчика, а я вздремну после обеда, ты же знаешь мой распорядок.

Мама Оля к моему появлению в месте прохождения ее службы, успела подогреть ярко-бордовый супчик под названием борщ, налила в тарелку, в блюдечко уложила лесенкой пластины розового сала, рядом пристроила три куска бородинского хлеба и, убедившись в чистоте моих рук, усадила на отцовское место у окна во главе стола и вернулась к приготовлению голубцов на ужин. Из радио лилась приятная мелодия, за окном чирикали воробьи, я уписывал вкуснейший супчик и принимал сообщения из будущего. Там было что-то про тоненькую кареглазую девушку в красивом фартуке, она подливала в мою тарелку борщ и напевала протяжные украинские песни про рушнык, ничь таку зоряну, сокола и чому я не литаю, усталую от работы дивчину, которую я просто обязан нести на руках в место упокоения, что над рекой блискучей, над водой ревучей. Возможно, эти песенные образы с детства проживали в моей глуповатой головушке, а может наслушался из того же радио или в компании — не важно… Только всё это уж больно походило на таинственное пророчество пополам с мечтой и приводило меня в состояние ожидания или даже предчувствия чего-то весьма приятного и скоро исполнимого. Я уже закончил обедать, кусочком хлеба даже промокнул последние капли красной жидкости в тарелке, дожевал последний кусок сала с горчицей, а все сидел и проживал сказочное видение.

— Может еще чего-то хочешь? — спросила мама Оля.

— Да, спой песню про «ничь таку зоряну». Пожалуйста.

— Да я полностью и слов-то не знаю. Слышала как-то давно, девочка по телевизору пела, что-то запомнила…

— Вот и спой, что запомнила. Пожалуйста.

И она запела, тихо, проникновенно, с непрошенной слезой в финале:

Ніч яка місячна, ясная, зоряна,

Видно, хоч голки збирай,

Вийди, коханая, працею зморена,

Хоч на хвилиночку в гай!

Сядемо вкупочці тут під калиною,

І над панами я пан!

Глянь, моя рибонько, — срібною хвилею

Стелеться в полі туман.

Ти не лякайся, що босії ніженьки

Вмочиш в холодну росу:

Я тебе, вірная, аж до хатиноньки

Сам на руках однесу.

Под занавес нашего концерта и я подпевал, и я пустил слезу. Открыв неслышно дверь, опираясь на косяк, стоял отец, пытаясь шепотом выводить последние аккорды.

— Какой талантливый народ! — грустно произнес отец. — И во что его превратили…

— Ну не всех же!.. — возразил я неуверенно.

— Ладно, сын, хватит лопать, поднимайся. Поехали в твой фонд помощи. Давай-давай!

Пока отец знакомился с руководством Фонда, изучал документы, списки необходимого реквизита, пока сам рассказывал о своей опыте поставок оружия повстанцам, я слонялся по коридорам, заглядывал в складские помещения. За спиной раздавались голоса:

— Мы же свои, русские, ждем помощи от Большого брата, только он не спешит, поэтому самим приходится чуть ли не подпольно доставлять оружие.

— Такая диспозиция мне знакома, — гудел отец. — Это называется, «война, которой нету», а воюют «те, кого не должно быть». Ничего, поможем, не впервой.

— Самое печальное то, — сетовал Петька, — что пока руководство никак не может поделить финансовые потоки с прибылями, нас каждый день бомбят, мирные страдают, дети месяцами в подвалах живут…

— Звериное лицо капитализма, — рокотал отец. — Ну, ничего, мы и с этим справимся. Гидру эту стоглавую по головке, по лапке отсечем. У меня есть немало соратников, которые вам сочувствуют — этих ни за какие доллары не купишь.

…Вот здесь, «на калидоре», в одном из помещений, куда разгружали картонные ящики из грузовичка, и меня Петька подключил к общему делу. Как-то вполне естественно, будто я здесь свой, подхватил коробку и понес к стене, где уже выстроилась аккуратная складская композиция.

Мне навстречу проплыла, пролетела, не возмутив эфира туман, тоненькая девичья фигурка в синем халате, который обычно носят уборщицы. В первый заход я почти ничего не увидел, а вторым рейсом — меня ослепила едва заметная улыбка и «карие очи, очи дивочи», именно такие, какие видел в моем обеденном прозрении, когда я «полуплакал, полуспал». Когда все коробки с консервами перебрались из грузовичка в штабель у стены, я подошел к девушке — и замер!..

Она тоже стояла как вкопанная и в упор глядела на меня. Вокруг ходили какие-то люди, нас толкали, смеялись, ворчали — нам до них не было дела.

— Алексей Северов, — произнес я, протянув руку.

— Лена Хорошева, — прошептала она, вложив свою теплую ладошку в мою грубую лапу.

— Гречанка? — почему-то спросил я.

— Да, точно, — кивнула она, — мы из приазовских греков. А почему ты спросил?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Мне говорили, что на Украине большие поселения греков. Помню также, что греки — самые красивый народ из всех, кого я встречал. Ты красивая, вот и решил… Ну и Елена — это классическое греческое имя, означает «светлая», а фамилия имеет свою историю?

— Конечно. В греческом языке нет звука «ш», поэтому происходит от «хорос», то есть «танец». Со временем подрусилась фамилия. Так и стала я Хорошева.

— А танцевать любишь?

— Раньше любила, сейчас не очень. Да и время такое, что не до танцев.

— Это мы подправим, — заявил я уверенно. — Не хватало еще, чтобы нам настроение испортили, боевое…

Нас грубо прервал какой-то дремучий мужик, успевший «принять с устатку»:

— Слышь, парень, Леночка у нас сиротка, так что ежели забидишь, я тебе!.. — и поднес кулак, пахнущий табачной смолой, к моей физиономии.

— Прости его, — смущенно произнесла девушка, убрав кулак от моего лица. — Просто они тут за меня волнуются. Защищают…

— А что случилось? Почему сирота?

— Моя семья попала под обстрел. В машине были родители и двое братьев. Одно мгновенье — и не стало их. А я в это время была на утреннике в школе. Это меня и спасло. Правда потом и школу разбомбили. И снова от меня беду отвел мой ангел. Я в подвале учила уроки, готовилась к диктанту. Потом детский дом, кое-как закончила школу, меня сюда послали в институт поступать. Вот с тех пор и живу при этом Фонде, ожидаю оформления документов на гражданство и помогаю, чем могу.

Вошел отец, долго пронзительно смотрел на Лену, на меня, что-то проворчал себе под нос, из чего разобрал только одно слово — «испанка». Протянул мне руку и прогудел:

— Успеете еще наговориться. У вас вся жизнь впереди. А сейчас прощайся с девушкой и поехали домой.

Всю дорогу в машине отец молчал. Да и что он мог сказать такого, чего я не знал. В моей голове снова и снова прокручивались картинки из обеденных пророчеств, несколько раз прозвучали слова, словно сказанные моей испанской мамой: «Всё так и должно было случиться» — и ее ободряющая улыбка из будущего. Также молча мы поужинали голубцами, отец поглядывал на меня исподлобья, тихо ворча что-то под нос, я же витал в тех солнечных краях, откуда приехала Лена, откуда привезла сюда много света. Наконец я встал из-за стола и уединился в своей комнате. Забрался в википедию, где прочел следующее:

«Чтобы ослабить силы Крымского ханства, Екатерина Великая решила переселить из Крыма в донецкие степи крымских греков. Конечно, объяснялось это иначе: греков-христиан таким образом Россия избавляла от национального и религиозного гнета татар-мусульман. Императрица поручила всю операцию по переселению греков знаменитому полководцу Александру Суворову. Он со свойственной ему решимостью и смекалкой, недолго думая, мобилизировал в Азовской губернии 6000 воловьих подвод и в 1778 году за один раз перевёз 18000 человек.»

А вот и взаимное проникновение греков в среду испанских народов: «Как и многие другие земли на средиземноморском побережье Иберийского полуострова, Каталония была колонизирована древними греками».

Да они там все родственники – греки, испанцы, каталонцы. Отсюда и внешнее сходство гречанки Лены Хорошевой с моей испанской мамой. У них даже имена похожи — мамино Люсия (солнечная богиня) и Елена (солнечный свет).

А ночью, такой необычно светлой от блистания луны, от моих самых светлых воспоминаний из будущего — да, я рисовал портрет Елены и писал нечто фантастическое.

Мечты об Украине, той самой

Солнце огромное в полнеба, горячее, яркое — да, оно тоже здесь, всюду, сверху и снизу, отовсюду. Капельки пота на лбу, застывшие загустевшие, кажется навсегда, без них будто и не может быть по-другому. Запах травы, томный, перечный, там сладкая горечь полыни перемешивается с пьяным хлебным ароматом чернозёма. Соленый морской бриз наплывает на болотистые испарения воды с густой ряской на застывшей коже реки, на сомлевшей мембране запруды. Детские грёзы о латиноамериканском тропическом солнце прорастают сквозь терпкое шелковистое стелющееся серебро безбрежной украинской степи.

Откуда эти неясные, оранжевые мазки от широкой воды, от бегущей степи, от богатых городских застроек, утопающих в пышной зелени деревьев, роскошной палитре цветов — неужели всего-то из впечатлений от поездках в поездах, автобусах, автомобилях на юг, в сторону крымских холмов, укрывающих от северных ветров бирюзовую ленту теплой морской воды, в которой хочется плавать, нырять, плескаться под восторженные вопли детей с облупленным носами, обожженными до красноты щеками. В такие минуты наша планета кажется тесной для детской мечты, ведь здесь даже тысячи миль между южноамериканским и крымским берегами тают и сливаются в человеческое единство, где все мы братья и сестры, добрые соседи, готовые всегда прийти на помощь, поделиться хлебом, вином, оружием, песнями о свободе и любви.

Там, в глубине моего солнечного детства, шумят гостеприимные украинские застолья с борщом, салом, баклажанами под протяжные песни про «ничь, така мисячна, хочь иголки збирай», про «Днепр, до середины его редкая птица…», про «думку о соколе и чому я не летаю», про «ридна маты моя ночей не доспала» — и парубок, так же как я, целует теплые материнские руки в мозолях, а она смущенно прячет их за спину, не привыкшая кпроявлениям сыновьей благодарной любви. Там же сверкают карими очами юные украинки в монистах, венках и атласных лентах, а рядом буквально за стеной — испанки, креолки, индианки в пестрых развевающихся юбках с кастаньетами и веерами в загорелых руках, которых охраняют суровые бородачи с автоматами.

Здесь южноамериканские тропические пальмы, авокадо, кактусы, мирт, красное дерево, мангровые заросли, врастающие в непроходимые джунгли, — растут, проживают недалеко от украинских каштанов, акаций, шелковицы, вишни-черешни, стрельчатых серебристых тополей, черных кипарисов, задумчивых плакучих ив, пахучего лавра, корявых дубов, роскошных ясеней и буков.

Здесь рыщут ягуары, кричат носатые обезьяны, топают тапиры, замирают чуткие олени, ползают неуклюжие броненосцы, верещат попугаи, зависают у огромных цветов крошечные колибри, по земле ползают змеи с игуанами — а рядом, стоит лишь преодолеть с запада карпатский перевал, бродят украинские волы, зубры, маралы, рыси, лисы, барсуки, дикие коты, роскошные лебеди с индюками, аисты с гусями — с пафосными коршунами, галдящими сороками и молниеносными стрижами в синих небесах.

Тех самых небесах, откуда мой отец на военных самолетах кружным путем через третьи страны подвозит повстанцам оружие, а безумно красивая мама обнимает моё крошечное тельце в пелёнках, часами из-под руки глядит на раскаленное небо, в ожидании моего героического отца.

Здесь время растекается, скручивается, уплотняется, время то останавливается, позволяя рассмотреть и почувствовать на вкус каждую минуту, то срывается в бурный прозрачный поток, унося меня от младенческих пеленок — во взрослый мир ответственности, сладкой боли и горького счастья.

И всё это вполне мирно и гармонично проживает совсем рядом, в обширных теснинах моего детского сердца, размером с кулачок — и я живу этим, люблю, помню и буду помнить вечно.

Не важно, удалось ли мне поспать той ночью, только утром, пока на востоке разливалось рассветное зарево, мой «поток сознания» плавно перетёк в странный диалог, который носился фразами, подобно почтовым голубям, между Леной и мной:

— Как ты думаешь, наша встреча была предопределена, или это такая счастливая случайность, как говорят неверующие люди?

— Так это только у неверующих бывают случайности. Ты же знаешь, как говорят святые отцы, кто верит в случайности, тот не верит в Бога.

— Иными словами, смирись под десницу Божию, и чудеса станут повседневной реальностью.

— Да, это так. Только не надо бояться чудес, слышал ведь про чудобоязнь, а это серьезное психическое заболевание.

— Знаешь, когда я с помощью моей девяностолетней бабушки пришел к Богу, на меня чудеса посыпались как из рога изобилия.

— А меня к Богу привела война. Слышал поди, на войне нет неверующих. Когда смерть рядом ходит, понимаешь своё человеческое ничтожество, хрупкость, и обращаешься к всемогущему Богу и получаешь всё — и защиту, и кров, и еду, и воду, и взаимопомощь соседей, и… любовь. А с таким богатством уже ничего не страшно.

— А знаешь, я ведь давно тебя знаю. Я много часов провел в разговорах с тобой. Мы были единодушны — это так приятно.

— И я с детства в книгах и в кино встречала мужчин, которые мне нравились, но только сейчас я поняла, что в каждом мальчике, парне, мужчине я видела только тебя. Вот такого, живого, теплого, родного.

— Давай встанем рядом у зеркала, и мы увидим, что мы даже внешне похожи — глаза, волосы, цвет кожи, черты лица. Это, наверное, можно назвать генетическим сходством. Или глубинной родовой памятью. И знаешь, в такие минуты прозрения понимаешь, насколько мы все похожи — все желают счастья, света, радости. Всем хочется обнять ребенка, утешить его, обогреть, накормить, обрадовать.

— Ну, не все такие, если честно. Не забывай, есть и злые люди, желающие другим смерти. Правда. Их всегда меньшинство, да и назвать такого субъекта человеком вряд ли можно, учитывая, что человек — это чело, устремленное в вечность. А в вечности нет места злу, вечность принадлежит Богу, для которого любовь и милосердие — основа жизни.

— А ты не думал, почему на одних несчастья сыплются непрестанно, а другие всю жизнь проживают, словно под броней, в полной безопасности?

— О, да меня это волновало с детства, и только недавно до меня дошло. Помогли слова из Псалтыри Давида: «Уклонися от зла, и сотвори благо: взыщи мира, и пожени и» — вроде бы всё просто, а учиться такому придется всю жизнь.

— Ну да, у меня создается такой образ: две параллельные плоскости, они не пересекаются. На одной живут Божии люди, дети света, — на другой злые, жертвы врага человеческого.

— Зло часто выглядит очень даже соблазнительно — там красивые женщины, крутые мужчины, они хорошо одеты, приятно пахнут, весело живут, в комфорте и развлечении. А люди добрые чаще всего бедные, больные…

— Зато спокойные, радостные и с надеждой на лучшее будущее, а среди обеспеченных самый большой процент самоубийц, а уж истерики с рычанием от злобы и зависти — это у них вообще норма.

— И опять же — мы страдаем только до тех пор, пока не смиримся под всемогущую десницу Божию. А как смиримся – так и горю конец.

— А хорошо поговорили! Я получаю от таких бесед истинное удовольствие.

— И что характерно — я тоже! Спасибо тебе.

Желание узнать будущее

В той части головного мозга, что отвечает за иррацио, появилась легкая чесотка. Какое-то время на неудобство пытался не обращать внимания — мало ли проблем у совремённого молодого человека — но потом сдался, присел на лавку в тенистом скверике и углубился в омут проблемы. Сначала собрал обрывки информации. Получился список, на удивление серьезный.

Отец усомнился в том, что мы с будущей женой проживем полноценный срок.

Евдокия велела не надеяться на земное счастье, но устремиться в будущее переселение в Небеса.

Елена несколько раз поднимала тему смерти, мол она всегда рядом и, готовность к ее принятию должна быть спокойной и деловой.

Серафиму Саровскому в течение подвижнической жизни тридцать раз являлась Пресвятая Богородица, которая ему подробно рассказала о будущих событиях в России. Сам преподобный тоже делился с любимицей схимонахиней Марфой, которой пророчил стать настоятельницей небесной Дивеевской обители. Правда потом, узнав о том, что она поделилась с сестрой одним из пророчеств, расстроился и сказал, что за это нарушение ее уста сокрушатся. Это и случилось спустя век, когда в 90-х на вскрытии мощей камень упал с высоты откоса на череп Марфы, сокрушив ровные зубки. Отсюда вывод — преподобный Серафим получил таковые дары за свое тысячедневное стояние на камне. Он не стал суперменом, не летал по небу, не поднимал на высоту тяжести — наоборот, до конца жизни был согнутым инвалидом, опирался на палочку, зато обрел такую благодать, что исцелял умирающих, выслушивал пророчества от Пресвятой, получал из Её рук малиновый куст из рая, вырастил и ягодами кормил монахинь во исцеление и укрепление веры, и даже немало пророчеств дошло до нас. Итак, вот последовательность: подвиг покаяния — обретение благодатного дара — переход из обычного состояния души в ангельское, перемещение земного человека в царствие небесное, прозрение сквозь века. Фактически — перемещение по времени. Отсюда еще вывод — Бог видит человеческую историю из вечности, как неразрывную цепочку событий от создания человека до всеобщего суда и дальше, в необозримое будущее. Отсюда — пророчества, их исполнение через подчинение воли Божией. Отсюда чудесный вывод — смерти нет, жизнь вечна и прекрасна, если, конечно, жить в лоне любви Божией. И впереди еще столько интересных дел, событий, свершений. Да и любить Бога и ближних мы ведь только учимся.

Что есть вышеестественное состояние человека? Выходит, это независимость от требований тела, от жестких рамок времени и законов физики. Вот-вот-вот, пошло-поехало — наука, в качестве накопителя знаний — не есть нечто незыблемое, полезное. Не зря же слово знания переводится на греческий, откуда пришла к нам вера, как демон. Не зря же Исаак Сирин утверждал, что знания убивают веру. Вот где про это: «Вера требует единого чистого и простого образа мыслей, далёкого от всякого ухищрения и изыскания способов действия. Дом веры есть младенствующая мысль и простое сердце… Знание же ставит сети простоте сердца и мыслей и противится им. Знание сопровождается страхом, а вера — надеждою.»

Итак, чудеса, вышеестественное состояние, сила молитвы — позволяют верующему человеку, уподобляясь Богу, перемещаться по времени и пространству. Вопрос, для чего? Чтобы открыть кому-то будущее и подобно Марфе получить наказание? Чтобы вмешаться в течение истории, отменяя трагические события? Но даже из фантастики мы знаем, что эффект бабочки может привести к беде. Может быть, ради предупреждения?..

Мое стремление узнать будущее наказано жестоко и бесповоротно. Ты хотел увидеть это — получай, хрипел мой темный двойник, тень моего солнечного тропического младенчества. Любишь сериалы — получи рефрен с повтором.

Огромный бронированный вездеход сейчас казался крошечным. Пространство, которое должен во что бы то ни стало преодолеть для спасения горстки храбрых воинов, жадно пожирал мой железный конь.

Самое противное то, что моё пространство было пронизано ярким солнцем мая! Отовсюду ко мне тянулись ростки возрождающейся после зимы жизни! Я так долго ждал этого мая! Такие планы строил! У меня даже появилась своя майская молитва — там всё было про благодарность Господу, про торжество жизни, про мою бурлящую молодость!..

Какие-то три километра от нашей передней позиции до их укрытия мы с бронированным жеребцом преодолевали сквозь ураган пуль и снарядов, сквозь непрестанный огневой шторм. Наши бойцы почти все полегли, кто навсегда, кто трехсотым номером с конца. Рация разрывалась от воплей: «Снарядов! Воды! Хлеба! Бинтов!», я отвечал им: «Ребята, я остался один. Обязательно дождитесь, я скоро буду!» Лейтенант, который помогал подтаскивать ящики в автомобиль, сначала расстался с левой рукой, потом с коленом правой ноги, потом с возможностью передвигаться. Пока он держался на адреналине, презирая боль и потерю частей молодого тела, он подтаскивал снаряды, двигая перед собой по песку коробки с провиантом, но вот просвистела порция свинца, выпущенная игривым пулеметчиком в такого же как он зеленого юнца в нашивках — я видел в бинокль этого пьяного хулигана — и мой последний помощник затих, упёршись упрямым лбом в предпоследний деревянный короб с аккуратно уложенными минами смешной восьмидесятки, дожившей с середины прошлого века до наших дней и ночей.

Я схватил ящик, обеими руками, опираясь на одно колено, третьей и четвертой руками поднял коробку с водой и хлебом, помогая вторым коленом, или третьим — сбился со счета — и кое-как закинул груз в разверстую пасть моего бронированного монстра.

«Однажды после молитвы сел я и думаю: неохота мне помирать. И получаю ответ в душе: это потому, что ты мало любишь Меня», — написал Силуан Афонский. Вопрошаю себя, а ты достаточно любишь Спасителя своего? Вопрос замирает в тишине. Ответ не спешит…

Сердце ритмично выстреливало кратенькую, тем не менее сильную Спасительную молитву на крови. Из умоляющих глаз любимой, вспыхнувших на внутреннем мониторе, на меня взглянул мой Господь — Он рядом, как в детстве отец, хоть и был он в тысяче миль от меня. Я не один, не брошен в ураган в качестве щепки, если со мной Господь Сил.

Бросил тело в кабину, протер лобовое стекло, снял с тормоза, газанул на пределе, мотор обидевшись на меня жалобно взвыл, выдернул броневик из лужи и помчал вперед, к ребятам, что держали оборону из последних сил.

В такие минуты время растягивается, как резиновый жгут. Ты его пинаешь, лягая педаль газа, а оно на зло тебе, суетливому потному мальчишке, обгоревшему до пузырей под жгучим тропическим солнцем северного полушария, растягивается, шипит и мстит, как умеет. Снова оживает моя рация: «Ну, где ты там? Перекур устроил, что ли?» — пытается очень смешно шутить мой визави, что в паре километров от меня. «Еду! Жди, юморист!» — то ли рычу, то ли рыдаю, чувствуя приступ лютой беспомощности, при эдаком мощном стальном жеребце.

Вырулив на горку, чтобы сразу нырнуть в лощину у кромки леса, я вполне ожидаемо получаю щедрую порцию свинца по лобовому стеклу, потом слева, да еще и сверху миной скользящим ударом по крыше кабины. Перед глазами вспыхивает наглая улыбка юного свинопаса из уничтоженного хутора, только мне не до него, и не до его хрюшек, давно пристреленных и съеденных такими же голодными хуторянами, как этот веселый хлопчик, довольно меткий, подлец. Из-под каски струится теплый ручеек алой жидкости, попадает в рот, чувствую сладко-соленый железистый вкус своего растревоженного нутра. В моей красной струе имеются молекулы той самой крови Спасителя, которая «сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов». Стекло, по инструкции пуленепробиваемое, наполовину осыпалось, из прорехи на меня пахнуло горячим ветром и следующей порцией свинцовых жал. На этот раз досталось моему правому плечу и мочке уха — издевается парнишка, что ли!

Вылетаю на пригорок, за которым вдавили себя в грязный песок мои герои — а героев-то и нет. «Эй, вы где?» — ору в микрофон рации. Совсем другой голос отвечает спокойно, гулко, будто из подвала: «Мы тут удвох остались. Пока ты ехал!» — «Ну, извините… Вы бы прикрыли меня, пока я разгружаться буду», — уговариваю неизвестно кого. — «Мы вже туточки, не хвылюйся!»

Ураган затих, мой железный конь встал, скатившись в ложбинку, подальше от тира, в котором мишенью были, простите, мы с моим железным конем. «Удвох» распахнули багажник и принялись бойко шуровать среди ящиков и коробок. Я вареной сарделькой мягко вывалился из кабины, продырявленной со всех сторон, в теплую лужу грязи и погрузился в жаркое пространство, залитое в полнеба оранжевым тропическим солнцем. Горячие лучи заката прожгли острую боль в теле, простреленном веселым парубком в пяти местах, включая лоб. На этот раз — увы, не привычные с детства капли пота, — а запекшаяся кровь «Нового Завета», пополам с моей, тварной, а потому смертной — застыла на лбу, разлилась по песку, смешавшись с мутной водицей лужицы, растеклась по небу, по земле и воспарила к торжествующим Небесам, требуя — не злобного отмщенья, но блаженного прощения.

«Однажды после молитвы сел я и думаю: неохота мне помирать. И получаю ответ в душе: это потому, что ты мало любишь Меня», — написал Силуан Афонский. Вопрошаю себя, а ты достаточно любишь Спасителя своего? Вопрос замирает в тишине. Ответ не спешит…

Усеченная часть «моего солнечного тропического младенчества» — моё призрачное сознание вспорхнуло, взлетело над растерзанным дырявым телом, зависло над майским лесом, пахнущим томленой в теплом молоке хвое, улыбнулось и устремилось навстречу большой вечной любви. Вот и ответ!

Отныне, этот видео-рефрен станет меня преследовать почти каждую ночь, а иногда и днем — пока не превратится в реальность, впрочем, не такую уж и страшную. Как говаривал мой старик, предупрежден, значит вооружен. Значит мое вооружение в этом случае — спокойное принятие любых событий, даже если они могут показаться смертельно опасными, опасными до смерти.

Часть 2

Новый уровень

Духовного наставника нашел, прости Господи, «случайно». Почему так? А потому, что от одного святого человека услышал: «Кто верит в случайность, тот не верит в Бога». И все-таки это случилось! Как тогда бабДуся сказала, духовника тебе сердце подскажет. Вот после всенощной стою в очереди исповедников, смотрю на священника и слушаю сердце. Батюшка именно такой как надо — седобородый, спокойный, высокий, даже красивый. Для меня последний аргумент вовсе на последний — в раю все красивые, значит этот ближе всех к райскому совершенству. Однако и моя очередь подошла. Оглядываюсь, чтобы испросить у сзади стоящих прощения — а никого и нет, куда-то все подевались… Пока шагал к батюшке, он поднял голову, и я узнал его — он принимал участие в отпевании новопреставленной Евдокии на кладбище. Это после его молитв вышло солнце, откуда ни возьмись появились птицы на ветвях, да так весело зашлись пересвистами, а еще белочки запрыгали по еловым ветвям, и радуга засияла на небе. Помнится, меня это убедило в том, что наша бабушка «не из простых», а «подпольная святая», как подумал тогда, улыбаясь.

— Твое святое имя — Алексий? — спросил батюшка. Я кивнул. — Так значит тебе Евдокия передала черную книжечку? Я снова тряхнул головой. — Мы с тобой тезки.

— Очень приятно, отец Алексий, — прохрипел я.

— Книжку открывал?

— Да, почитал немного, только почти ничего не понял. Верней, не усвоил.

— Это нормально, — сказал священник. — По мере воцерковления, будешь понимать с каждым днем всё больше. Пока ты ко мне топал, у меня вот тут, — она указал на область сердца, — возникло первое к тебе наставление.

— Внимательно слушаю.

— Ты ведь у нас из военных…

— Вообще-то я штафирка, как называет меня отец.

— На войне, знаешь ли, кому-то и снаряды подтаскивать тоже нужно. Но я сейчас не об этом. Тебе придется заниматься снабжением военных, учить их кое-чему…

— Мне? Учить? Да кто я такой!

— Не перебивай. …Но самое главное — молиться о солдатиках. Они сейчас такие, что сами молиться не способны. У них как-то больше мат-перемат получается — а это страшный грех! Читал, может, в черной книжке, что из-за матерщины четыре миллиона солдат погибнут. Так вот тебе моё первое слово. — Отец Алексий вздохнул, помолчал с минуту, продолжил: — Чтобы воплотить в жизнь твоё предназначение, необходимо научиться защищаться самому и охранять тех солдатиков, которые окажутся рядом.

— Охранять? Мне? Солдат?

— Да, Алексей. — Батюшка показал пальцем на мою сумку через плечо. — Там, в книге Евдокии, имеется всё, что нужно. Я лишь хочу направить мысль. Послушай. В духовной жизни существует два полюса. На одном — Антоний Великий, молившийся в пещере 70 лет. У него ничего и никого не было рядом, кроме Бога. Он жил молитвой, она его кормила, согревала, даровала непосредственное общение с Богом… и с Его противником. Увы, даже великие святые испытывали на себе агрессию врага человеческого. Чего уж нам ожидать… На другом полюсе — тот самый, кто возопил: «Вознесу мой престол выше престола Божиего!» — после чего был низвергнут с небес в преисподнюю, откуда до сих пор гадит людям. Итак, с одной стороны вера в Бога — с другой, ненависть врага ко всему живому. Вот между этими полюсами все мы и…

— …Болтаемся, — подсказал я.

— Ну да, примерно так, — улыбнулся отец Алексий. — Твоя задача — максимально приблизиться к полюсу Божиему, да там и утвердиться навечно. Тогда Господь защитит и тебя, и твоих близких, и всё даст — хлеб и вино, радость и мир.

Вдохновленный отцом Алексием на подвиги, я принялся копать духовные залежи черной книжицы, писания святых отцов, учился молиться настойчиво и не рассеянно. Между тем приближалось время испытания моей проф-принадлежности — срок первой командировки.

Отец, наблюдая за моими приготовлениями, всё больше сомневался во мне. Я объяснял ему про ограждающую благодать, говорил о покрове Божием — он только отмахивался. Я не осуждал старика, не известно, как бы я переживал за сына, отправляя на войну, в каком бы то ни было качестве — в конце концов, пулям и снарядам все равно кого убивать, военных или мирных, суперменов или младенцев.

Отец принял на себя отдельное направление снабжения фронта. По старой привычке, использовал нелегальные схемы поставки, личные связи с очень высокими начальниками из силовиков, поэтому покрыл тайной всё, что мог. Я даже своей Леночке ничего рассказать не мог. Впрочем, это было к лучшему — не хватало еще и девушку заставить волноваться. Одного отца достаточно.

Наконец, однажды в нашем доме появился человек в штатском, с военной выправкой, с лицом, «высеченным из гранита». В отличие от отца, был немногословен, скуп на жесты, но при всем наружном аскетизме и даже простоте, от него веяло такой силищей, что в его присутствии я заробел.

— Вот, сын, познакомься, — торжественно представил его отец, — полковник Громов, Александр Иваныч. Мы с этим офицером еще со спецшколы знакомы. Рука об руку служили во всех горячих точках. Я попросил его подстраховать тебя, хотя бы на первых порах.

— Алексей, — произнес я, пожав его крепкую руку. — Смиренно подчиняюсь родительской воле, хоть если честно, считаю такую опеку излишней.

— Это правильно, — прогудел супермен густым баритоном. — Отца необходимо уважать и относиться к его заботе с благодарностью. Я же со своей стороны, постараюсь быть малозаметным и максимально полезным.

Так получилось, в первую мою командировку я чувствовал себя не только под покровом Божиим, но и словно закованным в броню — наш молчаливый полковник отводил всевозможные препоны. Нам безропотно открывали все двери, пропускали через самые суровые приграничные пункты пропуска. Трижды на нашем пути возникали вооруженные, то ли партизаны, то ли бандиты — только стоило полковнику слегка взмахнуть рукой, как их словно ураганным ветром сдувало.

— Александр Иванович, как это вам удается?

— Таким приёмам нас еще в спецшколе учили. Пси-фактор — слышал про это?

— Слышал, конечно, но на практике еще не встречал. — Повернулся к Громову и спросил о том, что меня давно мучило: — Скажите, а мой отец владел силой психического воздействия на расстоянии?

— Конечно! Мы с ним вместе зачет сдавали. Он был великолепен!

— Почему же отец не мог отвести смертельный удар по маме?

— Думаю, он лишился той силы из-за любви. Видишь ли, специалисты, которые нас учили воздействию психическими энергиями, были монахами. Их выращивали с детства. Прежде чем выйти на высший уровень, их отбирали одного из тысячи. Такой строгий образ жизни вели, что мало кто выдержит. Согласно их учению, любовь к женщине ослабляет в энергетическом плане. Зато Андрею удалось встретить свою единственную любовь, а это у нас бывает крайне редко. Если честно, то на моей памяти ни у кого не было. Так что одну силу потерял, другую получил. Мы ведь ему все завидовали, так что… Ну, а кому жить, а кому в рай — это не нам решать, это уже область Божиего провидения.

— А меня научите? — внезапно спросил я, подавшись к нему.

— Тебе не надо, — таинственно произнес он. — У тебя свои приемы воздействия психическими энергиями есть. Благодать называется. Вот и совершенствуй свои навыки. Должен признаться, ты нас защищал на 90%, а мои — только 10%. Думаешь не заметил, как ты сосредоточенно молишься? Вокруг нас даже воздух сгустился. Кстати, ты заметил, благодать — мощная сила, но она действует избирательно. Ни один прибор в машине нашей не вышел из строя, зато врагов отбрасывает будто взрывной волной. Я не удивлюсь, если ты и пулям огибать нас велишь, траекторию меняешь. Никого мне не было так легко охранять, как тебя, Алексей. Ты защищен побольше меня. Так твоему отцу и доложу. Пусть успокоится ветеран. — Он помолчал, раздумывая признаться или нет, наконец решился: — Ты пойми, Алексей, нашему поколению верить в Бога не позволялось. Дорога в храм была закрыта. Мы, прости Господи, духовные инвалиды. Так что на вас вся надежда. У вас за плечами такая сила, такая мощь — нам такая и не снилась. Это совсем другой уровень — всепобеждающий!

Наш внедорожник летел на предельной скорости, но нас ни разу даже не тряхнуло. Полевой командир в потертом камуфляже остановил нас, умоляя дальше не ехать, разгрузить автомобиль у него, подальше от «передка». На что полковник Громов, небрежно махнул рукой в спецназовской перчатке, сказав:

— Не волнуйся, капитан, нам приказано доехать до самого Головы, значит доставим груз прямо ему в руки. Позвони комдиву, пусть встречает нас, — глянув на часы, — через четырнадцать минут.

— Ну смотри, полковник, — крякнул капитан. — Я вас предупредил.

Ровно через указанное время наш автомобиль на максимальной скорости прямо по аппарели въехал в укрепленный командный пункт и встал за полметра до крайнего дальномерщика, который и внимания на нас не обратил. Нам навстречу вышел прославленный комдив, на ходу отдавая приказ разгрузить, заправить и накормить.

— Вовремя подоспели, — сказал Голова, обнимая нас по очереди. — Снарядов на полчаса хорошего боя осталось. — Прислушался, удивленно констатировал: — А вы нам, кажется, передышку привезли. Слышите, как тихо?

— А у нас всегда так, — негромко сказал полковник. — Где мы, там всегда порядок.

— Так, может, подольше останетесь? Мы бы хоть в бане помылись, а то все некогда.

— Не волнуйся, комдив, — уверил Голову полковник. — После нашего отъезда до самой ночи будет спокойно. А нам, ты уж прости, следующую партию сопровождать необходимо. Мы ведь в голове колонны, за нами еще семь машин следует.

— Ну вы меня поняли, да! — воскликнул комдив. — Вы теперь у меня будете самыми дорогими гостями. — Потом взглянул на меня, подвел ближе к свету, крикнул за левое плечо: — Васыль, принеси-ка фото с давешнего капища!

— Какого, простите, капища? — спросил я удивленно.

— С того самого, сатанинского. Мы с утра взяли штурмом одну землянку в три наката, а там нацики соорудили жертвенник своему черному богу. Нацики сбежали, а капище осталось. — Взял в руки фотокарточку, еще раз сравнил с моим лицом. — Видишь, хлопчик, твоё фото, я не ошибся.

Я рассмотрел фотокарточку, то был мой портрет из выпускного школьного альбома. Нам их каждому вместе с аттестатами вручали.

— Вот оно что! — сказал я. — Видно, моя школьная любовь перешла на сторону ваших врагов. Лилия ее имя. А что все это значит?

— Как что! — воскликнул комдив. — Хочет Лилечка сделать тебя жертвой своему черному богу. Вы, если встретите нашего батюшку, пригласите сюда, нам бы сжечь капище, да место это святой водой окропить. А тебе, парень, нужно быть осторожным. Видишь, как им нечистая сила помогает — успели сбежать, будто им предупреждение было. Оттуда. — Он ткнул пальцем в земляной пол.

— Наша сила Божия посильней их нечистой будет! — произнес убедительным баритоном полковник.

На передовой я побывал повторно через неделю, как только собрали автоколонну с боеприпасами, медикаментами и тушенкой. На этот раз попытался рассмотреть и оценить себя со стороны.

Мой Алексей был спокоен как приговоренный к казни на эшафоте. Рядом с ним воинам было спокойно. Он касанием руки останавливает кровь и боль. Командиры просят остаться еще на месяц, ну хоть на три дня, прости, брат, что не принимали тебя всерьез.

И я остался. И меня подстрелили на третий день. Нельзя сказать, что не было предчувствия, на войне близость смерти всегда рядом, в солнечном сплетении, и только спокойствием и покорностью под десницу Божию можно подавить страх и победить. Сначала переступить через свой страх, потом побить врага. Также я понимал, именно мне суждено стать жертвой — одному, чтобы остались жить многие, чтобы их потом назвали непобедимыми. Только вопрос — жертвой выжившей или… не совсем.

Меня наскоро перевязали, вкололи обезболивающего с антибиотиком, я выпил фляжку святой воды, бутылочку освященного елея от мощей святителя Николая Чудотворца из итальянского Бари. Вокруг меня раздавались взрывы, свистели пули, мотор броневичка подо мной ревел на пределе — всё это упорядоченное безумие отгоняло страх. Даже прижиматься к земле от пуль и осколков перестал — некогда. Раньше в кино про войну я видел такое, и мне эта разудалая храбрость представлялась фанфаронством, но вот я и сам такой беспечный — и ничего, нормально. На своем опыте узнал, что значит несокрушимый покров Божий, что такое триумф крепкой веры и спасительной надежды.

Верность моего выбора подтверждалась тем, что мне именно сейчас остро захотелось жить. Внезапно, каждая нежная травинка, скромный полевой цветок, улыбка ребенка, спящий кот на солнце, полет стрижа и чирикание воробья, синева неба и сочные краски заката солнца — вся эта романтическая только вчера чушь — стали дороже всего на свете, даже моей собственной жизни. Я смотрел на молодых солдат, девчонок в бронежилетах и отчаянно желал, чтобы и они полюбили жизнь в самых простых проявлениях, чтобы им удалось вынести из войны не ожесточение и гордыню победителя, а бережное отношение друг к другу, к будущим детям, к тем красотам земли, которыми Бог так щедро и незаслуженно одарил нас.

Как и обещал отцу Алексию, собирал солдат и от имени военного священства просил, умолял — не материться, не сквернословить, не ожесточать сердец. Кто-то выслушивал и, наверное, делал выводы, но чаще наблюдал на лицах высокомерную усмешку, мол, кто ты такой, штафирка сопливый, чтобы учить нас, ветеранов. Предупреждал меня батюшка и об этом, тогда просил командиров дать списки военнослужащих, хотя бы просто имена, но и эта тихая просьба часто тонула в грохоте войны. Тогда оставалось молиться согласно «плану Б», то есть «прости, помилуй и защити, Господи, воинство православное, имена ихже ты Сам ведаешь» — даже такая молитва приносила мне успокоение, им — спасение. Тут главное — упорство и ежедневность, даже когда глаза слипаются, но сердце бдит и даже во сне пылает огненной мольбой к Всемилостивому.

Вернувшись из второй командировки домой, закрылся в ванной, раздевшись, рассмотрел ранение перед зеркалом — как говорится, «зажило как на собаке», только едва заметный белесый след вроде просвета на лейтенантском погоне. Это хорошо, подумал про себя, значит пугать отца и маму Олю не придется — да и погрузился в теплую пенистую воду. О, блаженство!..

Лилия — цветок ядовитый

Мирная лилия - общее название для вида Spathiphyllum cochlearispathum. Растение характеризуется длинными широкими листьями и красивыми белыми цветами. Несмотря на всю эту красоту, мирная лилия ядовита.

Планета растений

Грузчики устроили бунт. Проклиная начальство, ругаясь на чем свет стоит, отправились в пивбар пропивать аванс. Водитель грузовика сидя в открытой кабине, свесил ноги наружу, издевательски наблюдая за попытками Лены Хорошевой найти грузчиков, хоть бы и пьяных. Девушка предложила водителю деньги из своей зарплаты, но тот, увидев с точки зрения москвича мелочь, фыркнул, отрицательно покачав головой в бандане. Узнав южнорусский фрикативный говор, Лена всё поняла, открыла задние двери кузова, и сама принялась выносить коробки с тушенкой, складывая у стены. Как всегда в таких случаях, время тянулось как нельзя медленно, девичьи руки болели, ноги подгибались, а количество коробок в кузове убывало медленно. Лена про себя молилась покровителю путешественников Николаю Чудотворцу, покровителю торговли Иоанну Сочавскому, Ангелу хранителю. Пот заливал глаза, тело, казалось, вот-вот откажется подчиняться, каждая мышца, каждая жилочка умоляла о покое — и вдруг на склад ворвались двое подвыпивших грузчиков, из числа бунтарей, мягко оттолкнули девушку, один бросился на водителя, от души треснул его по наглой физиономии, обругал грязными словами, и буквально за пятнадцать минут освободили грузовик от вороха коробок.

В ту минуту и заверещал зуммер телефона в кармане. Девушка непослушной рукой достала старенькую Нокию, включила и приложила к уху.

— Леночка, дочка, это ты? — прозвучало будто из другой жизни. — Думаешь, забыл мою спасительницу?

— Товарищ комдив, как вы меня нашли? Вы в курсе, что меня отправили на Большую землю учиться?

— Да всё я знаю, — проворчал Голова. — У меня разведка зря твою тушенку не ест, все докладывает. Я ведь чего звоню, дочка! Был у меня твой Алексей, отличный кстати парень. Одобряю и благословляю.

— Как был? Мне он ничего не сказал. Вот конспиратор!..

— Не забывай, Лена, помощь с Большой земли до сих пор полулегальная, так что конспирация, увы, необходима. То, что я с тобой сейчас говорю уже на грани фола. Но у меня тут чрезвычайная ситуация. Видишь ли, когда твой Алексей приезжал ко мне со своим мордоворотом, я ему показал его фотографию, обнаруженную на капище черного бога, которому язычники поганые поклоняются. Сами-то они тогда сбежали…

— О, Господи, спаси и защити! — простонала Лена, почувствовал неладное.

— Алешка мне сказал, что это фото из выпускного альбома его школьной знакомой по имени Лиля. Сия девица переметнулась к нашим врагам, а нашего парня назначила жертвой чернобогу. Но ты не волнуйся, мы прошлой ночью зашли в зеленку, где был ихний схрон. Ты же помнишь, здесь всюду степь кругом, а рощица та единственным местом была, где они могли укрыться. Ну мы туда наведались и Лилечку с подельниками взяли. Сейчас она в погребе связанная сидит и ругается как бесноватая. Мне наш батюшка запретил ее в расход пустить, сказал, мол, не бери грех на душу, мол тебе она ничего плохого не сделала…

— Всё, комдив, я поняла! — крикнула она в трубку. — Выезжаю, ждите завтра к обеду.

— В добрый путь! — прозвучало в трубке сквозь щелчки пуль и вой минных разрывов. — Осторожней! Береги себя.

Пока Лена ехала в штабном внедорожнике, который «выбила» с помощью Лешкиного отца, вспоминала как сидела у кровати раненого комдива, изо всех детских силёнок желая ему выжить. Тогда на героического командира Голову совершили повторное покушение. Автомобиль превратился в решето, сам получил двадцать «дырок», как он в шутку называл смертельные ранения. Леночка, узнав о ранении своего любимца, сидела с ним и днем и ночью. Меняла повязки, научилась колоть обезболивающие и антибиотики — но и, конечно, молилась как могла. Однажды комдив очнулся от шока, открыл глаза и увидел рядом девочку, державшую руку на простреленной груди.

— Так вот кто звал меня обратно на землю! — прошептал он. — Слушай, дитя, а ты случайно не ангел?

— Нет. Что вы, какой там ангел, — пропищало дитя смущенно. — Я Лена. Сижу тут и за вами ухаживаю. У нас не хватает врачей, вот я и помогаю.

— Ты, Леночка, кричала так громко, что грохот войны перекрывала.

— Это не я, — прошептала Лена. — Меня батюшка научил молиться. Вот я шепотом и просила вас выжить.

— Ну спасибо, милая девочка, — все тише, теряя силы, произнес раненый. — Я постараюсь… вернуться в строй. — И отключился.

Тогда комдив удивил всех — врача, медсестру, батюшку, ополченцев. Лена же в те дни получила уверенность в силе молитвы, и уже всегда в первую очередь прибегала к этому чудесному средству.

И сейчас, пока автомобиль пожирал километры асфальта, бездорожья, ночной тьмы и утреннего восхода робкого солнца — девушка Лена молилась об одном: о вразумлении заблудшей Лилии и победе добра над злом. Маленькой победе немощного добра над великим жестоким злом. И уверенность ее росла, а страх за жизнь своего Алешки отступал.

Как и в случае с командировкой Алексея с полковником, перед ними открывались ворота, поднимались шлагбаумы, разбегались вооруженные люди в черном, мотор гудел бесперебойно, водитель с пассажиркой молчали, но в этом молчании было столько слов, что хватило бы на серию книг о войне и мире, ненависти и любви.

Их встретил комдив, он распахнул объятия, обнял по очереди водителя и Лену, предложил отдохнуть с дороги. Девушка отказалась и попросила показать пленницу. Голова щелкнул затвором и протянул свой пистолет Лене — на всякий случай.

Когда они спустились в подземелье, Голова включил свет и застыл за спиной Лены, чуть сбоку. Пленница лежала на спине, мирно похрапывая, спала. А она красивая, подумала Лена, а впрочем, разве мог Леша влюбиться в другую. К тому же в чертах спящей наблюдалось сходство и с самой Леной, все тот же типаж — греко-испанский. Не удивительно. Вдруг Лена почувствовала легкий укол ревности, ведь эту Лилю знал Алексей еще до их знакомства, и кто знает, что между ними могло случиться…

Голова кашлянул, пленница очнулась, стерла умилительную улыбку с красивого лица, вгляделась в Лену — и все поняла.

— Так вот, значит, на кого меня Лешка променял, — произнесла она спокойно. — А ты ничего, красивая. — Потом вдруг взорвалась: — Только ничего у вас не получится! И не надейся! Ты думаешь, взяли меня в плен, закрыли в подвале — и всё, справились? Да не тут-то было! Как в первый раз сбежала, так и сейчас будет. Вы просто не знаете силы нашего чернобога — он тут самый главный! А вы все — черви бессильные, мокрицы бледные.

Лена стояла в трех метрах от разъярённой пленницы, наблюдала за ее нервными движениями, за превращением красивого девичьего лица в искаженную злобой маску — и молча про себя по привычке молилась. Чем дольше молчала Лена, чем спокойней она была, тем более ярилась и гневалась Лилия.

— А знаешь, что я сделаю с твоим женишком? О-о-о, ты даже в страшном сне такого не видела. В самом ужасном триллере не смотрела. Я его привяжу цепями, вот как вы меня сейчас. У меня есть набор инструментов профессионального хирурга. Специально для моего Лешеньки приготовила. И медленно, с наслаждением приступлю к его мучениям. Сначала, конечно, оскоплю его, чтобы даже шансов не было остаться мужчиной, чтобы даже и не мечтал жениться на тебе. Если после того, как лишится мужского достоинства, он не сломается, я ему личико его красивое на ленты порежу, глаза выколю, пальцы — один за другим — переломаю. А! вот еще чего вспомнила — меня старшие товарищи научили — я его бутылкой из-под шампанского изнасилую. Как мне говорили, это мужика ломает на раз.

Лиля с каждым словом становилась все более похожей на ведьму, она даже лицом почернела. Волосы взмокли и стали похожими на извивающую копну черных змей. Зашипев по-змеиному, она воспряла, натянула до предела цепи, вмурованные в бетонную стену, и вскричала:

— Думаешь, я тебя лишу удовольствия понаблюдать за этими мучениями! И не мечтай! Я тебя поймаю и к нему приведу, да на цепь рядом с ним посажу. У него на глазах тебя разрисую. Есть у меня такой скальпель, так я с ним такие художества научилась делать — закачаешься! Потом ты по кругу пойдешь. Тебя попробуют все мои братья по вере. А когда ты сама запросишь, чтобы тебя убили, я накачаю наркотой твоего Лешеньку и вложу ему в руку топор острый. Чтобы он тебя на мелкие кусочки порубил, а потом и съел.

Ну всё, достаточно, пронеслось в голове Лены. Нет у этой бесноватой никаких шансов. Как, впрочем, и у тех, кто попадет ей в руки. Ожил пистолет, сам по себе выпустил три выстрела. И только с последним выстрелом обмякло тело пленницы, и она вернулась в состояние безмятежного сна, в котором пребывала с полчаса назад.

Лену подхватили сильные руки и вывели из подземелья наружу, на свет. Как и в прошлый раз, установилась тишина, только птички попискивали, да пчелки жужжали. Она вдохнула полную грудь свежего воздуха. Оглянулась. Рядом стоял Голова и водитель — оба спокойные, как белые слоны.

— Можно вас попросить, товарищ комдив, — произнесла Лена глуховато. — Вы только Алексею ничего об этом не рассказывайте. Ну, может только после того, как меня Господь заберет. Думаю, я не из тех, кто будет долго наслаждаться семейным счастьем.

— Ну, Леночка, это уже не нам решать. Долго ли, коротко ли — это как Бог даст.

— Если ты готова, можем возвращаться назад, — сказал водитель, поглядывая на часы.

Попрощавшись, они тронулись в обратный путь. Только на этот раз Лена свернулась калачиком на заднем сиденье и спала, как дитя. А снился ей Алексей. Он улыбался ей и благодарил, осыпая цветами.

На юг, в тропики

Купе нам досталось, прямо скажем, очень удобное — с двумя мягкими диванами, зеркалом, багажным отделением, да еще и с крошечным душем. Лена бросила на меня взгляд, вопрошающий, а это не слишком? На что я кивнул, мол, все нормально, приказано отдыхать качественно, так что отдыхай, а я при тебе, прицепом так сказать. Лена легонько вздохнула, согласно кивнула — приятный характер все-таки — присела к окну, наблюдая уплывающий перрон с провожающими, энергично размахивающих руками. Перед отъездом навалились дела, нуждающиеся в завершении, мы устали, поэтому, отпустив проводницу, сразу прилегли на расстеленные постели и как-то естественно и синхронно прикорнули.

Разбудил нас дядя Гена. Он вежливо постучал в дверь, откатил ее, заглянул, улыбнулся, предложил отобедать. Ополоснув лица, пригладив волосы, покорно проследовали за отцовским другом. Пока пробирались в вагон-ресторан, он успел кое-что доложить:

— Я уже заказал горячее, чтобы не ожидать заказа. Там собралось много народа. А я поехал с вами, чтобы сопроводить, кое-что напомнить, ведь ты, Алеша, давно у нас не был. Ну и, конечно, обещал отцу обеспечить охрану и предложить программу-минимум. Так что не обижайся на своего старика, ему так спокойней. Да и вам тоже.

— А Паша с Таней там будут? — спросил я.

— Да кто их знает, — пожал плечами дядя Гена. — Я им доложил, что вы едете в отпуск, а что они там решат, не знаю. Так что особо на их компанию не надейтесь.

Он подвел нас к столу, заставленному тарелками с парящими блюдами. Кроме нас в ресторане сидели только двое солидных господ и пара молодоженов — эти были настолько поглощены общением, что даже голов в нашу сторону не повернули.

— Остальных, видимо, разогнали, — предположил дядя Гена, пожав плечами. — Кажется, догадываюсь из-за кого. — Метнул взгляд в сторону пузатых господ, усиленно накачивающихся спиртным. — Кстати, можем и мы позволить себе по бокалу вина. Лена, ты не против?

— Когда это гречанка отказывалась от вина! — улыбнулась невеста.

— …И наполовину испанец! — добавил я. Ускоренно прочитал «Отче наш», перекрестил яства и питие, сели.

— Тогда предлагаю несколько пригубить за удачный отпуск, — предложил тост старший товарищ. Мы чокнулись и с аппетитом набросились на харчо, шницеля и салаты, не забывая посматривать на проплывающие пейзажи за окном, весьма красивые, зеленые, уютные.

— Пока не забыл, — сказал старшой. — Мы с твоим отцом как-то давно вложились в одно солидное казино. Не беспокойтесь, там всё легально, безопасно и никакого криминала. Бандитов туда просто не впускают. Там солидные дамы с господами проигрывают немалые деньги, причем с азартом, в охотку. Ну а у нас другая цель — выиграть как можно больше.

— У вас там своя система? — спросил я. — Насколько я знаю, выиграть у казино невозможно.

— Вы же там будете играть впервые, а новичкам всегда везет. Да и платить нам не придется. Как говорится, за счет заведения — и выигрыш, и проигрыш. В любом случае, получите удовольствие и ощутите азарт.

— Не знал, дядя Гена, что вы игрок!

— Иногда, знаешь ли, хочется пощекотать нервишки и почувствовать то, что испытывал Федор Михайлович. Правда, с одним уточнением — беспроигрышно. Сам понимаешь, Алексей, все это задумано для нашей Леночки. Пусть девушка отвлечется немного, а заодно и подзаработает себе на вечерние платья и каменья.

— Тебе это нужно? — спросил я Лену.

— Почему бы и нет, — улыбнулась она. — В конце концов, не только же этим нуворишам наши доходы присваивать, — кивнула она в сторону господ Ви-Ай-Пи, сидящих в нескольких шагах от нас. — Мы тоже кое-что себе вернем. Если повезет. А нам повезет. Я чувствую.

В этом время от толстяков стали доноситься до нас разные неприличные звуки. Геннадий поднял палец, привлекая наше внимание.

— Слушай, Сёма, чего это ты переполошился? Зуб даю — горючка, газ, оружие, как шли к вам туда, так и будут идти. Беспрепятственно. Ты не понял? Это для плебса война, а для деловых людей, это прибыльный бизнес, был, есть и будет во все времена. И никто! Ты слышал — никто — нам не помешает.

— Тогда, Лёвка, прибавь к моим двум процентам еще один. За риск. А то я что-то спать спокойно перестал. Всё какие-то свиньи снятся. Толкаются у корыта, визжат, друг друга отталкивают. Просыпаюсь от собственного визга — это я сам хрюкаю у того корыта. Въезжаешь?

— А вот я тебе подгоню такого порошка — так вставит, что не только страх, маму родную забудешь. И одна нирвана останется. А чтобы накинуть процентик, это вот тебе! — Сунул под нос партнеру фигуру из трех пальцев. — Не зарывайся.

— Дядя Гена, — прошипел я, пригнувшись к столу, — мы что, так и позволим этим хрякам уйти просто так? У тебя пистолет с собой?

— Ой, Алексей, прекрати, пожалуйста! — Дернул он седой головой. — Все до одного воришки нам известны, как и схемы их, как и всё, что нужно, чтобы за трое суток всех отловить и посадить. Куда бы они не сбежали. Нужно только волевое решение с самого верха — и всё.

— Так, когда же оно будет, это волевое? — спросил я, глядя попеременно на Геннадия и на Лену. Один сидел окаменевший, другая мирно жевала шницель с горчицей и картошкой. Расслабился и я.

— Как говорится, всему свое время. — Дядя Гена опустил голову. — Время терпеть — и время возмущаться, время позволять — и время судить. Не видишь, что ли, закономерность — наша страна настолько богата, что может позволить себе воришкам таким вот, — он кивнул на пузанов, пытающихся выйти из-за стола и расплатиться, — обезжиривать нашу державную стать. Для чего? А для самой главной благодетели — смирения! Видишь, до какого скотства деньги доводят!

— Да, прости, дядя Гена. — Опустил голову и я. — Прав ты, ох, как прав. — Глянул на Лену, перевел взгляд на Геннадия, беспечно улыбнулся. — А мильон в твоем казино выиграть можно?

— Лучше по лимону каждому, — подхватил он идею. — А я, пожалуй, эту поросячью парочку за стол посажу. Есть у меня такая возможность.

Когда мы вернулись в купе, я вспомнил кое-что.

— Всё не мог найти возможности, — начал я. — А может быть, и не хотел. Да вот решился.

— Кажется сейчас будет что-то страшное, — прошептала Лена. — Давай, не тяни.

— Наоборот, — успокоил я девушку. — Недавно позвонил мне комдив Голова. Долго и нудно объяснял причину, но вот ругнулся для решимости и выдал вот что: тогда в Лилю ты не стреляла!

— Как это? — Она рывком поднялась, села, обхватив колени. — У меня в руках был пистолет. Он так грохнул, что я чуть не оглохла.

— Это у него такой прием был — он зарядил твой пистолет холостыми, а боевыми стрелял сам.

— Но зачем? Не понимаю…

— Дело в том, что ты стояла в трех метрах от стены, от нее мог быть рикошет или осколок мог тебя поранить. Да и, как он сказал, не доверяет он девчонкам такое тяжелое дело, как расстрел. Потому и выстрелил сам, чтобы наверняка и без рикошета.

— А я-то с тех пор места себе не нахожу, — призналась Лена. — Считаю себя убийцей. Ведь она была беззащитна, прикована цепью к стене.

— А ты не забыла, что она нам с тобой приготовила? Какие мучения изощренные? Голова мне процитировал кое-что из Лилечки!

— Это да… Ужас какой-то. И как только в голове красивой девушки такая мерзость поселилась.

— Одержимость в чистом виде, — констатировал я. — Вспомни, что говорил еще в пятидесятых годах Лаврентий Черниговский: как только Украина уйдет от России, так и попадет в лапы врага человеческого. Так что одержимость в той или иной мере, у населения Малороссии наблюдается почти у всех, уж у неверующих точно. А Лиля еще дальше пошла — к язычникам прибилась, чернобогу стала сознательно служить.

— Как же нам повезло, что мы оторвались от них и сохранили свою душу! А ведь жили рядом, бок о бок. — Она подняла на меня глаза. — Все-таки объясни, пожалуйста, почему комдив со мной так жестоко поступил? Я ведь после слов Лили хотела ее просто разорвать на части. Никогда не думала, что на такое способна.

— Он человек военный, к врагам безжалостный. На него самого уже два покушения были. И потом подумал, что для тебя это будет вроде сатисфакции. Все равно узнала бы, что Лиля нам с тобой напланировала. Так что… с его точки зрения это нормально. А с другой стороны, видишь, как его совесть замучила — узнал мой телефон и сам позвонил, чтобы я тебя успокоил. Так что, ты не убийца — это главное.

— Спасибо, Леша, конечно, — произнесла она через силу. — Только на душе все-равно неспокойно, тяжесть какая-то…

— Вот поэтому мы с тобой и поехали в отпуск, чтобы переключиться, отдохнуть от войны, ужасов этих. И просто пожить среди красоты. Чтобы хоть на время вернуться в детство. Когда были живы твои родные, моя мама. Думаю, они нас навестят там, в прошлом-будущем. И успокоят.

Наконец, после туннеля блеснуло море, еще с полчаса — и вот мы ступаем на горячий бетон платформы. Нас окутывает жара, пронизанная томными тропическим запахами. Мы с помощью дяди Гены входим на участок земли у моря. Бросаем вещи в дом и выходим наружу, жадно вдыхаем родные с детства запахи.

Наступил тот самый момент, ради которого мы сюда забрались. Приземлились, где придется — на горке, поросшей густой травой. Руки превратились в крылья, под левую руку-крыло забралась Лена, укрыл ее, она прижалась ухом к груди, слушая биение сердца. В последний раз оглянулся, вдохнул реликтовые тропические запахи родных растений — и погрузился в таинственную страну детства.

Мама, моя самая красивая в мире испанская мама, разминает длинные чуткие пальцы, пробегая по желтоватым клавишам старого черного пианино. Это еще не музыка, а мне и эти звуки кажутся волшебными. Она задумывается, подбирая мелодию, более всего подходящую к месту и времени. Также задумчиво улыбается мне, спрашивая, что бы я хотел услышать. Ее прохладная ладонь гладит мои волосы, согнутый палец касается щеки, теплые губы целуют лоб, мой почти всегда мокрый от пота лоб — меня укутывает волна материнской нежности, я растворяюсь в маминых касаниях, в пятне солнца, льющимся из окна на желтый паркет. Откуда ни возьмись, появляется чудесная мелодия — мамина рука, едва касаясь клавиш, ловит звуки из воздуха, волнами растворяя в прозрачном пространстве комнаты, изливая наружу, где музыку слушают люди, многие, многие люди, птицы, притаившиеся в зарослях большие кошки, белые облака и огромное солнце на синем-синем небе.

На крыльях маминой музыкальной нежности я взлетаю ввысь, оставаясь крошечным телом у ног пианистки, моя душа, подхваченная веселыми заботливыми ангелами, летит, летит сквозь залитые солнцем просторы. Наш сказочный полет останавливается в дивной красоты саду, там деревья усыпаны сладкими румяными плодами, там шелковистая травка ласкает подошвы моих младенческих ног, там птицы поют так нежно и переливчато, а невидимые ангелы подпевают им, а вместе — птицы, ангелы, люди, звери, пчелы, мушки, сверчки — все-все славят Подателя жизни, Источник вечной любви, посылающий сверху волны светлой радости. Я слышу, как затихает мелодия вдалеке, мне жаль улетать отсюда, но ангелы меня утешают, обещая вернуть сюда, в мир вечной совершенной красоты, живой любви, всеобщей материнской нежности — и я возвращаюсь к ногам моей мамы, в комнату с желтым паркетом, пианино, к цветам на столе, тростниковым шторам свернутым в рулон у потолка, и окном, из которого льются потоки солнца.

Мне очень-очень хочется рассказать маме о прогулке по красивому саду, где я блаженствовал минуту назад, но не могу — младенческие неумелые уста издают неясные звуки, да и мама, наблюдая мои тщетные попытки, успокаивает меня, шепча на ушко о том, что и она бывала там и ей знакома та волшебная радость, из которой мы все вышли и куда должны вернуться в будущем.

В тот миг мне становится понятным презрение смерти, терпение боли, спокойствие скорби, потребность в чистоте — и в дар — тихая мирная радость, исходящая от Подателя жизни, Всемогущего и бесконечно любящего непутевых деток. Отсюда, из таинственных глубин сияющей вечности, всю жизнь, всю нашу короткую человеческую жизнь, черпаем силы преодоления хаоса и торжества жизни, свержения зла и утверждения любви.

…И самое главное — нет смерти, а есть ежеминутный экзамен на верность Жизни, нет зла — а есть искажение добра, нет ненависти — но есть и будет всегда огромная бескрайняя всепобеждающая любовь.

Заглянул под левую руку-крыло, Лена выпрямилась и посмотрела мне в лицо. Не нужно мне озвучивать вопрос, видела ли она всё это — она видела, слышала, проживала вместе со мной, моей мамой те чудесные мгновения вечности, которые и нам даруются ни-за-что, просто потому, что мы верим и надеемся… ну, правда, еще кое-что делаем, поддерживая огонь нашего очага, благо «поленья» для этого всегда под рукой, ведь наша вера огненная, а Бог «огнь поядающий».

­­­Печаль по Леночке

Мы, конечно, предчувствовали надвигающиеся изменения, мы даже их подсознательно призывали, но чтобы обычная поездка к морю стала для нас мистическим путешествием по райским садам и долине смерти — этого предполагать не могли. Первой поездки нам было мало, мы повторяли путешествие раз за разом, год за годом, меняя сетку географических координат, меняя самих себя, окружающее пространство и время, да что там, нам было целого мира мало.

Не без помощи дяди Гены мы взялись за устройство пейзажного парка. Закупали саженцы, кусты и целые деревья в сочинском дендрарии и Никитском ботаническом. Рассаживали по замысловатым планам и эскизам. Удобряли и лелеяли каждое растеньице. Мы творили красоту на перспективу под девизом «все лучшее детям», хоть и сами получали невероятное удовольствие. Из глубин сознания, из далей детской родовой памяти, мы извлекали тропические эскизы сельвы, дебри джунглей, мангровые врезы в море, альпийские горные террасы и дикие кремнистые скалы. Наши соседи только удивлялись, как это на какой-то четвертушке гектара бросовой каменистой земли нам удалось устроить собственный дендрарий. Да мы и сами не понимали, откуда всё это берется и для чего… Пока однажды не остановились, сели в изнеможении и решили оставить все как есть. Нас окутала необычайная тишина, в которой обнаружились стрекот далеких цикад, тонкий звон золотистых мушек, плеск морской волны, пересвист птичек в высоте… Тут-то мы и поняли, что нам удалось создать уголок вселенной именно такой, как нужно нам, нашим будущим детям, нашим размышлениям и молитвенному творчеству.

Иногда мы предавались молчанию, столь многозвучному, не давящему, но углубляющему наше сближение. А то вдруг, будто плотину прорвет, мы строчили словами, истекающими из прошлого. Из той глубины всплывали — в нужное время и в нужном месте и настроении — именно всплывали, воспоминания забытых слов и поступков. Словно неожиданными гранями вспыхивали бриллианты событий, да такие свежие, такие обновленные, как будто мы проживаем все это сейчас. Мы это воспринимали как обновление, как очищение святой водой не вполне чистого прошлого — но именно нашего, родного пережитого с болью, исцеленного, жизненного, засверкавшего свежими красками.

И странное дело — среди многих часов наших бесед не было места войне, которая с юных лет вставала черной тучей урагана, зависая над нашим счастливым детством, но там, вдали, за горизонтом, как напоминание о скоротечности жизни, как требование жить правильно, каждый миг делая добро. Да, мы своим мирным созиданием сопротивлялись смерти, счастливым смехом над собой и некоторыми легкими несовершенствами, которые просто необходимо претерпеть, пережить, перемолоть, чтобы мука протекла из-под жерновов в идеально чистые емкости пекарни, до головокружения пахнущей свежим хлебом.

Уже потом, позже, когда железо войны пронзит мою грудь, когда останется перенести последние минуты боли — блеснет в угасающем сознании чудесная мысль. Сверкнет как молния в ночи — да нет и не было никогда смерти, а есть только счастливая жизнь, и она прекрасна, если, конечно, рука об руку с Подателем жизни. Даже в тот миг пронзительной боли во всем теле я проживаю еще одно напоминание о том, что живу. Если есть эта боль — значит есть и жизнь. Если нужно перетерпеть этот огонь внутри, значит потерплю, ведь знаю и верю, что это необходимо, как горькое лекарство для исцеления, как напоминание о необходимости благодарения. А вот и награда моему терпению — уходит боль, накатывает теплой волной дивный покой, и по реке жизни уплываю в безбрежное море «идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная»…

С печалью в сердце, или где-то там в его центральной области, с печалью, вовсе мне не свойственной, как я считал… Вот с этим всем должен признать, каким же я был беспечным недочеловеком, «отребьем человеческим», как гласит какой-то из покаянных канонов, которые читал когда-то, отрабатывая епитимию. Меня всегда удивляло это свойство покаянного канона — ругаешь себя, на чем свет стоит, лупишь ушами по щекам, унижаешь, буквально издеваешься над собой, любимым, — а в остатке, а в послевкусии — удивительный покой и внутренняя красота, которую проживаешь как остановившееся мгновение счастья, в такие минуты готов воскликнуть: «остановись, мгновенье, ты прекрасно», но в том-то и дело, что восклицать не хочется, вообще ничего не хочется, кроме как погрузиться в реку покоя и стоять неподвижно в теплой воде, ощущая ласковые струи светлого тепла, овевающие тебя всего, и всё вокруг, от центра земли до края вселенной, от центра души до седьмого неба. Однако, снова унесло меня от трезвомыслия в опьянение…

Редко называл тебя ласкательным именем Леночка, в его звучании слышал излишнюю слащавость. Только однажды от одного уважаемого, весьма мужественного, сурового воина, потомственного офицера — услышал подобное обращение к жене, и по-другому, свежим оком рассмотрел это любимое имя любимой женщины. Да, Леночка, только сейчас ко мне стали прилетать из прошлого-будущего тайные смыслы, как например этот — ты трижды просила меня о странном: «не мог бы ты любить меня немного меньше». Я удивлялся странной просьбе, поднимал на тебя взыскующий взор, но ты замолкала, наткнувшись на стену непонимания, уходила в себя, на глубину, мне недоступную. А я лишь пожимал плечами и менял тему.

С первого мгновения, как увидел тебя, казалось бы вскользь, в виде мелькнувшего в сумраке силуэта, с той секунды до настоящего времени, любуюсь тобой, восторгаюсь, иногда кажется — обожествляю… Мы долго не могли переступить черту, за которой телесная любовь становится повседневной обязанностью, и мне и тебе это казалось чем-то вроде святотатства. Чтобы взобраться на ту гору, с высоты которой всё низкое исчезает, растворяясь в бирюзовой дымке вселенской нежности, мы долго мучили друг друга, пока не снизошло озарение, пока не испили вина любви до наивысшего опьянения, слившись в нечто единое и неделимое.

…И вот тебя нет со мной, а я схожу с ума, чувствуя, как любовь к жизни уходит из меня, кровью из надрезанной вены, по капле, тонкой струйкой, наполняя всего меня горьким беспомощным отчаянием.

Внезапно, хлынули слезы из глаз, сердце рвануло и рухнуло — осознал, себя стоящим у гроба, в котором лежит спокойно моя Лена. Рядом зияет отверстая пасть могилы.

Да что же это, Господи! Её-то за что? Не смогу я без этой тихой девочки и дня прожить. Если хочешь, возьми меня, швырни как пса смердящего на самое дно ада. Как перед смертью говорил Государь мученик Николай, если нужна жертва, пусть ею буду я! Не будет мне жизни без Лены, сдохну в пьяном безумии под забором среди псов и крыс… Господь мой, милостивый Бог любви, со мной делай, что хочешь — Лену мою не забирай!

— Что это ты, Алексей, за истерику закатил? — услышал я голос отца Алексия за спиной. Видимо последние слова я произнес вслух, так громко, что эхом раздались под сводами храма.

— Да вот, батюшка, представил себе смерть моей Лены, — стал оправдываться, утирая слезы. — Всё моё сумасшедшее воображение со мной шутит. Как там в «Морозко»: «То ли видится мне, то ли кажется, то ли старый колдун куражится». Простите…

— Послушай меня, Алеша, — задумчиво произнес священник, мысленно помолясь. — Я, знаешь ли, никогда не стремился в пророки, но сейчас должен тебе сказать вот что: у нас впереди много очень важных дел. Скоро всё изменится настолько, что мы сами себя и страну нашу не узнаем. Новому мироустройству нужны будут новые люди, такие как вы с Леной. Господь вас не зря провел огненным путем испытаний. Пройдет время, и сам всё поймешь, да за всё это будешь благодарить Бога. Я сейчас вот что скажу: даже не мечтай сойти с прямого пути. Жить и тебе и Леночке предстоит долго и счастливо. Жить и Богу служить… И тому «благородному человеку, крепкому верой, сильному волей, перед которым преклонят колена все народы и правители Земли». Так что наберись мужества, смирения и терпения. Учись благодатной молитве, «стяжи мир и вокруг тебя спасутся тысячи людей».

— Благодарю, отец Алексий, — прошептал я. — Сейчас мне, кажется, удалось найти, как принято говорить, ключ к моей ситуации. Позвольте еще немного постоять тут, всё облечь в слова и хорошенько запомнить.

— Ну давай, — сказал батюшка, — только больше не реви.

Прости, Господи, понимаю, что это малодушие, трусость, мертвенная слабость, ведь на мне уйма дел, обязательств, от меня зависит жизнь детей и многих так называемых чужих людей, которых никогда не увижу, только знаю наверняка, что связан с ними узами, как цепями. Леночкино «не мог бы ты любить меня немного меньше» было предупреждением, просьбой не слабеть, оставаться в боевом духе борьбы, в аскетическом мужестве солдата. Тогда вспоминаю удивительные струи покоя, чудесную чистоту и устойчивый внутренний свет после покаянного плача, после жесткого самоунижения — беру в руки потрепанную книжечку покаянных канонов и читаю шепотом, на коленях, с болью в ногах и в сердце, очистительной, желанной…

Подобно блаженному Силуану Афонскому прерываю молитву, останавливаю державное течение, попадая в долину всепобеждающей любви. В том покое нет места суете, мрачным предчувствиям, страху — о, нет! — здесь всё добро вселенной, нежность земли, цветение природы, здесь всё пронизано отражением великой божественной Любви, которая есть Имя Божие, смысл нашего единения с Богом, дар незаслуженный и животворящий — наша малая человеческая любовь, как лучик от бесконечного потока Солнца Любви. Но и эта малость, пройдя сквозь огонь истинного покаяния, дарует нам прощение всех несовершенств всего человечества — в этой долине вечного покоя все грехи человечества поглощаются океаном Милости Божией, очищая нас до сияющей святости.

Это, конечно же, счастье — с Частицей Тела и Крови Сына Человеческого в груди — не только почувствовать себя, но и реально стать малой частицей того великого океана Божественной Любви, ради которой погибаем здесь на земле, жертвуя за ближнего своей краткой жизнью, чтобы ожить уже навсегда, в блаженной райской вечности.

Леночкино «не мог бы ты любить меня немного меньше» было не унижение моей привязанности к возлюбленной, а смиренной просьбой направить главные движения души к Богу Любви. Моя Леночка — сейчас мне это имя не кажется слащавым — отводила моё к ней обожание к обоживанию моего стремления от любимого человека к Любви Божией, в которой всё счастье, вся радость, вся жертвенность человеческого сердца сливается с океаном вечной любви. Да, эта тихая маленькая девочка от сердца к сердцу сумела передать мне высокие смыслы, оправдывающие всё на белом свете, покрывающие любое зло всемощным Покровом Материнской защиты. Ну, как мне не благодарить судьбу за тот мимолетный взгляд на мелькнувший передо мной девичий силуэт на каком-то шумном складе, продуваемом ветрами войны, — тот миг разделил жизнь мою, нашу, страны, а может и всего мира, на «до» и «после». На жизнь, прерываемую смертью с падением в ад, — и жизнь вечную, где звучит апостольское «Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?»

Наконец, появляется моя самая красивая в мире мама, самая любимая Леночка, суровый отец — они окружают меня, утешают, укрепляют — встаю с колен другим, обновленным, сбросившим старую кожу отчаяния. Готов к бою, огненной молитве за людей, щитом и мечом закрывающей немощных от зла, и «первый из немощных аз есмь». И нет у тебя другого пути, в бой, Алексий!..

Третья попытка

Это как третий раунд в любительском боксе — он самый главный, — сказал Племянник, прежде чем рухнуть под стол. Там он заранее постелил себе матрац, что делал всегда с удовольствием, «в воспоминание былых подвигов из юных лет». Третий день мы с ним прощались с прошлым мирным периодом наших жизней. Третий день слушали сумасшедшую музыку, удивляясь тому, сколько же всего нас занимало, увлекало, сколько самых разных музыкальных композиций мы помнили наизусть, вылавливая из памяти всплывающее наружу — и по-прежнему смеялись и рыдали, радовались и огорчались, по-прежнему всё это оставалось родным.

На великолепной аппаратуре Акай, купленной с больших гонораров в комиссионке на Садово-Кудринской (Akai GX-266D, 1979 года выпуска, 4-хдорожечный катушечный магнитофон с автореверсом, записывает в обе стороны, 6 головок стеклоферрит, 3 двигателя), племянник ИванИваныч третьи сутки «крутил» любимые композиции, сотрясая стены и пол мощными басами, высверливая барабанные перепонки высокими частотами, напоминая, что диапазон частот «20гц на 20кгц» — это предел восприятия продвинутых меломанов, и стоит это, как сегодня какой-нибудь пошлый роллс-ройс или элитная волга-двадцать-первая. Чтобы соседи, которым не удалось сбежать от нашей экзекуции, не надоедали вызовами полисменов, он обошел всех по очереди, раздав емкости с успокоительным, пакеты с колбасой и бородинским, крупные суммы моральной компенсации, объяснив народу, что мы прощаемся с прошлым, мы переходим в новое состояние души и тела — и народ, кажется, даже обрадовался такому повороту сюжета, сочувствуя, и даже получая удовольствие от неплохого выбора музыки юности — их и нашей юности.

Самым вычурным образом в его коллекции чередовались: Криденс, Битлз, Нэнси, Роллинг Стоунз, Магомаев, Дип Пёрпл, Бетховен, Робертино Лоретти, Бах, Цветы, Сплин, Юрий Лоза, Бони М, Хампердинк, Иглз, Пинк Флойд, Челентано, Армстронг, Аквариум, Баккара, Моцарт, Скорпионз, Демис Руссос, Наутилус, Дин Мартин, Донна Саммер, Воскресение, Том Джонс, Таривердиев, Статус Кво, Интеграл, Зи-Зи Топ, Олег Скобля, Би Джииз, Окуджава, Алан Прайс, Фристайл, Абба, Юрий Антонов, Элвис Пресли… что-то еще…

Мы прощались так, будто уже никогда не вернемся, словно навсегда останемся там, за той чертой, называемой ЛБС или ласково — «ленточкой». Во всяком случае, мы к этому готовились, морально и духовно.

— И не надо себя жалеть! — восклицал Племянник.

— А я и не собираюсь… — бубнил я, даже не пытаясь перекричать Элвиса с его «Jailhouse Rock».

— А как тебе это: «Найди то, что ты любишь, и позволь этому убить себя». А, каково? — Он тряс книжку цитат Чарльза Буковски.

— Не забывай, этот алкаш всю жизнь только и занимался, что медленным самоубийством, а это, как сказал Федя из одноименного кино «Операция Ы», не наш метод!

— И не надо цепляться за прошлое, мы его пережили, мы начали новую страницу истории, своей истории, — вопил ИванИваныч, под завывания Андрея Сапунова «…а ты всё ждёшь, что ты когда-нибудь умрешь».

— Так! Стоп. Давай несколько погуляем, — предложил я, — и заодно пополним запасы.

Оставив музыку грохотать, чтобы соседи не заскучали, мы вышли на улицу. Вдохнули аромат свежего воздуха — он был прекрасен — и пошли переулками, «гумнами, дворами» в сторону проспекта. Свернув за угол, я чуть не сбил с ног человека! Извинившись, пригляделся и узнал своего давнего соперника. На меня смотрел в упор хулиган Вовка, с которым дрался после выпускного. Он был пьян, нагл и крив губами.

— А почему ты, Вовочка, — спросил я удивленно, — не с Лилечкой? Как это она тебя отпустила?

— Там, — он кивнул в сторону запада, — убивают, а я люблю жизнь и деньги. — Он вытащил из кармана брюк телефон. — Кстати, она только что звонила.

— С того света, что ли? — спросил я. — Она, поди, сейчас на дне преисподней…

— А вот и не угадал, — ухмыльнулся он. — Лилька живее всех живых! Она говорила, что её черный бог охраняет. Кстати, она просила передать тебе, что скоро найдет тебя и твою невесту и замочит обоих. А перед этим поиздевается, а тебя изнасилует и отрежет мужские причиндалы… А еще она просила передать вот это!

Вовка длинно размахнулся и… сразу рухнул от моего молниеносного прямого справа в открытый подбородок.

— Это что же, — встрял Племяш, скрывавшийся за моей спиной, — этот хулиган угрожал тебе и Леночке? Вот ведь гад! — И дважды ударил лежачего врага острым носком английского ботинка в живот и в голову.

— Ладно пошли дальше, — предложил я. — Заодно подумаем, каким образом застреленная Лилечка может остаться в живых.

— А, может и правда, черный бог сатанистам помогает? — предположил Иван Иванович. — Не зря же столько сведений о зомби. Может, этот черный оживил Лилечку для того, чтобы расквитаться с вами? Видимо, вы ему здорово насолили!

— Это гипотеза представляется мне вполне убедительной, — рассудительно заметил я. — В той черной книжке, которую мне передала баб Дуся, много чего про эти инфернальные дела пишется. А уж месть за все хорошее — это же у них, черных существ, за праздник. Так что, брат Иоанн, прошу молитв за нас с Леной.

— Все-таки даже после угрозы поедешь?

— После угрозы — особенно необходимо!

И вот мы едем на раздолбанной «буханке» прямиком на ЛБС. Вокруг нас лунный пейзаж — следы разрывов мин. Мы их аккуратно объезжаем, где можно. Молитва строчит в моей голове, как пулемет, стекая в центр сердца. Внешне я расслаблен, внутри напряжен как легированная сталь. Из памяти всплывает и прыгает перед глазами злобная усмешка Лили. Ей на смену приходит кроткая улыбка Лены. Рядом со мной, на соседнем сиденье, непрестанно зудит тонким голосом молодой солдатик. Он рассказывает истории про штурм огневых позиций, про сдачу в плен «укропов», про рассказы наших пленных, побывавших в их «библиотеке», о том, как изуверски над ними издевались. Через слово у этого болтуна проскакивает сквернословие. Я уже трижды просил его не материться — бесполезно! Кажется, ему доставляет удовольствие раздражать меня. Видимо он в собственных глазах выглядит эдаким бывалым ветераном, продубленным пороховым дымом.

Наконец, мы приезжаем на позиции комдива Головы, но я не узнаю тут ничего — оказывается им пришлось отступать и окопаться в новом месте. Мне навстречу не вышел, как прежде, комдив. На вопрос, где он? Василий понуро ответил:

— Ты не знаешь? Машину комдива обстреляли. Он сейчас в госпитале. Говорят, не выживет.

— Ладно, Василий, разгружай «буханку», да я поеду навестить Голову. Очень скучал по нему.

— А уж мы то!.. — застонал замкомдив. — Пацаны, разгружаем по-быстрому!

Не успели солдатики достать наши «подарки фронту» и перетащить в ближайший окоп... Не успели мы допрыгнуть до ближайшего блиндажа, как начался лютый минометный обстрел. Мины летели с угрожающим свистом, казалось целым роем. На миг передо мной мелькнуло лицо Лили, искаженное злобной гримасой — и я понял «от кого это было».

Буквально на минуту обстрел прекратился. Василий предположил, что враги перезаряжают минометы, подтаскивают боеприпасы, чтобы накрыть нас вторым залпом, уже окончательно.

В минуту затишья меня за плечо тронула чья-то рука. Оглянулся — Лена!

— А ты что здесь делаешь? — спросил я с угрозой в голосе. — Жить надоело?

— А я сидела с комдивом, — сказала она спокойным голоском, отряхивая землю с моего плеча. — Слышал, поди, Голова попал под обстрел. Мне позвонили, выслали машину. Вот я, как и в прошлый раз, сидела у его изголовья, молилась и держала его за руку. Он так просил…

— Ну, как он? — уже спокойней спросил я.

— На этот раз у меня не получилось, — сказала Лена с виноватой улыбкой. — Зато умер спокойным, с улыбкой на лице. А потом врач сказал, что ты здесь, вот я и приехала за тобой.

Однако, началась вторая серия обстрела, на этот раз били прицельно. Мины разрывались прямо рядом с нами.

— Шухер! — крикнул Василий. — Это снаряд Точки-У летит! Зарывайтесь в землю! Быстро! — И выпустил целую обойму в сторону, откуда летел снаряд.

Раздался грохот, который перекрыл все остальные звуки. Мы взялись с Леной за руки — да так, держась друг за друга, и были подняты взрывной волной, и полетели высоко в синее небо.

Когда очнулись, сквозь марево и дым разглядели, стоящую над нами, растопырив длинные ноги Лилю.

— Все-таки я вас достала! — сказала она хриплым басом. — Ну что, голубки, приступим к пыткам! Мы тут одни, никто нам не помешает.

— А где остальные? — спросил я, на всякий случай.

— Кто улетел на тот свет, кого я отправила домой. — Она глянула на меня, искривив без того уродливую физиономию змеиной гримасой. — Ну что, Алешка, кто сильней, твой Иисус или мой чернобог?

— Уверен, тебе ответ известен! — сказал я.

— Да? И где Он? Опять оставил вас, бедненьких. Зато мой чернобог всегда со мной! Вставай, начнем с тебя. — Она выдернула меня из положения лёжа, поставила перед собой, оглянулась на пленницу: — А Леночка пусть полюбуется, как я тебя буду насиловать — она помахала бутылкой из-под шампанского, потом столовым ножом, — да отрезать разные части тела.

Наконец, моё оцепенение прошло, я вернул себе молитву. Разглядел Лену, сидящую в углу какой-то грязной ямы, в которую мы свалились. Она, в отличие от меня, пребывала в состоянии спокойствия, чем несколько меня устыдила, наверняка молитвы своей не прерывала. Зато Лилечку стало корежить — она подпрыгивала, лупила ножом по бутылке, материлась, глаза почернели от ненависти и… страха.

— Ну ладно, хватит беснований, — сказала Лена почти шепотом. — Не люблю сквернословия. Грех это. — Достала из-за пояса сзади плоский черный пистолет ТТ и сделала три выстрела — в сердце, в грудь и в лоб нашей неудавшейся мучительнице.

— Откуда у тебя сей предмет? — спросил я, когда вернулся слух от грохота выстрела.

— Комдив Голова вручил перед… уходом в мир иной. — Она смущенно опустила глаза и сунула пистолет в карман брюк. — Ты теперь меня будешь бояться и презирать?

— Я теперь буду тебя любить еще больше! — сказал я неубедительно смущенным голосом. — Ты это… Ты у меня молодец!

— Правда? — подпрыгнула она, озарившись счастливой улыбкой.

— Ладно, Леночка, давай-ка отсюда выбираться.

Мы кое-как присыпали тело жертвы чернобога жирным чернозёмом, ползком по откосу выбрались наружу. Обнаружили вокруг нашей пыточной ямы деревца, травку, цветочки — все такое мирное, родное. Вышли наобум на окраину хутора, обогнули его справа, так и пришли к своим, в полной тишине, взявшись за руки, как дети. Видимо, выстрелы наугад Василия не пропали зря — разрыв снаряда произошел с большим недолётом. Да и воронка оказалась совсем небольшой, метров пять в диаметре. Рядом с воронкой дымились три трубчатые части ракеты. Если бы взрыв произошел в штатном режиме, от нас, скорей всего, ничего бы не осталось.

В кустах обнаружили машину, которую выслали Лене по приказу Головы. Там же в кустах почивал в ожидании пассажирки водитель. Он рассказал, как после удара ракеты Точки-У, которая никого чудом не задела, Василий передислоцировался на новые позиции, а ему, водителю, приказал скрыться в «зеленке» и ожидать нашего возвращения. Он был уверен, что с нами ничего плохого случиться на может — мы же умеем молиться и себя молитвой ограждать, а также Василия с его «пацанами».

Дома ожидало меня очень важное и необычное известие. Позвонил мне тезка, иерей Алексий и сказал следующее:

— Алеша, я попрошу тебя отнестись к моим словам со всей серьезностью.

— Да я всегда именно так отношусь к вам и к вашим словам, — пробурчал я.

— Так ты слушаешь или нет!

— Слушаю и повинуюсь, — опять схохмил я, цитируя какое-то кино.

— Эх, Алексий, и за что тебе только такие преференции! Ведь разгильдяй-разгильдяем!

— Так, может, именно за это? — предположил я. — Однако, простите, батюшка. Я весь внимание.

— Значит так, — строгим голосом продолжил отец Алексий. — Напоминаю то, что ты по своему разгильдяйству, наверняка забыл или пропустил мимо ушей. Слушаешь?

— Еще как! Весь превратился в одно большое ухо, — проскрипел я, пытаясь скрыть иронию.

— А говорил я тебе то, что у меня на связи один замечательный старец. Мы с ним постоянно общаемся. А он — тот самый, к которому приходил «один очень благородный человек». Понимаешь, о ком я?

— Конечно.

— На сей раз он от того самого «благородного человека» велел передать тебе…

— Именно мне? Благородный?

— О, Господи, дай мне терпения! — вздохнул священник. — Да, тебе! Цитирую близко к оригиналу: «И Алексию передай, чтобы прекратил играть в войнушку, нечего ему под пулями на фронте делать. Он мне живым нужен. Самое главное впереди. Я его сам призову. Пусть будет готов!» Ты всё расслышал? Всё понял?

— Да, отец Алексий, всё понял. Только вот, каким образом я объясню уклонение от военной помощи моим друзьям?

— Будут вопросы, всех гони ко мне! Только вот что я тебе скажу. Это воля Божия, а против нее никому идти не советую. Это закон, понимаешь! Да и никто тебе ничего и не скажет. Просто не сможет. Почему — приходи на исповедь, объясню популярно. Всё, Алеш, отстань, уморил ты меня.

— Простите, батюшка! И благодарю за терпение.

Положил трубку и задумался. Нет, конечно, сразу нужно хорошенько помолиться, а там, глядишь, само всё проясниться. Встал на молитву. Да так увлекся, что слова «это воля Божия» сверкнули и засияли небесным огнем. На иконе святого мученика Государя Николая, где он в царском облачении, проступили знакомые черты, увидел я того самого «благородного человека» — он мне улыбнулся, как суровый отец расшалившемуся, но очень любимому сыну. Дальше полилась молитва благодарственная, самая чистая и сильная. …Кажется, жизнь только начинается, кажется, обретает новый смысл, новые надежды. Слава Богу!

Чтобы не сбежал

Выходя из дома, чуть не столкнулся с Петром. Он, как всегда, приступил к разговору безо всяких предисловий и приветствия:

— Я ночью читал грызню богословов с атеистами. Нашел статью на православном ресурсе о Втором законе термодинамики. Там что-то такое: энтропия (или хаос, или разрушение) в замкнутой системе имеет устойчивую тенденцию к росту. Значит, вселенная обречена на смерть, ее называют тепловой смертью. Ближе к рассвету у меня появилась мысль: если хаос растет, а вечность никто не отменял, значит продолжение жизни во вселенной возможно только по воле Божией, по Его прямому вмешательству — и никак иначе!

— А ты не замечал, как ученые атеисты аргументируют свои доводы? У них одно на уме — Библия устарела, это нам не закон, не абсолют, не указка. Я понял бессмысленность споров с атеистами, когда прочел как на одном из диспутов на тему «Есть ли Бог?» один священник встал и крикнул: «Христос Воскресе!» — а ему в ответ весь зал как завопит: «Воистину Воскресе!» это было в самые богоборческие времена после революции, когда за такие вопли могли на Соловки сослать.

— А что! Убедительно, — согласился Петр. — Так ты считаешь, мои ночные расследования зряшными?

— Это зависит от того, зачем они тебе понадобились.

— Да кроме научных диспутов еще и на пророчествах завис. Так затягивает! Аж голова кружиться начинает. Зачем, говоришь, — он потер воспаленные глаза, — а чтобы узнать, когда все кончится… Чтобы начаться уже без нечистых, — он показал на небо, — там, дома.

— Есть такая теория, — вспомнил слова из книжки, — конец света случится, когда сонмище святых земнородных сравнится с числом падших ангелов.

— Ну, это, Лешка, точно не мой уровень, — сказал Петр. — Я лучше по-нашему, по-простому, по-деревенски — наука, пророчества…

— …Сплетни, мифы, пустая болтовня, — продолжил я. — Ладно, как хочешь, только у батюшки нашего исповедуй грех любопытства. Все что нам нужно для жизни, у нас в душе у каждого имеется. И это как фундамент, на котором каждый строит свою судьбу, учитывая, что судьба есть суд Божий. Вычитал у себя в книжке вот что: «Много мы с тобой думали и ничего не придумали; лучше будем полагаться на всеблагой Промысл Божий, который силен всё привести к полезному концу, паче чаяния нашего». (Преподобный Амвросий Оптинский). Здорово! Как раз в тему.

— Да, прости, Алексей, во-первых, здравствуй!

— И тебе не хворать!

— Во-вторых, я здесь, чтобы тебя к отцу Алексию проводить. Он так и сказал: «Чтобы ты не сбежал». А то, говорит, забудет мои слова и снова-здорова на войну двинет. И тебя там прикончат. Не знаешь, почему он так говорил? — Я пожал плечами. — Короче, пошли в храм!

Отец Алексий отпустил двух дамочек в шляпках и пригласил нас в свою келью.

— Здесь нам никто не помешает, — пояснил он, закрывая дверь тайного убежища. Включил электрочайник, снял салфетку с тарелки с печеньями.

— Так почему, батюшка, вы решили, что я должен обязательно сбежать на войну? — спросил я.

— Потому что ты, Алексей, чистый разгильдяй! — рявкнул он, шлепнув рукой по столу, — …Ни разу не послушный! Я тебе: слушай, что тебе велено «благородным человеком», а ты хи-хи, да ха-ха.

— Мне очень жаль, что создал у вас такое впечатление. — Потупил я очи наглые. — А мне сегодня опять тот сон приснился, в котором меня убивают на войне.

— Ага! — воскликнул Петр. — Ни я один по ночам воюю!

— И часто это у тебя? — спросил батюшка, показав Пете пальцами жест, означающий «сомкни уста своя».

— Да, бывает, — прошуршал я. — Не первый и не второй раз.

— Ты понимаешь, Алеш, это же предупреждение — не лезь, куда не просят!

— Догадываюсь, — протянул я. — У меня только один вопрос: почему и мне и Лене моей суждено столько раз умирать? Мысленно…

— Неужели не понятно — чтобы не умереть фактически. Я тебе вчера сказал, что жить вам с Еленой долго и счастливо. А это, Алексей Андреевич, потрудней будет, чем брык с пулей в груди — и на покой. Повторяю, для особо ту… непонятливых: ты нужен нам живым и полным сил и трезвомыслия. Зря, что ли Евдокия именно тебе передала ту самую черную книжечку! Зря, что ли весь твой род, да еще шесть родов, завершивших земной путь без наследников, глядят на тебя оттуда! — Он показал пальцем на потертые половицы пола. — Ты как христианин, за них в ответе, так и знай.

Отец Алексий разлил кипяток по чашкам, бросил туда же по комочку кускового сахара и по пакетику с черным чаем. Вздохнул и продолжил:

— Читал в черной книжке слово Николая Сербского про войну?

— Да! Вот даже закладку поставил. Будто знал, о чем речь пойдет. — Открыл книжку и прочел: «…в книге «Война и Библия» я пишу, что Господь попускает войны по человеческим грехам, так же как голод и мор. Все, что я писал, писал не по своему разумению, а по Священному Писанию Божию. Ни один человеческий разум не в состоянии объяснить всю совокупность того зла и горя, которая названа одним коротким словом – «война»; не может объяснить того и мой разум; но все объясняет и освещает, как яркое солнце, Священное Писание Божие.»

— Знаешь, сколько врагов святитель Николай приобрел с публикацией своей книги! Самое печальное — по обе стороны церковной ограды. А что мешает приклонить главу под волю Божию, прописанной в Библии?

— Гордыня, ненависть и безумие, — встрял Петр. — Это даже мне известно.

— Верно, Петр, правильно! — сказал батюшка. — Но нам-то эти страсти не свойственны. Мы с ними всю жизнь воюем, и просто обязаны победить. Иначе какие мы христиане.

— А вот тоже по теме, так сказать. — Открыл я книжку на второй закладке. Прочел:

«Преподобный Серафим Саровский в 1832 г. на Пасху говорил Мотовилову следующее: “Государя и всю Царскую Фамилию сохранит Господь невидимою десницею Своею и даст полную победу поднявшим оружие за Него, за Церковь и за благо нераздельности Земли Русской – но не столько и тут крови прольется, сколько тогда, как когда правая, за Государя ставшая сторона, получит победу, и переловит всех изменников, и предаст их в руки Правосудия, тогда уже никого в Сибирь не пошлют, а всех казнят, и вот тут-то еще более прежняго крови прольется, но эта кровь будет последняя, очистительная кровь, ибо после того Господь благословит люди Своя миром и превознесет рог помазанного Своего Давида, раба Своего, Мужа по сердцу Своему, благочестивейшего Государя Императора (...). Его же утвердила и паче утвердит десница Его святая над Землею Русскою”. (из письма Н.А. Мотовилова Государю Императору Николаю I, от 9 марта 1854)»

— А это, дорогие мои, — батюшка указал на черную книжку, — объяснение того, почему так боятся наши либералы восстановления монархии. Знают, подлые, что с ними будет. А заодно нам всем — главная задача нашей жизни, даже так — русской истории. Да за такого благочестивейшего Государя и живота своего не пожалеем!

Священник встал, энергично прошел из угла в угол, потрясая руками. Видимо, тема эта его очень горячила, он словно загорался, как факел. Вдруг остановился, будто что-то вспомнил, и громко сказал:

— А вам, Алексий с Леночкой, предстоит Грядущему служить в качестве придворных. Так что еще придется научиться нести крест дворянства. Помнишь, как сказал однажды Государь Александр III: «Дворяне — это только те, кто служит мне при дворе, верой и правдой. …Да и только тогда, когда у меня на глазах!» Так что, господа дворяне (будущие), учитесь, учитесь и еще раз это самое слово… — Улыбнулся он, весело блеснув глазами.

Я же по-прежнему пребывал в плену моей идеи-фикс. Поэтому, потер виски и упрямо продолжил:

— Можно вопрос, батюшка, чисто «штафирский», — спросил я, надеясь на ответ в стиле «вариант «Б»». — Священник военного храма обмяк, вздохнул и поднял на меня тяжелый пронзительный взор. — Когда сейчас читал про кровь, которая «еще более прежняго прольется», я надеялся, что вы уверите нас в том, что может быть и другой вариант развития событий, бескровный, что ли, или хотя бы вмешательством промысла Божиего — прощающий, добрый…

— Я тебя понял, — кивнул отец Алексий. — Там, в книге Николая Сербского «Война и Библия», ты читал историю военных событий, так ведь? — Я кивнул. — Так вот святая Книга, с помощью которой Бог разговаривает с людьми, полна напоминаний о том, что наказания без вины не бывает. Вам с Еленой самим Провидением явственно показано, сколь наши враги жестоки. С ними можно только так — или они убивают нас, или им — пуля в сердце.

— Да уж, явственно… — кивнул я понуро. — До сих пор страх пробирает. Особенно за Лену — ей-то каково было стрелять в живую девушку, пусть и больную на всю голову.

— Насчет «живой девушки» ты, Алеш, погорячился. Душой она была мертва задолго до выстрела. Помнишь из Евангелия «Как только Иуда взял хлеб, в него вошел сатана» (Ин 13:27)? А Лилия предоставила свою душу черной сущности, как только ты её отверг. В то мгновение она и погибла. Такие существа, они как зомби, только внешне на людей похожи. Знаешь, сколько таких в наш храм приходит — имя им легион. Да вон те, что до вас были — после таких храм нужно переосвящать. Они же серийные убийцы! У каждой по семи загубленных душ «во чреве матери своея». От них серой несет за версту. А покаяния ни на грош, одни оправдания, мол, все такие же, мол, жизнь такая…

— Надо же, а на вид такие благочестивые дамочки! — недоумевал Петр.

— Да ну их! — Отец Алексий махнул рукой. — Продолжу ответ на твой серьезный вопрос. Итак… Голова был не только суровым воином, но и добрым любящим отцом и мужем. Когда ему, шахтеру, пришлось взяться за оружие и стрелять по врагам, комдив каждую минуту знал, что он защищает жену, детей, страну, Русский Мир. И в этой борьбе всё просто — или ты, или они. А что касается вариантов Бэ, Вэ, Гэ и так далее, давай не будем карабкаться на престол Судии всех Судей и своим умишком оценивать, сколько крови должно пролиться. Напоминаю тебе слова Сербского священника и воина из твой книжечки. — Батюшка выдернул из моих рук черную книжку, открыл на первой закладке и прочитал: — «Ни один человеческий разум не в состоянии объяснить всю совокупность того зла и горя, которая названа одним коротким словом – «война»; не может объяснить того и мой разум; но все объясняет и освещает, как яркое солнце, Священное Писание Божие.»

Батюшка вернул мне книгу, с видимым сожалением.

— И еще одно замечание, напоследок. Для Господа Бога самое главное — это спасение души. Часто для спасения души необходимо пролить кровь. Как сказали святые отцы, «отдай кровь — прими Дух». Спаситель показал нам пример, как пролитием крови Богочеловека спасено всё человечество. Значит, если нужно пролить кровь для спасения души, придется это делать. Ну всё, отцы и братья, восстаём — и в бой.

— Слышь, Алеш, дашь книжку свою почитать? — спросил Петр, пока спускались по лестнице, укрытой в колонне храма.

— Только у меня дома в моем присутствии, — сурово отрезал я.

— Так, ребятки, на исповедь! — возгласил отец Алексий. — И в первую очередь эти названные грехи сжигаем — гордыня, ненависть и безумие! Вперед…

— А мне еще бы не забыть «любопытство», — прошептал Петр.

Майские приготовления

Я еще только примеривался к словам отца Алексия насчет дворянства, даже с Леной еще не поделился, чтобы не пугать заранее… Как вдруг отец — мой суровый несгибаемый отец — «вызвал меня на ковер», то есть, в кабинет и выдал такое:

— Сын, почему бы тебе не стрельнуть побольше денюжек из комода? — Он махнул рукой в сторону гостиной с комодом. — Да потратить их с пользой для души.

— Зачем? Мне и так хорошо, у меня есть всё что нужно.

— А я сейчас не о тебе, губошлёпе. — А вот это было обидно! — Я бы на твоем месте приодел бы Леночку, да сводил бы в приличное заведение. Куда сейчас девушек водят — в ресторан или клуб.

Да что они с батюшкой сговорились! Да вроде не замечен отец в посещении церкви. Хотя, впрочем, если узнаю, что он туда бочком-бочком, под сенью ночи, короткими перебежками, тайно — не удивлюсь. Я сейчас уже ничему не удивлюсь…

— Вот уж не ожидал от тебя услышать такое! А ты свою возлюбленную, ну маму мою — ты ее наряжал? В свет выводил?

— Конечно! Целых три раза! Сам пойми, девушка красивая, она как цветок. …А вокруг этого нежного цветочка — одни потные бородачи с автоматами. Вот я и устроил ей праздник! Трижды, когда приезжал. Правда, пришлось нам вылетать на Кубу, но это детали. И ты устрой.

— Неожиданно, конечно, но я, пожалуй, так и сделаю.

— И того, не скупердяйничай там! Знаю вас, жмотов! Пусть всё будет на высшем уровне! Леночка, она как твоя мама — бриллиант, а такая драгоценность нуждается в соответствующей оправе.

— Только согласится ли наша скромница на такой эксперимент?

— Не сомневайся — еще как согласится!

Вследствие того, что в богемной жизни социума был я ни разу не комильфо, решил обратиться «за помощью зала» к школьной подруге Тане. Позвонил, трубку поднял дядя Гена. Он сходу пошутил:

— Что, брат, и тебе в голову весна ударила? Мои-то Пашка с Танюшкой только и шепчутся о каких-то балах да нарядах. Ох, молодежь, молодежь, утром не поднимешь, ночью не найдешь,

— Дядь Ген, вы же знаете, я не такой, — смутился я от внезапного напора.

— Да брось ты! «Не такой!» Что я сам молодым не был? Ладно, зову. — Крикнул, перекрывая командным голосом музыку. — Танюш, детка, тут к тебе еще один жених!

— Лешка, ты? — засмеялась Таня. — А почему жених? И ты туда же!

— Нет, нет, я проконсультироваться, — пробубнил я. — Влюбился я, Танюш…

— Ну слава Богу! А то батя замучил нас с братом, тебя в пример приводить. Значит и ты потихоньку человеком становишься? Видишь, какие коварные эти лилечки бывают! Ты с нами поосторожней!

— Нет, на этот раз никаких ядовитых лилий! — отрезал я решительно. — Моя Леночка — девушка скромная, тихая и такая красивая, аж дух захватывает. Я ведь чего! Отец говорит, что она очень похожа на мою маму, испанскую красавицу. Видимо, в память о ней, он и посоветовал мою сиротку приодеть поприличней и сводить в какое-нибудь мажорное заведение. Ну, чтобы праздник устроить. А то ведь она всю юность в подвале под бомбежками провела. Понимаешь?

— Это другое дело, Леша, — серьезно заговорила она. — Приодеться, при наличии хороших бюджетных ассигнований, не проблема. Я с ней схожу в магазин и помогу. — Потом подумала, поурчала и предложила: — Мы с братом как раз выбираем для себя наилучший вариант весеннего бала. Его тянет в Гостиный, а мне хочется чего-то менее пафосного, но при том, чтобы и поесть вкусненько, и потанцевать вволю. О результатах маркетинга доложим отдельно.

Однако, приближался май! Месяц для меня пророчески грозный. По ночам осмысливал слова отца Алексия о нашем с Леной «царском» будущем, только тревога от убийственных снов, которые и не думали меня оставить в покое — не проходила. Слушай, мужик, говорил я себе, а может это всего лишь напоминание о скоротечности жизни, может, стимул для меня, «ленивого губошлёпа», чтобы я проснулся «от сна лености восстав» да приступил к решительным действиям? Такое событие, как вливание в стрёмную струю нынешних аристократов, как обучение дворянским повадкам — как раз «из этой оперы»?

Ну я-то ладно, меня хотя бы танцу бальному обучали, да и заведения разные-распрекрасные приходилось посещать по долгу службы — мы там с отцом встречались с бизнесменами, чтобы непременно «на нейтральной почве», во избежание прослушки и возможности выстрела снайпера из засады на крыше.

Но каково будет Леночке, такой скромной тихоне, просидевшей в подвале все детство, всю юность! И с чего это отец сказал: еще как согласится! С чего вдруг такая уверенность? Ведь мама-красавица с образованием и происхождением из аристократического рода — это одно, это для неё как бы привычно, а моя сиротка… Вот сейчас, поди, вернулась с занятий на вечернем отделении, да снова-здорово взялась таскать по складу Фонда тяжелые ящики с коробками, в своём сером пыльном, промокшем от пота халате — привезли срочный груз, а разгружать опять некому… Когда уже я уговорю её бросить работу грузчика да переселиться к нам, в персональную комнату.

«А ты помолиться не забыл?» — прозвучал в голове ворчливый укор батюшки. А ведь и вправду — размечтался губошлеп, а самое главное упустил. Встал на молитву, через силу, с потугой, сквозь боль во всем теле, произнес предначинальные слова — и дело пошло! Во всяком случае, появилась уверенность в своей правоте, в «удачном исходе операции» — и наконец заснул, без майского расстрела, на этот раз.

Однако, вокруг меня стали происходить какие-то странные, я бы даже сказал таинственные, события. Мой отец с дядей Геной постоянно шушукались, выгоняя меня то из кухни-столовой, то из кабинета. Назревало нечто из ряда вон выходящее. Ну да, конечно, майские дни на подходе.

Ближе к вечеру появились у нас дома Танюшка с Леной. Они внесли целый ворох фирменных пакетов. Интересно, какие «бюджетные ассигнования» им удалось освоить? Судя по количеству покупок, немалые. Отец, услышав о появлении в нашем доме Лены, схватил ее за руку и утащил в кабинет, от меня отмахнулся.

Таня вцепилась в мой рукав, увела на кухню, налила из термоса кипятку, сыпанула кофе, раздала чашки, подвинула в центр стола блюдо с пирожками от мамы Оли. Схомячила сразу пару, с капустой и с повидлом, опорожнила чашку кофе и наконец выдохнула:

— Прости, проголодалась. За любимым занятием день пролетел как три секунды.

— Ассигнований вам хватило? — поинтересовался я.

— Хватило! Да нас никто и не ограничивал. Наши отцы поставили задачу, дали колоду карт (платиновых) и всё прошло на ура! — Она на секунду замолчала, переводя дыхание. — Послушай, Лешка, где ты такую принцессу нашел?

— Какая еще принцесса! — возмутился я. — Леночка сиротка убогая…

— Ага! Мне-то не говори ерунды! Во-первых, фигурка у нее просто как у топ-модели. Ты-то ее поди в неглиже не видел, а я чуть в обморок не упала, когда она стала примерять первое платье… от зависти. Но и это не всё! У твоей «убогой сиротки» вкус, как у звезды гламура! Чувство стиля, собственное достоинство, жесты, повадки — как у столбовой дворянки. Вот увидишь ее в бальном платье — закачаешься. По сравнению с твоей бывшей, ну с Лилечкой, она как баронесса супротив пьяной уборщицы общественного туалета.

— Ой, не надо про Лилечку, — взмолился я. — Это же исчадие ада.

— Да знаю про всё, — размашисто кивнула Таня. — И про Лилькино беснование, угрозы, и даже про то, как Лена ее… того, в расход пустила. Ты помнишь, как эта задрыга в мою прическу за семьсот рублей вцепилась! Да я бы ее сама… того…но Леночка опередила.

— Только не говори, что Лена сама тебе рассказала.

— Да уж, от вас дождешься. Папка рассказал. — Таня вытаращила глаза. — Прости, Леша, но я так ревновала! Вот уж не думала, что способна на такое! Одно поняла — вы с Леной — пара от Бога. Вот!

— Спасибо, конечно, только ты не далека от истины. Это мама испанская ее мне подобрала. Видимо на свой вкус.

— В общем и целом, я за вас довольна. — Она легла на стол грудью, изобразила руками рупор. — А теперь то, что ты скорей всего узнаешь последним. Готов?

— Сейчас будет хоррор, я так понимаю, — грустно улыбнулся я.

— Да не бойся, все нормально. Наши с тобой отцы, я так понимаю, с отцом Алексеем и еще с кем-то там наверху… Готов? Они для бала арендовали самый крутой ресторан в мире!

— Зачем это? Для нас четверых — не слишком ли?

— В том-то и дело, что там будет нечто супер-грандиозное! Пока всё засекречено, но как начнется торжество, всё и выясним. Но мы там увы-увы будем так, с боку припёка. Одно точно знаю, все господа офицера будут поголовно в белом. Есть идеи, почему?

— Идей нет, только предположения, — прошептал я, заражаясь от Тани таинственностью. — Нам с Леной приказано готовиться к принятию дворянства. Так, на всякий случай. Если вдруг двор появится. Так что, видимо, готовится, что-то вроде смотрин. Или смотра… Где-то так.

— Слушай, Лешка, так это что же, и мы с батей и с Пашкой будем этими, дворняжками, или как там правильно — придворными.

— Очень может быть, — заключил я, наливая еще по чашке кофе.

Тут и вошли трое — отец, Лена и дядя Гена.

— Мы тут посовещались и пришли к единодушному мнению, — объявил отец. — Леночка переселяется к нам. Завтра вы женитесь, в ЗАГСе расписываетесь, потом к отцу Алексею венчаться, ну а на балу мы в том числе справим скромную свадебку. Чтобы все как у людей. Возражения?

— Лена, ты как, не против? — спросил я.

— Разве устоишь под таким напором! — тихонько прошептала невеста, приспустив ясные очи.

— Вот и ладненько, — сказал отец, хлопнув ладонью по столу. Повернулся к Тане. — Ты, дочка, всё купила Леночке. Как я велел?

— Конечно, попробуй тут ослушаться, — кивнула Таня. — Только разве колье нужно оценить, подойдет ли?

— Подойдет, — тихо сказала Лена, девушка с гламурным вкусом.

— Ну значит так тому и быть, — завершил торжественную часть отец. — Я Леночке полностью доверяю. Она так на маму твою похожа…

С последними словами, дядя Гена, взял за руку друга, готового пустить скупую мужскую слезу, да и увел обратно в кабинет.

— Как ты это пережила? — спросил я Лену, вглядываясь в спокойное улыбчивое лицо девушки. Она не переставала меня удивлять.

— Нормально, — сказала Лена. — Всем спасибо. Всё было на высшем уровне.

— Ладно, голубки, — сказала Таня, — вы тут целуйтесь да милуйтесь, а мне пора и свое платье примерить. Дома. — Она махнула рукой в сторону гостиной. — Кстати, Леша, там и твой костюм со штиблетами в одном из пакетов. Белый, как приказано. Лена сама выбирала.

И грянул бал! И ЗАГС, и даже венчание. Все дальнейшие события пролетели как один счастливый миг, растянувшийся на многие часы, дни, годы. Как и положено губошлепу, ни разу не гламурному, и даже вовсе непутевому, я то дрожал как осиновый лист, то обмирал как дуэлянт перед выстрелом. Лена же стала в эти дни моей главной опорой. Как утверждала Таня, моя невеста была гармонична и спокойна, будто всю жизнь только и занималась, что торжествами, балами, танцами, приемом поздравлений и подарков. Я видел, как свои и посторонние люди смотрели на Лену, как восхищались и поклонялись, видел, как аристократично она принимала восторги и отражала похотливые взгляды мужчин, чувствуя, как во мне растет уверенность, что всё у нас получится в лучшем виде — и с семьей, и с дворянством, и с неугасаемой любовью. Мы с отцом не отрываясь смотрели на Лену и каждый сравнивал девушку — отец с возлюбленной, я с мамой, незримо сопровождавшей нас. И тихая спокойная радость разливалась по нашим сердцам, по нашим глазам. В эти счастливые дни наша красавица Люсия будто спустилась с небес, обдавая нас ароматом райских цветов, чистой как хрусталь святой воды любовью и, что было особенно важно для меня — материнским утешением.

Alles Walzer! Или давайте танцевать

Входящие под царственные чертоги, блистающие золотом и хрусталём, произносили зачарованное «А-а-ах!» Их, несколько оторопевших от богатства интерьеров, уважительные распорядители вели под локотки по местам пиршественной дислокации. Мы с Леной были почтены сопровождением дяди Гены, которого и узнать в представшем нам пафосном господине в белой униформе было непросто. Пока мы торжественным шагом, под звуки оркестра «живой» музыки, мимо колонн, зеркал, статуй, по роскошному паркету, задирая головы рассматривали огромный купол, расписанный облаками, шествовали в серебряный зал, где не без труда разыскали свой стол — не мог же я не удовлетворить свою греховную любознательность. Поэтому всю дорогу пытал дядю Гену:

— Можно узнать, «за счет банкет», так сказать? Чует мое сердце влюбленного новобрачного, этот ужин при свечах стоит несколько больше, чем обед в любимой шашлычной на Пятницкой.

— Всё бесплатно, — прошептал на ухо провожатый. — Попробовал бы кто отказать нашему сообществу!

— И что тогда?

— Враз лишился бы всего движимого и недвижимого, да и самого себя. Так что это всё благотворительная помощь русскому офицерству, в лучшей, элитной его части.

— Что-то мне подсказывает, что во главе этого сообщества пребывает тот самый «благороднейший человек»?

— А про это лучше всего скромно умолчать. Сам понимаешь, насколько даже простые упоминания о нем расстраивают некоторых не вполне благочестивых господ.

— Да уж, это даже такому непутевому, как я, понятно. Только, дядь Ген, ты бы хоть намекнул, куда смотреть… А там уже сердце-вещун подскажет.

— Так, успокойся!.. — Он сжал крепкой ручищей мое предплечье. — Но у меня есть возможность представить тебя, то есть вас с Леночкой…

— Кому? Не томи, дядь Ген!

— Помнишь из Писания о Предтече? Так вот здесь будет такой предтеча. Я бы назвал его фельдмаршалом. Впрочем, внешне он будет в таком же белом костюме, как мы с тобой, и даже без погон. Он лично благословит вашу свежую семью. …Если, конечно, у меня получится. — Он подвел нас к столу, усадил, раздал книжки меню. — Сюда еще другие свеже-брачные подтянутся. Вы пока выбирайте закуску.

Однако залы наполнялись людьми в белых нарядах. Среди прочих, особо выделялись те самые элитные офицеры, только не роскошью и барской вальяжностью, а гармоничным благородством, скорей всего, генетического происхождения. В каждом жесте, шаге, движении рук — сквозили привычки потомков многих поколений военных дворян. Я даже на миг пожалел, что стал штафиркой, и не могу влиться в их орлиную стаю.

Очнулся от мечтаний, повернулся к новобрачной. А моя Леночка, сияя бриллиантами колье белозубой улыбкой, да что там — всем существом, — почувствовав мои невольные терзания, улыбнулась мне материнской улыбкой моей испанской красавицы, положила мягкую теплую ладошку на мой сжатый кулак. …И всё! Улетели прочь сомнения и трепет.

— Как ты это переносишь? — спросил я, изобразив на своей физиономии предельную заботу.

— Знаешь, дорогой супруг, когда по послушанию, то всё само собой получается как-то спокойно и даже весело.

Я благодарно чмокнул ее ручку, удивившись, как ей удается сохранять такую нежность кожи при её-то непрестанных погрузо-разгрузочных работах. Впрочем, до меня дошло, что «по послушанию» касается всего, и бархатных ручек, и этой сияющей красоты, в том числе.

— Леночка, — прошептал я на розовое ушко с бриллиантом на мочке, — ты прости меня, как говорится, но я в тебя чота, ну такой влюбленный!

— Взаимно, Лешенька, — прошептала она уже на моё ухо, сокрытое прядью волос моей прически за семьсот рублей. — Кстати, ты спрашивал у дяди Гены, кто тут самый «благороднейший». — Она едва заметно качнула своим божественным подбородком в сторону кабинета напротив.

Туда, внутрь аскетического интерьера, обшитого по стенам панелями морёного дуба с длинным столом, вошла процессия в таких же как у нас с дядь Геной белых костюмах. В центре парадного взвода ступали неспешно высокий бородатый мужчина с ординарцем пониже, безбородым. (В голове прозвучала команда на открытие парада: «К торжественному маршу, повзводно, дистанция одного линейного, первый прямо, остальные направо, шагом ма-а-арш!» — и трам-пам-пам.) По тому как спутник бородача услужливо изображал полупоклоны, я и понял, кто в доме старший. Полюбоваться процессией и рассмотреть бородача, помешало закрытие огромных дверей, из того же морёного дуба.

За наш стол подсели наши свидетели — Павел с Таней. Они же предложили не мучиться выбором блюд, а подозвали официанта и умело сделали заказ: мне солянку и ростбиф, Леночке — борщ с вишней и баклажаны на гриле с фуа-гра, вино, конечно розовое и мороженое с кофием на десерт. Если честно, думал, мне от волнения и кусок в горло не полезет — ан нет, зачитав «Отче наш», мы так дружно набросились на еду, что у мужчин уши затрепетали, а у дам-с бриллианты засверкали в мочках ушей.

— Насыщайтесь, дети мои, пока есть возможность, — поучала неопытных новобрачных Таня. — Нам еще до рассвета туточки тусоваться. А шампанское и разные там здравицы — это лучше пережить с легкой закуской во чреве. Гы-гы…

Официант с черной трехдневной щетиной на блудливом лице каждый раз изворачивался так, чтобы заглянуть в дамские декольте. Это увидел Павел и подозвал метрдотеля. Та кивнула, и вот уже второе нам принесла милая девушка с румянцем на круглых щеках. Таня с сожалением вздохнула, Лена же, элегантно вкушая борщ с вишней «по послушанию», даже не заметила рокировки.

Как и обещал дядя Гена, по завершении уничтожения «легкой закуски», он подвел к нашему столу того самого безбородого ординарца. Дядечка поздравил нас, вручил памятные знаки в виде золотых орденов с царским гербом, выпил фужер шампанского и переключился на других «свеже-брачных», которым памятным знаков не досталось. Дядя Гена весело подмигнул нам и увел «фельдмаршала» к другим, не менее важным гостям, в золотом зале. Стало быть, насчет предтечи дядя, мягко выражаясь, преувеличил — никак не тянул на такой высокий пост ординарец. Ох, уж эти конспираторы…

Судя по мельтешению официантов, народ ел и выпивал всё более увлеченно. Шум стал заглушать минорные пассажи виолончели с фортепиано. Таня потянула нас на флорентийскую веранду. Прихватив со стола бутыль шампанского брют, за нами потащился и Паша. Оказывается, на город опустились сумерки, здесь на крыше веял приятный бриз. Наша официантка с таким домашним именем Катюша, мигом освободила занятый молодежью стол, сменила скатерть, принесла еще вина и еще фруктов и десертов. Наши недоумения девушка развеяла словами:

— Ни о чем не беспокойтесь. Вы у нас на особом счету. Так что радуйтесь и веселитесь…

— …ибо многа мзда ваша на небесех, — продолжил за нее Паша, за что удостоился особо нежно-пронзительного взгляда от Кати.

— А что, — улыбнулся ей вслед Павел, — тоже, между прочим, вариант! Эта щекастенькая, уж точно и накормит вкусно и квартиру уберет, играючи. Не то что «наша Танечка, не плачь», у нее с детства руки только к маникюру приучены. А такая шустрая дева не только по хозяйству, но и в остальных семейных искусствах фору нашим капризницам даст! — Таня привычно треснула брата по затылку и засеменила к угловому столику, откуда ей посылал неприлично горячие взоры брюнет в шелковом костюме.

— Так вот почему вы ходите на подобные мероприятия вместе! — догадался я. — Чтобы подыскать себе пару.

— Ну да, — согласился Паша. — А то, что мы похожи как близнецы, это сигнал всем холостякам: типо, мы не вместе, нас можно кадрить. Так что ты, Лешка, насчет Катюши скажешь?

— Если, конечно, дома проблемы с едой и чистотой полов, — рассудительно произнес я, обнимая теплые мягкие плечи новобрачной, — то, конечно, благословляю. Ну и насчет остальных семейных искусств — туда же, в ту же кастрюлю. Паки и паки, голосую «за».

— Тогда меня после полуночи не ожидайте. А отцу намекни, что мол сынуля евонный нашел свою единственную и неповторимую.

— Интересно, сколько раз дядь Гена слышал эти намёки!

— Гораздо меньше, чем хотелось бы. Ладно, давайте еще шампанским напузыримся, да пора уже и потанцевать. С вас, между прочим, вальс молодоженов.

И здесь моя Леночка была на высоте! Вести ее в танце было так легко, будто мы с ней танцевали сотый раз. Впрочем, чему я удивляюсь — это же всё «по послушанию». Успешно завершив тур вальса, когда мы остались единственной парой, нас удостоили даже бурных аплодисментов.

И тут я увидел наконец, отца. Я понимал, что он в свите, понимал, что вырваться оттуда нет возможности, особенно ему, человеку с повышенным уровнем социальной ответственности… Но только сейчас сообразил, почему он скрывался от нас! Да, мой суровый отец стоял за плечами толпящихся на дансинге — и плакал! Не скрываясь… Я рванулся к нему, чтобы обнять и успокоить, только меня опередил дядя Гена. Он схватил старого друга клещевым захватом руки, как недавно меня, и попросту утащил в кабинет, откуда раздавались тосты «за господ офицеров» под звон хрустальных бокалов. Лена погладила меня по плечу и тихо на ухо прошептала:

— Опять твою маму вспомнил.

— Ну да, ты сейчас так на нее похожа! Ну что, еще один вальс молодоженов! Для закрепления успеха.

— А давай! — вспыхнула Лена. — Слышишь, первые аккорды «Сказки венского леса» Штрауса — мой любимый вальс.

И снова закружились вокруг нас колонны и зеркала, скульптуры и фрески, и такие же как мы, счастливые, любимые, любящие, румяные, сияющие глазами, зубами, бриллиантами — а я видел перед собой только мою Лену, она сама была как бриллиант в сто пятьдесят каратов, и так же сверкала.

…Вспомнил вдруг тех, кто покушался на нее, на нас, кто хотел уничтожить эту дивную красоту — их уродливые злобные лица промелькнули передо мной. И в тот миг понял, почему нас пригласили на этот смотр, на сей царский пир элитного офицерства… Такой бриллиант выращивался Самим Провидением из обычного уголька под прессом титанического давления войны, в ядерном огне скорби, сиротства, в чистых потоках слёз и тихом шепоте молитвы — такой бриллиант по цене превыше всех финансовых потоков, которые пузатые нувориши зарабатывают на крови солдат, крови очищения от грехов наших собственных, отцов и дедов. Когда завершится очищение соборной души народа, когда взойдет на трон тот, кто избран и помазан на царство самим Царем всех царей — вот тут и начнется последний призыв сил света, придут дети Божии, которые и завершат восполнение числа святых и ангелов небесных. И тогда уже мы встанем в огромную цепь, опоясывающую по экватору земной шар, возьмемся за руки и возопим миллионом глоток: «Ей гряди, Господи Иисусе, и гряди скоро!».

Третье покушение

Наверное, кто-то думает, что люди с черной душой способны вот так, запросто, побелеть и очиститься — так это точно не я. Ну, может быть, один из тысячи, да и то после ряда трансформаций: осознание, покаяние, наказание, чудесное прощение. Согласно наблюдению, тысячи преступников так и носят в себе аспидно-черную душу, да еще и хвастают, мол я не слабак, меня вам не сломать — «откидываются на волю», требуют своего куска пирога, получают свою долю, требуют большего — и всё! — пуля в лоб, и финита ля комедия. Это в лучшем случае…А в худшем, организация собственной преступной группировки — и продолжение грабежа с убийством, только с большей жестокостью. И вот это — опьяняющее чувство безнаказанности, вседозволенности с последующим похмельем в черной бездне ада. Как говорится, черное к черному, или по-научному, «с преподобным преподобным будеши (это не про них), … со строптивым развратишися (а это самое оно)» (Пс.17:26-27) .

Когда превалирует худший вариант, тебе открывает гостеприимные объятия черная сущность, такой разрушительной силы, от которой уйти мало кто способен. Её «чего изволите?» переводится на язык обычных граждан, как «в огонь какой температуры желаете рухнуть?». Как говорится, сухом остатке — смертельная ненависть ко всему светлому, доброму, мирному. Отсюда месть, отсюда угрозы и — увы — исполнение.

С утра в голове крутились слова из песни Высоцкого:

Идёт охота на волков, Идёт охота — На серых хищников Матёрых и щенков!

Пытался отмахнуться, укрыться молитвой, но узнаваемый хрип барда повторялся снова и снова, пока не позвонил дядя Гена, сообщив о покушении на отца. Итак, открыт сезон охоты, где в качестве мишеней не волки, а люди из Фонда помощи, первый из них — мой батя.

Когда я вошел в палату, он с кем-то разговаривал. Завершил «беседу» словами «Люсия, амо эспэраре» и через паузу: «эспэрэ имой вольвэре». Пока отец с неохотой переключался с невидимого собеседника на меня, вспомнил откуда засели в памяти последние слова. Перед нами выступал испанец из детей, вывезенных во время войны в Советский Союз. Он со цены читал стих Симонова «Жди меня и я вернусь», сначала по-русски с жутким акцентом, потом по-испански, со слезами. С тех пор врезались в память начало стихотворения: «эспэрэ имой вольвэре». Тут до меня и дошло — отец объяснялся маме в любви (амо) и обещал скорую встречу. Эй-эй-эй, а не рано ли тебе на встречу с мамой? На что он ответил неожиданно:

— Да был он здесь. Был…

— Кто?

— Отец Алексий, — ответил со вздохом он. — Исповедал и причастил. Тебя же это волнует?

— Конечно, — кивнул я. — А что он еще сказал?

— Чтобы готовился, ну, к тому… чтобы уже… туда, — показал он на потолок.

— Ты поэтому обещал маме скорую встречу?

— А ты откуда?.. — Он отвел глаза. — Значит, подслушал. Как же понял, о чем я?

— Благодаря Симонову и его стихотворению на испанском. Один старичок из Испании со сцены читал, а я и запомнил.

— Послушай, сын, — неожиданно громко сказал отец, — ты понял? Да?

— Ты о чем?

— Они, кажется, открыли сезон охоты. На нас, тех кто помогает повстанцам. У меня это третье покушение. И что характерно! Стреляют именно туда, куда попали в первых двух случаях. — Он показал левой рукой на лоб, сердце и правую руку. — Будто мишени у меня здесь. Понимаешь, это чтобы я не думал, не любил и не мог стрелять. В первые два покушения меня вытащила Оля. Видимо, по просьбе твоей мамы. Ну а сейчас… Пришло время полного расчета. Видишь, чего батюшка сказал! Так что, давай прощаться. Ты остаешься за меня, а мне — в путь-дорожку к маме. Она меня ждет. Я знаю. Верю.

Отец тяжело вздохнул, поднял на меня помутневшие глаза, просипел:

— Всё, давай, чеши отсюда!

— Ну, можно я хоть обниму тебя?

— Еще чего! Девка я, что ли!

Я бережно, не касаясь ран, приобнял отца.

— Ладно, прости, сынок. — Он отвёл глаза. — Я, конечно, бывал с тобой иногда слишком суров. Зато сейчас за тебя спокоен. Ты вырос хорошим парнем. — Вдруг улыбнулся и весело сказал: — А знаешь, о чем больше всего переживал, пока по госпиталям валялся? ...Что не мог тебя ремнём отходить. Как говорится, «битая задница — умная голова» или вот еще: «Детей воспитывать надо, пока дитё поперёк лавки лежит, а позже — бесполезно, поздно». Одно меня оправдывает, я тебя малого во сне так ремнем отхлестал!.. Ну, ты же понимаешь, у больных свой мир — сны, видения, тревоги, подозрения. Да и сам болел, тебе это известно…

— А знаешь, пап, я ведь помню, как ты меня ремнём воспитывал, — улыбнулся я, вспоминая детство. — Только лупил ты меня не по заднему месту, а по ногам, рукам и затылку. Ты же сам понимаешь, у нас с тобой и во время болезни связь не исчезала. Так что эффект был!

— Ну, ты меня совсем успокоил! — Отец улыбнулся и вытер лицо рукой в бинтах. — Слышь, сынок, ты это… Отпусти меня. А? Мама твоя меня зовёт. — Он поднял правую руку и показал направо.

— Передавай маме мой поклон! Скажи ей, что жду не дождусь увидеться лично и сказать ей, как благодарен. Она меня никогда не оставляла. Всегда рядом. Вот и сейчас на щеке её поцелуй. — Коснулся щеки. Вздохнул глубоко и произнес: — И ты меня, отец, прости! Если честно, я на самом деле был у тебя непутевым губошлепом. Прости!

Отец улыбнулся, закрыл глаза. Аппарат на тумбочке, подсоединённый проводами к телу больного, взвизгнул и ровно запищал. На экране выстроилась ровная горизонтальная линия. Прости, Господи, и упокой новопреставленного Андрея, идеже присещает свет лица Твоего.

Влетела медсестра, вытурила меня из палаты. Спускался по лестнице, не чуя под собою ног. Меня окутало опьяняющее чувство, что вот сейчас я стал свидетелем вроде бы обычного чуда — но вместе с тем и необычного — душа отца, подхваченная огненными крылатыми ангелами, вознеслась на небеса. Я не видел этого чувственными очами, но всем существом радовался происходящему.

На выходе из больницы из машины, стоявшей в десяти метрах у входа, раздались два хлопка. За спиной треснула облицовочная плитка. Автомобиль с заляпанными грязью номерами с визгом развернулся и мгновенно скрылся за бетонным забором. Я оглядел себя от груди до ног, пощупал голову — ничего! Как говорил полковник Громов, пуля обогнула меня по дуге и врезалась в стену за спиной.

Откуда-то сбоку, из автомобиля, ко мне подлетели дядя Гена с Леной, прощупали меня и выдохнули — жив-здоров. Я даже расстроился, если честно, — хотел вместе с отцом обнять мою красавицу маму. В области сердца родился звук мелодичного голоса мамы: «Не спеши, сынок, рано тебе еще. У тебя много дел на земле!» Ну ладно, значит, в следующий раз.

Путь в бессмертие

С самого раннего детства смерть стала моей обыденностью. Если бы не любовь мамы, не любовь отца к сыну, ставшему продолжением его возлюбленной — не выжить бы мне от тропической лихорадки, захватившей меня в плен под горячим солнцем в полнеба. Первый вывод на эту сакральную тему напрашивался сам — любовь побеждает смерть. Мои погружения в святоотеческие глубины, направленные бесценной книжечкой моей бабДуси, привели меня к первоисточнику любви, Богу Любви — Иисусу Христу. Это Он из огненных недр Своего сердца посылает на нас лучи любви, подобно солнцу, которое светит детям и взрослым, злым и добрым.

Со смертью я познакомился с детства, и она с тех пор не оставляла меня своим мрачным попечением. Я умирал каждую ночь («прими дух мой») и воскресал каждое утро («Слава Тебе, Боже!»), меня расстреливали во сне и наяву, взрывали и разрывали в клочья — но ангел собирал меня, соединял разорванные запчасти воедино, и я восставал из мертвых и продолжал — что?.. Да, да — искать любовь, как единственное средство бессмертия.

Вместе со мной путём поиска смысла жизни (и смерти) брели, толкаясь, ругаясь, любуясь собой и ненавидя себя — многие, многие человеки, люди, народы. Моё неокрепшее сознание растаскивали по темным углам и лабиринтам те, кто считал себя обретшим истину. Мне впаривали идею реинкарнации, утверждая, что ей тысячи лет, хоть на самом деле она выдумана в прошлом веке наркоманом в состоянии ломки под воздействием такой темной сущности, увидев которую наяву, он пал и рухнул. Убеждали меня, что нашей цивилизации миллионы лет, что давным-давно в морскую водичку ударила молния, отчего вдруг молекулы в испуге соединились в живую клетку, которая росла-росла, доросла до рыбины, выползшей на сушу, потом ставшей обезьяной, которая уже превратилась в человека, севшего за каменный стол в пещере, выдумав себе такого ручного Бога, написав про это книгу… Когда обнаружилось, что никаких останков доисторических животных нет, а ими по идее должны быть засыпаны все ямы и щели земли, нашли череп свиньи, поместили под стекло Британского музея и сказали — вот вам тот самый недочеловек. Верьте науке, леди и джентльмены! Может кто и поверил, но не я… Постоянно гудела в голове мысль, которую убивать не советуют: ох, и врут так называемые ученые! И шел я дальше.

В годы моей ненасытной юности появились фильмы и книги, которые предлагали свои версии поиска бессмертия. Как ни странно, фантастам верилось больше всего, потому что «научная», прописанная солидными дядечками, устроившими полеты в космос, как, впрочем, и сказочникам, потому что опирались на фольклор, все-таки народные эпосы и сказания, а народ не может врать, хотя бы потому что он сам живет и продолжает свое существование вопреки всему. Так что предлагали нам фантасты? А вот что — нас забросили на землю инопланетяне, наши так сказать старшие братья по разуму. И вот уже сто лет с лишним смотрят сказочники в телескопы, слушают радио — только нет никаких приветов из космоса, нечего записать и предъявить обществу (кроме сквернословия самих ученых).

И вот однажды в тайне от отца-коммуниста покупаю себе с рук у ЦУМа компактную Библию на рисовой бумаге, сажусь в полупустой троллейбус, открываю — и уже к концу путешествия мои недоумения растворяются в простых и ясных словах, явно Божественного происхождения. Выхожу, что характерно, в Коломенском, шагаю с Библией в руках — падаю прямо в объятия священника. Чуть не сбил с ног пожилого человека.

— Так значит, всё это, — обвел я окрестности руками, — Бог сотворил?

— Да, а ты сомневался?

— До этого дня да!

— Ну, видишь, разобрался все-таки, это сам Бог тебя вразумил.

— Так что же, ученые всё врут?

— Ну не все, есть такие, что своими раскопками подтверждают каждое слово Библии. Например, на дне Красного моря нашли кости сотен конников фараона, преследовавших Моисея. Он-то со своим народом прошел по дну, когда море расступилось, а конников море затопило.

— Я до этого момента еще не дочитал. Слушайте, батюшка, в что правда, что жизнь есть только на земле?

— Точно. В космосе тоже есть некие существа, но это не люди, а нечистые духи. Они людей отвлекают от самого главного, от покаяния. — Батюшка показал на Библию в моих руках. — В книге Апостол блаженный Павел сказал, что нечистые духи способны принимать вид ангела света. Так вот, если кто не верует в Бога, тому нечистые духи являются то инопланетянами в тарелках, то идолами и колдунами. Когда Пресвятая Богородица ступила на берег Афона, сотни идолов взорвались, нечистые духи покинули их. Представляешь, какой фейерверк был! Ну а, если кто не верит в спасительную силу Креста, тому — извольте получить магические артефакты: золотые орлы, серебряные волки, скорпионы, тараканы там разные — сжимая их в ручонках потных, обращаются к нечистому, в нем сидящему, он таких бед натворит, только держись. Но стоит взять Крест и обратиться к Богу — тут и сила их исчезает. И будет как в случае с Пресвятой на Афоне — фейерверк с воплями звериными. Мы иногда по просьбе прихожан отчитку производим. Так вот, когда Именем Иисуса Христа изгоняешь лукашек из болящих, тут и лай собачий, и вой звериный и шаровые молнии, и вонь серная как в аду. От одного Имени Христова бесноватые на пол падают и пеной изо рта исходят. Жуть…

— …А правда, человечеству сейчас всего-то восемь тысяч лет, а не миллионы? — продолжил я гнуть свою линию.

— Да! И тут все понятно. Эти «миллионщики» как считают? Если за восемь тысяч лет ни одна рыбка не стала обезьяной, а обезьянка человеком — значит за миллионы лет уж точно должно что-нибудь эдакое произойти. Чушь, конечно, но многие в это верят, а самое главное, всевдоученым деньги за это вранье платят — гранты, премии, профессорские зарплаты. Да ты, Алеша, читай Библию, насыщайся светом истины. То ли еще будет!

— А бессмертие есть? — спросил я, подавшись к старцу.

— Видишь, всё это? — Он обвел рукой пространство церкви. — Такой же храм как этот, есть на небесах. Этот является только лишь земной проекцией храма в небесном Иерусалиме. Этот могут разрушить, а небесный-то будет стоять всегда, потому что вечность недоступна рукам разрушителей. Потому и вечность, что навсегда. Вот, Алешенька, и нам с тобой туда дорога. — На этот раз старец поднял к небесам обе руки, став похожим на большую птицу.

Увы, когда я пришел к этому священнику в следующий раз, мне сказали, что «батюшка преставился», наверное, взлетел в свою небесную вечность, на крыльях веры. Но чтение Библии стало эдаким метафизическим мостиком между Коломенским старцем и бабДусей с ее замечательной книжкой. Самое главное произошло уже в том троллейбусе — я понял, где нужно искать истину, где живет оно — бессмертие. Там, у фантастов, я наткнулся на весьма интересный тип супер-людей, их называли «избранными». Вот уж не думал, что мои духовные наставники — если не прямо в лоб, то косвенно, оберегая от тщеславия — назовут меня избранным от восьми родов — вот таким, туповатым, непутевым губошлепом, но таки, простите, да, избранным (на заклание?..).

Две строчки из любимого покаянного псалма Давида заставляли замирать сердце. В сотый раз, читая эти слова, я останавливался на миг, поражаясь мистической их красоте: «Се бо истину возлюбил еси, безвестная и тайная премудрости Твоея явил ми еси» и еще: «Воздаждь ми радость спасения Твоего, и Духом Владычним утверди мя». Во-первых, мне грешнику сообщает Бог тайные премудрости, а во-вторых, даёт мне радость спасения! И то и другое — поистине царский Божественный дар! И еще — свидетельство тому, что я на верном пути.

Подобно алчущему в раскаленной пустыне, приникал я к чистой прохладной воде тайной премудрости. Как отчаявшийся самоубийца с петлей на шее, внезапно получал избавление от обрушения в адову пропасть, став под струю радости спасения. Миг тому назад погибал — и вот я снова живу, и непросто существую как биологический организм, а проживаю осмысленную, освященную светом истины, полную надежд — жизнь!

В такие минуты сам Бог Любви касался моего сердца, и тогда вечная жизнь на малое время — увы, лишь на мгновение — открывала мне золотые врата Царствия Небесного, и душа моя прозрачным ветерком проносилась по прекрасным садам блаженного рая, где всюду аромат цветов и деревьев, увешанных плодами, и пение птиц с ангелами, красивые люди и дворцы с храмами из драгоценных камней, и огромный лев ласкает ягненка — и всё это абсолютно реально как я сам, как та моя крошечная любовь, растущая с каждым днем, который провел в сладкой покаянной молитве.

Оттуда, от райской совершенной красоты мне открывалось множество людей, сходящих по пути безумия во мрак — они глядели на меня жадными очами, предлагая за миг вечности все свои богатства. Сами они не могли ничего, только брели на заклание, умоляя меня помянуть их «о здравии» или «за упокой», чтобы им, хотя бы после адского томления, после всеобщего воскресения — вернуть себе право называться детьми Божиими, вернуть себе право быть с Богом Любви, от Которого бежали всю жизнь, чтобы наконец вернуться Домой.

Случалось, нападали малодушные помыслы — да кто ты такой, в конце концов, чтобы обращаться к Вседержителю! Себя вымоли сначала, ведь сам в грехах как в шелках, сам по ноздри в трясине низменных страстей! Но вдруг в минуты сомнений блеснет золотыми буквами по небу моей души великие слова великого святого: «Все грехи всего человечества — крошечная песчинка в океане любви Божией! … Господь даёт скорбь о ком-нибудь и желание молиться о нем, то это значит, что Господь хочет помиловать того человека.»

…И я понуждал себя встать на молитву, иной раз на полном изнурении, взбодрившись умыванием святой водой, — и вот молитва сама всплывает из таинственной глубины сердца и затапливает светом мою вселенную, в которой проживают сотни, тысячи людей, которым и дела нет до спасения своей души. …А Господу Богу есть! А мне есть!.. Коль уж внушил Он желание молиться о них. А это, в свою очередь, дарит надежду на то, что рано или поздно, мы с ними вместе пройдемся по шелковистой травке средь прекрасных цветов и деревьев под пение ангелов и птиц, мимо сверкающих дворцов и храмов, и святые насельники рая протянут нам руки, приветствуя нас, — в Царстве вечной совершенной красоты Бога Любви, восседающего на престоле под великолепным Крестом, на котором принял нечеловеческие мучения ради нашего спасения.

Глава 3

Часть 2 Ураган

За окном грянул раскатистый гром, по стеклу ударил шквал дождевых пуль. На город мой, на город напал ураган. Он срывал с домов крыши, поднимал в полет гаражи, автомобили, людей, птиц; затапливал потоками мутной воды улицы, ломал пополам стволы деревьев и железобетонные столбы освещения. «В день той разверзошася вси источницы бездны, и хляби небесныя отверзошася» — это из Библии про всемирный потоп. А это из Высоцкого:

Какой большой ветер

Напал на наш остров!

С домишек сдул крыши,

Как с молока — пену.

И то и другое продирает наждаком по живому. Мысленно перекрестил пространство на четыре стороны, прочитал «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…», положился на всеведущий Промысел и осознал себя очнувшимся от обморочного сна. В глубине сердца бился пульс Иисусовой молитвы — значит жив пока, значит будем жить.

Отец немало времени провел в больницах и госпиталях. Меня также не обошла стороной участь раненого и больного. Нам обоим знакома сакральная вселенная, в которую перемещается сознание человека на время борьбы тела за выживание, а души — за спасение. О, эта «вселенная» богата на впечатления: там вещие сны, конкуренция мести с прощением, очищение болью от мрака обид — но и отдых в теплых водах ностальгии, но и воспоминание счастливых минут — увы, лишь минут — нашей весьма неоднозначной судьбинушки, ради которых, ох, как стоит терпеть, ждать, чтобы жить.

В ранениях и болезнях — по ощущениям и глубине погружения — я прожил целую вторую жизнь, параллельную обычной. В этой иной реальности день мог длиться месяц, растянуться на год, а год пролетал как неделя. Я постоянно чувствовал направляющую волю невидимого мудрого доброго Существа. Однажды к нам на юг приехала, с тогда еще живым мужем, крестная, бабушка Дуся.

Мы с ней часами бродили по улочкам, разговаривали о таинственном, непонятном. Кто направляет мои сны, мои мечты и мысли, спрашивал я. Тогда-то и прозвучали слова: Бог, ангел, святые. Крестная водила меня в церковь, объясняла, что там происходит и зачем. Учила меня коротеньким молитвам, объясняя, что сила молитвы не в многословии, а в искренности и постоянстве. Эти драгоценные минуты сокровенного познания никто, кроме крестной мне сообщить не мог. Мне бы впитывать их, врастать в невидимые сущности, но увы, под напором яркой занимательной суеты, они подобно живой воде в песок пустыни протекали вглубь, испарялись, таяли. Но слава Богу «нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы (Лк. 8:16-21)» Пришло время, созрел для понимания и осознания, и вот я уже вспомнил, верней – вспоминаю.

На короткое время я выполз на берег обыденной реальности, огляделся, прислушался к звукам внешнего мира, и вот, что выяснил. Во-первых, меня все-таки подстрелили. Поделом — нечего впадать в обольщение мнимой тотальной защищенности. В нашей борьбе, в которой цена — не гибель тела, а посмертная участь вечной души — в этой беспощадной войне, расслабляться нельзя ни на миг. Приостановить молитву — как опустить щит, отложив оружие в сторону, под непрестанным перекрестным огнем противника. А когда наставники утверждают, что от твоей боеготовности зависит жизнь сотен лучших людей, это напрягает весь арсенал твоих волевых возможностей, и тут уж себя не жалей, а поднимайся и — в атаку на врага, мощного, подлого, безжалостного, вероломного.

Во-вторых, как утверждал полковник спецназа Громов, любовь ослабляет некоторые специфические возможности психики, именуемые пси-фактором. А это в свою очередь требует подключения всевозможных резервов, посылаемых на помощь немощному человечку Всемогущим и Всеведущим. То есть, опять же — смиренная, неразрывная молитва о помощи. Что еще удалось выяснить «на берегу» внешнего сознания? Пока не вернулся в очищающий поток внутреннего течения боли и выживания.

В-третьих, если пуля досталась мне, значит Лена с будущим ребенком жива-здорова. В конце концов, сам же просил у Господа принять удар на себя, а Лену оставить невредимой. Значит и здесь всё нормально, правильно и оптимистично.

Ну вот, самое главное выяснил, теперь можно вернуться в нормальное состояние раненого бойца невидимого фронта. На чем я остановился? Ах, да! Случился ураган, буря вырвала меня из объятий обморока. Выяснил диспозицию, узнал новости дня — пора обратно.

Размышления перед расстрелом

Они ехали и ехали — дети дальних гарнизонов. Локомотивом великого военного переселения были, конечно, отцы-офицеры, израненные, поседевшие, приученные подчиняться без рассуждений и анализа — приказано последнюю пулю, а лучше заранее заготовленную гранату, держать про запас, чтобы не попасть в руки искусных палачей, для которых русский офицер — это не личность, не душа живая, а всего лишь пятьсот долларов — они и держали до последнего. Как ни странно, большинство героев гарнизонных военных разборок сумели выжить, привить молодой поросли усвоенный с прежних времен самоубийственный оптимизм — и вот они стали возвращаться домой. За ними остались служебные квартиры, свято охраняемые суровыми старушками на случай воссоединения, кое-кому в числе последних выделяли бесплатное жилье в новостройках, а кто-то сумел привезти из-за границы достаточные средства, чтобы купить свое неплохое жилье. Только все равно гарнизонные оптимисты приезжали совсем в другую страну, с чуждыми законами приоритета денег над совестью, законами, которые в наших кругах принято называть волчьими.

Гарнизонные приезжанты, привыкшие к близости смерти, казалось, ничего не боявшиеся, оказались чужими, слепыми волчатами в окружении матерых беспринципных аборигенов, готовых всадить швейцарский нож в спину любого, зазевавшегося провинциала, чтобы отобрать, обобрать, а потом перепродать втридорога, пополнив запасы богемного снежка, по-старинному, марафета. Первая реакция постсоветского военного на окружающее безобразие, конечно, тривиальный запой, только это ничего не решало, лишь усугубляя... Кто-то сбивался в стаи, брал в руки оружие и падал на первой же разборке от пуль военных нового поколения, волчьего, бандитского.

Мой отец с дядь Геной, не без помощи союза ветеранов, приглашали новичков объединяться под так называемую «красную крышу», чтобы научиться элементарно выживать в новых реалиях дикого капитализма. Кто-то соглашался сотрудничать, но большинство возмущались — чтобы мы, кадровые офицеры, ползком к торгашам, да ни за что… И продолжали запой, один за другим перемещаясь из нищенских двушек в хрущобах на, и без того перенаселенное, кладбище. «Ой, ребятки, уж и не знаю, куда мне вас ложить, — сетовал Хаарон Семеныч, — видите, у нас под завязку!» И показывал корявым пальцем на строящуюся стену колумбария: «Туда, разве что, это новостройка для еще полтыщи неприкаянных.»

…А гарнизонные всё ехали и ехали, возвращаясь в чужой дом, где на них смотрели, как Рокфеллер с Гейтсом на бесконтрольный рост населения земли. Объясняли им, что мы такие же, из дальних рубежей обороны, только вернувшиеся на пару-тройку лет раньше — в ответ лишь тяжелый взор исподлобья, да приглушенное шипение за спиной.

Союз офицеров приглашал всех, способных понять мистику современной войны, которая у нас никогда не прекращалась. Там происходили выступления, отрезвляющие и мотивирующие. Вот такие, например:

— Товарищ полковник, от многих честных офицеров мне приходилось слышать — даже не крик, а стон — почему нас позволяют расстреливать в упор! К чему эти красные линии, которые отодвигают с каждым ударом по нам все дальше. Когда наконец, выполним приказ главнокомандующего ударить по центрам принятия решений. Даже детям понятно, что эти центры не на территории, оккупированной нацистами, а за океаном. Даже детям понятно, что теория оппонентов про гибель человечества в термоядерной войне после нашего удара гиперзвуковым оружием — это отговорка тех, кому нужно продолжение войны, как средства обогащения. Разве не предлагал главнокомандующий врагам подсчитать подлетное время наших гиперзвуковых ракет в пятнадцать-двадцать минут при том, что сбить их у них нет возможности. Наверняка считали, принимали во внимание, но были уверены, что мы не ударим, что есть у них свои люди у нас, на самых верхах, которые будут продолжать эту войну до тех пор, пока не подготовят себе и спонсорам возможность отхода на безопасное укрытие, а до тех пор убивать, истощать нашу экономику, надеясь на наше поражение и смерть.

— Как вы сами сказали, «даже детям понятно» то, что вы нам столь доходчиво объяснили, — меланхолично улыбнувшись, сказал полковник. — А в чем вопрос?

— Что делает наш русский солдат в этой политической расстановке?

— Как и всегда, уважаемый товарищ офицер, — перешел полковник на трубные интонации. — Как и всегда! Наше воинство держит оборону отечества! Не взирая на опасность жизни и здоровья, на количество жертв и пролитой крови! При этом четко осознавая, что не люди из начальства и командования, а сам Господь Бог руководит русским воинством! Да, через командование и начальство, но именно так — Сам Бог направляет оружие солдат и волю офицеров к победе над врагом. Напоминаю слова из Библии: «Если с нами Бог, то кто против нас!»

Народ безмолвствовал. Видимо переваривал сказанное. Полковник оглядел сообщество и в полной тишине добавил:

— Наш народ наказывается за неверие, за маловерие и теплохладность. Так было всегда в нашей истории. Уверен, русский народ — последний народ-Богоносец. Остальные, в обнимку с извращениями, безумием, русофобией погрузились в ад уже при жизни. Поэтому с нас особый спрос, у нас особая ответственность перед Богом — не на кого нам надеяться, в свое время, когда жареным запахнет, все нас предадут. Поэтому и говорил Государь Александр Третий, что нет у нас союзников, кроме армии и флота. И еще! Смерть на войне, когда закрываешь собой ближнего, мирных, народ свой, да и, по сути, жизнь на Земле — такая смерть спасительна и является великой честью для воина. Когда мы будем призваны на великий страшный Суд Божий, нам откроется до времени сокрытая тайна нашего спасения — тогда-то мы и увидим, сколько душ спасено, и сколько простых людей, верных Богу стало святыми, благодаря бесстрашной защите Отечества — это миллионы и миллионы душ! Так что, товарищи офицеры, с верою в Бога, с трезвым умом и чистой совестью — вперед к победе над врагом. С нами Бог!

Вот, когда мы с племянником Иван Иванычем и Пашкой в полной мере оценили тот духовный фундамент, заложенный в наши сердца скромными, боязливыми старушками, которые не смотря на годы и годы гонений донесли до нас тихий огонёк веры. Именно во времена, когда асфальт под ногами, казалось, качался палубой бригантины в девятибалльный шторм, когда выносили лучших воинов, — мы один за другим потянулись в церкви, соборы, монастыри. Над нами посмеивались, издевались, называли тихо помешанными, вялотекущими шизофрениками, только именно там, перед иконой Спаса Нерукотворного, образом Пресвятой Матери нашей, в окружении святых и ангелов — только там, мы обретали тот дивный мир в душе, который невидимым сиянием отражался от наших лиц. Уверен, именно это сакральное сияние выделяло нас из среды заблудших, наделяя невидимой силой.

Вот почему отцу так нравилось таскать меня по деловым встречам с бизнесменами, по закрытым кабинетам ресторанов и охраняемых офисов — тамошние «новые русские», более всего напоминавшие бандитов и вороватых торгашей — при нашем появлении уважительно вставали, переходя от фени к приличным словам. Один спецназовец военной разведки сказал отцу: нас уважают и боятся потому, что за сутулой спиной нашего адвоката маячат мрачные тени киборгов. Ну а нас уважают за то, что за нашими спинами угадывались огненные крылья ангелов с разящим мечом и укрепляющим крестом в руке — никто из сидящих с нами за столом ресторана конечно не видел того метафизического ангельского огня — но страх пробирал нуворишей не по-детски, и был он посильней угроз и оружия охранников в подмышечной кобуре.

— Как думаешь, — говорил Павел, глядя в упор, — почему именно сейчас они надумали нас убивать?

— Раньше мы играли по их правилам на их поле, им это было понятно, — рассуждал я о том, что и сам не очень-то понимал. — А тут смотри, сколько всего произошло: государевы крестные ходы из Дивеево во Владивосток и обратно, то же в Москве и Питере ежегодно в день убиения Царя, мироточение икон царя Николая Александровича, Феодоровской, Серафима Саровского. А ты помнишь, сколько зарубежного народу с телекамерами сопровождало нас? И мы с тобой, в полный рост! Думаешь, кадры с нашими сияющими физиономиями, не легли на столы заокеанских «партнеров». А если легли, и мы занесены в списки неблагонадежных, то разве странно было бы не ожидать покушений. Не знаю как ты, а я считаю, что умереть за царя — великая честь. И еще! Именно то, что мы с тобой не боимся такого исхода — и делает нас сверх защищёнными. Помнишь, это метафизическое — смелого и пуля боится.

— Ты про себя так говори, — проворчал Паша. — А я еще не готов.

— Значит, поживешь в остаточном страхе, убедишься на практике в верности моих слов и полученных обетований — глядишь, и сам станешь подпольным героем, без страха и упрека.

— Давай вернемся к нашим баранам! Кстати, здешний шашлык из баранины жесткий как подошва. Больше сюда не пойдем. — Он отодвинул тарелку, погрозив официанту. — Итак, Леша, конкретно — кто в нас стреляет? У меня есть свои соображения.

— Сейчас про гарнизонных пришельцев расскажешь, — предположил я. — Да у наших врагов этих претендентов — полки. От них просто так не отвяжешься. Только духовными средствами.

— Как раз гарнизонные — все наши. Я с ними много общался. У них на уровне подсознания вот это: сам умирай, а товарища выручай.

— Если честно, у меня есть три примера, когда их подсознание сыграло с ними злую шутку. Помнишь киллеров, которые стреляли в моего отца и твоего тоже. С моим батей удалось расправиться, а твой оказался им не по зубам. Так вот, стрелки были из наших десантников, прибывших с Кавказа. Мне по секрету приятель с Петровки шепнул. Кстати, их уже успокоили. Но не факт, что других не найдут.

— Значит, можно считать, что держишь руку на пульсе событий? — произнес Павел с видом заговорщика.

Пока я молчал, обдумывая, чем бы еще убедить друга, официант, подобострастно прогибаясь, принес нам по порции свежего шашлыка «за счет заведения». Я ковырнул вилкой один кусок, другой, убедился в нежности баранины и кивнул — есть можно.

— Значит, можно считать, что и здесь у тебя свои люди? — прошептал сотрапезник, впившись зубами в сочный кусок баранины.

— Просто шепнул Иоанну Новому Сочавскому, он и подогнал нерадивого трактирщика. Ешь на здоровье.

— И здесь у тебя свои духовные подгоны!

— Ну да, куда же без них!

— Ладно, дружище, — порывисто кивнул Паша, чуть не угодив лбом в тарелку. — Я, как всегда, с тобой! — Повернулся к официанту, стоявшему в сторонке по стойке смирно, сжал кулак, выпростав большой палец. Парнишка в белом переднике засиял. — А теперь мне пора на свидание с невестой на Твербуль. А ты не спеши, вон у тебя еще десерт и кофе с ликером. — Бросил в папочку со счетом пару купюр, поднялся и — вихрем из заведения общепита навстречу судьбе.

— Наконец! — раздался густой бас от столика слева. — Меня босс послал, я должен привести вас к нему. Поднимайтесь! Пожалуйста.

— Сейчас только десерт доем и сделаю один звонок.

Идти далеко не пришлось. Мясистый охранник завел меня в закрытое помещение за толстой стеной на первом этаже. Сюда никого не впускали, даже завсегдатаев, даже за большие деньги. Я оказался в каминном зале перед креслом, в котором восседал типичный представитель сильных мира сего — тощий язвенник с крючковатым носом, в черном костюме с черной же рубашкой, серебристым значком угольника на лацкане. Руки с перстнем покоились на ручке костыля в виде козлиной морды. Глаза субъекта скрывали темные очки, на тонких синих губах играла саркастическая гримаса. Он указал на кресло напротив, охранника отпустил взмахом руки. Оглядевшись, рассмотрел картину, занимавшую три стены. Вспомнил, где ее видел — в одном из ресторанов Домжура, куда заглянул как-то из любопытства, но был выставлен шустрыми ребятами в черном. Дима, который меня туда заманил, рассказал, что у этого полотна принимают в бригаду вольных каменщиков.

— Как видите, Алексей, традиции мы уважаем, — проскрипел неприятный голос напротив.

— Да, Господь с вами, — громко произнес я, отметив про себя как дернулись руки субъекта на козлиной морде рукояти трости. — Как я понимаю, сейчас последуют угрозы, шантаж и последнее предупреждение. Ради Бога! — Он опять дернулся. — Давайте покороче. У меня на сегодня еще дела намечены.

— Уверен, вы забудете о делах, как только услышите меня. So! Вы сдаете мне своего претендента на престол, а я вас обеспечиваю на всю оставшуюся жизнь. Это моё к вам предложение!..

— … От которого невозможно отказаться? Господи Иисусе! — хлестал я черного дядьку ненавистным ему Именем. — Да что же за пошлый триллер вы опять разыгрываете!

— Ты что же, издеваешься, мальчишка! — проскрипел он, гнусным голосом.

— Ага! Вы тоже заметили? А хотите, я напомню вам из жития священномученика Киприана, в той части, где ваш подземный начальник обессилел от призывания Имени Иисуса!

— Ну хватит! — скрипнул он жалобно, как от зубной боли. — Я так понимаю, договариваться со мной вы не желаете?

— Да, Господь с вами! — снова ударил его по высокомерной морде. — «Какое может быть согласие между Христом и Велиаром? И что общего имеет верующий с неверующим?»

— Ненавижу! — Раздался резкий скрипучий вопль. — И апостола Павла! И Киприана с его Устиньей!

— И меня? Убогого? — подсказал я. — Тогда я, пожалуй, пойду?

— Я тебя отсюда живым не выпущу! Не хочешь по-хорошему…

В тот миг грохнула входная дверь, в помещение влетел давешний охранник, следом — трое спецназовцев от полковника Громова с воплем: «Мордой в пол! Оба!». Затем тише: «Алексей Андреевич, мы не опоздали?»

— Нет-нет, в самый раз. — Я кивнул на тощего с толстым. — Думаю, эту парочку нужно с собой прихватить. Полковнику будет крайне интересно поговорить с ними. Это тот самый заказчик, который нанимает стрелков, убивающих опричников. …Или один из них. Александр Иванович разберется.

Который тощий, пока я проговаривал мои слова, поднялся, выпрямился, опершись на посох с козлиной мордой. И сказал свои слова:

— Засекай время, Леша, не пройдет и полутора часов, как я выйду на свободу и вернусь к своим делам. А ты вспомни о Леночке, она у тебя такая красавица!..

Спецназовцы несколько опешили — такой наглости им еще не доводилось наблюдать, они привыкли к тому, что их боятся, их команды вроде «мордой в пол» выполняют мгновенно, а тут какой-то хилый дядька откровенно игнорирует…

Я вернулся за стол, чтобы доесть баранину и приступить к десерту. Доел. Пригубил кофе. Глянул на часы — обещанные полтора часа прошли. Запиликал телефон. Ответил на вызов.

— Отпустил его, — проворчал полковник Громов. — Ничего на него у нас нет, а дипломатическая защита у него такая… Короче, отпустил.

— Нечто вроде того я и ожидал, — проворчал я.

— Это еще не всё! — Полковник замялся. — Он узнал о нашей операции, отругал меня, как мальчишку, а тебя приказал везти к нему. Так что выходи, садись в машину. Тебя ожидает встреча с моим куратором.

У входа в заведение общепита меня ожидал видавший виды внедорожник, в котором с трудом опознал «Патриот», разве только накрученный, усиленный, бронированный. Дверцу автомонстра открыл мужчина, как две капли крови, похожий на полковника. Всю дорогу мы с ним провели в молчании. Вышли в лесной чащобе, у «домика лесника», оказавшимся на поверку трехэтажным зданием, два уровня которого утопали в земле. Спустились в подвал. Провожатый позвонил в металлическую дверь, открыл, впустил внутрь, закрыв за мною дверь.

Куратор

— Да, мы так его и называем — домик лесника, — прозвучал голос от камина. — Присаживайся, Алексей, в кресло напротив. Как ты уже понял, я куратор, в звании генерала. Зови меня Иван Андреевич.

— Пару часов тому, — сказал я, — пришлось общаться с одним мутным дядечкой, примерно в таком же помещении с камином.

— Знаю, прослушал запись вашей беседы. По этому поводу и пригласил.

— Прошу вас, Иван Андреевич, — глухо произнес я. — Он угрожал мне и моей жене. Мне как, стоит его остерегаться?

— Не смотря на его инфернальную внешность и традиционные угрозы, он не более опасен, чем дворовой хулиган. Да и в разработке он у нас, с тех пор как прибыл из-за рубежа. Даже кличку ему присвоили смешную — Козлиный Князь. Прибьем в любую минуту, как комара. Связи его знаем, сеть, им созданную, держим на контроле. Нам интересны только его контакты на самом верху. Как вскроем, так и уберем — и его и «верховных». — Генерал резко обернулся, резанул меня лазерным взором, громко произнес: — Но ты здесь по другому поводу.

Он встал, прошелся по диагонали, остановился передо мной, помолчал с минуту, наконец, произнес:

— Знаю о твоем отношении к войне. Также известно и невнятное отношение к Грядущему Государю. Тебе не вполне понятно твое назначение на дворянское служение, и это по-человечески понятно. Как говорится, «вышли мы все из народа, дети семьи трудовой». Был и я обычным военным, и мне дано нести бремя, не свойственное мне, служаке.

Он сел в кресло, посмотрел на тлеющие поленья, стал говорить мягко, по-отечески, рассудительно.

— С тобой всё по-другому. Скажи, много ли было Моисеев у еврейского народа?

— Один он был такой, — ответил я. — Ну, а Аарон был его заместителем по общим вопросам. А при нем еще сотня-другая преданных воинов с мечами, которые тех, кто поклонялся тельцу золотому в количестве тринадцати тысяч порубили в окрошку.

— Верно. Моисей был обычным человеком, со всеми страхами и колебаниями, свойственными земному мужчине. К тому же «гугнивый», с дефектами речи. К тому же убил египтянина, о чем тяжесть в душе носил всю жизнь. Я уже не говорю о том, чего ему стоило приказание убить те тысячи соплеменников. Он тогда вернулся на гору Хорив со словами, «пойду, упрошу Бога остальных помиловать». А помнишь, что Бог ему предложил?

— Да, взамен этих оставшихся в живых, извести из чресел Моисея другой народ, не замаравшийся поклонением золотому тельцу. Из чего следует, что остальных — тоже под меч гнева Божиего. Суровые были времена!

— Да времена они всегда суровые, особенно когда народ предает Бога. Помнишь евангельскую причту о садовнике, который собирает засохшие ветви и бросает в костер. Сучки эти засохшие — души неверующие, а костер — адский огонь геенны. Садовник собирает мусор и сжигает в огне — всё понятно и даже буднично.

— Простите, Иван Андреевич, а при чем здесь я?

— А при том, что историю делают единицы. Один Царь — Удерживающий, и горстка верных дворян в его окружении. Ты с твоей Еленой — из той самой горстки. На вас лежит огромная ответственность, на вас сейчас устремлены взоры миллионов людей, полные надежды. — Он опять встал и навис надо мной как скала. — А ты, Алексей, вместо приготовления к важнейшей державной миссии, ездишь на войну, ходишь под пулями, ведешь с Козлиным Князем душеспасительные беседы. Да в уме ли ты, Алешка! Чтобы ты появился на свет Божий, тысячи лучших людей о тебе молились, одна Евдокия чего стоит! Твоя главная миссия, пока Государь не взойдет на Престол, вымаливать тех людей, которые глядят на тебя из адского огня. И тех, которые только готовятся к появлению на свет, чтобы встать в наши ряды.

— Что-то мне подсказывает, — прошептал я, — дальше последует наказание?

— Да я бы тебя лично выпорол офицерским ремнем, если бы это помогло! — Генерал устало опустился в кресло. — Только думается мне, что накажут тебя другие. И это наказание «горше ти будет». И никто из наших не сможет тебя защитить. Так что готовься к последнему нападению, и не факт, что ты выйдешь из него не инвалидом, не уродом, а нормальным человеком. Хотя… нужен ли инвалид без ног и рук Царю? Так что, скорей всего, останешься при своих двоих, но страху натерпишься!.. А куда без этого?

Классы на асфальте

Гремел раскатистый гром, сверкали синие молнии, шелестел дождь, но вот затих ветер, очистилось небо, робко из-за туч выглянуло солнце — и встала тишина. Чистый воздух освежал дыхание, его хотелось пить допьяну. На улицах появились люди, собаки, кошки, над высыхающей землей взлетели птицы, зачирикали воробьи, загудели голуби. Под натиском солнца поднялся от земли пар, почти мгновенно высох асфальт, исчезли лужи. Высыпали во двор дети, степенно заняли места партера на лавочках бабушки. Словно по мановению волшебной палочки, на асфальте девочки мелом разрисовали классы. Из тонкой руки слетел на первый квадрат плоский камешек, следом белый сандалий, подтолкнул на вторую позицию — всё, пошла игра. И как им удается так долго перескакивать по меловым классам на одной ножке. Я как-то попробовал, но на втором этапе чуть не упал, под заливистый смех с балкона, увитого диким виноградом.

Как-то Иван Иванович на очередной воспитательной беседе подсказал идею — а ты стань невидимкой. Как охотник в кустах с ружьем на изготовку. Когда окружающие привыкнут к тому, что ты сидишь тихонько, никому не мешаешь, они перестанут обращать на тебя внимание и откроются тебе в самом искреннем виде. Ты узнаешь людей с самой правильной стороны. Когда мои друзья были заняты своими делами, я оставался один, без присмотра, садился на лавку рядом с бабушками, и мог часами любоваться классными попрыгуньями. Особенно одной, которая стала моей подругой.

Ира происходила из учительской семьи. Родители её с сестрой передвигались, здрав носы, они тебя в упор не видели. Ира же была своя в доску, эдакая пацанка. Она играла с мальчишками в войну, в футболе стояла на воротах, на волейболе подавала мяч резким ударом, сбивающим с ног. Бросалась в драку с пацанами, на голову выше её, да так лупила железным кулачком, что враги разбегались. При этом училась отлично, занималась гимнастикой, читала со сцены взрослые стихи. Но самое главное — была верным другом и собеседником интересным. С ней можно было обсуждать любую тему, от любви и дружбы — до будущей профессии и даже смерти. Наверное, со стороны потешно было наблюдать за умными беседами двух сорванцов, иной раз доходивших до воплей, вроде «ты дурак, что ли!» — «а ты дурочка малолетняя!», «философ недорезанный!» — «тупица непробитая…» Но мы сами получали от этих словесных баталий невыразимое удовольствие, не замечая реакции окружающих. А зря…

Там, в миртовых кустах, в зарослях сирени, приспуская упругие ветки, сидел в засаде мой дружок Юрка и прислушивался к каждому звуку, исходящему от нас. Юра был низкорослым, хилым дистрофиком с тоненьким, девчачьим голоском. Очень стеснялся себя, такого. И очень завидовал нашей с Ирой дружбе, мучительно ревновал. Ему казалось, что я отношусь к нему с оскорбительным снисхождением, что в свою очередь обнаруживало скрытую в дебрях его души гордыню. Но вот ведь фокус! Его комплексы стимулировали в нем стремление узнать, вникнуть в темы наших с Ирой бесед. Он приходил домой, шуровал по книгам, разыскивая ответ, то на один, то на другой вопрос. А книг у него, верней у его папы — преподавателя физики в институте — было немеряно, все стены в стеллажах, даже в старом холодильнике на балконе, даже в кухонных шкафах, освобожденных от посуды.

В дни, когда Иры не было во дворе, мы с Юрой играли вместе. Двигали шашки и шахматные фигурки по клеткам, иногда выносил во двор пластмассовые кегли и целый комплекс для игры в крокет — проволочные ворота, деревянные шары, молотки с длинными рукоятками. Только играть в такие спокойные игры можно было в виду бабушек на скамейках или мамы Юриной, дамы с зычным голосом и энергичным характером. Она держала тихоню сына с забитым мужем в ежовых рукавицах. Ее боялись дворовые хулиганы и даже управдом, потерявший руку на войне, хоть недруги шушукались, что это немцы отрубили ему руку за воровство. А еще, когда ни мамы Юры, ни Иры моей, ни бабушек не было рядом, мы доставали из карманов ножи, расчерчивали на земле круг и весьма виртуозно с переворотом втыкали ножи в землю, отрезая себе жизненное пространство. А чтобы головы наши при этом не пустовали, мы обсуждали прочитанные книги, фильмы, какие-то радиофизические изобретения, вроде глушителя телевизионных сигналов или простейшего радиоприемника, работавшего без батареи. А однажды в журнале нашли схему лазера! Стали подбирать в магазинах детали, искали особое стекло, мощный конденсатор. К этой занимательной работе подключилась Ира и даже нашла кое-что из перечня. Я ликовал! Оба моих друга были вместе! …Пока «мягкий забитый» отец Юры не узнал о наших грандиозных планах. Он решительно запретил собирать лазер — а что если лучом лазера вы себе глаза повредите, знаете, какая температура луча! Слепыми хотите остаться! Воооот.

Но однажды нашей дворовой триаде пришел конец. Отца отправили в командировку в другой город. Разумеется, вместе с отцом выехали и мы с мамой Олей. Пока отец с мамой Олей вычисляли кротов, занимались радиоперехватом, шифрованием и чем-то там еще, я маялся одиночеством. Учился среди чужих ребят в новой школе. Одна отрада осталась — книги, и еще спортивный кружок в школе. Вернулся в родной дом, а никого уже из прежних не застал. Иру увезли заграницу, а Юра переехал в Наукоград, куда перевели отца-профессора.

Остались классы на асфальте, бабушки на скамейках и полная рокировка школьных друзей и дворовых команд. В оборонно-политической ситуации страны случилось напряжение. Наших военных родителей перебрасывали по гарнизонам, оборонным предприятиям, даже в заграничные воинские формирования. Не долго и мы оставались в крупном центре оборонной промышленности — отца перевели в столицу на преподавательскую работу. То ли по привычке, то ли согласно заведенному воинскому порядку, на новом месте наши родители устроили некий островок гарнизонного прошлого. Мутная струя горькой воды уносила меня прочь, не известно куда. Одно знал наверняка, таким образом готовили меня к чему-то очень серьезному. Так закалялась сталь…

Пока меня подобно коллекционному вину выдерживали в глухом подвале одиночества, политический ураган, который мало кто заметил, унесся на время прочь. Я огляделся, обнаружив несколько ребят, вышедших из тени, или из своего персонального подвала. Все дело в «секретке», сковавшей не только военных родителей, но и нас, крайне дисциплинированных сыновей и дочерей. Не успел оглянуться, как Павел, сын дяди Гены, не только сам сбросил бремя гостайны, но и привел на спецкурсы нового парня. Поначалу-то я его привычно отверг, причиной тому было клеймо мажора, насмерть прилипшее к нему. Ну сам посуди, объяснял Пашке свое неадекватное поведение: во-первых, что за имя такое — Джон, потом глянь на эту высокомерную физиономию, на его буржуазную фирму в одежде и обуви; а эти вальяжные жесты, походка супермена… Я уж не говорю о лице Пола Маккартни с голубыми глазами и маникюре. Оказывается, мажорчик расслышал мое в его адрес шипение, подошел ко мне, протянул руку (с маникюром), которую нехотя пожал, и рассказал следующее:

— Моего папу, нелегала с тридцатилетним стажем, кто-то здешний выдал. Нам пришлось всей семьей бежать через три страны в четвертую, а затем только в Союз. Документы нам сменили только неделю назад, сейчас имя мое не Джон, а Дима. Остальные мелочи, вроде старой одежды, имиджа и, прости, лица — это уйдет со временем, а пока прошу принять меня таким как есть.

— А маникюр?

— Это просто пагубная привычка выглядеть как все там… Скоро зарасту, как чучело, появятся заусенцы, и стану как все нормальные пацаны. Ну как, примете меня в свою стаю?

— Ну-у-у ладно, — протянул я, смягчившись. — Вливайся, коли так. И это, прости за тупой наезд, просто я сам одичал в моем отшельничестве.

— Поможете с Пашей привести себя в норму? А то я на спецподготовке чувствую себя маменькиным сыночком среди крутых мэнов.

— Ну ты того, — съязвил Пашка, вынырнув из-за моего плеча, — не очень-то выпендривайся! Уж на сыночка мамочки ты точно не тянешь. Думаешь, не заметил твою реакцию на ринге и костяшки на кулаках — такие вещи не скрыть.

Так у нас с Пашей появился третий друг. Правда, опять же ненадолго — перед выпускным Дима вместе со всей нелегальной семьей был командирован куда-то очень далеко. Но это уже дело привычное. Для военных.

Ребятам о зверятах

— Прости, дружище, вынужден прервать твой отпуск по болезни, — вкрадчиво произнес некто невидимый.

— Кто ты? — произнес я, не открывая рта.

— Ну, если хочешь, «твое второе я».

— Не хочу, — заупрямился я своей «половинке». — Эдак и до шизофрении недалеко.

— Что ты веришь каким-то шарлатанам! — возмутился Второй. — Шизофрения какая-то… Скажи еще «комплексы», «карма» или «сброс негатива». Я такой, каким ты меня способен воспринимать. Я же тебя не пугаю?

— Вроде нет, — неуверенно предположил я. — Только все-равно неприятно себя ощущать поднадзорным.

— Ой-ой-ой, какие слова, из тюремного лексикона! Да брось ты, Лешка, мы с тобой с первого вздоха в родильном отделении, по настоящий момент времени и так далее — живем в перекрестии множества взглядов. Слышит нас сам Господь, и нет у нас от Него тайн. Слышат и видят наставники, родичи, прародители, ангелы и святые. С одной стороны, для людей с нечистой совестью, это трагедия, а с другой, для таких как мы, — дружеская поддержка и утешение. Да что я тебе азы объясняю — ты и сам все прекрасно понимаешь. А что не знаешь сознательно, то всегда можешь поднять наружу из запасников памяти, из пучин подсознания, как однажды в стихотворении написал.

— Давай короче, — проворчал я. — Не забывай, ты прервал течение моих мыслей. Подозреваю, эти течения и потоки сознания — часть реабилитации. Иначе, у меня бы их не было.

— Верно, первый этап — восстановления душевных сил, потом подключится духовная сфера, ну а напоследок — произойдет восстановление телесных составов. Но, во-первых, — душевное, как самое ранимая часть тебя самого. — Невидимая рука шлепнула меня по плечу. — Сейчас силовики разыскивают твоих стрелков. Я здесь, чтобы вытащить у тебя из подсознания всю необходимую информацию для расследования. Пока ты купался в теплых водах памяти, я извлек все необходимое. Для этого мне нужно было тебя немного простимулировать, что я и сделал побудкой. Я следакам уже сообщил инфу, они приступили к работе. Если есть вопросы ко мне, задавай. Я же вижу, тебе это нужно.

— Чувствую себя цифровым контейнером, — сознался я. — Ладно, если нужно для дела — валяйте, извлекайте.Хоть, если честно, меня не интересуют конкретные исполнители, а заказчик покушения мне известен. — Показал я пальцем в пол. — Также и приёмы защиты. Только скажи вот что… — Я задумался, подбирая слова. — Во-первых, могу ли я обращаться к тебе за помощью и впредь?

— Можешь. Дальше.

— Во-вторых, моя психика не повредится от подобных «шизофренических» контактов?

— Нет, я же не враг тебе, а самый первый друг. Напоминаю слова из Акафиста Ангелу: «Проповедую велегласно присное твое, хранителю мой Ангеле, о мне, грешнем, попечение: в скорбех бо и напастех». Не так ли ты обращаешься ко мне?

— Так! Именно так и «проповедую велегласно», — согласился я. — Так ты мой ангел-хранитель?

— Да, один из них. Вообще-то у тебя есть еще вдохновитель, охранник, покровитель, кормитель, направитель любви, и так далее. Сколько потребуется, столько и будет. У монахов, например, ангелов аж сорок — вот какая сила! …А все-равно, искушаются, падают, плачут, но и поднимаются. Так что кончай ворчать, спрашивай дальше.

— Хорошо, — протянул задумчиво, собираясь с мыслями. — Еще мой родитель на основание своего опыта ранений и болезней, предположил, что во время болезни мы перемещаемся в иную область существования. Это как бы параллельная вселенная, где мы проживаем вторую жизнь.

— Понял тебя. Можно, конечно, сказать и так. Только у каждого человека глубина погружения в отдаленную вселенную своя. Кто-то живет в сказках, слышанных в детстве. Кто-то переживает о несбывшейся любви, об упущенной прибыли. Кто-то вспоминает о совершенном преступлении, сгорая от стыда. А кто-то таблицу химических элементов изобретает, или симфонию сочиняет, поэму, пророчества или Откровение на Патмосе диктует ученику. Так что, корректно сказать, проживаем не вторую жизнь, а продолжаем всю ту же первую и единственную.

— Можешь показать наглядно, каким образом происходит защита?

— Да, пожалуйста!

На белом потолке высветились линии. Одна из них самая красная, изогнутая, в некоторых местах пунктирная. Я догадался — моя траектория. Что же она такая кривая, хаотичная…Агрессивно-черные линии пытались пересечь мой путь, но невидимая сила уводила их прочь. Зато белые дружественные линии оберегали меня от падения вниз, подталкивали вперед и вверх. Мне даже объяснений не понадобилось, так все было наглядно.

— А что за эти две линии? — спросил я, указывая непонятно чем, на две расходящиеся траектории. Они удалились от моего пути довольно далеко, но, словно, одумавшись, остановились, вернулись, направляясь в мою сторону.

— Друзья детства. Скоро ты их увидишь.

А дальше, словно в пионерском лагере в день открытых дверей потянулись ко мне в палату посетители. Первой удалось прорвать блокаду Леночке вместе с ее заметно выросшим животиком. Мне было позволено почувствовать рукой, как толкается ножками малыш. В ту минуту я увидел нас троих, гуляющих по берегу моря. Увидел, порадовался — и улетело прочь «мимолётное виденье, как гений чистой красоты». Это было приятно… Только, что-то подсказывало мне, что этот десерт предварял нечто иное, не такое хорошее.

И точно! Ко мне подсел высокий подтянутый офицер в штатском, по ухоженным ногтям на руках с трудом узнал бывшего Джона, а нынешнего Дмитрия, впрочем, не уверен, что сейчас он так именуется. Они там, в нелегалке, меняются, как хамелеоны.

— Нет-нет, я по-прежнему Дмитрий, — словно подслушав мои мысли, сказал он.

— Паша как-то рассказал о твоих подвигах на Ближнем востоке.

— Да, мы там с батей испытывали наши системы радиоэлектронной борьбы. Кстати, много наших там видел… в прицел. — Он перечислил несколько имен. — До сих пор жалею, что не нажал на спусковой крючок.

— Такой кровожадный стал?

— Я же сказал, что «не нажал на крючок». Нам запретили. — Дима встал со стула, прошелся по диагонали палаты, готовясь к следующему сообщению. — Впрочем я здесь я по поводу нашего общего знакомого Юрия мелкого. Помнишь такого?

— Я-то помню, а ты здесь при чем? Не помню, чтобы вы дружили.

— А я и не дружил, — сказал он, отводя взгляд в сторону. — Мой отец курирует его предприятие от Минсредмаша, а я «у бати на подхвате». Паша просил тебя вмешаться в его ситуацию и по-дружески помочь Юре.

— А что этот тихоня мог натворить? — удивился я.

— Вот, смотри!

Дима достал из портфеля мутные фотографии. На них коренастый мужчина, оглядываясь, спешно засовывал себе под рубашку листы с чертежами. Вынести через проходную поостерегся — там стояли не просто рядовые охранники, а специалисты из весьма серьезного государственного ведомства. Это было заметно по тщательному досмотру каждого. Некоторых выходящих из здания сотрудников, они уводили в особую комнату, где обыскивали, вплоть до полного обнажения.

— Этот квадратный мужик и есть Юра мелкий, в нынешнем состоянии. Как видишь, Леша, он попытался вынести секретные чертежи с целью продажи на запад. Вокруг этого закрытого НИИ шпионы кругами ходят, как белые акулы. Паша просил тебя поговорить с Юрой на предмет отказа от предательства.

— Да как же я смогу вмешаться, если я валяюсь в палате, а он за тысячу километров. Ведь, как я понял, это всё происходит в Наукограде? Туда же он с отцом-профессором уехал.

— Нет, Леша, его перевели в Подмосковье, на секретный завод. Он там воплощает в жизнь идею, с которой носился еще с детства.

— Лазер, что ли? — догадался я, вспомнив наши детские увлечения.

— Можно сказать и так, — подтвердил нехотя Дима. — Только, сам понимаешь, масштаб теперь совсем другой, стоимость и соответствующая секретность такая, что… Прости, но я такого крота своими руками к стенке…

— С этим всё понятно, — произнес я, с трудом выходя из ступора. — А как мне до него дотянуться?

— Павел выдернул Юру с работы и доставил сюда. — Дима махнул рукой в сторону двери. — Ты как себя чувствуешь? Сможешь поговорить с ним? Все-таки стресс… А врач сказал, что волноваться тебе нельзя. Ты еще слаб.

— Ничего, давай его сюда, — сказал я. — Только оставь нас наедине, пожалуйста.

В палату вошел коренастый мужчина, в котором я бы ни за что не узнал бы худенького Юру мелкого, которого запомнил по временам детства. Он тоже смотрел на меня, как на чужого, никак не мог признать.

— Да я это, Лешка, — произнес я, улыбаясь. — Только прошедший боевые действия. Садись на стул, можешь нарзану выпить. Нам его привозят с Кавказа, действует как крепкий кофе.

— Удивил ты меня! — воскликнул Юра. — Паша сказал, что ты попрощаться хочешь, на всякий случай. Что, так всё плохо?

— У меня-то еще ничего, не впервой в больнице с ранением плавать.

— Как наши? — спросил Юра. — Как Ира? Ты что-нибудь слышал о ней?

— Да, мне рассказали… — Я запнулся. — Иру вернули из пацанок в лоно семьи, увезли на Ближний восток. Она теперь в армии. А тот Дима, кто привел тебя сюда, он видел её в коллиматор прицела и чуть было не выстрелил. Ну, очень хотелось ему. Такой вот бдительный товарищ. Так что разбросало нас по разные стороны баррикад… Ну да ладно, Бог с ними. Каждый ответит сам. Помнишь, учили в школе: «Но есть и Божий суд!» — Я выдержал паузу, присматриваясь к другу детства. — А вот ты, Юра, меня беспокоишь.

— Да чем же? — спросил друг, пряча глаза.

— Скажи, сколько ты зарабатываешь?

— Как все, сто тридцать долларов.

— Ты об этом Павлу или Диме, который тебя сюда привез, говорил?

— Нет, конечно, — Юра пожал мощными плечами. — Ты же знаешь, мы с папой никогда не работали ради денег. У нас это не принято. Наука! Изобретения, опережающие жизнь — вот наша страсть.

— А как же это? — спросил я, перевернув фотографию, лежавшую на тумбочке изнанкой вверх.

Юра схватил листок, надел очки и рассмотрел мутное фото. На том кадре был зафиксирован момент сокрытия чертежей под рубашку. В палате повисла тишина. За дверью раздались голоса: «Ну, вы долго еще? Больному покой нужен. Я ему укол должна сделать!» — «Ничего, подождешь. Там очень серьезный разговор, можно сказать судьбоносный!».

— И за сколько ты хотел продать чертежи? Поди, дороже ста тридцати долларов? — Так как он молча сопел, я продолжил: — Неужели ты думаешь, что на таком секретном предприятии можно скрыться от камер наблюдения?

— Какие там камеры? — прошептал он. — Да там такая нищета! В туалетах ни одного целого унитаза! В столовке кормят хуже, чем в тюрьме. Ремонт тридцать лет не делали. А ты говоришь «камеры наблюдения»!.. Да я ведь собирался продать так, ерунду всякую — сейчас такие чертежи в каждом научно-популярном журнале можно найти. Самое главное на листах — штамп предприятия, я его отсканировал и приляпал для солидности. Никому от этой невинной шутки убытка не предвиделось. А нам — какой-то приработок, можно даже сортир починить и премии ученым выдать.

Мне на ухо Второй прошептал:

— Послушай, Леша, ты его отсюда не отпускай! Неужели не видишь, Юра сейчас в таком состоянии, что и руки на себя может наложить. Давай, позовем сюда батюшку из третьего корпуса? Пусть исповедается, горемычный!

Я кивнул, мимо пронесся вихрь — Второй побежал за священником.

Юра качнулся в одну сторону, другую, застонал… Внезапно вскочил, распахнул дверь на балкон, побежал прочь по наружной галерее. Я вздохнул и позвал Диму.

— Что, сбежал подозреваемый? — ехидно констатировал Дима. — А я говорил Павлу, ничего хорошего из этой аферы не выйдет. А теперь и нас с тобой привлекут к ответственности.

— Да не бухти ты! Догоняй беглеца! Быстро!

Дима вышел на балкон, увидел отъезжающий старенький Москвич и только рукой махнул.

— Знаешь, где он живет? — спросил я. — Давай, лети за ним! А то беда случится.

— Да ну его! Проще фотографии уничтожить и память камер наблюдения стереть. Думаешь, не слышал, как он говорил о чертежах, что это надувательство. Я и сам знаю, как охраняются секретные чертежи. Чтобы их на руки получить, нужно сто кабинетов обойти и всюду разрешения получить в письменном виде. Пусть бежит!

В мою палату вошел священник в облачении, в поручах и епитрахили, готовый к принятию исповеди. Посмотрел на меня, на Диму, всё понял и только вздохнул печально. Я попросил у Димы телефон, позвонил Паше.

— Пашка, дорогой, — стал умолять друга. — Ты бы нашел Юру. У меня такое предчувствие, что он может того, сделать с собой нехорошее.

— Да брось ты! — вскрикнул Павел. — Ты что, этих гениев не знаешь! Они так себя любят, что скорей целую страну лазером сожгут, чем позволят волоску со своей умной головы упасть.

— И все-таки, найди Юру, пожалуйста.

— Ладно, сейчас только машину заведу… Моя «ласточка» в последнее время капризничает что-то.

— Поздно, — прошептал Второй мне на ухо. — Наш гений уже вышел из магазина с целым пакетом звенящих бутылок. И направился он не домой, а куда-то в неизвестном направлении. Молись, Алексей, только не очень громко. Отчаяние уже поглотило человека.

— А что, ты никак не можешь помочь? — спросил я с укором.

— Ему не могу, — вздохнул ангел. — А своего у него нет. Мне от тебя нельзя отходить. Ты, Алексей, сам сейчас не в очень хорошем состоянии. Вон уже и давление подскочило, и мозг воспалился. Где твоя медсестра!

На следующее утро позвонил Павел. Справился о здоровье. Сестричка меня так качественно обколола, что я стал как деревянный. Паша трижды вздохнул и, наконец, произнес:

— А ведь ты и раньше, еще в детстве заметил, как у Юры гордынька играет. Вот она, подлая, его и подвела. Да и некрещенный он был, что вообще в голове не укладывается. Мы-то с тобой при таких отцах-коммунистах все как один крещены. У каждого в семье была бабушка, следившая за тем, чтобы все дети вовремя окунались в купель. А тут такое дело…

— Так ты его нашел? И где?.. — спросил я, с трудом разгоняя вязкий туман в голове.

— Дома, где же еще. Покуролесил по городу, прикладываясь к зеленому змию. Потом ночью доплелся до квартиры. Там добил третью бутылку. И как только полтора литра в него влезло! Ну да, он же располнел под конец, масса поглотила. Короче, выбили с участковым дверь, вошли — а наш Юрочка лежит на диване, улыбается… Ну, хотя бы не мучился. Ушел, как говорится, счастливым. «Вечно молодой, вечно пьяный!» — проблеял он неумело. — Я тут подумал, а как теперь за него молиться? О упокоении?

— Ты же говорил, у тебя знакомый епископ. Обратись к нему, может, благословит.

— Одно успокаивает, — вздохнул напоследок Павел. — Мы с тобой сделали всё, что могли. Нет на душе тяжести. И у тебя не будет.

Мне, «деревянному на всю голову» рано еще это утверждать. Одно знаю, молиться о упокоении Юрия буду до конца жизни. Если епископ не даст благословения, то хотя бы келейно. Ну и милостыня тоже не помешает.

Перед тем, как уплыть по струям памяти вдаль, увидел Диму в камуфляже и то, что он рассмотрел в коллиматорный прицел — Ира лежала в обнимку со снайперской винтовкой, перебрасываясь шутками с соседним бойцом, и улыбалась. Интересно, а если мне придется увидеть эту симпатичную мордашку в прицел моего СВД, выстрелю или нет?..

— Размечтался! — проворчал Второй. — Да я ни за что тебя перед таким выбором не поставлю. Штафирка!.. Лежи, сил набирайся. У тебя более высокое служение, чем симпатичных девчонок свинцом прошивать.

— Благодарю тебя, боевой товарищ, это хорошо, — прошептал я, уносясь по течению вдаль.

Путешествие к свету

— Ты общался с ангелом, которого ты называешь Второй, — произнес некто невидимый уютным домашним голосом.

— Стало быть, ты Первый? — дерзнул предположить я, хоть страх пробрал до позвоночника.

— Можешь называть и так. — милостиво согласился невидимка. — Тот самый Второй сказал тебе то, что благодаря своей беспечности, ты пропустил мимо ушей, а значит и сознания.

— И что же? — спросил я, приняв условия игры.

— Он сказал, что посланник Божий может облачиться в любой образ, который ты способен принять и довериться ему.

— И что здесь такого, что я не знал с детства?

— Только то, что чем выше образ, тем менее он материален, тем более огневиден. Когда-то прочел ты о требовании старца Варсонофия Оптинского, высказанного иконописцу, что ангельский лик должно изображать самым светлым на фоне более темного окружения. Почему? Как думаешь?

— Потому что, ангелы — духи, а духовное огневидно.

— Не только огневидно, но и огненосно! Ты же помнишь, слова святых отцов о том, что «Бог есть огнь поядающий», и еще: «Огонь во царствии небесном — суть свет живой, созидающий, а огонь в аду — темный, злой, мучительный». Но и в аду мрачный черный огонь ограничен остаточной благодатью, иначе не выжила бы никакая душа. Благодать также огневидна, что нам через Мотовилова показал преподобный Серафим, окружив обычного человека светом неизреченным.

— Пока не понятно, к чему это предисловие? — туповато вопросил я.

— Мне велено с помощью привычных образов показать тебе, Алексей, нечто очень непростое. — Прозвучал все более приятный, более домашний голос. — Нам с тобой предстоит небольшое путешествие в страну, где твои родители были счастливы. Ведь человеческое счастье — это тот самый светлый созидающий, животворный огонь. Ну, что же, в путь!

— А ничего, что я больной, голый под пижамой и прикованный к кровати?

— Ничего! — Невидимый Первый, кажется, улыбнулся. — У нас имеется возможность и тебе придать любую внешность, одев в любую одежду. Впрочем, можешь оставаться и невидимым. Если захочешь. — Меня обдал теплый «ветер странствий», я почувствовал движение, некое подобие полета. — Стартуем!

Пока что я оказался невидимым. Огляделся вокруг, вдохнул ароматы, меня осветило яркое солнце. Вспомнились кадры из фильмов, которые снимали в этой местности; наши с Леной виртуальные путешествия от туристических фирм — и я узнал Барселону.

— Твой отец бывал здесь по вопросам поставок вооружения. В те времена Каталония который раз пыталась выйти из-под гнета Испании, а для этого повстанцам требовалось оружие.

— Ну это понятно, — проворчал я. — Папа в своем репертуаре!

— Это не всё, Алеша, — осадил меня Первый. — Здесь в университете училась твоя будущая мама.

— И конечно, ты устроил им встречу, полную огня! — догадался я.

— Да не пришлось устраивать, они как два магнита не то, что притянулись, а попросту бросились в объятия друг другу.

— А вы, значит, всё это видели и подглядывали? — съязвил я.

— Ты опять забыл, как Второй объяснял тебе, что земным людям невозможно скрыться от тысяч глаз, устремленных на них, особенно учитывая промыслительное Всеведение Божие.

— Все-таки как-то некультурно это, — возмутился я.

— Всё это некультурно — «человеческое, слишком человеческое». — Я снова «увидел» улыбку на невидимом лице ангела… если оно, конечно, у него есть…

— Ого, теперь ангелы Ницше цитируют?

— Видишь ли, все философы, богословы, писатели-поэты — черпают сакральные сведения из одного источника. Впрочем, об этом поговорим как-нибудь отдельно, если пожелаешь. А сейчас вернемся к твоим родителям.

— …Чтобы продолжить за ними подглядывать? — продолжил я дерзить.

— Ладно, чтобы уберечь тебя, такого нежного, от соблазнов, я покажу тебе эту счастливую пару в, так сказать, поляризованном свете. …Опуская некоторые детали. «Иди и виждь!»

Мы с Первым превратились в человекообразных существ. Он — в отдыхающего профессора, я — в студента. Он оделся в белый шелковый костюм с соломенной шляпой, я — в джинсовую пару с кепкой, козырьком назад. Итак, мы мимикрировали под местное население, на нас никто внимания не обращал, что и требовалось для удачного проведения операции прикрытия.

Впереди маячила пара влюбленных, родителей моих, как я понял. Они обнимались, держась за руки, а когда их лица сближались, между нами и парой влюбленных пробегали случайные прохожие. Я глянул на профессора, он лишь едва заметно улыбнулся — мол, сам же просил.

Описываю диспозицию. Площади Барселоны с фонтанами, пальмы и цветы, набережная, о камни которой бьются синие с белой пеной морской волны, толпы праздного народа, галдящего на многих языках — всё это великолепие залито ярким солнцем. И самое яркое, самое светлое пятно — мои родители, осиянные счастьем, обычным земным счастьем двух влюбленных, мужественного мужчины и необычайно красивой женщины.

В этот миг я словно отделился от себя взрослого, в этот миг я любовался этой парой и вдруг невольно подумал, как же будет счастлив их будущий сын, родившийся от союза этих совершенных людей!

— Ты не забыл, что «будущий сын от союза этих совершенных» — это ты и есть! — исполнив профессорский жест, сказал Первый.

— Да, конечно, — смутился я. — Только реальный вариант меня самого, представляется мне не вполне соответствующий ожидаемому.

— Скромность, конечно, весьма симпатичная добродетель, но только пока она не встанет на пути нашего познания. Давай еще раз, и посерьезней. Что ты видишь?

— Вижу совершенно красивых, любящих, прекрасных мужчину и женщину. Не знаю, что там увидел Мотовилов, но я сейчас вижу такое сильное сияние над ними, что сам готов вспыхнуть как свеча.

— Насколько велика возможность рождения от этой пары столь же совершенного дитя?

— Максимально велика! Только…

— Не отвлекайся, пожалуйста. Иными словами, «Бог огнь поядающий» ниспослал на эту пару столько света животворящего, что их дитя потенциально имеет в себе никак не меньше света, чем у них, двоих.

— Но я не такой! — ввернул, наконец, слово, как шуруп в бетон.

— Попробуй на миг оторваться от своего кокетства и быстро пробегись взором по народу земного шара.

Глобус сократился в размерах до масштабов обозримого, при этом каждый человек стал видимым, будто под лупой. Вот они — сотни, тысячи, миллионы — разных людей, белых, желтолицых, негроидных, мулатов, метисов… Отсюда, с точки зрения ангелов, лица практически всех людей были светлы, их украшала добрая улыбка, а если на лице проявлялось напряжение, то была видна вполне извинительная причина, будь то болезнь, неприятности на работе, в семье. Но и это имело очистительный характер, открывающий самые обнадеживающие перспективы.

— Вижу, что потенциально мы все хорошие добрые люди.

— Вот именно — потенциально! У вас с Еленой имеется весьма существенное преимущество — вера, воцерковление, готовность и желание послужить Господу. У большинства других, потенциально не таких уж плохих людей, этого духовного золота нет. Придет время, многие приедут к вам на просторы Святой Руси. И вам с Леной и таким же как вы придется их приводить в порядок. В первую очередь, своим примером, во вторую, словом, несущим свет. Да тот самый свет, который дарит истину, добро, любовь — да и самую жизнь! А теперь еще раз глянь на людей! Как ты изволил выразиться, «с точки зрения ангелов».

И да, увидел я среди многих и многих людей, не так уже много, но точно тысячи, сотни тысяч — людей, несущих на себе сильное сияние. И понял я, что это сияние уже не потенциальное, а вполне реальное. Почему сокрытое от внешнего зрения? Тут даже я сумел понять — для покрытия смирением реальной возможности падения в яму тщеславия.

Через минуту я оказался в душной палате на жесткой кровати. В мои артерии по-прежнему каплями изливалась какая-то прозрачная химическая бурда. Хотелось в туалет. Из окна лился свет уходящего дня, а я видел отблески того Божественного света, что и на лицах моих родителей, того же света, что и на лицах всех людей. От души желал им усвоить этот свет, впитать его и самим источать всем и всюду.

А неплохо я прокатился! Первый, ты слышишь? Спасибо тебе!

В гости к Алексию

Прогремел один ураган, второй, — мы их как-то пережили. А тут на мою голову, не вполне зажившую от ранения, грянул еще один — загибаем пальцы — третий. На сей раз пришло, откуда не ждал. В палату ворвался дядя Гена. Следом, бочком, пряча глаза, сынок его, Паша. Первым выстрелил отец:

— Алешка, ты совесть сымей, в конце концов! Пока ты здесь жируешь, наших одного за другим отстреливают.

Я протянул руку Пашке:

— Телефон дай, пожалуйста, у меня отобрали. Соедини с отцом Алексеем.

После трех гудков в телефоне и трех проходов по диагонали палаты дяди Гены, раздался усталый голос священника:

— Всё-таки, они и до тебя добрались. Слышь, Алексий, а ты не мог бы их послать, куда-нибудь подальше.

— Не могу, — отозвался я с тяжелым сердцем.

В трубке раздалось громкое хриплое дыхание. Потом удар по столу тяжелого кулака, мне знакомый. Потом батюшка рявкнул: «Дай мне старшого!» Я протянул трубочку дяде Гене. Он хмуро выслушал нагоняй, кивнул, вернул гаджет мне.

— Вот не лежит у меня душа к вашим агрессивным действиям! — прохрипел отец Алексей. — Ладно, вот что сделаем. Ты, Алексей выслушай, что они там набуровят, но сам туда не лезь! Мало тебе ранений что ли… Мы с тобой духовным путем пойдем. Я сейчас встану нам молитву. Испрошу благословения. А ты уже сам подключайся по результатам моих «переговоров». Да! Вот, еще не приступил, а мне уже велено сказать: «Великий князь Александр Невский, в схиме, что характерно, Алексий» — от него помощь придет. Ты тоже помолись, как умеешь, а результат не замедлит…

— Александр Невский, в схиме Алексий, — просипел я через силу, — тебе, Павел, ничего не говорит?

— Говорит! Еще как говорит! — воскликнул Паша. — Помнишь, рассказывал, как на выставке в Малом Манеже познакомился с художником Сергеем! На той выставке мы с ним получили приглашение священника Алексия, посетить его в ярославской глуши. Там, под Угличем, игумен Виктор привез нас в скит Вознесенского монастыря. Показал нам икону схимника Алексия. Сказал, что с монахами молился у той иконы. Три дня и три ночи постились и били поклоны. Совсем они тогда обнищали, рубля на хлеб не было. Вышли их храма, разошлись по местам в лесу — у каждого там был свой пенёк для сугубой молитвы. Явился игумену святой Александр Невский в старенькой телогрейке, ушанке и кирзовых сапогах. Поставил у ног игумена чемодан с деньгами и ушел.

— Да, помню, — ответил я понуро. — Если честно, не поверил тебе. А теперь надо увязать явление Александра Невского игумену с наездами на нас, помогающих повстанцам Новороссии. Дядь Ген, вот скажи, кому наша помощь так мешает? Как понимаешь, не стрелки, а заказчики меня сейчас интересуют.

— Известно кому поперек горла наша помощь. — Он указал на потолок. — Пятой колонне, что делают деньги на войне.

— Вот! — вскочил я на кровати. — Нам самим до продажных верхов не добраться. А теперь кое-что из жития благоверного князя. — Я достал из тумбочки черную книжку монаха, полистал и прочел: «наследником твоим благоверным императорам нашим на сопротивныя споборствуя» — это из тропаря. Видите, он будущим государям помогает. Значит и нам, слугам царя грядущего поможет. Дальше, вот здесь: перед Невской битвой молился он в храме Софии и явились ему его святые сродники Борис и Глеб, обещая помощь с небес. В битве малой дружиной Александр разбивает многочисленное войско шведов, а когда после битвы объезжает поле сражения, видит сотни трупов в том месте, куда он своих воинов не посылал. Ангелы Божии уничтожили тех супостатов.

— Что же ты предлагаешь? — спросил дядя Гена. — Нам-то что, опустить руки и молиться, пока нас по одиночке отстреливают?

— Во-первых, не опускать руки, а поднимать в молитве. Так именно Моисей воздеванием рук победил во сто крат превосходящее войско Амалика. А как опускались руки в изнеможении, Амалик начинал побеждать. Тогда Аарон подкладывал камни под руки Моисея, и снова — победа. А во-вторых, Паша, нам с тобой нужно ехать туда, где игумену Виктору явился Александр Невский, что характерно, в схиме Алексий. Что мы имеем? Благословение нашего отца Алексия, маршрут отца Алексия Угличского, помощь Алексия схимника вашему покорному слуге, опять же Алексию. Так что, отцы и братья, нам туда дорога!

— А мы уже и такой исход предусмотрели! — выпалил Павел, открывая сумку через плечо, извлекая оттуда мои старые брюки с рубашкой и кедами. — Автомобиль с Серегой за рулем пыхтит на стоянке у больницы. Наши-то с батей машинки стрелки привели в негодность, а тут и Сережа на подхвате оказался!

— Какие же вы негодники все-таки! — ворчал я, переодеваясь из больничной спецодежды в дорожную. — Так и мечтаете меня из больничного покоя бросить в ваш беспокойный окоп. Ну что, через балкон по наружной галерее на выход!

Как утверждал Исаак Сирин, добрых дел без искушений не бывает. Случились они и у нас. На выезде из Москвы, замигала красная лампочка на панели, предупреждающая о пустом баке. Ничего, у Лавры заправимся, обнадеживал водитель. Но увы в Сергиевом Посаде у заправки выстроилась очередь из голодных автомобилей с километр. Ну куда там, еще не хватало нам зависнуть тут до ночи. Едем дальше. Ехали дальше. Все трое молились покровителю путешествующих Николаю Чудотворцу. После Лавры дорога была пустынной, лишь вековые сосны обступали нас, внушая надежду и покой. Мы перестали обращать внимание на мигание лампочки, как на подъезде к водохранилищу внезапно справа от шоссе мелькнул огонек в окне домика с единственной колонкой. Заправились, деньги получала юная девушка, смущенно поясняя, что папа «не может», по причине «немощи». Сергей на карте пометил крестиком место заправки.

Под густые сумерки въезжали мы по гладкой дороге в лесной поселок. К нам навстречу выбежал парнишка в подряснике. На все вопросы отвечал заученной фразой «как игумен благословит». Искомый игумен сидел в кресле на берегу озерца, предаваясь созерцанию. Узнав Сергея, взмахнул рукой, подзывая под владычне благословение. Послушнику приказал разместить, накормить и к нему обратно привести. Забросив пожитки в келью на четверых спасающихся, монашек позвал в столовую, где на длинном столе обнаружилась горка теплой еще картошки в мундире, белый хлеб и жиденький чай в трехлитровой банке. Казалось, ничего более вкусного, чем эта картошка в мундире с подсохшим белым хлебом и чаем вкушать не приходилось. Пока мы глотали клубни, не очищая, макая в соль, монашек читал молитвы и житие святых дня. Нас вовсе не удивило, что одна из молитв обращалась к особо чтимому здесь Александру Невскому. Заглянул игумен, извинился, что не дождался нас, зевнул и удалился в покои.

Ранним утром тот же монашек в новеньком подряснике, в жиденькой бородке на румяном лице, поднял нас, сопроводил в туалет, велел окунуться в святые воды озерца и, бодрых и полных самых высоких устремлений, привел в храм. Мы с игуменом и двумя братьями отстояли акафист Александру Невскому, приложились по очереди к необычной иконе, где в схиме в полный рост стоял, смиренно склонив голову схимонах Алексий. Икона приятно благоухала цветами, от рук вниз стекали тонкие струи миро. Игумен взял кисточку, макнул в ароматное масло, нанес крестики на наши лбы. Выгнал монахов из храма, запер ворота и тихонько произнес:

— Три дня и три ночи молитесь Великому благоверному князю Александру. Захочется пить, в кувшине святая вода. Выходить из храма не благословляю. Бог вам в помощь.

Вышел из храма, закрыл ворота, громыхнул уключиной, снаружи повесил замок.

Мы остались втроем. На душе установился покой. Сергей подошел к аналою, открыл покаянный канон, вложил закладку на начало акафиста Александру Невскому — и пошло дело. Предначинательные молитвы произносили стоя на коленях. Потом Сергей встал к аналою и начал чтение покаянного канона, потом был акафист, потом длинная древняя служба из старинного молитвослова, потом… мы потеряли ощущение времени.

Незаметно пролетели трое суток. Снаружи загремели запоры, брякнули и затихли. Через дерево храмовых ворот расслышали голоса: «Отец игумен, мы к вам приехали, можно поговорить?» — «Нужно! Идите в столовую, я сейчас подойду» — потом чуть тише, наверное, нам: «А вы подождите меня с часок, я к вам позже приду».

Удивительно, ни выходить из храма, ни есть, ни спать совершенно не хотелось. Мой рот сам собой открылся, я сказал вслух:

— Отче святый, мы к тебе приехали. Помоги нам!

Дальше разговор велся без помощи голосовых связок. Мысленно. Причем, слышали каждое слово все трое паломников, а слова Александра Невского словно шли под перевод с церковно-славянского на современный русский.

— Благодарю вас, отцы и братья, что навестили меня, подняли труды, выстояли молитву. Чем могу помочь?

— Мы восстанавливаем Святую Русь. Нам противодействуют все силы зла. А у нас самих силенок маловато.

— Когда я выходил на Невскую битву, у меня тоже ни воинов, сколько нужно, ни коней, ни оружия — только молитва и наша святая вера. У вас та же сила — Божие всемогущество. Так что победа будет за вами.

— Нам досталось такое время, когда деньги решают всё. За деньги Родину предают, врагу человеческому служат.

— Всегда так было, с древних времен. Вы люди верующие. У вас имеется самое мощное оружие — благодать Божия. Для вас это сила, для врагов — страх и погибель.

— Почему же наши враги почти всегда побеждают? Развалили государство, армию, растлевают детей наших, разворовывают богатства, дарованные Богом.

— Разве не видите, как за несколько лет выросла вера в народе! По всей Руси строятся церкви, детей крестят, а не как раньше под старость. Может быть вам не видно, но сейчас отсюда, из Царства Небесного это настолько явно — огни благодати Божией заливают Русь. Конечно, растущее влияние сил света не может нравиться врагам Христа. Они для очернения всего святого предпринимают титанические усилия. Только сила Божия с нами, поэтому усилия зла обречены.

— Как нам устоять в битве добра и зла!

— Без молитвы и поста — никак. Помнишь, Алексей, ты читал как молитва в храме Софии повергла врагов вспять? Всего-то несколько слов! А помнишь, как горела душа твоя от той молитвы? Да и не я сам, а Господь вложил в сердце слова молитвы. Нам только начать, сделать первые шаги, а уж Господь Сам поможет восполнить недостающее.

— Но как относиться к тому, что в нас стреляют, нас грабят, желают нам смерти?

— Всегда, при любых обстоятельствах, в первую очередь — спокойно! Гнев, страх, месть — это то, что сводит на нет наши самые благие дела. Поверь, Господь способен русский народ сделать самым богатым, самым талантливым, славным! Но что будет после, когда эти чаяния исполнятся? Правильно — охлаждение веры, лень, ожирение, услаждение мерзейшей похотью — смотри в Библии про судьбу Содома и Гоморры.

— И все-таки жалко людей! Думается, все мы стали жертвами. Иногда кажется — всё, край! Нет терпения, нет справедливости! Хаос — довлеет над всем.

— Алексей, ты прочел в своей черной книжке пророчество о смерти четырех миллионах русских людей, как военных, так и мирных. Ты сам ездил по военным позициям, просил, умолял, не материться, не гневаться, не упиваться водкой… Много ли народа тебя услышали? Из тысяч — десяток, другой. Остальные только смеялись тебе в лицо. Всенародного любимца поэта Пушкина за его чудовищную Гаврилиаду — уж и царь простил, и священник не мог нарадоваться его предсмертной исповеди — а Господь за оскорбление Своей Пречистой Матери не простил. Так и бродит в адской тьме, унылый, печальный, мрачный, проклиная каждое слово той гнусной поэмы, каждый миг, прожитый без Бога. Теперь вспомни, Алексей, простейшую истину: главное для Господа Бога — душу человека спасти от погибели в огне геенны. И если для этого необходимо искупление предательства кровью, значит суждено ей пролиться. Сколько людей, повинных в предательстве веры, погибло в войнах? Миллионы — а большая часть из них спасена, и сейчас глядит на нас с Небес и радуется дарованной возможности искупить грехи.

Голос благоверного князя Александра стал удаляться. На прощанье он сказал:

— Что касается пятой колонны и прочих предателей, то благодать Божия сделает их жизнь невыносимой, сами сбегут к своему хозяину на антихристово седалище, а уже там их будущее будет вовсе ужасным. Да благословит вас Господь всемогущий! Верьте, с нами Бог, царь грядущий среди вас, за нами победа.

Ворота церкви открылись. Игумен застал нас усталыми, спокойными, с улыбкой на лицах. Ему знакомо это состояние сокровенной радости, она его не покидает.

Пока возвращались домой, наши телефоны трезвонили неустанно. Дядя Гена, бойцы с передовой, ветераны офицеры, даже грузчики фонда помощи новым территориям — радостно сообщали: лед тронулся, один за другим посыпались коррумпированные генералы с министрами, пошло великое очищение.

Эпитимия, взгляд изнутри

В палату вернулся совершенно разбитым. Врач осмотрел меня, отругал и перевел в реанимацию, чтобы никто не помешал моему восстановлению. Пока медики занимались очищением тела, некто невидимый для обычных людей приступил к моему очищению духовному.

— Как ты думаешь, Алексей, — послышался в пульсирующей тишине знакомый голос Второго, — почему не всё сразу вспоминают те, кто побывал за духовной ЛБС?

— Ты имеешь ввиду, «долину смертной тени» из 22-го псалма? — уточнил я. — Так вот, там же и ответ: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной».

— Так-то оно так, — улыбнулся Второй, — только те, кто побывал там, в «долине смертной», по возвращении, или с ума сходят, или меняют свою жизнь коренным образом. Не каждый способен наяву пройти этот мрачный путь, не повредившись умом.

— Значит, я все-таки побывал там, а ты смягчил воспоминания из гуманных целей?

— Да. Именно «смягчил» и именно из «гуманных». — Второй замолчал, видимо, пытаясь возбудить во мне страх Божий, только безрезультатно с моей стороны. — Итак, пришло время и тебе вспомнить, иначе епитимия, назначенная тебе, будет неполной. Сам видишь, ты без моей помощи не способен вспомнить всё.

— А я того, не свихнусь часом? — струсил я, предчувствуя нечто мрачное.

— Напоминаю: «не убоюсь зла, потому что Ты со мной». Так что вперед! Я буду рядом.

…И тут началось! Первое, что я увидел, был рой черных существ, окруживших меня, беззащитного. Как всегда в таких случаях, ангел не спешил на помощь, скрываясь до времени вне области зрения. Я так понял, чтобы урок пошел впрок. И да, меня пронзил страх, только необычный земной, а мистический, необъяснимый, безнадежный. Черные существа стали пронзать меня безжалостными длинными копьями. Ран на теле моей души не было, зато боль горела огнем, злобным, черным, зловонным. В отчаянии, на пределе безнадежного страха — наконец, вспомнил, что я христианин — и завопил, что было сил: «Господи, милостив буди ми, грешному!»

Мощным порывом ветра отбросило моих черных мучителей, зато появился ангел, и был он прекрасен: сиял лицом, сверкал развевающимся одеянием, от взмаха его огненного меча, от креста в руке, наделенного могуществом, — вся нечисть отпрянула и застыла по краю поля зрения, откуда злобно полыхала красно-зелеными огнями глаз, но уже нестрашно, я был под защитой. Ангел повел меня той самой «долиною смертной тени», в которой «не убоюсь зла, потому что Божий посланник со мной».

Путь мой начался в местности сравнительно спокойной, даже скучной — в мутных сумерках облаченные в тела души людей сидели, стояли, медленно двигались, не поднимая глаз, не отрываясь от тупого разглядывания темного песка и камня под ногами. То был верхний слой ада, самый унылый. Здесь не было боли, явных мучений, но не было и Бога и Его служителей, а поэтому царствовала смерть, тупая, безрадостная, безутешная. Но вот, сначала одного пожилого дядечку, потом юную девушку, ангелы, опустившиеся сверху, подхватили подмышки и стали поднимать вверх. Они вымолены, прощены. По мере подъема вверх, их унылые души наполнялись светом, от льющейся с небес песни молитвы, от нисходящего в сумрак ада золотистого луча надежды. И только остальные полулюди-полутени не могли видеть этого полета ввысь, они по-прежнему глядели под ноги, не поднимая головы.

Дальше наш путь пошел по нисходящей траектории. Оттуда, из-за поворота, оттуда, снизу лестницы, несло неприятным гнилостным амбре — это в огромной котловине в нечистотах плескались чумазые люди. Они пытались выбраться на берег, но те кто сзади, цеплялись за ноги, возвращали беглецов обратно, мстительно притапливали головы, наваливаясь сверху всем грязным телом. Среди отбросов, нечистот, несчастных — разглядел я нечто напомнившее скульптуру Лаокоона — людей отплетали огромные черви, размером с питона. Эти гнусные чавкающие создания прожирали насквозь тела, курсируя внутри, выползая наружу, забираясь в рот, в глаза, в… другие отверстия тела. Всё это ужасно смердело, вызывая у меня резкое отвращение.

Но и это не всё. По краю бездны, по козлиной тропе, огибающей закопченные каменные стены, мы обходили страшную котловину, полную огненной лавы. В дыму, средь огненной реки, разлившейся от края до края, то выныривали, то погружались внутрь, души несчастных созданий с открытыми перекошенными ртами, выпученными глазами — они пытались кричать от боли и страха, но рёв огня и вопли кочегаров геенны огненной перекрывали их стоны. Видимо из тех же гуманных соображений, ангел взял меня на руки и вынес оттуда через мрачный коридор в другую область, совсем непонятную для живого человека.

Сюда, в тесный пятачок абсолютного мрака, сходились силы давления всего, что может давить — весом каменной глыбы земли, упрямой непокорности, неистовой злобы, беспросветной тупости. Там, в средоточии космического холода и черного мрака, копошились вокруг чего-то кубического тени. Если бы не ангел с его светом, мне бы не увидеть тех существ, расплющенных силами бездны. От сияния ангельского лика, с большим трудом прорвавшего на миг черную мглу, черные существа вздрогнули, отпрянули, прижались к чему-то кубическому, напоминающему подобие кресла или престола, на котором восседал князь тьмы, поглаживая перепончатыми когтистыми лапами предателей, богоборцев, лжепророков. Только жалкое подобие утешения вовсе не радовало их — они трепетали, дрожали, выли от страха перед близкой расплатой, напомнившей им отблеском ангельского света. При жизни эти останки человеческие мнили себя духовными лидерами, сверхчеловеками, великими мыслителями, учеными, философами — сейчас же они секунды считали до расплаты, до полного уничтожения, аннигиляции… «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают (Ин 15:6)»

Самое неприятное для меня, было узнать в собственной душе отголоски, остатки тех страстей, которые низвергли несчастных грешников в эти мерзкие долины смерти. Если бы не ангел, удерживающий меня от притяжения страстей человеческих, мне пришлось бы пройти сквозь эти показанные мне бездны страха и боли — вот когда я оценил Божественную милость ко мне, дарованную мне через ангелов, несущих в руках меч, изгоняющий тьму, и крест, утверждающий свет истины.

Очень хотелось, чтобы меня пожурили, выписали и проводили домой, а Лена встретила бы меня с еще большим животом и с улыбкой на лице. Зато теперь и я познакомился с этим тихим состоянием души, и оно мне понравилось. Только у Провидения были еще кое-какие методы воспитания на мой счет. И я смирился…

Алгеброй гармонию

Снаружи меня состоялся спор: «ему пора» — «нет-нет, еще одна проблема и всё» — «ты опять растянешь время на полгода, а то и дольше» — «да брось ты, здесь время другое, как говорит Алеша «событийное»» — «и все-таки, кончай мучить его» — «о чем спор, сколько нужно, столько и будет…»

Невидимое общение напомнило «Пролог на небе» из Фауста Гете, хоть конечно, мой уровень не дает в полной мере оценить слова оттуда: «Из лени человек впадает в спячку. Ступай, расшевели его застой, Вертись пред ним, томи, и беспокой, И раздражай его своей горячкой». Итак, нечто вроде «раздражительной горячки» пришло и ко мне.

…Мы сидим за столом у Ивана Ивановича, накопилась куча-мала вопросов, а он тянет время, ставит музыку, в третий раз жарит яичницу, разливает крепкий чай по кремлевским стаканам в подстаканниках, кажется он издевается, но на самом деле готовит базис.

— Послушай, Иван, — встреваю в поток его действий свой поток сознания, — твой профессор, он кто? Почему столько внимания ему? За весь вечер от него ни слова интересного, как можно так бездарно тратить время?

— Профессор — мой учитель, — терпеливо поясняет Племянник. — У него даже молчание наполнено смыслом. Ты заметил, как он сопел во время споров о группе «Вежливый отказ»?

— Вот уж нашли тему! Да у «отказников» ни слова смысла. Музыка — сплошная какофония. Впрочем, кажется, я что-то понял — ты ведь похож на солиста. Такой же тип лица, тела, все эти улётные телодвижения. Так что ли?

— Это у тебя, дружок, от недомыслия, — пропел Иван Иванович, поставив на музыкальный центр диск в затрепанной упаковке. — Послушай вот эту песню. Это «Летаргический сон».

Во время десятиминутного проигрыша соло-гитары, Племянник продолжил речь:

— Те самые мужи, весьма достойные и мудрые, — говорил он мягко, — хочешь ты того или нет, являются творцами уникальных цепочек событий, которые могут сыграть важную роль в жизни твоей и моей. — Он показал пальцем на колонку рядом с моим ухом. — Послушай! Ну во-о-от, прямо или косвенно, умом, словом, подсознанием или намёком — они ведут нас по пути совершенства.

— Представляю, куда они могут завести! Да ты хоть слово разумное в этой песенке услышал? Нагромождение рваных фраз, раздутое самомнение, режущая ухо пустота!

Песня закончилась словами:

Да, но будет ли вчера?

Да, но это лишь игра лабиринта сна.

— Ага! Что? Зацепило Лешку! — воскликнул Племянник в наступившей тишине.

Я замер, в третий раз повторяя про себя последние слова.

— Иван Иваныч, — попросил я полушепотом, — позволь записать и прослушать дома.

— А я что говорил: «прямо или косвенно»! — вещал оппонент. — Следуем по судьбоносной цепочке событий и слов! Записывай, конечно. Потом сам расскажешь, что получилось.

Дома я забрался в компьютер и под неусыпный контроль мамы Оли, походя мыл руки, ел пирожок с капустой, открывая видео записи группы, отзывы об их неоднозначном творчестве, перечитывал слова и переслушивал песню, пытаясь понять, что же меня так зацепило.

Сам того не заметил, как погрузился в пространство, где так вольготно и дружелюбно живут ветры свободного творчества, мечты о прекрасном, дивная музыка сфер, бездонные смыслы слов и много чего еще, неуловимого и тайного, в котором еще предстоит разобраться. Вопреки ожиданию, я не схватился как раньше за блокнот с карандашом, не пытался немедленно «поверить алгеброй гармонию» — а просто проживал бесценные минуты движения к вечности.

Вспомнились сами собой обрывки фраз, которые беспечно пропустил мимо ушей, мимо сознания, мысленно благодаря Провидение за возможность вернуться к тайным запасникам памяти:

— Если нет Бога, то и любое преступление возможно. Без наказания.

— Величие Совершенства — вот куда стремится душа.

— Все мы пришли свыше, чтобы сдать экзамен на верность Богу, и вернуться Домой.

— У Окуджавы есть «Молитва Франсуа Вийона», а ты напиши свою!

— Как же вы неинтересно и скучно живете! А все потому, что бессмысленно!

— Насчет смысла жизни, к нашему монаху обратись. Он Библию прочел, он знает.

— Как там Том Сойер с Гекльберри Финном о рае говорили: «Все, что там требуется от человека, это ходить день-деньской с арфой и петь — и так во веки веков. Мне это не шибко понравилось»! Несчастные обманутые дети! Может ли быть скука там, где блаженство, где вечный праздник!

— Откуда ты знаешь? Оттуда никто не возвращался!

— Оттуда возвращались тысячи! Да ты почитай жития святых — они живут в земном теле, а душой уже там, в Небесах. И все примерно одинаково описывают рай. Главное там — любовь, свет, блаженство, радость.

…И многое другое было сказано, походя, под звон бокалов, размахивая прочитанными книгами, статьями из газет, под песни русского рока, баллад, народных распевов. Оказывается, осталось в памяти, не стерлось, не забылось!..

По этим ступеням, по звеньям цепочки событий и слов, в спорах и размышлениях — мы все-таки пришли под церковные своды, правда не все. Но в том знаковом месте мы с ИванИвановичем и Павлом встали на перепутье — Иван с Пашей признались в том, что их образ воцерковления походил на парковый аттракцион «Пещера ужасов», со скелетами, монстрами, чудовищами под заунывный вой и душераздирающие вопли затаившихся во тьме души страстей.

Мне же мой путь представлялся залитой солнечным светом долиной, по которой иду, пьяный от «радости спасения» и с детской чистотой в душе, это когда набедокурил, разбил что-то, а мудрый отец тебя не лупит ремнем, как принято в таких случаях, а прощает и еще успокаивает, вытирая слезы на твоей распухшей мордахе. Впрочем, со временем по солнечной долине пошли мы рядом, не без труда различая впереди добрую улыбку крестной моей Евдокии — она это прокладывала нам путь, чтобы не заблудились подобно непослушным детям в лесу, а ступали твердо вперед и только вперед и вверх.

А чтобы странствие по иной реальности не превратилось в «вежливоотказное» «это лишь игра лабиринта сна», чтобы подобно Данте «не заблудиться в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины», мы прибегли к наиболее мощной тактике ведения боевых действий, подсмотренной у Николая Сербского. Мы руки воздевали, как Моисей в битве с Амаликом, в полной мере понимая собственное ничтожество, умоляя всемогущего Бога одолеть врага, в первую очередь внутреннего — страх маловерия, потом внешнего — со всем его арсеналом лжи, насилия, подлости.

Обнаружив среди нашего боевого братства неявные подвижки в сторону предательства, нам предстояло выяснить, кто уже готов всадить нож в спину, кто лишь раздумывает, а кто соблазняется близостью богатств, но пока держится.

Невидимые руки вознесли меня над коллективом людей, некоторые мне показались знакомыми, впрочем, приглядевшись понял, что все — именно все — знакомы. Но, чтобы узнать то, что меня интересовало, необходимо было увидеть людей в движении души. Словно, щелкнул невидимый тумблер — всё пришло во взаимодействие. Люди занимались будничными делами, вели себя как обычно, будто никто за ними не наблюдал.

И что же я увидел! То, что желтый цвет предательства, имелся в душе каждого человека. У кого-то более яркий, у кого-то выцветший, тусклый, но были и те, у кого цвет Иуды горел подобно раскаленному лезвию меча в огне наковальни. Вот когда я проникся словами из молитвы о упокоении: «несть бо человека, иже поживет и не согрешит», вот когда я ощутил себя таким же потенциальным предателем, как и все люди. От чего-то я упорно уворачивался, мне не хотелось видеть желтизну у самых близких, но вот прозвучало апокалиптическое «иди и виждь», и я увидел то, чего так боялся: у моих самых близких друзей, соседей, и даже у моей Елены, да что там, у меня самого в сердце мерцала желтизна потенциального предательства.

Моя личная желтизна преобразовалась в агрессию войны, в страсть нетерпения. Я снова оказался в буре огня, в урагане взрывов, в дожде осколков, вое страха и горячке боли. Это была моя война, моя ненависть, моя месть. Не на кого взваливать ответственность, некого обвинять, не за кем скрыться от собственной боли. Горячая взрывная волна подняла меня в небо, рой осколков посёк мою кожу, материю гимнастерки, царапнул висок, срезал артерию, обдав брызгами крови, моей крови, такой алой, теплой, соленой. Боли не было, боль появится позже, сейчас адреналин работал анальгетиком. Мимо пролетела рука сержанта, я узнал ее по татуировке с парашютом на запястье, рука летела, кружась, планируя на зеленую траву. В полуметре от моей головы просвистел снаряд. Меня обдала горячая струя, оттолкнула и повергла иссеченное тело на землю. Ну и как положено во время боевых действий, душа моя вырвалась из оболочки тела и заскользила над полем боя. То, что я увидел, запомнив на всю жизнь, — это безжалостная мясорубка, превратившая красивые молодые тела бойцов в красно-черные ошметки. На ветвях берез среди свернувшихся листьев рассмотрел десятки черных птиц, ожидавших своего пиршественного часа. Вот оно — предательство природы, моей души, растерзанного тела.

Пространство между обгоревшей землей и дымным небом сотрясали слова песен:

— Ах, война, что ж ты, подлая, сделала: вместо свадеб — разлуки и дым.

— Я русский, я иду до конца!

— Они улыбались, как дети, и в небо шагали.

— Как много их, друзей хороших, Лежать осталось в темноте —У незнакомого поселка На безымянной высоте.

— Здравствуй, мама, возвратились мы не все... Босиком бы пробежаться по росе!

— А завтра снова будет бой, Уж так назначено судьбой, Чтоб нам уйти, не долюбив, От наших жён, от наших нив

— Наши мертвые нас не оставят в беде, Наши павшие — как часовые

Вернувшись в прежнее состояние, я в ужасе побежал, что было сил, от самого себя, будто это возможно, я побежал от этих страшных желтых огней в сердце. Передо мной, на трассе пути, появились двое — Евдокия и чуть сзади нее Елена. Одна остановила моё бегство, другая успокоила. Евдокия показала духовную силу Елены, открыв сияние души и крепость неистребимой веры. Дальше пошли мы с Леной вместе, взявшись за руки, глядя то вперед, то друг на друга, то внутрь, в глубину сердца, где рождалась молитва, откуда изливалась сакральная радость великой надежды.

— Ну что, «раскачали»? — спросил я мысленно у тех, кто спорил надо мной, уподобляясь Прологу на небе из Фауста.

— А разве нет! — раздался шелестящий смех. — Да ты иди! Иди и смотри. Дальше.

Утоление голода

Как это порой случалось, перенесли меня в наш «маленький рай» на берегу теплого моря.

Конечно, в той мистической череде несущественных событий, которые предшествовали и сопровождали мои действия, как то: медицинское обследование, выписка из госпиталя, перелет на огромном лайнере сквозь облака, поездка на такси из аэропорта — все они показались мне суетой в сравнении с потусторонним «иди и смотри». Чем бы я ни занимался, куда бы не смотрел, что бы ни чувствовал — всё поглотила пережитая «раскачка». С большим трудом возвращал свое сознание в норму, отодвигая мысли о предательстве, боль от войны — под спуд глубинной памяти, высвобождая пространство души для чего-то иного, мирного, чистого.

Что-то во мне изменилось, а что, мне удалось выяснить позже, по косвенным признакам. Например, я внезапно почувствовал голод по морским купаниям. Я и раньше, конечно, нырял и плавал под водой, любуясь подводным миром покоя и переливчатого света. Но тут вдруг погружения в морскую пучину превратились в бурный восторг слияния с природой — простой и естественной.

Набросился на посадки земельного участка. Повыдергивал лилии, с некоторых пор ставшие ядовитыми. На двух соседних террасках посадил розы — девственно-белые и пурпурно-красные. Про себя эту парную цветочную композицию назвал противостоянием гражданской войны. Хотя бы у меня, на моей земле, это сочетание выглядело вполне мирным, как и должно быть всё природное, всё естественно-красивое.

Я обгорал под ярким солнцем, впитывая ультрафиолет каждой клеточкой тела. Пил прохладную подземную воду, обливаясь до опьянения под струей из шланга. Ездил на рынок, покупал всё, что не успевали взять другие. Мариновал мясо, собирал зелень, резал ее большим острым ножом, вдыхая томный аромат южных трав, брызжа соком перцев и томатов. По ночам запекал картофель в углях костра. Днем варил борщ, ел на ходу, обходя с миской в руках, по контуру участок земли. Вечером жарил шашлык, люля-кебаб, запекал перцы. С большим удовольствием охлаждался белоснежной прохладой мацони, варил по сорок минут в песке размолотую вручную арабику и крошечными глотками пил аспидно-черный крепчайший кофе, разглядывая звезды на черно-фиолетовом небосводе, под скрежет сверчков и плач горлиц. Словом, наслаждался прелестями мирной жизни как умел.

— Слышь, Алексей, а Лена дома? — спросил незнакомец, оглядываясь.

— Лена в больнице на сохранении, — ответил я, — а кто вы, и почему интересуетесь?

— Да сосед ваш, — махнул мужчина рукой в сторону соседних домов поселка. — Юрка. А Лены, хорошо, что нет. Боюсь её.

— Чем же она тебя так напугала? Вроде, она у меня девушка добрая, тихая.

— Во-во, этим! — кивнул он. — Она у тебя как рентген, насквозь меня видит! Как увижу ее издали, так стакана до рта донести не могу. — Юра выставил на столик под навесом вино с виноградом, сел на лавку. — Так может выпьем за знакомство? А то как неродные!

— Слушай, Юра, а почему я тебя не помню? — удивился, рассматривая соседа.

— Ты и на рынке меня не узнал. А я ведь тебе помогал выбрать правильную баранину для кебаба. Не помнишь? — Он поднял руку, заслоняясь от солнца. Я узнал её по татуировке на запястье в виде парашюта. Кажется, видел ее во сне, только оторванную от тела, пролетавшую мимо на подобие бумеранга.

— Как это? Ты помогал мне с выбором мяса. Я запомнил твою руку с татуировкой, а тебя нет? Ты что, невидимка?

— А, я понял! — хлопнул он себя по лбу. — Это всё так получилось, чтобы мы с тобой остались без твоей Лены и хорошенько пообщались тэт-на-тэтно, так сказать.

— Это можно, — кивнул я согласно. — А что ты принёс?

— Домашнее вино и виноград с моей лозы, элитной! Когда вырубали виноград в 86-м, я ночью выкопал старинную лозу, привез к себе и посадил. Думал, не приживется — ан нет, выжила старушка! Да такую гроздь выдала — не успеваю собирать и вино делать. Да ты попробуй! — Он протянул мне бокал с красным вином.

— Чудесный вкус! — согласился я. — На самом деле, элитная лоза, и вкус, и цвет — просто блеск! Я такое вино в лучших ресторанах столицы не пробовал.

— Сравнил! Да там тебе такую бормотуху разливали, от нее одна отрыжка. А тут — богатство оттенков, цвет рубиновый, а запах? Ты покачай бокал и вдохни! Это же райское вино! Говорят, лозу эту полтора века тому назад святой человек своими руками посадил, слезами своими поливал, молитвой удобрял.

— Послушай, Юра, — спросил я невпопад. — А ты случайно на войне не был? Руки не терял?

— Был, — улыбнулся он, — терял. Не видишь разве, какой хороший протез.

— А обратно, на войну не собираешься?

— Куда там! Да на мне ни одного живого места нет — весь как решето. — Он вскочил, заходил вперед-назад по бетонной тропинке между грядок с цветами. Успокоился, сел за стол. — Знаешь, откуда у меня ранения?

— Расскажи!

— За правду получил! Сам понимаешь, от кого… — Не сиделось ему, вскочил, увидел миску с замаринованным мясом и предложил: — Давай я тебе шашлык приготовлю. А ты сиди, Леша, наслаждайся вином, когда еще повторить удастся! Все под Богом ходим, сам понимаешь…

Юра насыпал угля в жаровню, плеснул спирта, разжег огонь, замахал картонкой, добиваясь нужной высоты пламени. Получалось у него всё это удивительно ловко. Сам нашел шампуры в ящике, нанизал мясо, отложил на время. На грядке разыскал спелые помидоры, огурцы, зелень, помыл, быстро нарезал, обрызгал соком лимона, плеснул душистого рыночного масла из жареных семечек. Подумал, оторвал плоскую бордовую луковицу из косицы, тонко порезал, рассыпал по салату, размешал. Проверил качество пылающих углей, разложил шампуры, замахал картонкой. Я маленькими глотками пил замечательное вино, одним глазом наблюдал за пассами Юры, другим — любовался небом и морем, птицами в вышине, дымком от мангала. Это дикарское действо навевало покой, аппетит и примиряло земных с небесными. Наконец, первую порцию шашлыка Юра выложил на блюдо, заготовил вторую порцию и наконец сел к столу.

— С детства, понимаешь, Алексей, с самого детства ненавидел ложь! — Приступил к рассказу неугомонный сосед. — Но зато, очень любил правду!

— А как ты их различал? …Ежели с самого детства? Тут иной раз взрослому разобраться сложно.

— В том-то и дело, что не было у меня ни жизненного опыта, ни ума в достатке, а правду чувствовал вот этим местом. — Он указал пальцем на солнечное сплетение. — Как тут заболит, значит кто-то сейчас врёт. Вот как!..

— А что ты делал, когда обнаруживал неправду? Бросался с кулаками на лжеца? Хватался за нож, пистолет, автомат, дубину?

— Нет, конечно, — улыбнулся Юра. — Я болел. Потому что мал был. А как вырос, да — обличал словами. Приходилось и по лицу получать. Зубов-то у меня лет с пятнадцати не стало, протезы носил. Но это ерунда! Главное, за правду стоял, как мог.

— И каков результат? — поинтересовался я. — Кроме потери здоровья, конечно. Отчаяние не нападало?

— Еще как нападало! — понуро сообщил правдолюбец. — Трижды чуть не в петлю голову совал. Тут, — он показал на живот, — болит непрестанно, порой по три дня ничего есть не мог. Язва желудка открывалась, дважды за год. Но самое печальное то, что люди врать не прекращали.

— Ты, Юра, примеры, примеры давай! Как это было?

— Например, целует мужчина ручку даме, а я говорю: она после туалета руки не помыла, и вообще за ночь троих партнеров поменяла! А ты еще жениться на ней хочешь. Или вот еще. Начальник хвалит работника, а я говорю, что он за год уже два миллиона украл и еще три приготовил на вынос.

— За такую правду ты, наверное, всех друзей потерял, да и на работе не задерживался. Кому такие сотрудники нужны? Слушай, а ты в полицию не мог устроиться? Там-то, наверное, ты бы к месту пришелся?

— Какое там! В полиции как раз такого воровства насмотрелся! Если бы не готовился к обличению, давно бы меня посадили за решетку. А я узнавал о суммах, переписывал номера купюр, фотографировал их в сейфе, записывал на диктофон разговоры… Ну и после уже изобличал.

— Как же тебя, родной, не убили-то за эти годы?

— Во-первых, попытки были и не раз. Во-вторых… меня словно Провидение защищает. Подсказывает, когда нужно бежать и куда скрыться.

— Ну а самому тебе не надоело? С огнем играть? Да за правду получать?

— Еще как надоело, Леша! — Вытаращил он глаза, показывая меру усталости. — Только не могу иначе! Послушай, друг, я слышал вы с Геной и Леной говорили о святом. Может, подскажешь, как мне из этого заколдованного круга выйти? Понимаешь, был бы толк, ладно бы, а то ведь одни неприятности и мне и всем.

— Еще один вопрос, — поднял я палец. — Как тебе удалось при твоей суицидальной честности заработать деньги на твой дом с участком и машиной? Это ведь мильонов несколько стоит. Не так ли?

— Тоже, знаешь ли, Провидение помогло. Познакомился давным-давно на пляже с одним мужчиной. Он как-то со вниманием ко мне отнесся, выслушал мою историю, предложил у него поработать. Оказался местным авторитетом. Пожаловался мне на то, что вокруг него одно ворьё. Обещал мне десять процентов от денег, которые я ему помогу уберечь от воровства. Дал мне полный карт-бланш — прослушка, видеозапись, допросы, слежка — всё предоставил мне. Проработал у него полтора года. Сэкономил ему кучу денег. Суммы там исчислялись десятками миллионов. Ну и мне, как уговаривались, десятину на личный счет перечислял. А потом… случилось первое покушение — узнали ворюги, кто их выводит на чистую воду. Мой авторитет меня защитил, а этих всех — ну ты понимаешь — порешил. Началась натуральная война. Моего авторитета ранили, он больше года провел в больнице. За это время его сынок отцовский бизнес прибрал к рукам. Вызвал меня, предложил сотрудничество. А я смотрю ему в глаза и вижу — врёт, собака! Ему стало известно, что у отца еще активы остались, ему недоступные. Он их с моей помощью хотел стащить. Я прорвался к отцу, все как есть доложил. Дал он мне своего друга в помощь, велел сыну дать немного денег и выгнать его заграницу. Мне отец предложил взять его бизнес под мое руководство, подписал необходимые доверенности. А как вышли из больницы, друг его взял меня под локоток и сказал, чтобы даже не мечтал о том, чтобы занять место старика. Да я и не собирался — ну не мог я убирать конкурентов. Сказал об этом другу старика. Тот обрадовался. Приступили с ним к выполнению последней воли отца насчет сына. И тут появляется еще один персонаж — второй друг отца, еще со времен тюрьмы. Он встретился со мной и сказал, что отец ему поручил всё проконтролировать. Того, первого друга он сразу отстранил, а мне велел на время скрыться. Случилась еще одна война. Когда я вышел из подполья, обо мне уже некому было помнить — никого не осталось. Вот с тех пор так и живу, каждый день встречаю как последний.

— Так это наш сосед по имени Геннадий теперь контролирует бизнес твоего благодетеля.

— Да ты что! — Юра опять подскочил с шампуром в руке. — А я ничего про это не знал. Разве только догадывался.

— Так что можешь ничего не бояться, живи как живешь. Геннадий не бандит какой-то, а русский офицер. За ним стоит весь союз офицеров, совет ветеранов и еще кое-какие сообщества, о которых тебе пока рано знать. Но поверь — это реальная сила, за которой будущее. И ты, Юра, можешь поучаствовать в наших делах. Только вот с Провидением твоим, пока что отвлеченным, необходимо укрепить отношения. Если не знаешь, это называется воцерковление.

— Так вот для чего я к тебе пришел! — снова сорвался с места правдолюбец и зашагал вдоль грядок. — Да я только за! Ты только помоги мне, ладно?

— Конечно, Юра, конечно. А теперь давай поедим спокойно, а то шашлык остыл. А вино у тебя на самом деле лучшее. Кстати, Геннадию о своей уникальной лозе сообщи. Может быть, ему удастся культивировать этот виноград — уж больно хорош!

— Геннадию, говоришь… — мой гость рассеянно посмотрел сквозь меня на зеленую ограду, в просветах которой виднелась черепичная крыша особняка дяди Гены. — Алексей, я же тебе докладывал про откровения, наблюдательность и пароксизмы правды. Не правда ли?

— Ага, — кивнул я, усиленно работая челюстями. Очень хотелось есть.

— Учитывая вышеизложенное, я просто обязан открыть тебе одну тайну, которую удалось подметить. Думаю, тебе это может не понравиться.

— Давай, чего уж там! — бросил я, откладывая шампур.

— Ребенок у твоей Лены не от тебя, а от Геннадия. Пока ты был в отъезде, я видел и слышал, как Лена с Геннадием обнимались, смеялись над тобой и решали, как бы лучше от тебя отделаться. Прости… — Юра встал и медленно удалился.

Наступило великое молчание. Стихли все звуки, наполнявшие мою вселенную. На ум пришли слова из Откровения Иоанна Богослова, называемое в народе Апокалипсис:

«И егда отверзе седмую печать, бысть безмолвие на небеси яко полъ часа» (Откр.8:1)

За эти апокалиптические полчаса в голове прозвучал отсчет: 1. Рождение от испанской красавицы, 2. Сокрытие моего происхождения, 3. Сиротство при живой матери, 4. Встреча с прототипом испанской мамы, 5. Взаимная любовь с Еленой, 6. Венчание, 7. Непраздность Елены.

Пожалуй, восьмым пунктом вполне логично, пусть и трагично, зияла черная бездна предательства Лены, окрашенное в ярко-желтый Иудин цвет. Как там извинялись предательства? «Нет человека, иже поживет и не согрешит». А ты не задумывался над тем, почему эта греческая смоковница — отставить! — красавица досталась именно тебе? Достоин ли ты её? У тебя-то всё в жизни было гладко, сытно и материально обеспеченно, о тебе говаривали, что ты родился с «серебряной ложкой во рту». Даже война прокатилась по твоей жизни по большей части виртуально, что по слову отца Алексия, зачтено в качестве участия в военных действиях. В ту минут мои ранения, страхи и погружения в небытие почему-то ушли на самое дно памяти, будто их и не было. Ну просто тишь да гладь, да Божья благодать.

«Ей, Господи, в Твоей власти творить чудеса, и нет большего чуда, как любить грешника в его падении», — сказал Силуан Афонский. Самому интересно, прощу ли я Елену, или, к примеру, пристрелю? Произойдет ли чудо любви, или… нет.

Тут он и появился

Да вот так запросто, открылась калитка, ко мне вернулись звуки и запахи — и в область моих чувственных ощущений вторгся мужчина неопределенного возраста. Я жадно вглядывался в него, рассматривал загорелое лицо с жесткими носогубными морщинами, неуловимые глаза, полные сокровенных знаний, от которых, как известно, «многие печали», потрепанную одежду в стиле «милитари». Человек приблизился ко мне, произнес «можно присесть?» и, не дождавшись ответа, сел на скамью под навесом. Прошептав молитву, протянул руку к шампуру с шашлыком, перекрестил, понюхал, потрогал пальцами и наконец смачно откусил сочный кусок.

— Игорь — это моё имя, — представился он. — Хороший шашлык, удачный. — Пригубил вино из бокала. — А вино так вообще класс! Да ты, поешь, Алексей, тебе сейчас это нужно. Для того, чтобы прийти в себя.

Я продолжал погружение в омут отчаяния, ничего не слыша и не видя, кроме своей черно-желтой тоски. Это не прошло незамеченным человеком, назвавшимся Игорем.

Течение времени остановилось, пространство разлилось текучей плазмой до горизонта и дальше. Как по мне, остался бы в точке покоя навечно, только нечто так и осталось неясным, видимо поэтому снаружи раздался голос Игоря:

— Такой вот ракурс способен многое объяснить — и метафизически, и чувственно. — Теплая жесткая рука коснулась моего плеча, тряхнула меня. — Ты с нами?

— Вроде… — чужим голосом ответил я.

— Понимаю, — кивнул Игорь. — Мне тоже всегда жаль покидать бесконечную реальность вечности. Но надо, прости, для решения простых задач из суетной пыльной жизни живота нашего. — Помолчав, чтобы дать мне еще минуту, он продолжил: — Нам с тобой еще не плохо бы разобраться с Леной и домыслами твоего соседа-правдоруба.

— Какая связь между тем и этим?

— Ты вроде бы уже должен понять, что всё взаимосвязано — миг и вечность, Лена и Государь, граница и конопля, ты и супермен.

На меня накатила усталость.

— Как вы мне надоели, — протянул я. — Что вам от меня нужно?

— Вот это и нужно, чтобы ты оставался таким, какой ты есть — простым, честным, чистым парнем. Именно таким ты нужен «самому благородному человеку», именно такого полюбила тебя Лена.

Игорь заметил изменение моего состояния, встал, открыл шкапчик, нашел кофе, принялся готовить, не останавливая поток сознания.

— В качестве разминки давай открутим сериал назад. Ты прикрой очи ясные, Алёш, сейчас увидишь кино. Это напоминание о том разговоре, который ты, возможно подзабыл.

Итак, мы ужинали в ресторане с Павлом, разговаривая о насущном. Павел ушел на свидание, а ко мне подошел мордоворот, пригласил в кабинет с камином.

Я оказался в каминном зале перед креслом, в котором восседал типичный представитель сильных мира сего — тощий язвенник с крючковатым носом, в черном костюме с черной же рубашкой, серебристым значком угольника на лацкане. Руки с перстнем покоились на ручке костыля в виде козлиной морды. Глаза субъекта скрывали темные очки, на тонких синих губах играла саркастическая гримаса.

Как принято у них, он принялся меня склонять к предательству:

— Уверен, вы забудете о делах, как только услышите меня. So! Вы сдаете мне своего претендента на престол, а я вас обеспечиваю на всю оставшуюся жизнь. Это моё к вам предложение!..

Как у нас принято, его повязали, чтобы отвезти на допрос к Громову. Мутный дядька перед уходом заявил:

— Засекай время, Леша, не пройдет и полутора часов, как я выйду на свободу и вернусь к своим делам. А ты вспомни о Леночке, она у тебя такая красавица!..

Потом отвезли меня к Куратору.

— Я куратор, в звании генерала. Зови меня Иван Андреевич.

— Прошу вас, Иван Андреевич, — глухо произнес я. — Он угрожал мне и моей жене. Мне как, стоит его остерегаться?

— Не смотря на его инфернальную внешность, традиционные шантаж с угрозами, он не более опасен, чем дворовой хулиган. Да и в разработке он у нас, с тех пор как прибыл из-за рубежа. Даже кличку ему присвоили смешную — Козлиный Князь. Прибьем в любую минуту, как комара. Связи его знаем, сеть, им созданную, держим на контроле. Нам интересны только его контакты на самом верху. Как вскроем, так и уберем.

Твоя главная миссия, пока Государь не взойдет на Престол, вымаливать тех людей, которые глядят на тебя из адского огня. И тех, которые только готовятся к появлению на свет, чтобы встать в наши ряды.

— Что-то мне подсказывает, — прошептал я, — дальше последует наказание?

— Да я бы тебя лично выпорол офицерским ремнем, если бы это помогло! — Генерал устало опустился в кресло. — Только думается мне, что накажут тебя другие. И это наказание «горше ти будет».

— Вспомнил? — спросил Игорь.

— А при чем здесь Козлиный Князь? — недоумевал я.

— Смотри «кино» дальше!

В следующем кадре опять появился сосед Юра. Как многие местные бизнесмены, он «пробил окно на границе» и занимался контрабандой. В Абхазии Юра за сущие копейки покупал автомобиль, загружал его фруктами, вином и коноплей, а на российской территории всё это продавал с немалой прибылью.

Вот к Юре подходит Козлиный Князь, предлагает попробовать не какую-то банальную травку, а синтетический препарат. Как водится, первую партию — бесплатно. Сосед мой, недолго думая, закидывает в рот голубую таблетку, почти мгновенно расплывается в блаженной улыбке. Князь ему шепчет на ухо нечто очень важное и приятное — и сразу растворяется в толпе таких же «приграничных бизнесменов».

Юра приезжает ко мне, убеждается в отсутствии Лены, «втирается в доверие» и между делом, рассказывает о якобы порочной связи Лены с дядей Геной и о том, что ребенок не мой, а Геннадия.

Куратор предупреждает Геннадия о прибытии в его регион Козлиного Князя. Предлагает увезти Лену в надёжное место в горах, а с Князем поступить на его, Геннадия, усмотрение. Дядя Гена, прячет Лену в домике в горах и дает команду обработать сознание Князька уже спецсредством нашего производства, тот теряет память, одежду, документы, деньги и оказывается в одних плавках на пляже. Местные бандиты, спустившись с гор, забирают в плен Князя и делают его своим рабом на конопляной плантации, где пленник погружается в наркотическую нирвану, что ему даже нравится. Как говорится, за что боролся, на то и напоролся.

Игорь достал из кармана смартфон, надавил кнопку сбоку, зажегся экран.

— Алеш, хочешь со своей благоверной поговорить?

— Конечно! — Подскочил я.

Он скользнул пальцем по экрану, протянул мне. С экрана взглянула Лена! Увидев меня, она поднесла палец к губам и повернула камеру своего телефона за спину. Там, в деревянной кроватке лежал младенец, разбросав конечности. Видимо наследник только что поужинал материнским молоком, поэтому на его безмятежном личике с закрытыми глазками сияла блаженная улыбка. Лена повернула камеру к себе, на цыпочках вышла из комнатки, прикрыла за собой дверь и только после этих манипуляций ликующим шепотом тихонько пропела:

— Здравствуй, муж возлюбленный. Ты там не очень испугался нашему бегству в горы, подальше от шума городского?

— Я очень хочу сказать: вроде, нет нисколько, всё нормально, — я проглотил комок в горле, — только, если честно, переволновался. Ты как? Как там дитя? Охрана у тебя есть? Где дядя Гена?

— Да не волнуйся ты, Лешенька! — Улыбнулась какой-то подозрительно спокойной улыбкой супруга. —Всё у нас есть — и охрана с автоматом, и тетечка-прислуга, и молоко у меня есть, и воздух тут такой, хоть на хлеб намазывай. Дядя Гена? Он как сопроводил нас с дитем сюда, все устроил, да и укатил по своим делам. Ты-то как?

— Да мы тут с Игорем занимаемся делами государственной важности. Кстати, ты с ним знакома?

— Так же как и ты, по книгам его. Разве ты забыл, как мы вместе читали его книжки?

— Не забыл, он же мне и напомнил, да так, что всё разом прочитал.

— А я тебе еще тогда говорила, что сей муж из тех, о ком говорят: «Богом целованный». Ты заметил, насколько его книги мистичные?

— Да уж!.. — потупился, опустив очи. — А сейчас Игорь самолично призывает меня в ту же сакральную область.

— Соглашайся, Лешенька! — тихонько воскликнула она. — Я тебя за это еще больше любить стану! Я тебе, — она мечтательно подняла глаза, — еще столько читателей нарожаю! Только соглашайся и пиши!

— Ладно. успокойся, тебе нельзя волноваться, — проворчал я. — Будет на то воля Божия — всё будет. Я пока думаю и молюсь.

Дитя в соседней комнате тихонько пискнуло. Лена извинилась, чмокнула воздух у объектива камеры, улыбнулась и отключила телефон.

Я снова погрузился в омут раздумий. Передо мной вихрем пронеслись все мои страхи, теперь уже и за мамочку с ребенком.

Игорь тронул меня за плечо, легонько тряхнул, возвращая в реальную жизнь. На этот раз я вернулся спокойным. Только взглянув на Игоря, шепотом прошелестел:

— Слушай, за что мне всё это? Я же чуть не помер от страха! Это обещанное Куратором «горше ти будет»?

— Ага, что-то вроде того, — кивнул Игорь, глядя сквозь меня на клочок синего моря над кустами самшита. — Сдаётся мне, ты перешел к высшей стадии испытания — на крепость веры в Бога.

— А это того… не слишком ли жёстко! — прошипел я, сверля его глазами.

— Тебе же известно, что Господь не даёт испытаний, свыше человеческих сил, — произнес Игорь. — И еще: кому многое дается, с того строже спрос.

— Скажи, друг, — взмолился я, — а как мне элементарно не свихнуться?

— Да очень просто, — улыбнулся собеседник, — научись во всём и всегда положиться на волю Божию. Ты в руках Божиих, так чего бояться и чего опасаться? Помнишь это из Давида: «Аще не Господь созиждет дом, всуе трудишася зиждущии: аще не Господь сохранит град, всуе бде стрегий (Пс 126:1).

Ничего «такого» не произошло, вроде бы. Я сидел под навесом, не имея возможности пошевелиться, прийти в себя, будто выходил на минуту «привязать коней» и вернулся на прежнее место в себя самого, обычного, пресловутого, банального до неприличия.

Игорь с завидным аппетитом уминал уже второй шампур «шашлык-машлык», запивая классным вином от полуторавековой лозы времен принца Александра Петровича Ольденбургского. В это время перед моими глазами со скоростью вихря перелистывались книги, написанные Игорем, в ушах звучали аудиоверсии его «нетленок», как он сам их называл. Вполне возможно, нечто подобное листалось и звучало перед его авторским взором. Во всяком случае, он иногда кивал головой, улыбался и хмыкал…

— Так говоришь, читал мои нетленки, — отложив шампур в сторону, спросил он, скорей утверждая.

— Так, сам знаешь, особо читать у нас нечего. Полки в наших лавках пустые.

— Это да, — кивнул он, соглашаясь, — поэтому меня и благословил один мощный старик в монашеском подряснике много лет назад. С этих слов он и начал наш разговор.

— Ты сейчас будешь и меня втягивать в свое делопроизводство?

— Во-первых, уже втянул, — он поднял палец, привлекая внимание. — Вот сейчас!

Перед моим внутренним взором пробежали строчки его новой книги про войну. Там было всё то, чем я жил с детства по настоящий день, включая последний разговор с правдолюбцем.

— Как видишь, Алексей, книги пишутся сначала в той области, которую ты только что назвал «виртуальной». На самом деле, всё одновременно гораздо проще и сложней. Но пусть пока останется такое словечко. А сейчас я тебя попрошу мысленно самому себе объяснить свое нынешнее состояние. Прошу! — Игорь обозначил легкий приглашающий поклон и замер, чтобы не отвлекать внимания на себя.

В тот же миг рваная композиция моего сознания выстроилась в стройную систему. Страсти Евангельские, гонения первых христиан, мученичество, войны, молитва и пасхальные величания — взаимно сочетались и пронзили все плоскости и цепочки бытия в единую панораму главных событий, тысячелетия происходящих и доныне на нашей небольшой голубой планете, сияющей крошечной звездочкой в бесконечной вселенной.

Парение души во время беспамятства, которые так хорошо познали мы с отцом, то самое состояние тонкого сна, оказывается издавна использовалось пророками, святыми отшельниками, святителями, да и поэтами-писателями — конечно, оживлялось единым источником Истины из раскаленных недр Святого Духа. «Бога, огнь поядающего».

То самое «всё, одновременно гораздо проще и сложней» вытянулось огненной стрелой от Шестоднева Сотворения до Всеобщего Суда, опаляя суетное в пепел, очищая огнем золото Истины. Я — крошечный человечек с мягкими тканями конечностей — удостоился чести великого стояния в одной из знаковых точек панорамы, растворяясь хрупкой плотью в бездне Божией милости, в которой как в океане огня сгорает пыль грехов человечества. Именно здесь постигаешь величие смирения, его жизненную силу добра и страшную мощь, испепеляющую зло. «Ибо мы Христово благоухание Богу в спасаемых и в погибающих: для одних запах смертоносный на смерть, а для других запах живительный на жизнь. (2Кор.2:15,16)»

Разговор этих двух

разговор этих двух разведчиков

был бы так же мало понятен для непосвященных,

как разговор двух математиков или астрономов

(к/ф Мертвый сезон, 1968)

— Граф Толстой не писал никакого своего евангелия — он попросту вычеркнул из канонического Писания все чудеса. Как думаешь, почему?

— Потому, что с ним чудес не случалось, — предположил я. — Или случались, но он предпочитал их не замечать, чтобы не разрушать собственного мировоззрения. Думаю, его сиятельство весьма раздражало проявление чудес у верующих. Вижу, как он затыкает уши, чтобы не слышать о них, закрывает глаза — чтобы не видеть их.

— А теперь представь себе жизнь без чудес — это какая скучища! Экое зловонное болото, вместо пульсирующей радости бытия, взамен счастья единения с всемогущим Богом! На физическом уровне, ощущения Его бесконечной милости и великой силы прощения! Да что там — самой жизни, в явном, даже ярком воплощении. Какой образ рисует наше воображение для описания чуда?

— Молния, например. — Показал я на небо, пока что безоблачное. — Там, наверху, на высоте облаков, накапливается электрический заряд. Дозревает до критической величины — бах! И молния летит с неба на землю, растворяя поток электронов на поверхности почвы или воды. А вот еще — ядерная реакция! Накапливается критическая масса радиоактивного вещества, или соединяется в соответствующем устройстве — и вот, начинается цепная реакция, и высвобождается огромная энергия, в случае бомбы — разрушительная, в ядерном реакторе — созидательная. Или взять простой полет — разбег, набор скорости, воздух под крылом уплотняется, подхватывает самолет или птицу — и он летит! Тело или существо тяжелее воздуха, парит в небе, словно оно легкое как пушинка.

— Сознайся, — произнес Игорь, обжигая меня взглядом, — ведь ты уже писал про это? У тебя как-то уж больно гладко получается объяснение сложного простыми словами. — Он поднял руку, останавливая мои возражения. — Впрочем, это неважно. Послушай, Алексей, ты заметил, наверное, что в моих книгах я часто опускаю ссылки на Писания и Предания. У меня на этот счет имеется теория, что неважно кто сказал или написал нечто мудрое — все равно источник информации у нас один — Духа Святого нашествие или откровение. …Или отражение откровения в виде пересказа или аллегории.

— Ты спрашиваешь, дорогой друг, — принялся оправдываться уже я, — писал ли я? Конечно да! Стихи, заметки, статьи в газету, письма друзьям и родичам, научные рефераты, хартию на исповедь, да мало ли чего еще — как только научился грамоте, так и пишу с тех пор. Но, извини, писать, как ты романы, повести, целые книги на двухстах страницах — это не для меня.

— Ну во-первых, еще не вечер. — Таинственно улыбнулся Игорь. — Во-вторых, мы с трудом представляем себе, кто мы и в каком качестве будем служить Богу и Его Помазаннику завтра. Конечно, наше спасение и взаимодействие происходит в синергии, только какую часть мы понесем, как засеем и какой плод вырастит «во сто крат, в шестьдесят, иное же в тридцать» — сия тайна велика есть. — Мой упрямый собеседник помолчал с минуту, потом взмахнул рукой и сказал: — А с другой стороны, ты же читал свою книгу, на миг извлеченную из виртуальной реальности. И там есть всё, от рождения до нынешнего часа. То есть, книга уже есть, надо только ее «заземлить» как твой заряд небесный с помощью молнии вдохновения — и вот вам результат! Где там нобелевки раздают? За углом и направо? — Сменил улыбку на сурьёз и продолжил допрос: — Ты мне вот что еще скажи — у вас с отцом как было это погружение в иную реальность?

— Ты имеешь в виду, во время сна, ранения или обморока?

— Ну да, меня интересует, сколько из тех погружений запоминается и сколько времени вы там «прожили»?

— Запоминается по-разному. Иной раз всё до мельчайшей детали, а иногда годами вспоминается какой-то отрезок в несколько минут. Ну а что касается прожитого там времени — скажу словами отца: там мы прожили гораздо бОльшую часть жизни. Как? Понятно?

— Да, конечно, — задумчиво протянул Игорь, — что не понятно, то по ходу дела восполняю из собственного опыта.

— Я так и подумал.

— Что же мы такого натворили, что так жестко нас наказывают? Вроде, живем как обычно, без особых изысков и богатства, бьющего по глазам. Большинство так вообще приличного уровня жизни так и не узнали.

— Значит натворили, если наказывают. Тут ведь, насколько мы отошли от Бога в сторону богатства и удобств, настолько и велико наказание.

Через десять шагов случилось продолжение:

— Слышал новость? По всем каналам передали. — Игорь сверкнул глазом, что ближе ко мне. — Пришел логический конец вашей партизанщины, этой «войны, которой не было». Отныне мы принимаем удар сил тьмы в полный рост. И да поможет нам Бог, наша вера и наше лучшее в мире оружие!

Ну да, прозвучало в голове эхом, всё так: новая жизнь с новорожденным ребенком и новый формат непрестанной войны сил света с силами зла. Помоги нам, Господи! Ибо мы дети Твои, пусть непутёвые, теплохладные, расслабленные — но дети Божии, дети Света.

И как всегда, из глубоких пластов памяти прозвенели слова Арсения Тарковского:

Я прощаюсь со всем, чем когда-то я был И что я презирал, ненавидел, любил.

Начинается новая жизнь для меня, И прощаюсь я с кожей вчерашнего дня.

Больше я от себя не желаю вестей И прощаюсь с собою до мозга костей,

…Здравствуй, здравствуй, моя ледяная броня, Здравствуй, хлеб без меня и вино без меня,

Сновидения ночи и бабочки дня, Здравствуй, всё без меня и вы все без меня!

Я читаю страницы неписаных книг…

— Вот ты спросил «почему именно мне и так больно?». — Игорь, кажется, решил меня сегодня прикончить, или наоборот поднять на космическую высоту. — Напоминаю тебе слова из Евангелия, которые так не нравятся рядовым гражданам — они обжигают посильней огня. Того самого, который «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!» (Лк. 12:49)

У меня сердце кольнуло, дернулось в предчувствии невероятного экстрима, но я выдержал. Игорь в образе проповедника был неумолим. Он «глаголом жег сердца людей» и ему было не до сантиментов.

— Готов? — прогудел он неожиданным баритоном. — Слушай, брат, и трепещи! «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Лк.14:26)

Мой попутчик крутанул головой в мою сторону, проверяя, не свалился ли я в обморок. Я кивнул, удостоверяя его в своей благонадежности. Хотелось молчать, созерцать и проживать мгновение истины, ощупывая нижним отделом сердца глубину души своея…

Набережная приняла нас в свои жаркие объятья. Волны горячего воздуха, поднимавшиеся над цветной плиткой пешеходной дорожки, редкими порывами сносились соленым бризом, веющим от ворчливого моря. Наша беседа стала походить на пересечение подводных течений, льющихся вокруг, то ласкающих, то противоречащих. Давно замечено, как меняется тон мыслей с подъемом на высоту, насколько расширяется кругозор, позволяя глазу видеть за горизонт, словно усталый до изнеможения путник прибавляет шагу, рассмотрев над линией горизонта реющий образ желанного оазиса, полного прохладной зелени, прозрачной воды, сладкого винограда, подносимого на серебряном блюде тонкими руками восточной красавицы.

В тот миг над горизонтом, где сливаются в тонкую линию море и небо, пылал багровым заревом торжественный закат раскаленного солнечного диска в неведомую вечность будущего. Мы спустились на хрусткую гальку опустевшего пляжа, сели к подпорной стене, прислонившись спиной к теплым камням и, не сговариваясь, достали из карманов шерстяные четки, чтобы шептать блаженную Иисусову молитву, от тихой круговерти которой отзывалась вечность, последними всполохами заката уплывающая за горизонт, где, хочется надеяться, нас ожидает нечто совершенно красивое, пронизанное любовью, которую мы, увы, не заслужили, но тем не менее жаждем, чаем, вымаливаем как можем.

Если бы мы не надеялись на то, что после ночи наступит утро, если бы мы не верили в то, что за последним вздохом начнется восхождение в блистательные небеса, то как сказал Апостол «то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша».

— Ты сейчас тоже об этом подумал? — спросил полушепотом Игорь.

— Если ты о блаженной вечности, то да, — так же тихо, не нарушая торжественной тишины, отозвался я.

— А что мы знаем о рае? Слышал, небось, расхожее «откуда вы знаете, ведь никто оттуда не возвращался»? — Игорь искоса глянул на меня, иронично улыбнувшись.

— В том-то и дело, что возвращались и описывали видимое, да в таком восторге, какой для аскетов, исихастов и мучеников вовсе не свойственны. — Мой взор сошел в глубь памяти, откуда услужливо поднялись тексты недавно прочитанных книг. — Да и ты в своих книгах не раз цитировал эти драгоценные свидетельства.

— Напомни, если не трудно. Ну так, для закрепления пройденного, как говаривали учителя.

— Думаешь, получится? — спросил я, повернувшись к собеседнику. Он лишь кивнул, не отрываясь от созерцания заката. — Ладно, слушай и не говори, что не слышал!

Я прикрыл глаза, передо мной раскрылись книги Игоря, записи Евдокии, кое-что из того, что сам читал. И я открыл дверь в огромную область потока сознания, а там!..

— Апостол Павел: «И знаю о таком человеке (только не знаю — в теле, или вне тела: Бог знает), что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать» (2Кор.12,3-4) «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его»(1Кор 2:9)

Вот что говорит о рае святой Андрей (X в.): «Я увидел себя в раю прекрасном и удивительном, и, восхищаясь духом, размышлял: «что это?.. как я очутился здесь?..» Я видел себя облеченным в самое светлое одеяние, как бы истканное из молний; венец был на главе моей, сплетенный из великих цветов, и я был опоясан поясом царским. Радуясь этой красоте, дивясь умом и сердцем несказанному боголепию Божия рая, я ходил по нему и веселился. Там были многие сады с высокими деревьями: они колебались вершинами своими и увеселяли зрение, от ветвей их исходило великое благоухание… Невозможно те деревья уподобить ни одному земному дереву: Божия рука, а не человеческая посадила их. Птиц в этих садах было бесчисленное множество… Увидел я реку великую, текущую посреди (садов) и их наполняющую. На другом берегу реки был виноградник… Дышали там с четырех сторон ветры тихие и благоухающие; от их дыхания колебались сады и производили дивный шум листьями своими… После этого мы вошли в чудный пламень, который нас не опалял, но только просвещал. Я начал ужасаться, и опять руководивший меня ангел обратился ко мне и подал мне руку, говоря: «Нам должно взойти и еще выше». С этим словом мы очутились выше третьего неба, где я увидел и услышал множество небесных сил, поющих и славословящих Бога… (Взойдя еще выше), я увидел Господа моего, как некогда Исаия-пророк, сидящего на престоле высоком и превознесенном, окруженного серафимами. Он был облечен в багряную одежду, лицо Его сияло неизреченным светом, и Он с любовью обратил ко мне Свои очи. Увидев Его, я пал перед Ним на лицо мое… Какая же тогда от видения лица Его объяла меня радость, того невозможно выразить, так что и ныне, поминая это видение, исполняюсь неизреченной сладости» Преподобная Феодора видела в раю «прекрасные селения и многочисленные обители, уготованные любящим Бога», и слышала «голос радости и веселия духовного». (Житие и деяния святого отца нашего Андрея, Юродивого Христа ради).

Из «Отечника» святителя Игнатия Брянчанинова:

Был в некотором монастыре черноризец, по имени Ефросин, неграмотный, но смиренный и Богобоязливый. Он предал себя со всею покорностию в послушание игумену и братии. Они поручили ему служение в поварне, и в течении многих лет оставили его в этом служении. Занимаясь постоянно исполнением требований послушания своего, редко приходил он и в церковь, но, постоянно смотря на огонь, приводил в сокрушение свою душу, говоря со слезами так: увы, грешная душа! ты не сделала ничего угодного Богу! ты не знаешь закона Божия! ты не научилась читать книги, по которым славословят Бога непрестанно! по этой причине ты недостойна предстоять в церкви с братиею, но осуждена предстоять здесь, пред огнем. По смерти же будешь горько мучиться в будущем неугасимом огне. Таким образом добрый исповедник ежедневно очищал свою душу и тело.

Игумен того монастыря Власий, саном иерей, украшен был всеми добродетелями. Этому игумену пришло непреодолимое желание узнать, в какое место вселяются души монахов, подвизавшихся во время земной жизни. Возложив на себя пост и бдение, он начал молить Бога, чтоб Бог открыл ему это. Однажды ночью стоял он на обычной молитве, и внезапно ощутил себя в состоянии исступления. Ему представилось, что он ходит по какому-то великому полю; на поле был рай Божий. Блаженный Власий, вошедши в рай, увидел древа благовоннейшие, осыпанные различными плодами, и насыщался одним благоуханием, которое издавали из себя эти плоды. В раю он увидел монаха Ефросина, сидящего под одною из яблонь на золотом престоле. Увидев его и достоверно узнав, что это - он, игумен подошел к нему и спросил его: сын мой, Ефросин! что ты здесь делаешь? Ефросин отвечал: владыко! я за твои молитвы, в этом месте святого рая поставлен в стража Богом.

Игумен, показав на одну из яблонь, сказал: дай мне с этой яблони три яблока. Ефросин тщательно снял три яблока и отдал их игумену. По окончании Богослужения игумен приказал братиям, чтоб никто из них не выходил из церкви; призвав из поварни Ефросина, спросил его: сын мой! где был ты этою ночью? Ефросин отвечал: там, где ты просил у меня, чтоб я тебе дал, в святом раю. Старец: что просил я у тебя? Ефросин: то, что я дал тебе: три святые яблока, которые ты и принял. Тогда игумен повергся к ногам его, вынув яблоки из мантии своей, возложил их на святой дискос и сказал братии: эти яблоки, которые вы видите, - из святого рая. Умоляю вас: не уничижайте и не бесчестите неграмотных. Они, с верою служа братии, оказываются у Бога выше всех. Когда игумен говорил это братии, Ефросин вышел из церкви и тайно ушел из монастыря в дальнюю сторону, избегая славы человеческой. Игумен разделил яблоки на благословение братиям; больные, бывшие в братстве, вкусив райских яблоков, выздоровели.

— Насладился? — спросил осторожно Игорь. — Скажи, брат Алексий, ведь при такой перспективе, когда примешь ее всем сердцем, уже ничего не страшно. В конце концов, Господь всё о нас знает, всё прозревает до самого донышка души. Мы в Его руках, в ладонях любящего Отца. Когда вот это всё осознаешь, одного хочется, благодарить… И еще… Поскорей туда взойти. Ну ты понял…

— Не знаю, как у тебя, — прогудел я задумчиво, — а у меня сейчас такое ощущение, как у моей беременной жены. Она поделилась как-то… То есть ты знаешь, что внутри тебя зарождается нечто. Ты пока не знаешь конкретно — что и в каком виде. Но оно есть, и ты должен его родить.

— Это называется предчувствие вдохновения, — сказал Игорь. — Мне это знакомо. Сначала нападает страх, потом надежда, а уж потом как полыхнет — едва успеваешь записывать. Видимо, Алексей, впереди у тебя бессонная творческая ночь. Благослови тебя Господь.

Я сорвался с места и чуть не бегом понесся домой. Еще не сел за стол, еще только приближался к дому, а в голове рождались первые слова какой-то большой книги:

«Сижу на скамейке аллеи парка. От липовых деревьев, от соцветий и листьев исходит одуряющий медовый аромат. Детки с молоденькими мамашками танцуют хороводы. Детские восторженные вскрики, с уютным воркованием мамаш вплетаются в птичий хор — всё живое радуется первым волнам долгожданного тепла.

Радовался и я, пока в кармане куртки не крякнул телефон. Пришло сообщение. На экране высветились данные: координаты Цели, моей локации, время, место и послужной список бойца…»

Оглавление

Часть 2. 1

Ураган. 1

Размышления перед расстрелом.. 2

Куратор. 6

Классы на асфальте. 7

Ребятам о зверятах. 9

Путешествие к свету. 13

В гости к Алексию.. 16

Эпитимия, взгляд изнутри. 19

Алгеброй гармонию.. 21

Утоление голода. 24

Тут он и появился. 27

Разговор этих двух. 31

Глава 4

Грани спецназа

Будни палача

Сижу на скамейке аллеи парка. От липовых деревьев, от соцветий и листьев исходит одуряющий медовый аромат. Детки с молоденькими мамашками водят хороводы. Детские восторженные вскрики, с уютным воркованием мамаш вплетаются в птичий хор — всё живое радуется первым волнам долгожданного тепла.

Радовался и я, пока в кармане куртки не крякнул телефон. Пришло сообщение. На экране высветились данные: координаты Цели, моей локации, время, место и послужной список бойца. Ко мне подсела девушка топовой наружности в небесно-голубом платье, с лицом будто с глянцевой обложки. Как и положено по сценарию, она опоздала на пятнадцать минут, словно ожидая получения мною сообщения. Я кивнул, она чмокнула меня в идеально выбритую щеку и прижалась к моему плечу своим теплым, гладким, загорелым. Алла — наша «штатная невеста». Сколько у нее было таких как я, думать не хочется. Это может помешать изображению из себя пылкого влюбленного.

— Завтра с утра отправляюсь в командировку, — с видимым сожалением сообщил я Алле.

— Счастливого пути, Николенька, — понимающе кивнула девушка.

…Использовав одно из конспиративных имен, впрочем, как раз это моё настоящее, от крещения, о чем знаю только я и тот священник, который меня крестил в Праздник Николы Угодника, я узнавал, иерей Николай преставился. Только этот милый старичок, осиянный внутренней чистотой, иногда появляется передо мной, качая седой головой с залысиной, обнажающей огромный лоб. И я уже теряюсь — святитель Николай это или мой крёстный. Они очень похожи.

— Береги себя, пожалуйста, — продолжала мурлыкать Алла. — Хотя бы для меня. Ради нашего будущего.

— Конечно, обещаю. — Я погладил ее по гладкой нежной щеке. — Ты меня проводишь сегодня вечером?

— Конечно, любимый, — прошептала она. — Я хочу, чтобы в командировке ты вспоминал меня. И берёг себя. Для нас. — Алла грациозно медленно поднялась со скамейки, провела рукой по безупречной линии бедра. — Пойдем же! Я уже вся горю…

Как же «горит она», да ты уже давно в головешку превратилась, на нашей-то работе. Вслух же сказал, согласно сценарию:

— Я тоже, милая! Пойдем, пойдем! — Произнес я заученные слова, раздавшиеся эхом в подслушивающих устройствах, как наших контрольных, так и вражеских, следящих.

И мы, покачиваясь от якобы накатившей страсти, пьяные от любви и летнего тепла, устремились навстречу счастью. Нет, правда, если бы не эта провинциальная филармония, работа моя была бы вполне себе даже героическая. Конечно же, Алла только проводила меня до двери моей квартиры, вошла внутрь и сразу вышла по черной лестнице запасного выхода. Не профессионально отвлекать «командировочного» от спокойного отдыха перед отправкой на задание, ему как космонавту перед полётом в космос необходим сон не менее восьми часов. Пока раздевался, принимал теплую ванну, напевая про себя песенку Хампердинка, заменив в конце «любить» на… другое:

Please release me, let me go Прошу, отпусти меня! Дай мне уйти!

For I don't love you anymore Потому что я больше не люблю тебя.

To waste our lives would be a sin Тратить нашей жизни было бы грехом.

Release me and let me kill again Отпусти меня и дай мне убивать снова.

У меня за спиной есть много такого, что хотелось бы забыть, о чем никому ничего не известно. Ну, почти никому, и почти ничего.

И это не только предсмертный оскал убитого мной врага — этого добра насмотрелся в упор, в прицел винтовки или в падении мне под ноги после знакомства с моим ножом «Крокодил», названным в честь Данди.

Смешные они — и Данди и его нож, напоминающий меч, — только не для того, кто ощутил на себе его проникающее, парализующее воздействие. К тому же, мой клинок умельцы из секретной оружейной мастерской несколько усовершенствовали. В рукояти ножа вмонтирован мини-гранатомет, от выстрела коего в груди супостата образуется пробоина, размером с арбуз, наверное, чтобы сквозь неё стрелок мог увидеть следующую жертву за спиной первого несчастного, сделав оргвыводы на его счет. Но если честно, мне и клинка в его первозданном виде было достаточно. Не зря же опытные устранители супостатов учили, что самое эффективное воздействие производится при максимальном приближении к объекту, в моем случае, лезвия к горлу.

Кроме этих расхожих мужских увлечений, происходили со мной и вещи пострашней — сны, например, с погружением в черную огненную бездну, или, скажем, влюбленность в милую чистенькую девушку, с которой не о чем говорить. Не потому, что я такой уж чурбан, а просто мы с ней из разных миров, которые почти не касаются друг друга, враг врага. Совру, пожалуй, если скажу, что не хотел бы вернуться в мир, где проживают такие милые скромные девочки, тихие ботаники, лобастые ученые, гениальные художники. Вот только актеров недолюбливаю за их перманентную игру, может быть потому, что сам такой «игрун», кхе-кхе… Только дороги назад нет, как мне объяснил мой наставник, перед тем как окончательно спиться и помереть на грязном кухонном столе.

Его тоже мучили сны, и ему тоже приходилось бороться с ними оральными инъекциями спиртосодержащих компонентов.

Правда, в минуту просветления он успел передать меня другому наставнику. Велел запомнить адрес, часы приема и конспиративное прозвище Батя. Заскочил как-то к этому второму, рассказал о своей работе и сопутствующих трудностях. Он выслушал, не перебивая, порылся толстыми пальцами в седой бороде и отпустил «до случая», процитировав строчку из «Баллады о прокуренном вагоне» Кочеткова, много раз звучавшую в новогоднем пьяном кино: «Я за тебя молиться стану, чтоб ты остался невредим». И что характерно, остался, и что самое приятное — невредим.

И еще должен признаться, в первую очередь самому себе, в мягкотелой слабости. Да, с некоторых пор стал замечать за собой признаки сентиментальности — то слезы подступят, то жалость накатит. Нет, если бы страх — это по крайней мере понятно, но сантименты проникают под мозолистую кожу души на фоне холода, сродни касанию лезвию ножа к горлу.

Вот и сейчас, окопался у самой тропки, по которой ходит в соседнее село к подруге моя Цель. Вокруг густой перелесок с вполне себе мирными деревьями, подо мной теплая развороченная тем же «Крокодилом» земля, на мне и вокруг, ветви хвои с опавшими листьями. Всё это головокружительно пахнет чем-то родным, домашним, из детства, что ли.

Чтобы хоть немного компенсировать расслабляющую мягкую силу природы, мне приходится нагнетать внутрь себя бесчувственную ненависть к врагу. Снова и снова вспоминаю подробности послужного списка Цели, а там целое кладбище, не только военных, но и мирных граждан, всех полов, возрастов, профессий, идеологий. Этот палач до мозга костей, по уши в крови, слезах и стонах жертв.

И самое противное, нет-нет, да и прилетает откуда ни возьмись подлая мыслишка — а ты, что ли, не такой? «Тот который во мне сидит и считает, что он истребитель», конечно, пытается отмести эти мысли, только мне-то известно, что есть в этом сермяжная правда — да, и я мало, чем отличаюсь от моей Цели, моего палача. Потому что и я палач, да еще какой — удачливый, профессиональный, безжалостный как разящая сталь моего «Крокодила». Те, кто познакомился с моим внутренним «истребителем», чуть завидев меня с ножом в руке, знали наперед — они обречены. Осечек у меня не было. Ни одной.

Перед тем, как залечь в окопчик, заняв наиболее выгодную позицию для атаки, я проследил маршрут передвижения палача. Оказывается, и этот нелюдь не лишен общечеловеческих слабостей. По ночам «когда всё в мире спит и алый блеск едва скользит по темно-голубым волнам», он крадучись сбегал к своей подруге, чем-то напоминавшей мою так называемую «невесту» — такая же красивая и липучая. Также иной раз, когда женишок, получив своё, отворачивался, чтобы вернуться в расположение части, ее красивое лицо искажала такая надменная холодная усмешка, что я бы не удивился, если бы узнал, что и она завербована нашим ведомством.

Впрочем, о так называемом нашем ведомстве я и сам мало чего знаю — конспирация, батенька. Точно мне известно только то, что устранение вражеского контингента совершается по приказу свыше, на основание данных разведки и за достойный гонорар. Прикроют ли меня в случае провала, ранения или плена — об этом даже думать не хочу. Скорей всего, «спасение утопающего дело рук самого утопающего» или в случае чего, «мы тебя не знаем, ничего не приказывали». Хотя… Да нет, я об этом даже думать не хочу. У меня все просто — есть цель, она подлежит уничтожению. Или он тебя — или ты его. Как сказал мой первый наставник, не забывай о капсуле с цианидом, что у тебя под пломбой четверки слева. Это быстро эффективно и даже героически, ведь не придется бояться плена и тех пыток, на которые так горазд враг.

В нашей системе не положено об этом распространяться, даже мой сильно пьяный наставник на вопрос «кто мы?» отвечал протяжным «т-с-с-с-с!». Я для себя понял следующее: наше дело правое — это раз; за нами Родина, перед нами враг — это два; ну и на закуску — известная истина: «удар ледоруба эффективней атаки целой дивизии». Короче, пока диванные мечтатели шепчутся между собой о возвращении сталинского Смерша, мы им занимаемся на практике, без огласки и апломба, то есть фактически раздаём смерть шпионам и прочей предательской нечисти.

Мне понравилось и вселило уважение то, что у нас со времен Великой Отечественной, остались подземные ходы, так называемые «окна» на границе, в подземелье городов, военных баз, да и не только. Так же, возможность проникновения и водными путями, не удивлюсь, если по воздуху. Это позволяет таким как я скрытно и беспрепятственно проникать в любую точку вселенной, где засел враг, подписанный в расход.

И еще. Как-то мы с моим пьяным наставником сидели у него на конспиративной кухне обычной кирпичной девятиэтажки на окраине мегаполиса, сейчас уже и не вспомнить какого. В углу тихонько кряхтел телевизор. Народу показывали предателей в полный рост — банкиров, журналистов, политиков. Я спросил:

— А когда мы уже этими займемся? Смотри, как ухмыляется, гаденыш, мол, а что вы мне сделаете.

— Да брось ты на эту шелупонь обращать внимание, — кивнул в сторону телевизора мой гуру. — От них можно просто откупиться. Не так уж и дорого, кстати. Более серьезный противник никогда в телевизор не полезет. Он работает тихо, скрытно, подпольно — и эффективно. Пройдешь мимо такого, сидящего в каком-нибудь захолустном пивбаре, а он сидит среди народа в потертом «спинжачке с карманами» — всем он свой, «из народа»… — Тут тембр голоса достигает максимума. — А у него в руках такая реальная власть, что перед ним министры, депутаты, да что там — воры в законе — на полусогнутых ползают. Вот это, я понимаю, враг! Но это работа на перспективу. Мы сейчас к ним только подбираемся потихоньку. Выявляем связи, финансовые потоки, степень проникновения и морального разложения…

— Не пойму, — воскликнул я в сердцах, — в чем их сила?

— Помнишь притчу об английском газоне? Парижанин спрашивает полисмена в Гайд Парке, почему у вас девушки в каблучках по газонам ходят, как трава такое выдерживает? А тот отвечает, что всё просто: нужно посадить травку в землю, поливать и постригать ее каждый день и делать это триста лет подряд. Вот и наши настоящие враги, даже не триста, а тысячу лет противостоят нам с нашими хилыми ценностями, которые мы так легко предаем. Они настолько вросли в адский мрак, настолько привыкли служить злу, что перевоспитать их невозможно, только ледорубом по темечку, ну или твоим крокодилом по шее.

— Но ведь сила в правде, а не во зле! — продолжил я тему. — Значит сила у нас. А не у этих…

— Видишь, вот это! — Он показал кривым пальцем на пустые бутылки с грязными стаканами и посудой. — Сюда уходит наша сила. Ты еще вроде держишься, пьешь с умом. Вот тебе и карты в руки. Топографические. И оружие в твердой руке. На вас вся надежда, на молодых и трезвых. — Он посмотрел на меня в упор и процедил сквозь зубы: — Ты еще того, учись молиться и веры нашей коренной держись. Тогда — да, тогда да пребудет с тобой сила!

То была последняя наша встреча, которая запомнилась. Дальше пошел в основном пьяный угар. И только уже перед самым концом передал он меня другому наставнику — Бате.

Ну ладно мужчины, с этими всё более-менее понятно — самцы ибо, герои, супермены, охотники-добытчики — им самой природой дана сила мышц, сила воли, страсти, бьющие изнутри по нервам, ненависть относительно конкурента, ну там еще лидерство вожака стаи. Кому-то с этими вводными на роду бороться до последнего вздоха, кому-то наоборот тщеславиться, как написано над входом в концлагерь «Каждому своё», или по-научному, «Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих; все воды Твои и волны Твои прошли надо мною.» (Пс.41.15) Это я к чему? Уничтожать мужчину, который превратился во врага — это нормально.

Но вот однажды поступает команда свыше на стирание девушки-красавицы, юной особы, полной жизни. Ей бы полюбить парня правильного, создать семью, родить деток, сколько Бог даст, воспитать их в духе любви, окутать материнской заботой… Ну казалось бы, чего ей не хватало — красота, молодость, здоровье — живи и радуйся. Нет, насмотрелась триллеров с боевиками, захотелось поиграть в войнушку, обернуться эдакой супервумэн, прыгающей, летающей, стреляющей, мечом размахивающей, головы мужикам отрезающей, а чаще и не только головы…

И вот я, палач оной прелестницы, на лесной тропинке средь густых елей, вырастаю пред ее дивными очами! Чисто по-мужски, оцениваю красивое лицо, стройную фигуру, ум в пытливом взгляде, вполне извинительное кокетство. С полминуты ожидаю проявления реакции на появление перед ней мужика с ножом в руке. За эти секунды ментального противостояния девушка-красавица из милой очаровашки с нормативным набором яйцеклеток для продолжения рода стремительно превращается в тигрицу, готовую разорвать меня на части. Она, как учили её такие же как она сама, такие же как я сам, палачи — изрыгает серию проклятий, похожих на рычание, пытается достать из кармана дамский пистолет с разрывными пулями сорок пятого калибра… Но, милая барышня все-таки и в таком тигрином виде остается девчонкой, с женской чуть замедленной реакцией. Разящий удар моего стального крокодила на миг опережает её потуги — и вот красивая голова с прической каре на лебединой шее — нет, не повисает на коже со спины, как обычно у мужчин, — а отлетает на три с половиной метра, увлекая за собой стройное тело, но самое главное — отводит фонтан алых струй содержимого артерий прочь от меня, за что я даже испытываю нечто вроде благодарности.

Фото на память и для отчета — и я растворяюсь в лесной чаще. Дурёха, ругаю девчонку про себя. Впрочем, как докладывал выше — «Каждому его». Если бы я не опередил ее на долю секунды, сейчас бы я не летел над землей, как Бендер в Васюках, ангелом смерти, а валялся бы в кустах с развороченной грудной клеткой, «которая как ни крути, а все-таки клетка», в которой ритмично бьется моё сердце, которое, надеюсь, найдет себе вторую половинку для того живоносного процесса, который я только что прервал у «девушки-тигрицы», дурёхи, идиотки, ну куда вот лезут...

В то время, когда я пьянел от духмяного запаха земли, пока боролся с расслаблением, пришло то, чего я так долго ждал. Дернулся и едва слышно тренькнул крошечный телефон старой конструкции с новой начинкой. Не без труда извлек гаджет из потайного кармана. На экране замерцали буквы с цифрами. Мне даётся три часа на завершение операции и отход на новую позицию. Координаты поступят позже.

Палач как чувствовал, что пришло его время. Он появился в видоискателе бинокля ночного видения. Ступал не таясь, насвистывая какую-то пошлую песенку. Когда он поравнялся с моим окопом, я выскочил прямо перед ним, поднимая пыль, комья грязи с ветками и листьями. Палач несколько оторопел, что дало мне фору буквально в три секунды. Этого времени хватило, чтобы я своему клинку дал свободу действий. Он взлетел со свистом, описав дугу, и вернулся ко мне чистым, будто ничего и не было. Разрез оказался настолько глубоким, что голова его откинулась назад и повисла на коже со спины. Из горла брызнули струи темной жидкости. Я брезгливо отстранился, щелкнул затвором встроенной камеры, для отчета, и подобно Остапу в Васюках «понесся легко и весело, как ангел, отталкиваясь от грешной земли». В моем случае — ангел смерти, врагов отечества.

На кромке перелеска меня ожидал внедорожник. Очень кстати, даже бежать до «окна» на границе не придется. Знакомый водитель протянул мне сначала стаканчик с кофе, потом конверт с буквами и цифрами — координаты новой цели. Ехать нам минут сорок, я задремал.

Ох, не к добру это! Передо мной, прямо сквозь лобовое стекло автомобиля, смотрел на меня Николай — то ли Святитель Мир Ликийских, то ли иерей Николай — и грустно так покачал седой лысой головой. Да ты не волнуйся, отче, не боюсь я ничего, ни смерти, ни пыток. Как-то на проповеди в Праздник святителя Николая услышал удивительные слова: «Нам про жизнь Николая Угодника мало что известно. Только недавно провели исследование останков Святого, так обнаружили, что у него нет ни одной целой косточки — все переломаны в Вифлеемской тюрьме, где его двадцать лет пытали». Но если Святой, который на себе испытал такие муки, предупреждает меня, надо бы задуматься. Ладно, обязательно подумаю, как-нибудь потом. А сейчас спать, силы набирать. Откуда ни возьмись, в сонном усталом мозгу цепочкой вспышек прозвучали слова из тропаря Святителю Николаю: «Правило веры и образ кротости, воздержания учителя, яви тя стаду твоему, яже вещей истина…» Надо же помню! И это хорошо.

Водитель тряхнул меня за плечо, я очнулся и огляделся — мы уже на Родине. Это что же, супостаты у нас дома окопались! Не позволю! Я выскочил из машины чуть ли не на ходу, нырнул в густой лес. Сверился с полученными координатами. Все верно, точка десантирования у самой границы. Время на исполнение приговора, как всегда — сутки. А вон, в тех кустах, за ветхим забором и моя цель засела. Так, что там у нас? Похоже на обычную дачу. Чаще всего, именно на таких «дачках» и укрываются плохие дяди. Вспомнился малотрезвый наставник, он что-то такое говорил. Что-то про обычных с виду старичков в «спинжаке с карманами», своих в доску. При этом власть имеющих тайную и страшную.

Ладно, разберемся. Если старичок думает, что меня остановит его убогий вид, уверен, обманывается. Рука не дрогнет, крокодил щелкнет пастью в нужное время на указанном свыше горле.

Прежде, чем войти в контакт с Целью, решил обойти дачку по периметру. Верней, проползи. За дальним углом в полуподвале обнаружил зарешеченное окно. Прислушался. Через полчаса оттуда раздались стоны и приглушенные крики. Похоже, на пыточную. И я даже догадался, кого там содержат. Видел такие компактные концлагеря раньше, правда все больше издалека. А тут неожиданно именно здесь мне надлежит развернуть активную деятельность. Из подвала раздались новые крики, других пленников. Да их там полным-полно! Ну, думаю, «Раззудись, плечо! Размахнись, рука!» Там у Кольцова в следующем стихотворении, помнится были такие слова: «Но лишь только он Рукой за дверь взял, Я схватился с ним — И он мертвый пал.» Вот этим, собственно, и займемся потихоньку.

Нащупал вход в подвал, толкнул дверцу, она подалась. Пока все по плану. Принялся обходить комнаты. В первой обнаружил двух палачей. Они пили самогон, закусывая солеными огурцами. Мой рот наполнился слюной, ведь кроме кофе ничего не употребил в течение двух суток. Оно и правильно — вон, как супостатов развезло, а я быстрый и легкий. Мой стальной приятель в два замаха сделал свое дело, уложив охранников наповал. В следующей комнате обнаружил четверых связанных по рукам и ногам военных, судя по форме, наших пограничников. Я приложил палец к губам, приказав молчать. Молниеносно обрезал веревочные путы и велел пока залечь на пол. Один из офицеров, самый пока свежий, молча ткнул пальцем в дверь и показал три пальца. Я кивнул. В третьей комнате один охранник в черной форме, похожей на эсэсовскую, сидел у входной двери, я его уложил под стол. Двое других были увлечены любимым занятием — лупили что есть сил палками по плечам и головам семейную пару, мужчину и женщину примерно двадцати пяти лет. Спертый воздух пыточной камеры сотрясало грубое неприличное сквернословие палачей и тихие усталые стоны жертв. Они даже не успели сообразить, как это быстро головы извергов отвалились назад и повисли на лентах кожи со спины. Бедным пленникам, правда, достался весьма неприятный душ ярко-красной жидкости, как говориться, тридцать три струи, не считая мелких брызг. Их тоже освободил от веревок и шепотом велел вместе с соседями из второй камеры выбраться наружу. Их как ветром сдуло. Молодцы, оперативно действуют, и главное почти тихо.

Пошел дальше. В подвале повисла тишина. На всякий случай, еще раз обошел по контуру подземелье, убедился, что пленники успели выбраться наружу, а палачи по-прежнему не подают признаков жизни. Поднялся по лестнице на первый этаж. Там работал телевизор. Диктор рассказывал что-то о захвате заложников и невозможности их найти всеми средствами. Это про моих освобожденных, что ли? А все-таки неплохо работает разведка в нашем ведомстве, подумал я. Только что-то мне подсказывало, что самая главная работа у меня впереди.

Вот она — старичок как ни в чем не бывало сидел в плюшевом кресле и, не обращая на меня внимания, смотрел телевизор. Новости кончились.

— Сейчас будет третья серия про таких как ты героев, — произнес дедушка, не глядя в мою сторону. — Присаживайтесь, молодой человек. Посмотрите вместе со стариком. Чаю хотите? Потрудитесь сами налить себе чашку. Самовар горячий, чашки на столе, печенья и варенье в вазочке.

Я налил себе чаю, сыпанул в блюдце курабье побольше и погрузился в свободное уютное кресло. С аппетитом позавтракал. На экране молодец в пятнистом комбинезоне занимался примерно тем же, что и я — резал, колол, расстреливал врагов Отечества. Только у того, киношного, получалось все как-то подозрительно бескровно, будто резал он восковые куклы, а не живых людей, у которых, как известно крови литров пять в каждом. Заметил я также и то, о чем предупреждал пьяный наставник — старичок не вызывал ни страха, ни ненависти. Такой симпатичный мирный дедушка из доброй детской сказки. …Если бы не концлагерь с пленными в подвале.

— Вообще-то, дедуля, я сюда не чаи гонять и не телик смотреть пришел, — наконец выдохнул я.

— Знаю, Коленька, знаю, — миролюбиво сообщил старичок. — Ты ко мне убивать пришел, моих ребят и меня, старого. Эх, как это скууушшно-то! А давай, дорогой, я тебя сначала обедом накормлю? У нас сегодня любимый супчик по рецепту товарища Сталина, «Арагви» называется.

Один из тех парней, кого ты отправил на тот свет, приготовил перед тем, как ты его… успокоил. Не пропадать же доброму вкусному обеду! А уж потом ты и меня того… если захочешь. А?

— Нет, милейший дядя Вася, — мотнул я головой, отгоняя нахлынувшую вялость. — Я сначала, с вашего позволения, вас «успокою», а пообедаю где-нибудь в другом месте, где не так много крови пролито.

— Ну что ж, дорогой гость, если так не терпится, прошу начинать экзекуцию. Мне как, встать или сидячего прикончишь?

— Да как-то все равно, — сказал я.

…И сделал попытку встать. Не получилось, ни с первой попытки, ни со второй. Я словно прирос к креслу. Подсыпал дедуля в чай чего-то? Или колдует потихоньку?

— Нет, Коля, ничего в чай не подсыпал, — тихо сказал дед, — да и колдовство считаю пошлостью. Ты сам, дорогой, по собственной воле, расхотел меня убивать. Как говорится, не по зубам я тебе, и ты это понял. Так что давай обедать и разговоры разговаривать. Может, чего-нибудь и поймешь главненькое, что есть в нашей жизни. Потрудись, пройти на кухню — это за той дверью — и прикатить сюда тележку с супницей, тарелки и хлебушек.

Как ни странно, я беспрепятственно встал и безропотно выполнил просьбу старика. Переставил супницу со стола на тележку с колесиками, туда же составил тарелки, приборы и нарезку бородинского в соломенной хлебнице.

— Ну вот и молодец, — похвалил меня старичок, протирая душистой салфеткой руки в старческих коричневых пятнах. — Прочти «Отче наш», пожалуйста, а то нехорошо без молитвы за трапезу приниматься.

Ну, думаю, сейчас прочту «Отче наш» — молитву, дарованную самим Спасителем, и конец придет этому мороку. Прочел нараспев, как в церкви на литургии. Старичок вместо того, чтобы грохнуться в падучей с пеной у рта, сидел и блаженно улыбался. Да что же такое! Подумал, вот сейчас хлебну сталинского супчика и сам отойду к праотцам. Хлебнул, оценил вкус на «отлично», к праотцам не отошел. Старик ел аккуратно, с таким наслаждением, с таким невероятным спокойствием, что планы насчет летального исхода трапезы совсем отпали. Ну не может такой изумительный человек быть опасным, мне самому впору учиться у него несокрушимому покою. Кстати, он что-то сказал про «главненькое в жизни». Может и правда, что полезное скажет?..

— И скажу, — кивнул сотрапезник, — только поблагодарим, как положено у верных. — И затянул на этот раз сам: «Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ…»

Ладно, подумал я, ладно!.. Успею еще устранить его, вот только послушаю «верного», может и верно, что в голове прояснится, а то ведь совсем запутал меня старичок. Заморочил.

— Итак, я весь внимание, — подстегнул я того, кто никуда никогда не торопился.

— Скажи, Коля, — начал он, промокнув губы салфеткой с лосьоном, — ты сейчас испытываешь страх?

— Нет, вроде.

— И я тоже. — Он поднял палец к потолку. — А почему?

— Не знаю. Пока не знаю.

— Потому, юноша, что мы сейчас оба в руках Божиих. А это всегда сообщает мир душе. По этой же причине ты не мог сходу выполнить приказ своего руководства.

— Ну, еще не вечер, как говорится, — хмыкнул я самонадеянно.

— Так ты ничего и не понял, — с сожалением вздохнул старик. — Если нет воли Божией на то, ничего — слышишь, парень, — ничего у тебя не получится. Эх, видно плохие у тебя наставники были.

— Вообще никаких не было. Пока.

— Ладно, коли так, давай чисто логически, — предложил он. — Господь не хочет смерти грешника. Слышал, поди, эту аксиому?

— А как же те, кто у вас в подвале?

— Ты на них не обижайся. Каждый в этой жизни играет свою роль. Если кто и наказан, то исключительно за очень серьезную вину! Нет, понимаешь, нет попросту невинно наказанных.

— А вы кто в этом раскладе?

— Я такой же заложник, как и те, кто были в подвале. А ты их выпустил. Семейная пара за мной ухаживала. Я, видишь ли, даже в туалет по своей немощи сходить не способен самостоятельно. Кстати, семья эта сюда вернется. Убедятся в том, что опасность мимо прошла, и вернутся. Ну ладно, давай теперь о тебе. Ты парень сильный — и в этом твоя слабость. Видишь ли, даже на самую сильную силу всегда найдется сила посильней. А Господь любит людей немощных. Именно таким Он и дает силу, превосходящую ту, которая им противостоит. Я достаточно ясно излагаю?

— Вроде да, — кивнул я задумчиво. Нечто вроде того я уже пытался выяснить раньше, только безуспешно. — Так что, мне теперь стоит переломать себе ноги-руки, чтобы врагов победить? — ляпнул я, не подумав.

— Можно, конечно, и так, — улыбнулся старик. — Только если совсем ума нет. Смирение! Вот что всегда противостоит гордыне, испокон веков. Помнишь из Писания: «возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим» и еще из Апостола: «Бог противится и подвергает браням всех гордых, а смиренным даёт Благодать». Что не ясно? Учись смирению, и с Божией помощью поразишь всех врагов, своих персональных и врагов Отечества. — Старик вяло взмахнул рукой и устало произнес: — Ну всё, Коля, как говорится, задание ты выполнил, можешь быть свободным. Там, во дворе тебя свои ждут. Ступай с Богом.

Послушно вышел наружу, а там — битые эсэсовцами супруги, такие веселые, от брызг крови отмытые; мой непосредственный начальник, которого я и видел только раз, когда принимали на службу; и улыбающаяся Аллочка, не в фривольном платьице от Диора, а в строгом костюме от швейного цеха имени Советской Армии. Дальше всё произошло, как в сказке. Меня помыли-побрили, волосы из ушей и носа выстригли, одеколоном спрыснули и на сцене местного дворца культуры при пустом зале, но с начальством при параде, вручили Орден Мужества с крестом и красной фестивальной дорожкой по колодке. Я только спросил:

— А что со мной всё, секретку долой?

— И не надейся, дружок, — прошептала на ухо Алла, обдав меня протокольным ароматом «Красной Москвы». — Просто отныне ты сдал экзамен и вышел на новый уровень.

— Из мясника — в товароведы, значит. — Ухмыльнулся я. — Поня-а-а-атно.

Ладно, как говорится, они так решили, и я смирился.

Великая чистка

Думал, посадят меня за парту в какой-нибудь закрытой академии спецслужб, ан нет — мои тренировки для выполнения задач нового уровня началось с обучения носить смокинг. Оказывается, это целая наука. Подбирать одежду, рубашки, носки, часы и даже парфюм. Водить элитные автомобили, целовать ручки дамам. Пить спиртные напитки, не пьянея, и не водяру с пивасиком, а выдержанные тридцать лет виски, джин, текилу, шампанское по тысяче долларов, золотые ликеры. Курить сигары, не кашляя. Красиво и небрежно орудовать столовыми приборами и японскими палочками. Этому учила меня Аллочка, превратившись из фривольной дамочки в строгого тренера.

Следующий этап курировал пожилой разведчик-нелегал. Он учил общаться с аристократами, добывать секретную информацию у иностранных шпионов и подвыпивших начальственных жен. Сначала меня, как водится, прокатили по ближнему кругу наших старших офицеров, депутатов, министров и криминальных авторитетов. Признаюсь, эти потенциальные предатели вызывали всё больше брезгливость. Их необоснованное высокомерие, хвастовство большими деньгами, ворованными у государства, а также страх потери всего и вся — делали их легкими целями, не смотря на охрану. Куратор не уставал напоминать о том, что всю настоящую аристократию вытравили еще в восемнадцатом, а нынешние всего лишь имитаторы и вычисляются на раз.

После отечественных нуворишей работать с иностранными «партнерами» представлялось мне более интересным опытом. Хотя… Те же высокомерие, апломб, врожденная тупость, да еще и мелочная жадность и все та же продажность. Просто эта гниль таилась поглубже в тех же пошлых душонках, под внешним лоском и вышколенными манерами.

Самым интересным типом вражеского рода-племени оказались те самые «старички из народа, которые в телевизор не лезут». Их я вычислял по особым приметам: уж столько из глаз сочилось ненависти, в словах — яда, в небрежных жестах — привычки повелевать. Нет, «на вынос» так сказать, для прессы и народа — они энергичные поборники правды, но куда девать фонтанирующее зло, которое они при всем желании и умении скрыть не способны. Иной раз, признаюсь, при общении с этими «партнерами» пробирал невольный страх, как рядом с бесноватым, одержимым или колдуном с ведьмой. Тогда только вовсю работала сосредоточенная Иисусова молитва, как в случае с Устиньей, неустанно призывавшей Имя Божие, что лишало мрачного визави Киприана способности делать привычное зло. Они чувствовали беспомощность и просто сбегали от меня подальше, озираясь при отступлении, сверкая злобными поросячьими глазками.

На этом этапе обучения появился в моей жизни подзабытый-было Батя, в миру — игумен Алексий.

Первое, к чему призвал меня духовник, приготовиться к генеральной исповеди. Оказывается, прежние хилые дежурные попытки покаяния были не больше, чем теплохладной имитацией. Три дня и три ночи потратил Батя на подготовку к «генеральной» — каким же тупым и мертвенным я оказался!

Трое суток я ничего не ел, только крошечную пластину хлебца, отрезанную от просфоры, и глоток святой воды для запивки. И самое интересное — есть не хотелось вовсе. Спать тоже, разве что минут на двадцать отключался, да и то земные поклоны быстро прогоняли усталость. В эти часы мне представлялось, как из моего черного нутра удалялась тьма, высвобождая место для света, тихого, ароматного, но непобедимого.

…На исповеди с полчаса не мог сказать первое слово — душили рыдания. Батя, как ни странно, не бил меня крестом по башке, а заглядывая под епитрахиль, гладил по-отечески и шептал слова одобрения. Наконец, первое слово выдавил из себя, и было оно мерзким — «гордыня», добавил еще «сатанинская». Я не увидел, а скорей почувствовал, как от меня отшатнулась черная прозрачная сущность, унеслась как от порыва сильного ветра. Потом всё пошло легче. С каждым именованием греха я как бы разгибался, душа светлела, улыбался и мой игумен. После завершающих слов: «Искренно раскаиваюсь. Прошу простить и разрешить от грехов» игумен прочитал разрешительную молитву — меня подхватил откуда ни возьмись подбежавший диакон и потащил в храм, откуда вытекала в наш притвор литургическая молитва. И я впервые в жизни причастился Святых Тайн достойно.

Скрестив руки на груди, стоял в очереди таких как я причастников. Впервые меня не раздражали суетящиеся бабки, а спина впереди идущего казалась стеной нерушимой между мной и той страшной жизнью, которую проводил до сих пор. В эти минуты прошлая жизнь стерлась из памяти, как исчерканное красными чернилами сочинение на тему «Как я провёл жизнь». К золотистому потиру, к этой чаше с Телом и Кровью Спасителя я подходил — впервые в жизни — с одной лишь проблемой, как не разрыдаться и суметь четко произнести собственное имя. У стола с просфорами и «теплотой» меня ожидал улыбающийся Батя, не стыдясь, обнимал меня, поздравлял и толкал к стайке причастников на благодарственную молитву. Вот уже чего-чего, а благодарности во мне было с избытком.

Из храма я выходил… нет, плыл, не чуя ног, над асфальтом, над землей, над вселенной — по пути к Царствию Небесному. Моя, недавно только крошечная вселенная размером с камеру заключенного, вдруг распахнулась до невыразимой безграничности. Словно с высокой горы, на которую хотел бы посадить всех людей Силуан Афонский, чтобы показать, насколько прекрасен наш Господь… да, с той самой горы, я обозревал сияющий Лик Христа, вдруг просветлевшую землю, синие Небеса, горы, леса, моря и реки, деревья и цветы, ликующих со мной людей, ласковых зверей и животных, больших и малых птиц — и всё это заливающий свет невечерний, радостный, ослепительный, полный радужных переливов и тихого покоя.

Когда-то читал в «Литературке» «афонаризм»: «Сначала было Слово, потом слова, слова, слова…» И вот однажды захотел выбраться из завалов множества бессмысленных слов и дойти до того самого изначального Слова, что «от Бога». Стоял в библиотеке, разглядывал полки с книгами. Их там были сотни, может быть, тысячи. Сколько же в мире книг? Миллионы, миллиарды — и в каждой много, много слов. Отсюда вопрос: зачем столько, когда нужно только одно, но «от Бога»!

Помнится, у моей бабушки была всего одна книга — Библия, пахнувшая ладаном, закапанная свечным воском, с карандашными пометками, бумажными закладками. В отсутствие брата она просила почитать «из Евангелия», потом «из Апостола». Но как старушка, почти совсем слепая и глухая, как она слушала! Ухо ее оказывалось почти что у моих губ, плечико ее костлявое упиралось в мое плечо. Иногда она переспрашивала, расслышав повтор, кивала. Для неё это было одно огромное Божественное Слово, которое звучало для неё с младенчества до глубокой старости, направляя жизнь в правильное русло, от земли — в Небеса, туда куда, совершив подвиг искупления, вознёсся Господь, откуда и нас всех зовет к Себе, в блаженное прекрасное совершенство любви.

До того, первого достойного Причастия, я много раз бывал в церквах и монастырях, пытался исповедоваться, поститься и молиться, читал как увлекательный детектив жития Святых и Библию, конечно, только… Моё Слово от Бога, снова и снова утопало в потоках слов, слов, слов… Стало быть, необходимо было мне дойти до черной бездны отчаяния, до ужасных ночных кошмаров и своего отчуждения простой мирной жизни, чтобы с таким трудом выйти на прямую дорогу, ведущую в Небеса.

Как теперь-то воевать?

Следующий этап моего обучения вернул меня к Бате. После бессонной ночи в размышлениях и молитве, приполз к старцу с одним вопросом: как теперь воевать?

— Помнишь из Писания, сотник задал Спасителю тот же вопрос? Как ответил Иисус? Подчиняйся военачальнику, не требуй ничего сверх положенного жалования, слабых не обижай. Пойми, ты под присягой, ты в послушании, на войне заповедь «не убий» приостанавливается именно действием присяги. — Игумен задумался на минуту. — Я тебя понимаю. Христианину убивать сложно, мучительно трудно, но в случае необходимости, когда стоит вопрос: «ты его — или он тебя» — тут не до раздумий, а просто — выстрел и всё.

На моем поле битвы снова появился куратор.

И странные вещи он мне сказал.

— Как учили нас аналитики? — «иди за деньгами». Но вот что происходит там, куда тебе придется проникнуть — в тех сферах деньги играют лишь вспомогательную роль, а главное там — власть! Так что тебе придется научиться, презирая деньги, небрежно подниматься к вершинам власти. …Или, если хочешь, спускаться в те самые черные бездны, в которые тебе приходилось падать по ночам. Но! Теперь уже не под диктатом обличающей совести, а под присягой — то есть по воле Божией. Почему небрежно? Видишь ли, у тех супостатов не то, что с детства, а на протяжении веков, денег немеряно. С одной стороны, им это дает превосходство над простыми смертными, а с другой — ослабляет мотивацию. Слышал, поди, насколько нынешние аристократы отупели, стали безвольными. Но эти снобы близко к себе не подпустят человека «не их круга».

— Так что же, у меня войти в их порочное сообщество шансов нет? — спросил я.

— Есть! — Кивнул седой головой куратор. — Нет таких крепостей, которые бы не пали под напором… воинов под присягой. Послушай! Мы служим личности весьма благородной, которую боится даже антихрист с его мрачным воинством. Служивые под присягой благородства сами приобретают тот самый аристократизм, который откроет им любые двери. Ты еще сам удивишься, как принцы с баронами, генералы с мастерами лож и прочих тайных сообществ — станут искать твоего расположения. Помнишь у Силуана Афонского есть такой момент в книге. Он на протяжение лет наблюдал за изменением внешности в зависимости от степени чистоты или греховности.

— Помню, — сказал я. — Там некогда красивый мальчик от греховной жизни стал походить на нечистого духа, «скаредным» внешне стал. А монахи, пришедшие из греховной среды на Афон, становились похожими на святых.

— Да, так вот наши ученые выяснили очень интересный факт — от благородной христианской жизни, даже генотип меняется, даже состав крови и метаболизм улучшаются. Вот тебе и ответ на вопрос, почему нынешние деградированные аристократы будут принимать тебя за своего. Они будут элементарно комплексовать перед тобой.

— А в чем заключается моя задача? — спросил я. — Куда мне идти вслед за властью? В какие такие высоты и бездны?

— Поясняю. Существует некая структура тайной власти, которая планирует уничтожение миллионов людей. Чем? Да с помощью той же ядерной бомбы, эпидемии, климатического оружия. Да и применение конвенционального оружия в современной войне такую убийственную мощь имеет, что бывает посильней ядерного. Пока что в мире наблюдается устоявшийся баланс, но в среде тайных структур стали появляться и совершенно сумасшедшие личности. Там у них молодые приходят на смену старикам, помнящих и войну, и геноцид, и Карибский кризис. Вот этих молодых убийц миллионов и надо нам проконтролировать — главное, чтобы нас не вздумали уничтожать.

— Что-то мне подсказывает, — включился я, — что эта область контролируется как со стороны антихриста, так и с помощью божественных сил. Что способен сделать на столь высоком уровне такой обычный человек, как я?

— Не забыл о роли личности в истории? Только в прошлом веке мы были не менее полусотни раз на грани ядерной войны, и только вмешательство «обычного человека» решало всё. Ведь когда наша подлодка лежала на дне Гудзона и была готова уничтожить половину Америки, стоило лишь кнопку нажать и всё. Каждую минуту ожидал команду на уничтожение! Не нажал командир, а ведь как хотелось. Кстати, он сейчас в монастыре подвизается. Каждую ночь видит во сне, как его рука давит на ту самую кнопку. А сколько раз подобное случалось и было засекречено. Ну и не забывай о присяге, о силе смирения и послушания. И еще! Твои так называемые оппоненты лишены этой сакральной мощи. Они даже не могут представить, насколько они ничтожно слабы перед божественной мощью обычного христианского смирения. Помнишь ведь из Апостола: «Если с нами Бог, кто против нас!»

Где-то средь тесных просторов обреченной Европы сидят в парке на лавочке двое.

— Тебе не кажется, что ты немного заигрался? — шипела сквозь очаровательную улыбку «штатная невеста», прижимаясь ко мне теплым загорелым плечом. — От тебя больше месяца нет никаких позитивных новостей.

— Это потому, что пока есть только негативные, да и те нуждаются в проверке, — также приглушенно ответил я.

— Давай хотя бы негатив, а то мне командировку не оплатят. Скажут, что я, как ты, как Плейшнер в Берне — одурели от мирной обстановки посреди войны. А о деле подзабыли. Так что ли?

— Ну ладно, если хотите непроверенный негатив — получите и распишитесь. Меня ведут от самой границы. Пока что незаметно и ненавязчиво, но слежка точно есть. — Я набрал воздуху и меня «бомбануло»: — И это люди из охраны нашего куратора. Одного из них я видел на вручении мне ордена в ДК, что недалеко от границы.

— Ну и что? — выдохнула Алла. — Подумаешь, ведут его свои! Это даже приятно, ты под охраной.

— В том-то и дело, что это не охрана и не сексоты, — тихо произнес я, нежно улыбаясь девушке, солнышку, теплу. — Они ведут меня, чтобы сдать нашим противникам. Здесь у меня нет группы прикрытия, я совершенно один — это условие поставленной передо мной задачи. А эти — предатели. Их перекупили. Пока что это подозрения. Хочу проверить наверняка.

— Так, ладно, спокойно, — процедила «невеста», продолжая нежно улыбаться. — Я сегодня же узнаю о них у Главного и тебе доложу. — Поднялась и нехотя, оглядываясь на меня, пошла прочь, «пьяная от любви», как обычно.

Тем же вечером во время привычной проверки, впервые за месяц слежки я не обнаружил. Алла позвонила и коротко брякнула:

— Ты оказался прав. Больше они тебя не побеспокоят. Меня отозвали. Пока! — И отключилась.

Понятно! По ходу дела, мне удалось раскрыть заговор, выявить крысу, может даже целый крысиный выводок, что привело к их срочному уничтожению. Рисковать в такой операции никому не хочется, слишком долго она готовилась, слишком много средств потрачено.

Теперь можно расслабиться. Нет, не можно, а нужно. Согласно легенде, я на отдыхе, трачу деньги, которых у меня куры не клюют, убиваю время, знакомлюсь с приятными людьми. Которые меня выведут на убийц миллионов мирных граждан. Наших русских граждан.

Операция по внедрению

Этим же вечером, ближе к полуночи, я принял приглашение одной милой особы на поздний ужин. Так как по легенде я полу-барон, полу-русский-диссидент, то мне встреча с дамой королевских кровей очень кстати. Кажется, работает моя обычная технология ловли на живца, много раз отработанная, правда на низовом уровне.

Принцесса Анна напоминала мне греческую принцессу из романа Хемингуэя «Острова в океане», ту самую «с толстыми щиколотками и белой кожей северянки», а еще дочь академика, от которой едва сумел отвязаться дома — обе голодные, из порочного окружения. Дамы легко сближались с такими бонвиванами как я. Убойн-Вованами, как шутил мой пьющий наставник. Меня же интересовали их связи в обществе, в котором по моим прикидкам водилась крупная хищная рыба. Супруг Анны, по ее выражению, «имел некую вполне извинительную слабость», сообщавшую ей максимальную свободу и неограниченный кредит для разного рода развлечений. Аня, как я называл принцессу, например, слегка запив устрицу шампанским за ужином, срывалась с места в престижном заведении, устремляясь на яхту, где толпились солидные господа. Эта сумасбродная всеобщая любимица меня перезнакомила с высшим обществом Средиземноморского побережья, где я по наитию искал тех, кто лишь иногда позволяет себе выйти в свет и слегка расслабиться.

И вот однажды, в полночь, любуясь прибрежными огнями, на палубе трехсотфутовой яхты Эмир-султана,

я услышал левым ухом шаркающие шаги. Оглянувшись на источник довольно неприятного звука, обнаружил молодого господина восточной красоты. То был шейх Арабских Эмиратов, выудивший из-за спины сильно выпившего молодца, и представил:

— Барон, этот тюфяк хочет с вами выпить. Его зовут…

— …Гражданин Рима Павел, — неожиданно громко назвался «тюфяк».

— Ладно, пацаны, я дрыхнуть, — на изысканном арабском произнес шейх, — а вы потрендите пока не надоест.

Арабскому научился в Египте и просто очаровался его вербальными переливами: «Смогу ли я дойти пешком до пляжа? — هل سأتمكن من المشي إلى الشاطئ؟ — Хал са́атамакан мин алмаши́ иила́а альша́атии?» На этом языке нужно не говорить, не отдавать команды на уничтожение, а петь, сидя на верблюде, длинные песни про пустыню, барханы и оазисы.

Так ладно, проводив глазом шейха в развевающихся белых одеждах, обернулся к тому, кого он привел.

— Весьма тронут знакомством, — с легким поклоном прошелестел я. — Не каждый день приходится быть представленным самому Павлу, гражданину Рима.

— Это папенька меня так назвал, я не виноватый. — Парень лет двадцати пяти улыбнулся мне, как старому знакомому. — А отец мой, между прочим, хозяин вот этого всего! — Он широким жестом указал на россыпь огней по берегу.

— Насколько мне известно, тут каждый сантиметр побережья раскуплен по самым высоким ценам, — осадил я хвастуна.

— Это они так думают, — саркастично улыбнулся Павел. — А на самом деле, вся Европа принадлежит моему отцу и мне, как единственному наследнику!

— Гонишь! — сказал я по-русски.

— Анифиха, — сказал он по-русски. — Ну хочешь, Коля, я тебе виллу подарю? Вон ту, видишь на горе, где салют шпиндиляет, липестричество сияет. А хочешь, Голландию или Бельгию бери! — И совсем тихо: — Все равно скоро всё сгорит…

— Нет, Паша, не хочу, — ответил я, не чая поскорей от него отвязаться. — С чего мне такие подарки? Я птица вольная, взмахнул крылом — и в небо!

— А так просто. — Махнул он вялой рукой. — Хотел впечатлить. Ты какой-то уж слишком свободный, это подозрительно. Скажу больше — напрягает и пугает.

— Ну и ладно, — сказал я, поворачиваясь в сторону кают. — Пожалуй и я пойду отдохну.

— Но разговор, как ты понимаешь, не закончен, — пробулькало у меня за спиной. — Да? Мы с тобой, как шейх сказал, еще потрендим. Пока.

Как я и предполагал, в моей каюте сидел старичок и, не обращая на меня внимание, смотрел по телевизору новости. Мне он напомнил дядю Васю из приграничного дома с пыточной в подвале. Вспомнились предостережения пьяного наставника про таких же старичков, перед которыми ползают на полусогнутых сильные мира сего. Ну что же, значит не зря прошла операция по внедрению. Сейчас будет что-то интересное.

— Доброй ночи, Коленька! — проскрипел старичок, не отрываясь от экрана. — Не удивляйся, мы с твоим приграничным знакомым — птицы одной стаи. Как тебе известно, работаем мы по обе стороны баррикад. У нас всё под контролем. Видел моего сыночка? Ну какой он гражданин Рима Павел! Не зря его шейх тюфяком прозвал.

— Как мне вас называть? — спросил я, усаживаясь в кресло. — И почему пришли ночью? Я немало выпил, да и устал.

— Зови меня Генерал Иванов, а ночь — наше с тобой время суток. Ведь и ты любишь убивать под покровом тьмы, не так ли? — Он указал на столик на колёсах. — Там кофе, коньяк и бутерброды с российским сыром и докторской колбасой. Поешь, у нас будет долгая беседа.

— Паша предложил мне виллу и даже Голландию в придачу, — сказал я, наливая себе кофе. — Правда, добавил, что все равно всё это сгорит.

— Так оно и есть, — кивнул генерал. — Скорей всего, и тебе известны пророчества ваших святых. Ну да, скоро не будет ни Америки, ни Европы, уйдут под воду прибрежный Китай, Япония и Австралия. Туда им и дорога — они своё дело сделали. И останутся только Россия и современный Содом Египетский, как вы его презрительно называете.

— Это кто же? — спросил я.

— Ну как, апостол Иоанн в Откровении: «и трупы их оставит на стогнах града великаго, иже нарицается духовне содом и египет, идеже и Господь наш распят бысть».

Подкованный старичок легко встал с дивана, выключил телевизор, прошелся по каюте, разминая ноги. На меня с довольно молодого лица без единой морщинки весело глядели голубые глаза.

Я восхищенно поцокал языком, удивляясь успехам современной косметической хирургии.

— Ой, не говори, Коленька! — улыбнулся, сверкая белыми зубами псевдо-Иванов. — Да нам ведь известно, что времени у нас осталось чуть-чуть, но и в эти короткие месяцы или годы хочется выглядеть прилично. Ведь идеи о вечной молодости с давних пор витают в ментальном пространстве. Все эти фильмы про киборгов, вампиров, пьющих кровушку невинных дев, а еще вот это — красавчик Мнемоник с расширенной памятью и вживленные чипы — это же какие возможности продления жизни в активной фазе! Ох, не зря все эти практики засекречены для широких масс трудящих. Зато мы ими живем и побеждаем… старость. — Он остановился передо мной и встал «фертом» как Ленин перед Горьким. — И ты приехал сюда, чтобы вот этот научный феномен убить! И не жаль?

— Если честно, — нехотя признался я, все равно он всё знает, — команды на устранение мне не поступало. Да и объяснили умные головы, что уничтожать конкретных хранителей ключа от бездны — дело неблагодарное. Все равно ведь на место одного придут другие и всё такое. Так что — нет, убивать вас не стану. А вот, как выразился шейх, потрендеть — это можно. Вы не против?

— Ну если, вопрос так стоит, что типо убивать не будешь, тогда конечно. А то ведь надоело на ремонт ложиться — уничтожить меня не удастся, но отнять драгоценное время на восстановление здоровья было бы крайне неприятно.

— Товарищ генерал, а можно узнать, почему вы генерал?

— Да я трижды это самое, — ехидно улыбнулся он. — То есть генерал Красной Армии, КГБ и, простите, Пентагона. Я же докладывал выше, что мы привыкли работать по обе стороны баррикад и на максимально высоком уровне.

— И еще, — остановил я жестом поток хвастовства, — в случае, если вас все-таки устранят или ремонт слишком затянется, на ваше место может ли встать такой безбашенный парнишка как ваш Павел, «гражданин Рима»?

— Исключено! — отрицательно мотнул он головой. — Поверь, Коля, у нас нет дефицита кадров. О наших финансовых возможностях ты уже осведомлён. Даже если Павлик и наденет мой генеральский мундир, то реальная власть будет не у него, а у настоящего командира. Когда отдать команду на сокращение населения и кому — это не зависит от людей, какими бы сильными и умными они не казались. Сам понимаешь, такие команды поступают оттуда. — Старичок указал пальцем на ковер, покрывающий пол каюты. — Да что я тебе говорю простейшие истины! Как будто ты их не знаешь…

— А вот эта идея насчет современной модификации Ноева ковчега для золотого миллиона? По телеку говорят, уже строят подводные города, запасают продукты, налаживают производство воздуха…

— Когда эти двое решат, что пришло время апокалипсиса! — Он опять ткнул пальцем в пол и небрежно качнул головой в сторону моего складня в красном углу каюты. — Тогда никакая тварь не устоит, не выживет. И первыми пойдут на убой как раз те иудушки, которые больше всего сейчас зверствуют. Ох, как я их ненавижу! Тебя тоже ненавижу, но уважаю, с тобой и потрендеть приятно, а эти — нет. Мрази конченые! Так что не верь ты этим сказкам о ковчеге.

— И последний вопрос лично вам! — Я взглянул на собеседника в упор. — Какой смысл в тех действиях, которые вы предпринимаете в последние времена? Все равно вам конец!

— Этот вопрос, Николай, не ко мне, а вон туда! — Он опять кивнул в сторону моего складня с тремя иконами. — Наши ребятки, с потерей благодати Божией, обречены. Мы просто не способны делать добро. Зло — это наша суть. А Он, не будем поминать всуе, — кивок на складень, — использует нас для воспитания трудящих в любви и верности. Как же неприятны мне эти слащавые слова!.. — Он поморщился. — А мы? Что мы-то? Да просто играем свою роль во вселенском спектакле, со всеми этими выборами, войнами, гладом и мором. Так что, может быть, на страшном всеобщем суде и за нас кто-нибудь слово защиты замолвит. Ведь, по сути, одно дело делаем — народы воспитываем! А?

Ну хватит! Надоел. Больше мне тут делать нечего. Доложу всё как есть — и домой. Тошно мне тут, тесно, душно…

Однако, в ту же длинную ночь случилась еще одна встреча. Как я понял, то был представитель от Западной Православной Церкви, смотрящий на дела их печальные. Одним словом — смотрящий.

— Что, утомил тебя наш «трижды генерал»? — улыбнулся в седую аккуратную бородку Смотрящий. — А ведь прав он, ничего нового ты от него не узнал.

— А вы, простите, кто? — спросил я, потирая пальцами виски.

— Правильно ты обо мне подумал. Смотрящий.

Да что они сговорились! Мысли мои читают как раскрытую книгу. Или у меня на лбу всё написано?

— Не напрягайся ты, Коля, — сочувственно кивнул он большой аккуратно постриженной головой. — Я уже соединился с твоим куратором и обо всем доложил. Ну надо было тебе пройтись по нашим явкам да паролям, чтобы тебе стали понятны их гнусные планы, их цинизм и наше об этом всеведение. Видимо, у твоего руководства на тебя серьезные виды. Вон как тебя тренируют — из огня да в полымя. Но это хорошо! Очень даже полезно. Ты пойми, Николай, прежние державные устои порушены, а новые воссоздать еще только предстоит. Увы, нас у него мало, потому и спрос особый. Да еще и скрываться он вынужден. За ним по всему миру такая охота открыта! Мы, зарубежники, тут как-то сдерживаем агрессию, а тебе, дорогой, лучше домой вернуться. Там работы для тебя непочатый край. Так что собирайся — и к родным березам. Я всё уже согласовал и благословение для тебя получил.

— А как же это — ядерка, эпидемии, климатическое оружие? Куратор говорил, что нам необходимо этому противостоять.

— Запомни, сынок, — Смотрящий глубоко вздохнул, — самое сильное оружие — это слово. Именно Слово — имя нашего Бога. Словом сотворены небо и земля. И нет сильней оружия, чем Слово Божие — а оно у нас есть! Тебя, как мне стало известно, готовят в новые опричники. А ты знаешь, что прежние мало чем отличались от монахов — примерно такая же аскеза, пост, молитва, верность, самопожертвование. Так что, благословения тебе на твои ратные дела! Воюй и побеждай!

Чтобы уйти красиво, при том не потерять наработанные связи, решил я устроить прощальный ужин. Куратор, конечно, одобрил «сие мероприятие», а главным инициатором выступила принцесса Анна. Оказывается, девушка успела ко мне привыкнуть и даже влюбиться. Шейх предложил свою трехсотфутовую посудину в качестве площадки для прощального банкета, разумеется, с обязательным салютом и полетами на палубном вертолете вместо обычного такси.

Для меня «сие мероприятие» стало чем-то вроде выпускного экзамена на право быть частью высшего общества и, конечно, показателем успешного внедрения в среду антагонистов. Не скрою, влюбленность Ани, дружба с шейхом и невольный страх вперемежку с почитанием гражданина Рима Павла — были мне приятны. Мы вполне искренно веселились, клялись в дружбе на веки и взаимопомощи до конца времен. Анна предложила свою любовь, шейх — одну из своих яхт с командой для моего кругосветного путешествия, Павел засвидетельствовал уважение своего всемогущего отца, а скромный Смотрящий просил убежища на случай начала конца. Я вдруг обнаружил, что люблю этих разных людей, и мне это новое состояние души определенно нравилось.

После того, как всё было выпито-съедено, отгремели выстрелы салюта и рокот вертолета, я оказался в тишине своей каюты. И в этом усталом предрассветном покое, после благодарственной молитвы, вместо глубокого сна, наступило время подведения предварительных итогов с анализом и воспоминанием по оси «прошлое-настоящее-будущее». Неожиданные мысли посетили меня в те часы. И были они явно не мои собственные, а что-то вроде откровения свыше.

Одна часть моего сознания констатировала тот факт, что из меня слепили супермена, другая утверждала, что все эти, так называемые супер-способности не моё, а вроде скафандра, позволяющего действовать в агрессивной среде или экзоскелета, умножающего силы. Больше всего в таком случае я опасался вздымания тщеславия — того самого домашнего вора, похищающего всё хорошее, что далось с великим трудом. Но и тут всё было вроде спокойно — на фоне активной ясности ума и готовности тела на подвиги, естественная усталость примиряла и покоила, как бабушка в детстве гладила по голове, бормотала чуть слышно молитвы и наступало внезапное тихое счастье, и я погружался в долину прозрачного света, и та долина была земной проекцией рая небесного, воспоминания о котором жило в душе и не давало забыть своего главного предназначения — сдать экзамен на веру и верность Слову и вернуться Домой, в вечную обитель света.

По лабиринтам генотипа

В девятом классе средней школы на уроках биологии нам преподавали курс генетики. Биологичка наша была ох как не проста. С одной стороны, она казалась дамой «из раньшей жизни» в шляпке с вуалеткой в огромных роговых очках на классически прямом греческом носу. С другой — она тонкими фортепианными пальцами так цепко «держала» класс, ее так внимательно слушали, что порой казалось, что дамочка использует приемы гипноза или технику НЛП — нейролингвистического программирования. Однажды Анна Павловна, так ее звали, предложила мне остаться после урока на дополнительную беседу. Причем это звучало также таинственно как слова шефа гестапо Мюллера: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться!» Когда все из класса вышли, она взглянула на мою физиономию, измученную попыткой понять тему урока, и примирительно сказала:

— Да уж вижу, что голова у вас от моих уроков пухнет. Если честно, у меня тоже. Скажу больше — сегодня эта наука представляет собой информационные дебри. Учебник для вашего поколения писали такие заумные дядечки — доктора наук и академики!.. — Запнувшись, она, кажется, крепко шепотом выругалась. Тряхнув головой, продолжила: — Словом, признаюсь тебе, что среди педагогов попросту нет ни одного, кто бы понимал этих умников. Поэтому!.. Предлагаю от логического изучения темы перейти к интуитивному. — Она подняла на меня глаза. — Ты еще не упал под стол? Молодец, крепкий парень!

— Я пока что ничего не понимаю, — сознался я.

— И это нормально! Так что я тебе предлагаю в качестве научного исследования темы?

— Написать какой-нибудь доклад? И зачитать его перед классом?

— Нет-нет, что ты! — АннПаллна вышла из-за стола, взяла мел и нарисовала на доске пару извилистых переплетающихся спиралей. — Я прошу тебя изобразить нечто подобное, только по-своему и покрупнее на листе ватмана. — Протянула мне тубус с листами бумаги. — И не надо особо вникать в смысл терминов и теорию расчетов ДНК. А нужно, Николай, твоё интуитивное видение его величества генотипа! Картинка! Веселая картинка на серьезную тему. Заранее большое тебе спасибо. Всё иди.

…И я нарисовал! Нет, не сразу, конечно. В процессе интуитивного видения я запорол три листа дефицитнейшей бумаги. Зато после бессонной ночи, на рассвете, не успев одеться и позавтракать, я бросился к столу, развернул четвертый лист и нарисовал лабиринт из стеллажей, наполненных книгами. Тысячами книг по тысячам тысяч стеллажей, размещенных по кругу, с каждым витком углубляясь во тьму веков.

Показал свою небрежно нарисованную схему АннПаллне. Она с указкой в руке ползала по моему лабиринту и… опять шепотом ругалась. Разогнувшись, она ворчливо произнесла:

— Вот! Это то, что я называю: мальчишка утёр нос высоколобым тупицам! Молодец! Гениально! Отрыв башки! Сенсация и всё в таком роде. — Потом долгим взором из-под очков обожгла мою физиономию и задумчиво сказала: — Я понимаю, что это не педагогично и не вполне разумно с моей стороны… Уж не знаю, Коля, чем ты в дальнейшем займешься, только запомни моё пророчество… Готов? Слушай: тебе предстоит узнать о себе и своих предках такое!... что все прочее просто померкнет, как от ядерного взрыва неведомой мощности. Всё прочее — вдрызг-пополам, а ты на белом коне с мечом в руке. Так вот, примерно.

Достала из сумочки плоскую фляжку из нержавейки, отвинтила пробочку и сделала длинный глоток. Пряча глаза, протянула мне:

— Не хочешь отметить? — Тряхнула головой. — А! Ну да, ты же еще совсем юный мальчик. Ладно, иди! И об этом, — она тряхнула фляжкой, — никому. Лады?

— Спасибо! До свидания, Анна Павловна, — пробормотал я и вышел из кабинета биологии.

За учебными делами-заботами, за спортивными достижениями и вследствие перманентной влюбленности — о том псевдонаучном и непедагогичном биологическом казусе я, конечно, подзабыл.

…Чтобы сейчас, бессонной ночью, в каюте мега-яхты нефтяного миллиардера — погрузиться в созерцательное путешествие по лабиринту моего генотипа, напророченному биологичкой АннПаллной. В состоянии тонкого сна, на приёме откровений свыше, снизу, да и вообще отовсюду — словом, в потоке сознания — побрел я по лабиринтам огромной библиотеки мимо тысяч книг «с каждым витком углубляясь во тьму веков», одновременно взбираясь ввысь, по лестнице Якова, в блаженные Небеса. Так вот диалектическая «биполярочка»: как обычный грешник, понимаешь свое вопиющее недостоинство — как христианин, стремишься в блаженные сияющие высоты Царства Небесного.

Подобно Данте в сопровождении Вергилия, я побрёл по нисходящим кругам ада в мрачное жерло центра земли.

Подобно карьерному самосвалу, въезжал по концентрическим кругам выработки всё глубже и глубже. И вместе с тем, как горный орёл, завидев добычу, винтом вспарывал пространство от стратосферных высот к земле… Нет-нет, не стоит пытаться своим усеченным умишком вместить эдакую ментальную громадину в логическую схему. Как говорится, смирись и обретешь всё, что нужно, а что не нужно, отпадет подобно шелухе.

На самом деле, я тихо-мирно брёл по спиральным кругам собственного генотипа, иной раз останавливаясь, чтобы снять с полки стеллажа книгу жизни какого-то забытого всеми прародителя или родственника и пролистать для чего-то. Это самое «для чего-то» нехотя открывалось для моего ограниченного сознания. Ограниченно, конечно, Провидением.

Но вот, почти внезапно, моё вялое продвижение превратилось в орлиный полёт. Быстро-быстро понесли меня ангельские крылья в глубь веков.

…И я оказался идущим по требованию Хама в шатёр, где лежал патриарх Ной. Мы с другим моим братом по имени Сим, от греха подальше набросили на свои спины одеяла и продвигались вслед Хаму спиной вперед, чтобы не дай Бог, не увидеть нечто непотребное, что детям у родителя видеть недолжно. Судя по страстному возбуждению Хама, нам с Симом предстояло стать свидетелями несмываемого позора нашего отца. Сотрясаясь всем телом, дрожа охрипшим голосом, Хам показывал пальцем на шатер, сбивчиво сообщая нам о пьяном отце, нагим возлегшим в шатре, выставив на всеобщее обозрение срам. Войдя спиной вперед с братом внутрь, мы не глядя, сбросили одеяла на спящего, прикрыв наготу отца.

Узнав о попытке опозорить его, Ной разразился грозным проклятием Хаму, прогнав того от себя прочь. Нас — меня, Иафета, и брата моего Сима — отец наш патриарх Ной благословил, разделив просыхающие от великого потопа земли между мной, сыном его Иафетом, и братом моим Симом, положив начало двум великим народам, водимым Богом. Хам же, проклятый и всеми презираемый, удалился прочь, в пределы мрачные, где черный дух носился над землей, внушая потомкам Хама служить не Богу единому, а сущности совсем уж злой, смертоносной.

В тех равнинных землях, завещанных мне и моим потомкам отцом моим, отцом нашим Ноем стали мы плодиться и размножаться.

И вот я, потомок Иафета, ведомый путеводным Провидением, отправился в сторону моря. На одном из судов меня приняли помощником матроса, обучили ходить под парусом, лазать вверх-вниз по мачтам, слева-направо по реям и веревочным лестницам. Однажды подвыпивший капитан во время двухнедельного штиля обучил меня управлять кораблем «на случай, если морской змей заберет его в пучину вод». Я долго недоумевал, зачем мне, юноше равнинному, человеку сухопутному — все эти морские науки. Но вот пришло время и мне постичь тайну морских путешествий — нет, не к торговому делу готовили меня, а к обычному пиратству. И вот я в составе целой флотилии пиратских кораблей участвую в грабеже на море, нападая на торговые суда. Мне, как грамотному юнге, опытному моряку, капитан пиратов поручил прятать награбленные сокровища в пещерах береговых скал и, конечно, наносить места сокрытий на карту. Спустя более трех лет грабежей у нашей флотилии накопилось множество сокровищ в виде золота, серебра, драгоценных каменьев. Прочие ценности тратились на еду, оснастку и оплату морякам.

Много раз приходилось мне выслушивать от бывалых моряков историю о великом граде царя Константина. Говаривали, что это самый богатый город на земле и сокровищ там видимо-невидимо. И вот однажды наш капитан решился напасть на великий град и ограбить. Меня, как самого надежного и ценного хранителя сокровищ, капитан пересадил в лодку, приказав находиться в скрытой среди скал засаде, придав страшного черного пса для защиты моей карты и моей невеликой особы. Эту собачку подарил капитану монах, поведав тайну о подземных пещерах, куда до времени заключены страшные звери. Одним из таких существ и был тот черный пес по имени Кербер, прирученный монахом. Перед тем, как сойти с нашего корабля, монах шепнул мне, что этот пес мне пригодится для охраны. Ничего не понял, но слова чернеца запомнил.

Оставив меня в лодке среди шхер и скал, капитан дал команду на штурм — и целая эскадра под парусами ринулась в бухту великого града. Тут и произошло то чудо, о котором я буду рассказывать всю жизнь. Из храма, стоящего на берегу, поднялась огненная Жена с блистающими покровами в руках.

С берега поднялся ураганный ветер, огромная волна всю нашу эскадру разметала, перевернула и потопила в пучине вод. Лишь два матроса выплыли на поверхность бушующей воды, подгребли к моей лодке, но тут Кербер черной тенью метнулся с палубы в воду — и обе головы скрылись в темной воде. Пес выпрыгнул из воды на палубу моей лодки, как ни в чем не бывало, отряхнулся и, зыркнув на меня, скрылся в своей будке. Я вспомнил слова капитана о карте сокровищ, вспомнил о той ответственности, что повисла на моих плечах и поднял парус, удаляясь от неприветливых берегов.

На знакомой пристани стоял знакомый монах, он взмахнул рукой, призывая пристать к берегу. Как только я пристал к деревянному пирсу, он помог привязать швартов к ржавому кнехту. Думал, он отберет собаку, но он одним жестом велел псу и дальше меня охранять. Я рассказал об огненной Жене, поднявшей бурю, утопившую все наши корабли. Монах кивнул косматой головой и сказал, что так и должно было случиться, мол, он всё знал наперед.

— Что теперь делать мне? — спросил я. — И куда девать награбленные сокровища?

Монах велел раскрыть карту. Пальцем указал на места захоронений.

— Видишь это? Ничего тебе не напоминает?

— Нет, — сознался я.

— Это христианский крест, — пояснил монах. — Это знак! Тебе нельзя эти сокровища использовать для собственного обогащения. Откопай их и отвези в свою северную страну. Там из золота и серебра отольешь такой же как этот крест, украсишь его драгоценными камнями, обложишь крест тремя рядами камней. Это будет храм. Первый храм на твоей языческой родине. До времени он будет сокрыт от глаз людей, но крест будет невидимо делать своё дело, освящая твою землю и родных тебе людей. Кербер будет по-прежнему охранять тебя и твой крест от черных злых людей. Ты женишься, у тебя родятся дети, накажи им не стремится к богатствам. Господь Бог, освятивший твой народ, и потомков твоих не оставит без Своего попечения. Вы не будете богатыми и жадными, будете служить Богу и Царю, строить церкви — так исполните волю Божию.

Следующий скачок вверх по спирали времени вынес меня в царство Иоанна Грозного. В седле с привязанной к нему собачей головой на черном коне я едва поспевал за командиром опричников — Князем.

За нами следом громыхает на телеге, наполненной товаром, тот самый «лукавый купец», которому царским указом запрещена торговля на Руси. В лесу выбираем полянку просторнее, останавливаемся. Начинаем допрос. Для получения наиболее верных сведений, привязываем веревкой ноги-руки к дереву, вторую пару конечностей — к хомуту резвой лошади. Купец понимает, что шутить с ним никто не собирается, начинает канючить, пытается разжалобить.

— Нам известно, что ты везешь отраву, — говорит Князь.

— Что вы, какая отрава!— визжит торгаш. — Нешто мы некрещенные какие!

Князь машет рукой, я позволяю лошади сделать один шаг. Веревка натягивается. Суставы готовы вырваться наружу. Купец кричит громче. Я возвращаю лошадь в прежнее положение.

— Мы не станем перебирать товар, чтобы самим не отравиться, — ворчит Князь. — Сам скажи!

— Не виноватый я, господин хороший, — ноет лукавый купец. — Мне его папист какой-то засунул. Он говорил на плохом русском, шипел как змей.

— Шипел, говоришь! — подключился я. — Значит, шляхтич поганый!

— Он самый! — кивает купец. — Сказал, что его верного человека опричники взяли. А мне предложил за провоз отравы через границу тыщу деньжищ! У меня семья большая, деньги нужны. Пощадите, господа хорошие!

— Кому обещал отраву передать? — спросил Князь.

— Да я не понял! — заблеял купец. — Сказано, сами подойдут.

Князь кивнул мне, я повторил натяжение веревок с помощью лошадки. Торгаш продажный завизжал еще громче.

— Всё скажу! Ничего не утаю! — орал он в страхе. — Велел повару царскому прямо в руки, чтобы никто не увидел.

Купца сняли с дыбы, связали. Товар, что был на телеге, под вопли торгаша сожгли. Купца привязали к лощади.

— Так может и эту гниду грохнем? — предложил я. — Чего с ним маяться! Везти куда-то еще!..

— Да я бы и сам его!.. — Показал Князь руками, как бы он разорвал того на части. — Но Государь Иоанн, сам знаешь, велел привезти к нему, чтобы лично допросить и решить его участь. Добрый он зело, Царь-то наш!

— Значит, нашего Царя эти паписты поганые уже не раз пытаются отравить? — возмутился я.

— Не то, что пытаются, а натурально травили много раз. Уж сколько поваров я лично в острог отвёз! Да и этих купчишек лукавых. А всё сызнову везут, всё неймется. А Государь-то сколько отравы той схарчевал! Другой бы давно уж сгинул, да вишь ли, Грозного Иоанна нашего сам Господь хранит! А то бы… Эхма! — Князь свистнул нагайкой и крикнул: — Ладно, малой, поехали!

Из папки, которую я листал, стоя у стеллажа, выпал листок. Я поднял и прочел. То было экспертное заключение от 1968 года о превышении концентрации ртути в костях Иоанна Грозного в шесть раз.

Следующий виток моего генотипа забросил меня в Саров. Я стоял у дороги, по которой должен пройти государь Николай Александрович. Он прибыл на празднование по поводу прославления преподобного Серафима Саровского.

Я возвышаюсь над толпой обычных паломников на две головы. Те, кто сзади меня, тычут кулаками в спину, ворчат — из-за меня им Царя не увидеть. А вот и Государь. Он идет вслед за позолоченной ракой с мощами Серафима Саровского. Увидев меня, подзывает. Этот внимательный взгляд сияющих очей Царя мне не забыть никогда. Так смотрел отец на меня, мальчишку. Так, наверное, смотрел на обычных людей, теснивших Его, Спаситель.

— Служить у меня во дворце не желаешь? — спросил Царь.

— Да вы, только повелите! — рявкнул я. — Ваше величество, я за вас жизнь отдам!

Спустя полтора года мне представился случай доказать свою преданность. Во время мятежа 1905 года я стоял в оцеплении, ограждая царскую свиту от волнующейся толпы. У меня за спиной раздался взрыв. В ту секунду я смотрел на Государя. Он даже не вздрогнул, на светлом лице его не дрогнул ни один мускул. Третий раз за свою службу при Дворе услышал фразу: «До восемнадцатого года я ничего не опасаюсь!» А у меня из спины извлекли три осколка, предназначенных Его Величеству.

Мне бы испугаться, а я чувствовал себя на седьмом небе от счастья — как же, самого Царя-батюшку от погибели спас!

Путешествие по лабиринту генотипа продолжилось уже во времена более близкие.

В те юные года я не особо интересовался подковерными интригами высших эшелонов власти. Если честно, всячески брезгливо отстранялся от болезни общества, называемой «номенклатурой». В те времена в комитете нашей всеобщей безопасности происходил раскол — одна половина готовила тотальное ограбление страны с выводом денег за границу, другая пыталась этому помешать. Увы, силы были неравными — первая группа товарищей, будучи мотивирована большими деньгами, власть имела посильней, не обременяя себя совестью и патриотизмом. Номенклатурные воры не стеснялись ради обогащения ни устранением вторых, ни военным переворотом.

И надо же такому случиться, мой родной отец, отвергнув предложения денег от первых, остался, как он говорил, в драном кителе, но при совести — среди второго меньшинства. При нём был водитель-телохранитель Юра, такой же принципиальный голодранец, верный как цепной пёс. Когда у отца отобрали черную «волгу», Юра купил за свои собственные в ведомственном гараже списанную уцененную «волжанку» и продолжил вождение с охраной, зарабатывая таксистом во время простоя машины и по ночам.

Не зная, как половчее избавиться от моего честного отца, конкуренты наняли лучшего сыщика, пригрозив тому на выбор мильон денег или расстрел при попытке бегства. Сыщик сто раз проверил и перепроверил отцовскую биографию, но ничего существенно криминального не нашел. Пока какой-то нечистый не предложил порыться в архивах на родине отца. Там-то сыщик и нашел протокол об изъятии собственности вследствие — внимание! — раскулачивания царского прихвостня, родного отца моего отца, то есть деда.

С протоколом сыщик едет в архив царской охранки и таки разыскивает среди гвардейцев личной охраны Его Величества имя деда. Итак, вот он час триумфа Сыщика! Отца срочно вычищают из рядов компартии, понижая должность от начальственной высоты до самой рядовой бедноты. Отец с полгода потолкался в двери прежних друзей, но чуть не разбив лоб о закрытые на запор врата обителей, опустил руки, да и с горя запил. Верного водителя-телохранителя Юру отправили служить на границу, в самую горячую точку. Там-то мы с Юрой и встретились. Он спившийся спецназовец, я — новобранец, которого Юра выкупил на спор у собутыльника-полковника за ящик коньяку. Зачем? А чтобы вместе отомстить Сыщику, обрушившему карьеру отца.

Согласно закону честной-благородной мести, устранить Сыщика должен был я, а приготовить подход-отход с натаскиванием зеленого юнца — Юра. К тому времени Сыщик получил генеральские лампасы и соответствующую охрану. Чтобы к нему подобраться, необходимо было попутно устранить еще пару-тройку спец-головорезов, что Юру никак не могло остановить. И вот пришел час-икс. Юра, необычно трезвый, вооруженный до зубов и я, с ножом «крокодил» за поясом — вышли на дело. Спецоперация проводилась на генеральской даче, которую занимал Сыщик.

Юра устроил салют в честь дня работников комитета. Под шумок, он из пистолета с глушителем уложил охрану. Схватил меня за шиворот и поставил перед изрядно опустившимся и постаревшим Сыщиком. На какие-то две-три секунды меня охватила жалость к старику, но Юра гаркнул команду «бей!» — и я, выйдя из ступора, ударил. Мои навыки владения ножом в ближнем бою к тому времени дошли до автоматизма. Рука сама со свистом взлетела с ножом в ладони — и вот уже седая голова опрокидывается назад, повиснув на коже со спины. Я автоматически отшатнулся, закрыв лицо от фонтана черных в темноте брызг. Юра дернул меня за плечо — и мы в три скачка запрыгнули в джип. Юра, на полном ходу протянул мне фляжку, я отхлебнул чистого медицинского этила, прислушался к себе. Ни сожалений, ни страха, ни мук совести — тишина… И только, вернувшись со спецоперации домой, мы с Юрой узнали, что отец умер, нам очень хотелось знать, что отошел он отмщенным воином. Он и все те «униженные и оскорбленные» офицеры из патриотического крыла комитета.

Так мы с Юрой стали опричниками.

Вряд ли мы понимали ту огромную ответственность, которая на нас навалилась. однако, нашлись учителя-наставники и по этому вопросу. Уточнение задания Родины пришло незамедлительно, разумеется, устно, конечно же со всеми секретными акцентами, как и положено, на наш страх и риск, под руководством жгучей совести. Таким прозрачным образом вошла в нашу жизнь метафизическая тайна. Со временем я обнаружил ее в сознании моем собственном, наставника, да и некоторых коллег, с ограниченным кругом которых приходилось вместе служить. «Тайна сия велика бысть», несла в себе целую палитру сплетенных в канат стальных нитей «надо», «бей», «молча». Мы понимали, что над нами довлеет невероятная державная мощь, лавиной готовая слететь с высоких гор, сокрушая на своем пути предательство, сомнение, трусость, укоренившиеся в зачумленных умах соотечественников. Тайна сия великая держала нас вместе, спина-к-спине, хоть и находились мы вдали друг от друга.

Показателем нашей совместности стало для меня прощание с Юрой. Несмотря на то, что таинство происходило в закрытом от всех помещении, под землей, да еще и вдали от города, в лесу — каждый из нас подходил к телу усопшего поодиночке, именно так, автономно, молча, каждый со своей печалью. При этом я сакральным образом чувствовал плечи соратников, по моим щекам стекала слеза из глаз того мужика, сослуживца, медсестры, которые воевали вместе с этим парнем, который телом возлегал в гулком траурном зале, а душой возносился туда, куда со временем взойдем и мы.

А думал я в те минуты о том, с какой жестокой неохотой отдавала земля душу человека. В той жадности, с которой вцепилась в тело, были и тлен, и разложение, и тошнотворный запах и та горечь во рту и саднящая боль в затылке — словом, всё, чтобы заявить своё право на владение «кожаными ризами», которые надел на Адама Бог по изгнании из рая. Но я чувствовал, был абсолютно уверен в том, что эти препятствия душе воина не помеха, она уже взлетела на огненных крыльях ангелов и понеслась навстречу Источнику жизни, Творцу Любви, Главнокомандующему всего неисчислимого воинства людей и ангелов. Не впервой человеку, привыкшему отвечать перед диктатом совести, подставлять тело под пули врага, стоять на огненном рубеже суда — смиренно выслушивать приговор Судии всех судей и всех человеков. Юра как-то сказал мне, что он лично абсолютно недостоин упокоения в блаженном раю, что лично для него было бы нормально сойти в огонь преисподней, и гореть в том огне, в привычной для него среде обитания. Уверен, именно за такую мысль о своем недостоинстве наш Юра и получит неожиданное и заслуженное упокоение.

Отдав наставнику и другу последнее целование, вышел я к стоянке автомобилей, забрался на заднее сидение разгонной машины и вдруг обнаружил рядом юношу лет четырнадцати. Согласно регламенту, я должен был уезжать один, а тут какой-то мальчишка… что за дела!

— Ты случайно машину не перепутал? — спросил я.

— Я сам напросился к тебе, — сказал понуро сосед. — Папа сказал, что в самом крайнем случае я могу обратиться к тебе. Сегодня тот самый крайний случай. Юра — мой отец.

Я вспомнил, как однажды Юра сказал, что у него есть сын, от какой-то случайной женщины. Из прошлой жизни. А еще он сказал, чтобы я даже не думал оказывать сыну помощь. Мол, парень должен сам подняться и всего добиться самостоятельно, а то вырастет не воином, а маменькиным сыночком. Поэтому слова «Папа сказал, что я могу обратиться к тебе» я автоматически отверг, как бредовые фантазии чужого существа. И вот мальчишка рядом. Мне как, отвернуться от него, как обещал отцу, или… все-таки помочь парню?

— А кто тебе позволил сесть со мной в машину? — спросил я. — У кого ты «напросился» ко мне?

— Вы все его называете Куратор, — чуть слышно пробормотал юноша.

— Твой покойный отец строго-настрого запретил общаться с тобой, — сухо бросил я. — Считал, это вредным для тебя.

— Папа же не знал, что мама умрет, — прошептал он. — А Куратор узнал и велел с тобой хотя бы познакомиться. Меня зовут, так же как отца — Юра, только с добавкой «малый». А тебя зовут Николай. Я знаю.

— Ну всё, познакомились, — констатировал я. — А теперь выходи из машины. Так отец твой велел. Прощай!

Мальчик послушно вышел из автомобиля, вежливо попрощался и понуро поплелся вдоль шоссе по направлению к городу. Да, папа Юра, ну и удружил ты мне! Чувствую себя… да никак я себя н чувствую — полное оцепенение. Словно не живой, а мертвец зомбированный.

— Вам сообщение, — бросил через плечо водитель, протягивая свой телефон.

На экранчике высветилось: «Если можешь, Николай, привези Юру в Никольский скит в селе Озерное и довлеет с тебя».

— Сержант, разворачивайся, — скомандовал я водителю. — Надо погрузить мальчишку в транспортное средство. Тебе известно, как доехать до Никольского скита?

— Так точно, — проскрипел сержант, «не повернув головы кочан».

И вот Юра-малый сидит рядом, отвернувшись к окну. Автомобиль по проселочной дороге, раскачиваясь на кочках и ямах, въехал внутрь небольшого лесного монастыря. Стоило нам остановиться, мальчишка выскочил из машины, скрывшись за углом дома.

К нам вышел из деревянного храма ветхий священник. Подумал про себя, что именно такой старец мог написать в сообщении слова «довлеет с тебя».

— Прежде чем ты, Николай, вернешься в машину и уедешь, мне необходимо сказать тебе кое-что. Давай, присядем. — Старец взял меня за руку и повел к лавке под раскидистой липой.

— А что с Юрой-малым? — спросил я. — Он останется у вас?

— Не волнуйся о нем, — успокоил меня старик. — Ты все сделал верно. Мне известно о наказе отца Юры, а также про то, к чему вы с отцом его призваны.

— Простите, что вы имеете ввиду? — удивился я. — Насколько мне известно, наше с наставником «призвание» строго засекречено.

— Я про команду опричников, — невозмутимо ответил старец. — Дело это для тебя новое, необычное. Поэтому мне велено указать на главные моменты будущей деятельности. Первое — выявление неприятелей, и второе — их нейтрализация. Разумеется, каждое лицо, помещенное в черный список, должно быть тщательно перепроверено — и тут на тебе лежит огромная ответственность, чтобы не дай Господь не наказать человека невиновного. Отсюда вопрос: какой главный критерий оценки? — Он поднял на меня глубоко посаженные глаза постника. — Как я понимаю, ты человек неопытный, для тебя слова из Писания не являются чем-то абсолютным. Поэтому вот тебе основной принцип: «всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста, о котором вы слышали, что он придет и теперь есть уже в мире» (1Ин.4:3). — Старец протянул мне листок бумаги, исписанный фиолетовыми чернилами. — Уверен, эти слова подвигнут тебя к изучению Писания на более глубоком уровне. Пусть это будет началом. Парень ты серьезный, дисциплинированный, так что благослови тебя Господь. Дальше, давай сам.

— Простите, отче, — решил уточнить для себя, — а что разве Батя, в миру игумен Алексий, отныне не мой духовный наставник? Теперь вы мой Батя?

— Игумен Алексий — моё чадо, — пояснил старец. — Мне ни сегодня-завтра помирать, а твой Батя полон сил и ума, так что слушай его и подчиняйся несомненно.

Прыжок в поднебесье

Так закончился последний этап моего путешествия по лабиринтам генотипа. Понял одно — не случайно моё служение, вон откуда, из какой древности, летит ко мне стрела Промысла Божиего. И я успокоился. В таком виде, в таком настроении, вышел из каюты в народ. Вот они — выстроились как на парад, ожидая мой выход. Проверил себя на ненависть и осуждение к этим людям — нет, не было в душе никакого негатива. Поцеловал ручку принцессе Анне, исполнив витиеватый комплимент. Обнял понурые плечи Павла, который от меня отшатнулся в испуге, мне пришлось его успокаивать. Нефтяной мажор повел себя странно — он запанибрата обнял меня и признался:

— Не хочется расставаться с тобой. — Отстранился, сверкнул кофейными глазами, — Слышь, Колька, а давай исполним один мой каприз!

— Смотря какой, ваше высочество, — уважительно ответствовал я.

— Харэ, меня высочеством обзывать. — Хлопнул меня по плечу. — Зови Саид. Помнишь из вашего фильма «Белое солнце пустыни»: «Саид, ты зачэмм убыл маих лудэй!» Мне так нравится!

Мы с шейхом говорили на странном суржике — там случались целые фразы из русского кино, конечно, слова на арабском, английском, французском, с вкраплениями одесских жаргонизмов и общеевропейской фени. Самое главное, мы понимали друг друга с полуслова, особенно лихо нам удавался юмор с сатирой.

— Так ты этот фильм смотрел? Ну молодец! А чего от меня хотел?

— Слушай, Колька, тут недалеко есть одно чудесное место — Метеора называется. Меня туда тянет, сил нет, как хочу туда. Ты же этот, как вас там, крэстьянин? Там, говорят, у самого неба живут и молятся самые крутые парни. Хочу узнать — зачем?

— А ты, вашвысочество, не боишься, что дома тебе за такие капризы могут и голову отчекрыжить? Пожалей, вон какая она у тебя красивая!

— Тебе тоже нравится? — Он повертел головой туда-сюда. — А ничо, мы никому не расскажем. По-тихому сбежим, а там пешочком, да на такси. Соглашайся, морда твоя баронская!

— Ну как отказать такому отмороженному чуваку! Давай, Саид! Только не ныть в пути — это тебе не на подушках возлегать, там и попотеть придется.

Через пять минут, пока я завтракал бутербродом с российским сыром и докторской колбасой, подарком мрачного трижды генерала, на палубу выскочил мужик в дырявой черной одежде с лысой немытой головой и похмельной трехдневной щетиной — ну вылитый бомж из колхозной подворотни. Не знал бы его высочества поближе, прогнал бы вон. Шейх сверкнул кофейными очами, мы вскочили в вертолет и отбыли в сторону гор.

На вертолете, затем на такси от города, что раскинулся у подножия скалистых утесов, мы добрались до козьей тропы, что вела сквозь щели и прорубки в горах прямо вверх, в те самые небесные высоты, что так притягивали нас. Не сговариваясь, мы с Саидом упрямо, молча, пыхтя и утирая пот со лба ступали по горной тропе все выше и выше. На ровной площадке, высеченной в скале, мы остановились. Сверху до нас долетел приглашающий звук, то ли человека, то ли птицы, то ли… духа гор. Нам под ноги опустилась сеть, голос сверху велел забраться внутрь, что мы и сделали, кряхтя от смущения и усталости. Цепляясь руками за веревки грузовой сети, мы замерли. Невидимая сила подняла нас вверх. Медленно угрожающе раскачиваясь внутри веревочной сети, мы рассматривали вид с высоты на открывшуюся долину, частично укрытую туманом. Наконец, подъем завершился, нас руки монаха подтащили внутрь скальной выемки, и мы вылезли из сети, встав на ноги. Обернувшись назад, мы увидели еще более обширную панораму, раскинувшуюся у подножия утеса, на котором мы оказались. Молодой монах, заметив наш страх вперемежку с восхищением, взял на за руки и повел вглубь скалы, где в темноте каменной щели угадывался проход со ступенями, ведущими вверх.

— Отец настоятель велел встретить вас и разместить по кельям, — сказал по-русски монах.

— Вы что же, знали, что мы поднимемся в ваши метеорные высоты? — спросил я.

— Настоятель знал, — кивнул монах, — а мне только что велел встретить. — Видя наше смятение, он едва заметно улыбнулся и добавил: — Тут всё не так как там, внизу. Не удивляйтесь ничему. Пойдемте.

Нас поселили в разные кельи, по двум противоположным сторонам света, меня на восточной стороне, Саида — на южной. Выйдя из келий, мы с Саидом встретились на смотровой площадке со скамьей в глубине, под висячим выступом скалы.

— Видишь, как здесь здорово! — восклицал Саид, показывая на долину в туманной пелене, в которой утопали дома, горы, дороги. — А ты не хотел идти со мной. Русский монах обещал научить меня молиться, сказал, что мне откроются великие тайны.

— Хорошо, — пробурчал я, — только ты бы поумерил свои восторги. Здесь так не принято. Слышишь, какая тишина? Учись молчать — это целая наука.

— Ты-то откуда знаешь! — вздохнул шейх и осекся.

— Я же русский, — пояснил я полушепотом. — А нам это с молоком матери, с верой отцов приходит. Да ты не волнуйся, здесь и тебя вылечат, и меня… Оба отсюда другими выйдем.

— Да-а-а-а, хорошо тут, лепо! — неожиданно протяжно выдохнул Саид. — Хочется молчать и плакать.

Ничего себе! Парня проняло. То ли еще будет, ой-ёй-ёй…

Саид захотел осмотреть мою келью. Убедился в аскетическом подобии со своей и успокоился. Сел по-арабски на каменный пол, замер, слегка всплакнул. Я по привычке молча предавался Иисусовой молитве.

Послание

Неслышно, в открытую дверь вошел давешний монах.

— Ваше сиятельство, мне велено передать вам послание.

— Вы уверены, что мне? Кто велел?

— Там все написано. — Монах протянул мне запечатанное в конверт письмо. Взял за руку шейха и молча вывел из кельи.

Вскрыл обычный почтовый конверт, извлек тетрадный листок, исписанный карандашом.

«Ваше сиятельство, брат наш во Христе Николенька!

Называю тебя таким образом, потому что служение твоё в качестве опричника предполагает как дворянский, так и монашеский образ жизни. Такова воля Божия. Мне дозволено восстановить наше ратное дело, а тебе продолжить среди таких как ты православных мужей.

Сейчас ты находишься в келье, где я имел честь встречаться с Благороднейшим человеком. От него и получил благословение. Не удивляйся тому, что встреча состоялась в таком необычном месте. И он и я — мы оба — вынуждены скрываться от преследователей, которым неймется уничтожить и нас и саму идею последнего земного царства.

Как и ты, я оказался в этом сакральном месте, под куполом небесным, необычным способом. Сначала меня, подобно Антонию Римлянину, Провидение перенесло с Валаама на Афон, затем тот монах, который передал письмо, помог подняться на Метеору. Сам я по немощи ни за что бы не смог. Так случилось, что в то время наш Благороднейший человек молился тут, а я удостоился высокого с ним общения.

В тот миг я понял, что все мы связаны в одну цепочку, и обязаны служить ему, сколько хватит сил. Нам открылась та осиянная божественным светом Святая Русь, словно сошедшая с Небес на время, чтобы призвать и поднять святых и спасенных к Престолу Божиему.

Здесь, в этом благословенном поднебесном месте, и ты, Николай, получаешь благословение от державного воителя через меня, убогого монаха Варлаама.

Еще о том, что нам открылось. Читал поди у Петра апостола: «Не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медлением; но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб» — так и доселе. Апостолы во дни жизни своей ожидали Второго пришествия Христа, а не дождались. Вполне возможно, что и нам не дожить до великих событий, предсказанных святыми отцами. Посему — терпение, надежда, постоянная готовность принять всё, что даст нам Господь, хорошее или плохое.

Тебе не стоит бояться и переживать о чем-либо. Когда ты живешь под благословением, когда над нами Господь простирает указующую десницу Свою, всё нам, любящим Бога, споспешествует ко благу. Благослови тебя Господь.»

С минуты получения послания отца Варлаама, с нами стали происходить события, сакрально ведомые Промыслом Божиим. Во время непрестанной молитвы вспыхивали знаки из будущего, пророчества из нашей текущей жизни и прошлой, родительской и прародительской. Вроде место здесь недоступное для туризма, но и сюда проникали мирские.

Был у меня в гостях подобный мне военный, прошедший, казалось бы, все горячие точки, но убедившийся в бесполезности огня и меча, вставший на путь смиренной молитвы. Ему удалось выразить простыми словами глубочайшие истины, правда, для чего пришлось потерять руку, быть израненным и контуженным — но какое спокойное мощное смирение удалось ему стяжать.

Запомнился парень по имени Гриша, лет с пятнадцати посвятивший себя поиску любви. Он перечитал сотни книг про любовь. Заводил романы с достойнейшими девушками. Объездил и обошел все доступные для паломничества монастыри и самые отдаленные приходы. Съездил на войну, получив серьезное ранение. Изучил духовные книги всех так называемых религий. Что интересно, Библия в его руки попала последней, но и эта великая книга только указала путь, на котором можно найти любовь, но не дала конкретных рекомендаций. И вот однажды Григорий попал в ад, причем в такой последовательности: тьма кромешная, червь неусыпающий и наконец — геенна огненная.

Выбравшись из геенны, где он по ощущениям пробыл несколько лет, сей искатель истины понял, что любовь — это сам Бог. Только Он спасает от адских мучений и дарует человеку блаженство царствия небесного, где всё — любовь, а тамошние резиденты живут в блаженстве любви, что для них норма. За эту простую мысль парень одной зимней ночью был восхищен туда, где побывал апостол Павел, и как тот «восхищен был до третьего неба. …восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать» (2 Кор.12:2). Ну и как апостолу, ему «чтобы не превозносился чрезвычайностью откровений, дано жало в плоть, ангел сатаны, удручать, чтобы не превозносился» — с этими словами Гриша приподнял рубашку, открыв моему взору глубокие уродливые язвы, покрывшие живот и грудь до горла. Парень тот сиял, как начищенный латунный тазик для варенья.

Гриша стоял, задрав рубашку выше глаз и не видел, как подошел Саид. К тому времени шейх довольно свободно изъяснялся по-русски. Он стоял, как громом пораженный, глядя на уязвленное пузо с восхищением. Он вдруг запричитал:

— Ай-вай-вай, а меня господин Настоятель гонит отсюда. А я хочу здесь остаться навсегда!

— Это кто? — спросил Гриша, указа подбородком в сторону незваного гостя.

— Да так, обычный шейх, — пояснил я. — Нефтяной миллиардер, наследный принц и всё такое. Отзывается на имя «Саид, ты зачем убил моих людей».

— Слышь, дядя миллиардер. — усмехнулся Гриша, — дай мильончик! А?

— Дам, — пообещал шейх. — Могу и два, и три, если хочешь. Мы же теперь эти… братья навек!

— Эй, вы что, с ума съехали? — возмутился я. — Гриша хочет погибнуть навечно, а шейх головы лишиться?

— Да я пошутил, — успокоил меня Григорий. Хлопнул себя по животу и выпалил: — Вот мои миллионы! Других не надо.

— А я нет, — сокрушенно завертел головой Саид. — Может поэтому настоятель и гонит меня домой?

— А что он тебе сказал? — спросил я. — Как обосновал?

— Сказал, что каждый должен быть на своем месте. Мое место — не в этой пустыне, а в той, что дома. Слушай, барон, почему тут пустыня? Где жаркое солнце, где песок, верблюды?

— Здешняя пустынь — не для верблюдов с караванами и вышками нефтяными, а для уединения и молитвы, — сказал Гриша.

— А твое место, вашвысочество, — сказал я с легким поклоном уважения, — у престола. Вот придет время, сделают тебя королем, станешь нести народу свет и любовь. В нашем понимании. Может, тебе предстоит спасти души и жизни миллионов соотечественников. Так что, делай что велено, возвращайся на яхту.

— Тогда приглашаю вас всех ко мне на борт! — включил принца Саид. — Обещаю королевский прием!

— Телефончик оставишь? —ехидно выпалил Гриша.

— Эй вы, — проворчал я. — А не пора ли нам на молитву? Что-то мы развеселились не по чину.

Принц с Гришей вернулись по домам. А я остался еще на время. Мне-то настоятель покидать обитель не велел. На вопрос, а мне когда и куда, опытный монах только загадочно улыбался в седую бороду и опускал очи прозорливые.

И вот однажды, когда я уж совсем потерял счет дням и годам, случилось нечто особенное, что запомнится на всю оставшуюся жизнь.

В мою келью вошли трое. Первым — настоятель, за ним следом архимандрит с панагией на груди, а третьим вошел схимонах в соответствующем одеянии, весь в крестах, с куколем, скрывающим лицо тенью. Не помня себя от страха, я пал гостям в ноги. Настоятель обошел с кадилом по кругу, двое следом за ним, я так и лежал мордой вниз. Наконец архимандрит поднял меня с пола, сунул панагию под целование, перекрестил. Схимник положил руку мне на макушку, прошептал молитву, перекрестил и первым вышел. Следом за ним — архимандрит с настоятелем. Я было подался пойти за ними, но настоятель жестом остановил меня и вернул в келью.

— Кто это был? — спросил я настоятеля.

Вместо ответа, он протянул мне запечатанный сургучной печью конверт. Благословил вернуться домой, но конверт вскрыть только по возвращении домой. Обойдя поднебесный монастырь, замерший в молчании, взглянув на долину с высоты птичьего полета, да и пошел на снижение, по горным тропам, ущельям и каменным серпантинам. Письмо жгло мне грудь, где в кармане пиджака похрустывал конверт, запечатанный сургучом. Иногда мне жуть как хотелось его вскрыть, но во время снижения самолета на родную землю, вдруг пришло озарение — да знаю, что там написано, кем и о ком.

Оглавление

Грани спецназа. 1

Будни палача. 1

Великая чистка. 9

Как теперь-то воевать. 11

Операция по внедрению.. 13

По лабиринтам генотипа. 17

Прыжок в поднебесье. 26

Послание. 27

Глава 5

Домой, домой!

Вернувшись домой, я дома не узнал. Во время пребывания на чужбине, у меня не было возможности узнавать новости. Те крохи, которые долетали до моих ушей, заставляли усомниться в их подлинности. Я даже радовался тому информационному молчанию, окружившему меня. Оказывается, можно прожить и так.

Что же произошло на Родине? Многие стали носить на лицах медицинские маски, некоторые даже перчатки. Каждый день передавали сводки о тысячах заболевших и умерших от ковида. Требовали немедленно вколоть себе какую-то подозрительную химию. Вялотекущие боевые действия по границам России, то там, то сям, на радость военным и тем, кто на войне зарабатывал, превращались в нечто активное, что стали называть «третьей мировой». Что характерно, сотни тысяч заболевших от ковида, сначала превратились в тысячи, затем в сотни, а потом и вовсе пандемию отменили. Стали говорить о вреде вакцин и тысячах умерших от «ядовитой жижи».

Судя по тому, что гиперзвуковые ракеты стали управляемыми, старичку, бывшему у меня в гостях, удалось найти возможность «подружиться с плазмой» и пробиться командам с земли к системам управления полетом ракеты. Жаль, что разработчиков чудо-оружия по привычке засекретили, мне хотелось пообщаться с ними. Интересно, поняли они, Кто помог им разгадать тайны плазмы, чтобы и впредь обращаться за помощью к т.н. «вселенскому разуму».

Всё что мог, узнал из новостей интернета, буквально за пару часов. И тут, как в кино, пропищал птичкой звонок входной двери…

И на пороге моего дома появился Юра-малый. Конечно, он повзрослел и превратился в здоровенного мужика, очень похожего на отца, разве только без следов последствий алкоголизма.

— Да ты не думай, я не в обиде на тебя, — успокоил меня Юра. — Прав оказался и мой отец, воспитавший меня в экстремальных условиях предвоенного времени.

— Ну и чем же ты сейчас занимаешься? — спросил я.

— Встал на место отца, — сообщил он. — Ты небось еще не узнал всех новостей?

— Ждал кого-то вроде тебя, — признался я. — Так что у нас произошло?

— Куратора устранили, — стал он загибать пальцы. — Поэтому секретку максимально повысили. Аллу отправили на войну в качестве тренера спецназа. Я так думаю, чтобы ее там удобней было устранить. Твоего Батю услали на Дальний восток приходским батюшкой. Кто еще? Нелегал в отставке умер естественной смертью. — Юра печально улыбнулся. — Так что из прежнего состава, Николай, только ты да я.

— Так может, и нам с тобой на войну? — предложил я. — Раз тут делать нечего?

— Нам с тобой велено держать оборону дома и не высовываться до получения дальнейших указаний.

— Кем велено? Если никого не осталось?

— Кое-кто все-таки остался. — Юра упрямо мотнул головой. — Называть его приказано Генерал. Как я понимаю, у него прямой выход на самый верх…

— Это куда же?

— Это к тому Благороднейшему человеку, которому нам служить до конца жизни. Как мне намекнули, ты лично знаком с ним. — Юра достал из кармана пиджака толстый конверт. — Это твои новые документы. Тут паспорт на тоже святое имя только другие отчество и фамилия, ордер на новую квартиру, загородную дачу. Эта квартира продана, деньги перечислены на твой счет в банке. Автомобиль купишь сам. Вещей отсюда не брать, всё это подлежит сожжению. Всё, поднимайся, уходим. Сейчас на поезд, едем на море, загорать, купаться, кушать фрукты.

Когда мы с Юрой заняли места в поезде до Адлера, согласно купленным билетам, я вспомнил о конверте из Метеоры и наконец-то вскрыл его, сломав сургучную печать.

Прочел послание и погрузился в омут нахлынувших мыслей. Рука с листом бумаги непроизвольно опустилась. Текст, написанный ровным четким почерком инженера, растаял, трансформировался — и вот, извольте видеть, я словно в широкоформатном кино увидел самого себя, только со стороны. Снаружи.

Вот я в одних синих сатиновых трусах среди ночи вышел во двор. Глубоко вдохнул прохладный влажный воздух, поднял глаза к небу, до головокружения рассматриваю огромные звезды. Они весело мигают, медленно вращаясь по кругу вокруг одной самой яркой звезды, названия которой мне еще предстоит узнать позже, в школе, на уроках астрономии. От реки, там, за кирпичными домами, высокими тополями, от широкой реки, куда вечером, всё в алых блесках садится багровое солнце — тянет прозрачным туманом.

Эта чудесная, полная тайн летняя ночь окутывает меня плавным движением звездного кружения, гостеприимным теплом земли, шелестом листьев, шуршанием невидимых птиц в густой листве, лунным сиянием, ощущением абсолютной безопасности. Здесь я дома, свой среди своих, мне рады, меня окутывает материнская любовь бесконечно большой природы планеты Земля. Я кожей всего тела слышу её уютный шепот, чувствую касания невидимых ладоней, голыми ступнями утопаю в мягком ковре травы с редкими заснувшими цветами.

Наконец, я срываюсь с места и бегу по земле, по асфальту, поднимаясь всё выше н выше, летаю по кругу над улицей, над спящим городом, плечами касаясь ласковых звезд, животом — верхушек деревьев, пальцами ног — гладкой поверхности реки. Меня веселит и ободряет мой собственный смех, закипающий в груди, рвущийся из горла наружу, в эту великую тишину, окутавшую землю и небо. Наконец, я приземляюсь, шлепаю по тротуару домой, непрестанно оглядываясь, прощаясь благодарно с чудной ночью, мне надо спать, ведь завтра будет новый день, полный открытий, красоты, дружбы и любви.

Вот я с мальчишками иду, толкаясь и смеясь, с удочками и ведрами в руках. Мимо домов и кустов, вдоль металлических заборов и клумб с цветами — вниз к реке. За нами увязалась девочка Ира, впрочем, к ней никто не относится как к девчонке — она такая же как мы, также бегает и прыгает, лазает по деревьям и гоняет с нами в футбол-волейбол, зимой стоит на катке в воротах во время первенства двора по хоккею, а еще она здорово дерется, у нее железные кулачки и быстрый удар. Но все же Ира бежит с нами последней, чтобы не нарваться на злые издевательства наших лидеров — Васьки Большого и Юрика Мелкого — самых шумных и смелых, которые всегда начинают драки, затевают игры и разные пакости.

Только на берегу реки мы затихаем, забрасывая удочки, ожидая утренней поклевки. Вопли там и тут вспыхивают с выдергиванием рыбы из воды наружу, трепещущей, дергающей удочку. А когда солнце поднимается выше и клев прекращается, мы ножами разрезаем рыбки на кусочки, разбрасываем по мелководью и сквозь прозрачную чуть взбаламученную воду наблюдаем как из прибрежных коряг и водорослей выползают огромные серые раки, которых надо брать двумя пальцами сверху, чтобы не позволить им кусаться острыми когтистыми клешнями, которыми эти хищники могут при случае и пальчик откусить, как докладывает нам бывалый Васька Большой, по привычки выпучивая карие глаза, для устрашения нас, рядовых членов банды, отставить — команды. И тут Ира доказывает нам своё право на членство в мальчишеском сообществе, доставая из рюкзака коробки с бутербродами, пакет с помидорами и под общий восторг — трехлитровую банку с огненно-красным борщом, сваренным ее предобрейшей мамой. Мы к этому времени достаточно проголодались, набрасываемся на еду как тигры из цирка, что неподалеку, там на крутом берегу на краю парка, куда мы обязательно пойдем вечером.

Потом замелькали уроки в школе, соревнования по бегу и прыжкам в длину, кружки дома пионеров с моделями планеров и танков, посиделки в темноте фотолаборатории, где на белой бумаге, опущенной в ванночку с проявителем, проступают черно-белые изображения наших физиономий. Совместные походы в кино на «Спартака» и «Морозко», «Трех мушкетеров» и «Битва за Москву», а еще, конечно, «Ромео и Джульетта» и «Фантомас». Праздничные парады с плакатами и транспарантами под духовую музыку и поздравления из огромных динамиков, последующие праздничные застолья с уткой в яблоках и салатом оливье под шипенье шампанского и лимонада.

Потом экзамены, последний звонок, опять экзамены, курсовые, зачеты, проекты, лаборатории, сессии. Летние стройотряды, самостоятельные поездки на море с шашлыками и вином, пляжами и походами в горы.

Военная подготовка, присяга, стрельба из всех видов оружия, марш-броски с полной выкладкой в противогазах, учения, канонада из сотен орудий, штурм крепостей, подрыв мостов и укреплений. Участие в военных действиях, потери личного состава, ранения, контузии — и постоянное осознание смертельной опасности, и восторг победы со слезами на глазах.

Спецзадания в очень специальном подразделении, приказы на уничтожение и беспрекословное выполнение веления партии, правительства и твоей совести — и гостайна с молчаливым «так надо, сынок».

И свет невечерний, Божественный, пронзающий стрелой от крещенья в младенчестве до последнего дыхания, и совместное пение «Отче наш» и «Символа веры» в храме, и слезы покаяния, и Причастие Святых тайн, и сердечная пульсация Иисусовой молитвы, парализующее инфернальные воздействия — и всепобеждающая радость крепкой веры. И любовь Божественная, всё покрывающая, всё оживляющая. Спасающая.

И эта поездка в купейном вагоне поезда, следующего на юг.

Откуда мой таинственный автор, описавший всю мою жизнь?.. Откуда ему известны каждый мой шаг, каждое слово, помыслы и мечты, желания и боль, страсти и счастье? Кто он — отец, брат, воплотившийся ангел-хранитель — или всё это один огонь, пылающий в одном сосуде.

Такое чувство, что мы с ним — единое целое, одна душа, одна плоть. Ну да — и единый Бог... Видимо отсюда и наше сходство, наши боли и радость — наша единая несокрушимая любовь. Из одного Источника — наши сердца пронизывающая.

— Нам велено встретиться со священником, — сказал Юра, захлопнув складной телефон. — Игорь сказал, что у них тут такая традиция: сначала благословение, потом всё остальное.

— А мы, что уже приехали? — удивился я, не заметив, как быстро пролетело время дороги.

— Да, вот уже и платформа подъезжает, — кивнул за окно Юра. — А вон и наше авто на стоянке нас ожидает. Видишь, как тут всё четко!

Беседа с простым сельским батюшкой «на югах»

— Первое, что мы обязаны вместить в наш недалекий разум, это вот что: всё, абсолютно всё, что происходит на земле, под землёй, в нашей жизни и в жизнь всех людей, врагов наших и животных — вот это всё, происходит по воле Божией. Отсюда исходят самые верные выводы, аки лучи света из солнца, аки волны благодати от Источника ея.

— А вы того, не слишком обобщаете? — возмутился я. — Так можно и зло приписать Тому самому Источнику!

— Отсюда выходит, что нет никакого зла, — скучным голосом произнес Простец.

— И смерти нет? — иронично проскрипел я.

— И смерти нет, а только переход в иное «агрегатное» состояние. Там, за горизонтом земной жизни, всё самое интересное и начинается.

— И для тех, кто горит в огне геенны?

— Видишь ли, в геенне сгорают смертные грехи. Великий грешник, он ведь при жизни уже горит невидимым огнем и уже здесь жестоко мучается. Так что в аду он пребывает в привычном состоянии души. Впрочем, мы-то как раз несколько другие — нашего смиренного Бога Иисуса мы называем Спаситель. Он нас и спасает, по вере нашей.

— Ну хорошо, — взмахнул я рукой, — я здесь про войну. Давайте ближе к теме.

— Вот теперь, после сказанного выше, — Простой Батюшка улыбнулся в браду, — можно и про войну. Как мы с тобой выяснили, нет ни смерти, ни мучений, ни страха войны. Есть продолжение обычной жизни в несколько необычных обстоятельствах, как говорится, экстремальных. Хоть я бы и этого агрессивного понятия избегал. Потому что война внутри и снаружи человека происходит непрестанно, это наш традиционный образ жизни.

— Перед тем, как мы с принцем забрались в Метеоры, ко мне на судне подошел Смотрящий. Он следит за поведением «западных партнёров» и в случае чего воздействует на них словом. Как бы и мне такому научиться?

— Да и так умеешь. Разве только неплохо бы углубить и усилить веру в собственное слово молитвы. И не надо считать маловерие проявлением смирения. Ведь когда ты обращаешься к Всемогущему и Всеведающему, сам ты превращаешься в дитё малое неразумное. Тем самым доверяешь Господу действовать вместо тебя. Замещая свои слабые усилия всемогуществом Божиим. А слове «доверие», какой корень? Правильно — вера. Помнишь из жития Марка Афинского, как он мановением руки гору с места сдвигал, а потом возвращал на прежнее место? О чем он при этом спрашивал у аввы Серапиона? О том, есть ли такая же вера у христиан в миру. Видишь, опять вера. — Батюшка поднял глаза и спросил: — А разве, когда ты помогал ученому найти способ подружиться с плазмой, не тем ли занимался, что и блаженный Марк, двигая гору?

— Откуда вы знаете?

— Помнишь, разговор Штирлица с генералом в поезде насчет салями и коньяка в дорожной коробке? Они тогда согласились, что оба «хлебают из одной тарелки». Вот и мы с тобой, да и с тем твоим ученым — из одного источника черпаем необходимые сведения.

— Слушайте, батюшка, — подпрыгнул я, чувствуя, что сейчас уже можно. — Недавно смотрел фильм про «лучи смерти», которые одновременно изучали русский Филиппов и американский Тесла.Там было что-то про передачу энергии взрыва на расстояния в тысячи миль с помощью электромагнитного луча.

— Ну во-первых, Господь не позволил их изобретению дойти до практического применение в военной сфере. Идея насчет того, что люди, узнав об этом открытии, сразу прекратят воевать, по меньшей мере наивна и утопична. На смену идеи лучей смерти пришла атомная бомба. Тоже, конечно, для сдерживания и тоже, конечно, весьма сомнительная. Уверен, грохнут ядерной бомбой, но не по нам — Господь не позволит.

— Так я чего, про Смотрящего начал? — снова заёрзал я в предчувствии. — Как его величеству Слову встать на защиту Отечества? Простите за пафос.

— А это из «Иронии судьбы»: «Мы не будем полагаться на случай. Мы пойдём простым логическим ходом. — Пойдём вместе». Итак, чему нас учили в школе? А тому, что нет ничего атомарного и корпускулярного, а всё есть электромагнитное излучение.

— Что, именно так нас и учили? — изумился я.

— Не мешай течению мысли! — оборвал меня Простец, сдвинув брови домиком. — Что нам известно по этому поводу? Следи за пароксизмом логики вещей! Вишь, какие вумные словеса вспомнил. Итак, нумер два! Скажу сильно, но предельно ясно, и самое главное строго по-научному: «Всё это грубятина и пошлятина!» Теперь из «Гамлета» Вильяма нашего Шейк Спиира: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам». Готов?

— Как пионер! — отчеканил я.

— Что такое «другое», о чем догадывался принц датский? Правильно — благодать Божия! Это она, родная, является самой тонкой материей, всепроникающей и всюду благодействующей. Это благодатью, с помощью её носителя — слова Божия — сотворена вселенная, с человеком на ней. И прошу заметить, как только архангел Денница, сотворивший звездные миры, возгордился и потерял благодать, так и грохнулся в ад, и навечно потерял способность творчества. Так и доселе, с тех древних времен, всё в нашей жизни творится и управляется Словом благодатным, словом Божиим. А мы с тобой — убогие и неключимые рабы Слова, носимого Духом Святым и нас возносимого.

— Как-то не совмещаются в уме головы такие разнополярные понятия как «убогие» и «возносимые». Это как земля и небо. Как червяк и орёл.

— А это и не для «ума головы» — в этом месте чердачок свой выключи на время и позволь сердцу вникать в мистику процесса бытия. Во как!..

— Ну хорошо, — кивнул повинной головой, опустевшей мгновенно. — А как практически вести военные действия? С помощью слова?

— Во-первых, убедить себя в том, что ты червь и раб неключимый. Во-вторых, действовать только по послушанию. В-третьих, когда придет время наказывать врагов царя, чтобы рука не дрогнула. Понимаешь, о чем я? Как там у преподобного Серафима: «когда правая за Государя стоявшая сторона получит победу и переловит всех изменников, и предаст их в руки правосудия. Тогда уж никого в Сибирь не пошлют, а всех казнят — и вот тут-то еще более прежнего крови прольется, но эта кровь будет последняя, очистительная кровь, ибо после того Господь благословит люди Своя миром». Ну а пока!.. Молиться, жениться и плодить солдат и сестер милосердия, на смену, так сказать.

— Из чего следует, — продолжил я логическую цепочку, — что жить нам под гнетом безбожного большинства еще ого-го сколько.

— А вот это точно не нашего ума дело. Сколько нужно, столько и будем ждать, молиться и надеяться. И да поможет нам Бог.

Священник выдал фразу из молитвы на сон грядущий, которая меня ставила по стойке «смирно», так мне нравилась:

— «Идеже присещает свет лица Твоего» — это фраза из молитвы вечернего правила, которая означает «там, где сияет свет лица Твоего». Тут нужно очень хорошо подумать и выслушать то, что сии слова дают нам. Вот смотри!..

Что дает власть над людьми. Верней – кто? В одном случае, как у «трижды генерала» —враг человеческий для творения зла, в другом, как у дяди Васи, ввиду его немощи и сопутствующего смирения – Всемогущий по любви к человеку.

Здесь великая тайна, мало кому известная, мало кем постигаемая – именно ввиду гордыни, впитанной с молоком матери («се бо в беззаконии зачать есмь, и во гресех роди мя мати моя» Пс.50). Только в сознательном возрасте человек света большими трудами и страданиями избавляется от врожденной гордыни, замещая эту погань в душе – смиренной любовью. Так солнечный свет весной изгоняет зимнюю тьму. Так Бог, простирая руки Свои к человеку, зовет: «придите ко Мне все труждающие и обремененные и Я успокою вас».

Возможно ли это, чтобы Господь, бесконечно любящий человека, оставил любимое дитя? Ведь Он сознательно пошел на страшные мучения ради того, чтобы искупить Своей жертвой все грехи человека. Самое страшное в том искуплении было то, что Иисус был безгрешен и страдал невинно за грехи людей, которые по большей части даже и не поняли не оценили той великой жертвы! Из книги Иова мы узнаём, что Бог каждый день созывает ангелов для доклада — как там мои человеки? А ведь Богу известны не только слова и деяния, но даже самые потайные помыслы каждого. Так для чего этот ежедневный дозор? Не для того ли, чтобы и ангелы – света и тьмы — сознательно соучаствовали в сотворении воли Божией.

Так и мы, воины света, уподобляясь ангелам в сотворении, должны сознательно идти по пути, «идеже присещает свет лица Твоего» и, как бы это не выглядело сурово или негуманно, уничтожать врагов Божиего помазанника, последнего Удерживающего человечество от адского всесожжения. В этом и состоит основная задача современной опричнины.

Батюшка встал со стула, развеваясь рясой пересек комнату по диагонали, замер, подумал. Еще подумал, покрутил пальцем у виска, выдохнул:

— Николай, прошу послушать меня и оценить идею. Сам понимаешь, нагрузка от военных действий лежит на каждом гражданине, но неравномерно. Кто-то изнемогает на краю возможности, а кто-то во всеуслышание говорит, что он лично к войне не имеет отношения. Первым нужно помочь, вторых — заставить. Насчет «заставить» ты вникаешь, про кого это?

— Кажется да. Только я предлагаю расширить палитру с двух, хотя бы до пяти. То есть, кроме патриотизма в его чистом смертельно опасном виде, нужно добавить волонтеров, ученых, испытателей, ну и средства медиа-поддержки, называемой в народе пропагандой. Туда же добавить современное монашество, писателей, поэтов, музыкантов. Видите, как сразу палитра заиграла сочными жизнеутверждающими красками. — И после паузы: — А что касается «заставить», так это дело опричников!

— А ну да, это же твое родное, так сказать. — Закивал батюшка. — Вижу, ты меня понял, идею оценил, так что с тебя — развитие и доклад.

— А это еще кому?

— Тому самому. — Простец как-то загадочно, и вовсе не по-простому, указал пальцем на потолок.

— Думал хотя бы тут, в преддверии новой жизни, не будет этих отчетов, докладов, пленумов… Хотя… Ладно, попробую. Советчики у меня будут? Надо же с кем-то присоветоваться.

— Конечно! — Батюшка показал пальцем на окно. — Игорь. Ты его должен знать.

На улице, залитой ярким южным солнцем, меня встретили двое.

— Так это ты у нас Игорь? — спросил я, ткнув указательным пальцем в живот мужчине. И чуть его не сломал. — Ты пресс каждый день качаешь? Предупреждать же надо.

— Я, — он протянул мне руку. Я пожал ее осторожно. — А ты у нас Николай — укорачиватель супостатов?

— Уже и об этом доложили. — Закрутил головой сокрушенно.

— Так нас мало, и о каждом положено знать всё.

— Слушай, Игорь, — медленно произнес я, копаясь в памяти. — Так это ты у нас писатель? Твою фотку видел на обложке книги?

— Угу, — кивнул он отрывисто. Показал пальцем на соседку. — А это наша Елена прекрасная. Знакомься.

Я пожал даме ручку, Лена чуть заметно присела, отставив руку, намекая на книксен.

— Батюшка тебе случайно про создание семьи не говорил? — сощурившись поинтересовалась красавица. — Это его любимая тема.

— Говорил, как же… — признался я со вздохом. — Только должен признаться, у меня по этому вопросу полный зеро. Впрочем, уверен, вам и об этом доложили.

— Есть немножко, — призналась Лена о разглашении личной информации. — Но нам с Игорем можно.

— Ладно, ребятки, — встрял Игорь, — вы тут продолжайте спариваться, а мне нужно по делам. Коля, в твоем телефоне есть мой номер. Звони. — Вскочил на сиденье джипа-кабриолет, взревел мотором — да и был таков.

— Чувствуешь, Коля, насколько закоренелый холостяк твой будущий коллега?

— Насколько я помню из его книг, — напомнил я, — Игорь не раз и не два писал о сумасшедшей любви. И довольно жизненно, как о себе самом.

— Вот-вот, «как о себе», — улыбнулась Лена. А что было у него на самом деле, никто не знает. Только догадываемся. Писатель!.. Так, ладно! Пока мужа нет, пока он на самом верху, позволь мне предложить твоему вниманию одну кандидатуру.

Мы сбежали от жары в кафе, заказали мороженое. Выждав драматическую паузу, Лена лизнула с ложечки мороженое и приступила к допросу.

— Слушай, а что у вас с Аллой? Ты прости что я так запросто.

— А ты уже и про нее узнала?

— Не только узнала, но и встречалась. Она же на Донбассе, в школе спецназа. Там и встретились. И она о тебе кое-что сказала.

— Слушай, Лена, — сказал я с упреком, — не надо об этом. Все-таки гостайну еще никто не отменял.

— Во-первых, это давно не тайна. А во-вторых, Аллочка в тебя влюблена. Поэтому и интересуюсь.

— Не было никакой влюбленности. Только игра на публику. Обычная дезинформация с прикрытием.

— Во-первых, признайся, какая тебе нужна жена?

— Да обычная — верная, заботливая, чтобы детей любила, ну и неплохо, чтобы еще, конечно, симпатичная. Твое мороженое совсем растаяло. Давай ближе к теме.

— Есть у меня подруга! Именно такая. — Она закатила глаза, вспоминая образ подруги. — Тихая, скромная, заботливая, детки и раненные бойцы от нее без ума. И еще красивая, как киноактриса. И такая же талантливая. Во всём!

— Слушай, Лена! — остановил я поток сознания. — А ты уверена, что говоришь о живом человеке? Может она ангел?

— Видишь ли, Николай, — продолжила она уже спокойно, — мы с ней вместе в подвале бомбежку пережидали. Вместе родителей хоронили, медсёстрами служили. Так что, сам понимаешь, гламуром тут и не пахнет. Зато слёз, страха от бомбёжек, гноя боевых ран, криков от боли молодых солдатиков, когда им ноги-руки ампутируют без наркоза — этого ужаса, по самое нехочу! Поэтому мы с ней ценим простую мирную жизнь. И людей добрых, отзывчивых…

— Это конечно, меняет картину. И многое объясняет. Когда такое слышу, особенно от девчонок, готов за них, за одну улыбку, за каждую слезинку — огнем и мечом, с крупнокалиберным пулеметом в руках всю эту подлую нежить по земле раскатать. Ох, прости! Мне же нельзя… Только недавно очистился, и снова накатило.

— Это нормально, — успокоила она меня, положив руку на мой сжатый кулак. — Это у всех психически здоровых людей. Синдром ветерана.

— А мне только что батюшка напомнил, что у нас впереди еще много всего военного будет.

— Вот поэтому он и предлагает создать семью. Знаешь, когда рядом любимый человек, живая душа, которая прошла через войну — это успокаивает и бодрит одновременно. Помнишь мальчика из «Доживем до понедельника»? Это его замечательное «Счастье — это когда тебя понимают».

— Так это… — замялся я в смущении. — Как мне с твоей девушкой-ангелом встретиться?

— А она здесь, — улыбнулась Лена. — Я ей устроила отпуск на море. А то ей там не до отдыха. — Кивнула она за спину, назад, откуда она и сама недавно приехала. — Кстати, зовут ее Мария. Нравится?

— Еще бы!

— Тогда поднимайся. Едем знакомить тебя с моей боевой подругой. Времени у нас с тобой в обрез.

Мы подъехали к набережной, я вышел из машины и встал ближе к морю, вцепился в ноздреватый камень парапета. Лена указала на выходящую из моря пловчиху, но я узнал ее и без подсказки.

Такое со мной случилось впервые. Ну что такого, спрашивается? Девушка в струях стекающей воды по солнечной дорожке выходила из моря. Только вдруг в этой фигурке растворилась вся красота земноводная, неземной силуэт в мгновенье, растянувшееся до бесконечности, впитал все сияющее великолепие огромных стихий неба-воды-и-солнца. Все кроме нее исчезло, в груди проснулись аккорды Второго ноктюрна Шопена, которым терзала мой слух соседка сверху, повторяя мелодию снова и снова, готовясь к экзамену в музыкальной школе. И вот он сам зазвучал, всплывая из глубины памяти, успокаивая и одновременно возбуждая все лучшее, что осталось в душе под спудом прошлых агрессивных событий, возвращая в солнечное весеннее детство.

Мария, кажется так ее зовут, обычная девушка в скромном закрытом купальнике в тот миг, в те минуты, месяцы, годы, — несла в своем сердце и счастье девичества, и пронзительные вопли молодых солдатиков, которым без анестезии ампутировали вчера еще сильные руки-ноги, сегодня израненные, изуродованные ошметки окровавленной обожженной плоти; и её ласковые слова утешения, хоть у самой сердце разрывалось от страха, а лицо обливалось слезами. Сколько же боли, мучений, сострадания пронзили эту девушку, такую внешне спокойную, улыбчивую, чистую… Как ей удалось выйти из того ада так же спокойно, как сейчас из морской воды, и не растерять девичьего восторга от всего красивого и светлого, что еще осталось на этой изуродованной израненной земле.

…Как всегда или почти всегда в моей непутевой жизни, меня вырвали из прекрасного мгновения грозные слова приказа немедленно прекратить созерцания и сей же час сесть в машину и проследовать в ставку командования.

Уже в машине рядом с Юрой я позвонил Лене. Поблагодарил за такое хоть и одностороннее, но пронзительное знакомство с Марией. На что Лена буднично так выдала, что Маша в последний раз окунулась на прощание и уже собралась и готовится сесть в поезд, чтобы вернуться домой, на войну. Я сказал… Я умолял Лену познакомить нас по-настоящему… Под саркастическую улыбку Юры я кричал в микрофон, чтобы она сказала, что я Марию уже люблю и сердцем чувствую, что у нас одна душа и одна судьба. Уж не знаю, сумеет Лена передать подруге мои слова как надо, но во всяком случае, обещала. А Юре сказал, если увижу еще раз эту его наглую улыбочку… Он все понял и попросил прощения.

Как же всё у меня не так как надо, как хотелось бы, как требует сердце, израненное кровью и страхом врагов. Впрочем, верю, всё будет так, как надо, как велит Бог… и командование.

Теперь генерал

Юра довез меня до пограничного блок-поста. Дальше везли в машине молчаливые мужчины. Потом пешком через туннель в гору — и вот я вышел к солнцу, среди синих гор к подножию дома, впечатанному по самый фасад в отвесную скалу. Несмотря на встроенное положение, здание представляло собой сооружение, наполненное светом, льющимся из окон сверху, сбоку и даже снизу.

Навстречу вышел незнакомый седой офицер в полевой форме с тремя генеральскими звездами на погонах. Он крепко пожал мне руку и пригласил войти в кабинет, одна стена которого выглядела нетронутой человеком скалой. Не успел подумать о том, как его называть, как он сам, по традиции, прочел мои мысли и представился:

— Да, я тот, кого называют Генерал.

С этой минуты в моей жизни начался новый этап. Нечто подобное я предчувствовал еще в поезде. С каждым промелькнувшим километровым столбом нарастало ожидание перемен — к лучшему или более опасному, но точно — новому витку, не только карьеры моей, но и страны в целом.

— Времени у нас маловато, — проговорил Генерал хрипловатым голосом, поглядывая на командирские платиновые часы, — поэтому буду краток. Тебе наверняка известна система дублирования, принятая в системе безопасности с давних времен. Тебя вели к этому этапу опытные кураторы. Мы считаем, тебе пора!

— Готов к любому заданию! — рявкнул я шепотом, сев по стойке смирно.

— Да-да, — улыбнувшись кивнул собеседник. — Это у тебя от деда-гвардейца. Он примерно также отвечал Венценосному, призвавшему его во время Крестного хода. Как сам понимаешь, у тебя это от генетики, памяти предков. — Он вызвал по селектору куратора, вошел старичок, Генерал продолжил: — Тебе, Николай, надлежит стать генералом, пока с одной звездой, то есть генерал-майором. Ты уже достаточно «засветился» на международном уровне, поэтому станешь «одним из…», то есть дублером. Также как в Европе, тебе предстоит вжиться в роль эдакого любимца фортуны. Будешь на виду, поэтому веди себя естественно, как положено человеку с широкой русской душой. Этот статус позволит составить план действий, для чего лично собери разведданные на всех уровнях. Потом обсудим. Детали тебе объяснит куратор. А сейчас простите, у меня дела. — Кивнул и удалился в одну из дверей.

Дальше — всё по обычному шаблону: китель парадный и полевой, костюм темно-синий и песочного цвета, обувь трех видов, бронежилет и оружие трех видов. Автомобиль мрачного цвета, такой же марки, но цвета белой ночи. Водитель-телохранитель, в моем случае Юра-малый. И конечно документы. Жильё — дом о двух уровнях на лоне в лесу и в горах, апартаменты в пределах Садового кольца и на море, номера в гостиницах — всё под управлением конторы. Средства практически неограниченны, так же и полномочия. Ладно, не впервой, подумал я.

И я поехал. Караваном из трех автомобилей для встреч на разных уровнях, в разных ситуациях. Первую встречу провел с офицерами-ветеранами. Вот где услышал отборные ругательства в мой адрес. Меня приняли за представителя верховного командования. Пришлось объяснить, кто я и каковы границы моих полномочий. Эти офицеры не стеснялись в выражениях, поэтому пришлось настойчиво их успокаивать, чтобы извлечь из общения максимальную пользу. Посетил линии боевого соприкосновения по оси центр-юг-запад. Там народ был потише. Создалось впечатление, что они и слова лишнего остерегаются сказать. Говорил с рядовым составом, с мирными, не пожелавшими оставлять дома. Почти все ожидали поворота военных действий в сторону активизации, в сторону победы. И эти простые люди, косясь на мои генеральские погоны, бросились обвинять меня в том, что мы позволили врагу окопаться, обучиться, получить огромное количество оружия.

Мне в лицо смеялись даже дети, когда я говорил, что нас обманули — да кто вы такие, если вас можно так тупо обмануть. И всё чаще и громче звучали слова «договорняк», «миллионы на крови», «предательство». Православные говорили о необходимости прихода царя, о настойчивых молитвах Богу о даровании Победителя, но звучали и слова о том, что мало мы еще получаем наказаний за наше маловерие, за сквернословие, за миллионные выплаты воинам вместо всеобщей мобилизации, и реализации лозунга «всё для победы». Чем дальше я удалялся от линии фронта, тем чаще и агрессивней получал нападки за «моё чистоплюйство», обвиняли также в том, что «мы там все наверху надеемся на возвращение довоенной сытной жизни»… Я выслушивал эти незаслуженные упреки, смотрел в глаза простым, и не очень простым, людям — испытывая горький стыд. Думал, вот приеду к своим, доложу обстановку в стране, руководство конечно сделает нужные выводы — и ничего не изменится.

…Пока мне на развяжут руки, пока не позволят стать опричником на самом деле, то есть, очищать страну от предателей, торгашей смертью, окопавшихся «ждунов», притихших до времени; тупых чинуш с их традиционным лозунгом «а что мне за это будет?» и «как бы чего не вышло».

Буду упрямо говорить о том, что спасение каждого человека, равно как и всего народа, происходит в синергии, то есть в тесном взаимодействии Бога и человека. Стану талдычить с утра до вечера о том Господь Бог уменьшил Своё всемогущество на размер нашей свободы воли. Потому и без нашего участия Господь Бог не может позволить Себе устроить нам победу над врагом, именно из любви к Своему любимому созданию, к Своим детям. А наше участие вот оно: крепкая вера, дела веры — пост, молитва, послушание, смирение и непрестанная борьба со страстями, гордыней, теплохладностью.

По возвращении из командировки, по ощущениям весь оплеванный, сел за отчет.

Так, кратенько и ёмко, все еще тая в душе обиды снизу и неприятие реального положения дел сверху.

Общество, в котором деньги превыше морали, обречено. Таким образом, стимул в виде прибыли исключается из системы управления.

Военные действия не могут сопровождаться торговлей стратегическими товарами с врагом. Наживание прибыли на торговле оружием, нефтью, технологией, человеческими органами — должно караться по мере выявления, публично.

Ядерный щит должен быть щитом от смерти наших воинов, а не бездействующей угрозой врагу. Те, кто отказываются от применения ядерной и сопоставимой конвенциональной мощи по назначению — предатели, наказуемые публично.

Военные действия в ментальной области должны вестись согласно воинскому уставу, то есть на опережение, активно, с освобождением от интеллектуального балласта с непременной заменой свежими силами, не пораженными проказой либерализма и коррупции.

Обещанный Главнокомандованием удар по центрам принятия решений из области угроз и мечтаний необходимо перенести в область реальности. Подготовкой к этому акту должно быть опять же обещанное предупреждение необходимое для эвакуации мирного населения и перемещение ракетного оружия противника на расстояние не менее тысячи километров от наших государственных границ. Срок — трое суток с момента объявления ультиматума. Что или кто не успел — подвергается уничтожению.

Отговорки вроде «в связи с нашими вышеозначенными действиями может начаться третья мировая война» или «мы же не такие, мы гуманные» — неприемлемы. Затягивание военных действий, необходимое для извлечения прибыли торговцами смертью при необоснованных потерях вооруженных сил и мирного населения, должно быть немедленно прекращено, виновные наказаны.

Завершив последнюю строчку, распечатал на принтере Документ, закрыл компьютер, сел в автомобиль и отправился в горную ставку Генерала.

На моем пути вырос Куратор. Он категорически запретил мне встречаться с Генералом.

— Ты что же, думаешь, у него только и дел, что читать твою писанину? Так знай, ты один из многих так называемых экспертов. Чтобы серьезно проанализировать реальное положение в стране, необходимы сведения от нескольких различных разведчиков.

— Значит, зря мне пришлось встречаться с сотнями воинов, обычных людей, раненными бойцами и родичами убитых?

— Нет, не зря, — кивнул Куратор, охлаждая мою горячность. — А теперь скажи, ты знакомился с военными и политическими аналитиками? Я имею ввиду тех, кто на виду, тех, с кем встречались самые главные командиры.

— Конечно! — кивнул я порывисто. — И они, эти десяток-другой самых серьезных аналитиков, согласны со мной.

— А не заметил ли ты, дорогой друг, как в последние дни изменилась их точка зрения? Совсем недавно они возмущенно требовали ударить по врагу в самом их логове, разнести в пух и прах столицы, базы и штабы супостатов. Как это у них было — показать наш звериный оскал. — Он вскинул на меня спокойный взгляд пронзительных усталых глаз. — И что? Куда подевалась их так называемая агрессивная риторика?

— Я так думаю, вызвали их «куда надо», — сказал я задумчиво. — И там объяснили, что если не успокоятся, то их могут и «за дискредитацию и так далее» лишить возможности выступать и зарабатывать серьезные деньги. Ведь гонорары у них ого-го какие, а толку от них!.. Все равно те, кто решает кому жить, а кому не очень, по-своему сделают.

— Конечно, возможен и такой вариант. Ну ладно наши чиновники по старой памяти требуют «не раскачивать лодку», не пугать население. А ты не помнишь, как менялись мнения крупных зарубежных политиков после их встречи с представителями разведок вражеских стран? А не находишь ли ты, дорогой товарищ, что во всей этой ситуации прослеживается воля Божия. Как говорил святитель Игнатий перед революцией семнадцатого: «Не покусись остановить всеобщее отступление своей немощной рукой». Ведь по большому счету, мы все наказаны — мы сами, да и супостаты — за неверие, предательство, сребролюбие и так далее. — Куратор встал и уже прощаясь сказал: — Твои записи я, конечно, доложу на самый верх. Он у меня был еще до твоего приезда. Приложу также свои наблюдения за твоими встречами, свои выводы. Ты же пока отдыхай. Кстати, можешь продолжить аналитику с учетом сказанного и полученных новых сведений и наших вводных. Честь имею!

Однако, встреча с Генералом состоялась — совсем не так, как я предполагал. Этот простой и вместе с тем великий человек, офицер, сам появился на пороге моего кабинета в горной ставке, где я под надзором Куратора писал и расписывал свой первичный доклад. И опять встреча эта несла в себе огромную созидательную силу, во всяком случае, для меня.

— Вот, что тебе Николай, необходимо сделать. Прости, я, как всегда, ограничен во времени. Сам понимаешь, мы все стоим «в начале славных дел», при этом, признаюсь, верных людей не хватает. Поэтому к тебе особое задание. С твоим докладом я ознакомился. Распространи его до уровня докторской диссертации, а может быть даже доктрины. Сам понимаешь, нынешние аналитики, политики, военачальники — народ по большей части неверующий, а если и называют себя верующими, то у них в головах и сердцах — такая мешанина, о которой в свое время говорил святитель Игнатий: винегрет из христианства, буддизма, протестантизма, а то и завуалированного сатанизма. Помнишь, Микояна? О нем говорили: «от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича», и еще «да я под дождем без зонта пойду — между струй». Он-то был на виду и под ежедневной опасностью репрессий. Но при этом, много чего успел сделать полезного для страны. Поэтому мы и создали свою систему безопасности и дублирования. Тебе надлежит быть на виду, играть роль открытого оппонента, но так чтобы никто тебя не смог упрекнуть в измене. И тут тебе Бог в помощь — сам человек, каким бы талантливым и героическим он ни был, он тот самый один в поле воин, то есть, в твоем случае, генерал без армии — пока. Мы для тебя приготовили, укомплектовали две армии — одну частную военную компанию, другую — из резерва командования. Там имеются свои штатные руководители, твое дело — направлять их деятельность, согласно нашей генеральной цели. Основа их деятельности — разведка боем, выявление слабых сторон обороны и подготовка к «последнем и решительному бою». Но сначала потрудись над завершением доктрины, оформи ее в виде диссертации, опубликуй. Пока мы завершим организационную часть работы — там тоже, знаешь ли, тормозов и препятствий хватает. Так что — в бой, брат! Благослови тебя Господь!

Из ставки по воздуху

Выходил из горной ставки, из света подземного во свет поднебесный, щурясь от яркого солнца, ступая по каменным плитам, как по воздуху. Я чувствовал себя не меньше, чем генералом Алексеевым, в крайнем случае гофмаршалом в могилевской ставке Верховного. Садился в автомобиль, летел по горным виражам, не видя глазами окружающего великолепия, погружаясь внутрь благодарственной молитвой — и наконец по раскаленному шоссе въехал в город и остановился у своего дома. У одного из моих домов.

Не успел я выбраться из разгонного авто с молчаливыми сопровождающими лицами, ко мне бросился из припаркованного к воротам черного лимузина Юра. Он кивнул за плечо и произнес как приговор:

— Уж не знаю, откуда они всё узнали, но вот эти, — он скривил потную физиономию, — все по вашу душу.

Я бросил взгляд на колонну элитных автомобилей, выстроившихся вдоль улочки у ворот дома, взмахнул рукой и как можно спокойней прошипел Юре:

— Спокойствие, только спокойствие, дело-то житейское. Им тоже видимо жить хочется, и жить хорошо. Подойди к первому авто, кажется это Бентли, и скажи водителю, что сегодня приема не будет. Пусть запишутся, в двух словах опишут цель визита и разъезжаются по домам. И построже с ними, народ южный он такой — уважает силу и власть. И мы с тобой, Юра, дадим этим господам и то и другое.

Однако меня отвлекли… Я вернулся к разговору с Генералом, который все еще звучал во мне, весь сразу и по частям. А, ну да — как велел главный офицер Верховного, мне предстоит вести себя свободно, акцентируя внимание страждущих южан и прочих отдыхающих на проявлениях широты русской души. Это в свою очередь означает, что генеральскую парадную форму в ближайшие дни снимать не придется. Да и от сопровождения дюжих охранников в черных очках и костюмах тоже не отвяжешься. Ну и ладно. Пошит костюмчик неплохо, движений не сковывает, жарко в нем не будет — всюду кондиционеры, и в домах, и в автомобилях. Секьюрити ведут себя профессионально молча, послушно и достаточно грозно. Так что пусть пока южане проникнутся уважением.

Раскидав за несколько минут просителей, Юра в сопровождении главного офицера охраны доложили о криминальной ситуации на побережье, в двух словах описав кто кому противостоит, сколько у кого боевиков и денег. Я аккуратно избавился от верхней одежды, сбросив ее на руки шустрой длинноногой прислуги, — и с шумом в ореоле брызг прыгнул в бассейн. Обедал в просторной столовой в махровом халате на голое тело прохладным салатом из крабов и шашлычком из осетрины с мясистыми помидорами, краснодарским красным луком и кинзой, под традиционную в этих краях ароматную «изабеллу» из хрустальных фужеров. Юра с офицером по имени Иван составили мне компанию. Длинноногая прислуга Даша на десерт принесла из кухонных недр мороженное с рюмкой кофейного ликера. Я попросил в следующий раз меню максимально упросить и обезжирить. Да и удалился в спальню.

Вечером пришлось посетить три престижных заведения, обозначив, стало быть, своё доминирующее присутствие. Четверо охранников весьма кстати раздвигали толпу, хлынувшую засвидетельствовать уважение. Во втором ресторане один из горячих горцев закричал что-то вроде, что за щенок я такой, откуда взялся и каковы мои преференции. Я позволил охране подойти горячему толстяку ко мне и столовым ножом смахнул с горла галстук-бабочку, не повредив кожного покрова. Он упал в обморок в бережные руки людей в черном и был водворен во вне. Больше вопросов никто не задавал. В третьем заведении ко мне подошла старая боевая подруга Алла и галантно пригласила меня на тур вальса.

— А ты здесь по какому вопросу? — несколько раздраженно спросил я.

— В отпуске, как и ты, — ответила она, прижимаясь ко мне пряжкой со стразами на поясе, охватившую узкую талию. — Да и проследить, чтобы тебя местные кадры не увели. Опять же, доложили мне о какой-то донецкой Маше, которую тебе просватали.

В ту минуту я не смотрел на Аллу, автоматически совершая в танцевальные па. Передо мной во весь рост от земли до неба встала картина, которая врезалась в память на века. Девушка Мария в струях стекающей воды по солнечной дорожке выходила из моря. В этой фигурке растворилась вся красота земноводная, неземной силуэт в мгновенье, растянувшееся до бесконечности, впитал все сияющее великолепие огромных стихий неба-воды-и-солнца. Все кроме нее исчезло, в груди проснулись аккорды Второго ноктюрна Шопена, он зазвучал, всплывая из глубины памяти, успокаивая и одновременно возбуждая все лучшее, что осталось в душе под спудом прошлых агрессивных событий, возвращая в солнечное весеннее детство.

— Аллочка, милая девочка, — нежно произнес я, отодвигая от себя её пряжку, — а не пошла бы ты… к кому-нибудь другому? Я здесь не в отпуске, а на задании. И не дай Бог тебе мне помешать.

— Ладно, прости, пожалуйста, я не знала, — пролепетала она. — Ну хоть пообщаться с тобой по-дружески можно будет?

— Посмотрим, — кивнул я примирительно. — А пока, пока! — И вернулся к моим мордоворотам, к столу, за которым уже сидел местный градоначальник, известный стране высшей степенью коррумпированности.

— Простите, я разве приглашал вас за стол? — спросил я вежливо улыбаясь.

— А меня, сынок, приглашать не надо, я сам куда хочу прихожу, — ласково произнес ворюга, высокомерно глядя на меня. Я здесь хозяин.

— Может, у кого-то ты и хозяин, морда воровская, — мило улыбаясь, оппонировал я. — Только не здесь и не в моем присутствии.

Глянул на моих секьюрити и велел вышвырнуть его отсюда. И впредь никогда ко мне не подпускать. Ребятки вежливо взяли воришку под жирные ручки и бережно выставили вон.

— Не боитесь на выходе из ресторана получить пулю в упор? — спросил Ваня, главный охранник.

— Нет, Ванюша, не боюсь, и ты не бойся. Мы с тобой под такой охраной, что нам всё нипочем. Отдыхай. Выпей винца холодненького, закуси вот мидиями. И ребятам своим вели поужинать. Что они у тебя голодными глазами смотрят.

— Нельзя нам, ваше превосходительство, — сурово отчеканил Иван. — Не положено.

— Выполняй! — выдохнул я в его вспотевшее лицо. — И не смей мне перечить. Никогда.

Конечно же никакие снайпера местного разлива на выходе нас не ожидали. Хоть время по нынешним меркам и было самое разгульное — всего-то чуть больше полуночи — нас на дворе встретила такая тишина, будто народ попрятался по домам. Ну а чтобы окончательно заявить свое харизматическое присутствие, мы решили пройтись пешочком. Наши автомобили следовали за нами, в некотором отдалении. Тихая южная ночь окутала нас теплым уютным пледом, скрипели в кустах жасмина цикады, звезды мигали нам с черного небосвода, а где-то совсем рядом мерно плескались пенистые волны.

— Ваше превосходительство, — полушепотом обратился ко мне главный охранник Иван. — Как вам это удается? Мы что же, все побережье поставили по стойке смирно? Это же невероятно!..

— Если хочешь, я тебе прочту лекцию на тему: «Защита и сопровождение верующих персон верующими охранниками». Ты, Ванюш, много чего полезного узнаешь!

— Конечно! Обязательно! Ну вы даёте!

Хорошо нам было в эту тихую нежную ночь. И спокойно. Словно всё окружающее пространство, все эти тропические растения, южное море, теплые волны цветочных ароматов, раскаты сверчков, плач горлиц — приветствовали нас, обещая в недалеком будущем упокоение в блаженных райских кущах. И всюду — вера, надежда и любовь.

Перед сном прочел пятидесятый покаянный псалом царя Давида, причем особенно ярко блеснули слова: «Окропиши мя иссопом, и очищуся; омыеши мя, и паче снега убелюся. Слуху моему даси радость и веселие; возрадуются кости смиренныя». И хоть кости мои вряд ли выглядели смиренно, обнаружилось наличие и радости, и веселия, да и лицо мое стало белым и чистым. А во сне я продолжил строить по стойке смирно население южного города, реализуя замысел начальства о пробной модели будущего, очень хотелось бы недалекого. И над всем этим внешне покорным строем ожиревших любителей красивой жизни — я снова парил в парадном генеральском кителе, являя собой прообраз суровой но таки справедливой власти.

Нечаянные мысли ввиду приближения врага

Иногда приходила в голову мысль о том, что я создаю для себя иную реальность, потому что окружающая меня жизнь никак не устраивает. Не так ли поступает наркоман или алкоголик, на время улетая в мутные туманы грёз «расширенного сознания», чтобы на утро маяться от похмелья, трясясь телом и душой, осознавая, что с каждым новым приходом и улётом разрушительные последствия всё сильней и более убийственны. Не наблюдал за собой последствий моих сотворческих усилий, именно сотворческих, потому что уже тогда я осознавал Кто есть Творец и почему Алексей Константинович Толстой не без горечи сказал: «Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты создатель!»

На смену «инореальной» приходила другая версия — не созидание параллельной реальности, а отражение всё той же нашей, обыденной, скучноватой, требующей терпения, только лишь с одной особенностью — видеть, ценить и описывать, в первую очередь, с точки зрения оптимизма, опирающегося на твердую надежду на милость Божию, на Его бесконечную до конца не понятную нам совершенную божественную любовь. Конечно, только эта твердыня сообщает мне искомую желанную доброту и свет в душе, озаряющие мой взгляд на действительность, мягко выражаясь, далекую от совершенства и гармонии.

Сказано в Писании, возлюби врага своего. Как так? — возмутится плотской разум. Но тут всё более-менее становится понятным даже на логическом уровне. Ведь спасение души происходит в синергии, то есть во взаимодействии Бога и человека, и если безгрешный Господь прошел сквозь огонь крестных мучений, кто такой я, грешный самовлюбленный эгоист, чтобы мне миновать столь необходимый этап спасения. Не зря же в народе говорят, Бог терпел и нам велел. Итак, вполне трезво наблюдая в самом себе «смертью закон греховный, живущий в телесных членах» — все эти страсти поганые, грехи подлые, преступления привычные — в русле смирения и подчинения воли Всевышней — я абсолютно точно знаю, чего желаю. В этом месте вдохновенной мысли приходит простая идея, прекрасная в своей простоте и ясности — мой враг отнимет жизнь земную временную, даруя мне при этом возможность очиститься в «бане пакибытия» и стать достойным взойти в блаженные Небеса, чтобы воссоединиться с отцами и братьями, упав в крепкие объятия, и пойти рука об руку с небожителями по райским просторам царства Любви.

Любимому ученику Господь велел убрать меч, ибо «взявший меч от меча и погибнет» (Мф 26:52). То был апостол Петр, но и ему дано было прославить Бога насильственной смертью, что он и принял, испив горечь предсмертного страха, чтобы, взойдя на Небеса, предаться пиршеству новым сладким вином, о котором Спаситель сказал на Тайной вечери: «отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего» (Мф 26:29). То был горячий порывистый апостол, верный до смерти Учителю, хоть и оступившийся трижды в ночь пленения, но потом до конца жизни «плакася горько» от пения петуха.

Чего же мне желать, серийному убийце, палачу, отнявшему жизнь у сотни врагов, приговорившему тысячи заблудших людей к беспощадной казни… Как же мне остро и горячо восхотелось принять самые унизительные, самые страшные мучения, чтобы искупить хоть малую толику моих преступлений, преступившего заповедь «не убий», «не пожелай зла ближнему своему», не бери на себя суд, который только у Бога. И я пожелал принять самую лютую, самую горькую кончину живота моего…

И вот он идет, примерно как в ту жуткую ночь, когда сказал Господь: «грядет сего мира князь, и во Мне не обретает ничесоже». Идет посланник «князя мира сего» и — увы — во мне точно найдет то, ради чего и займется любимым занятием. Иди уж, я готов.

Испытания на прочность

Мне в рот каким-то странным образом попало то самое вещество, которое принято называть запрещенным. То ли с вином, то ли с едой, но вещество вошло в полость рта, немедленно было впитано организмом и довольно скоро изменило сознание на бессознательное. По своей наивности я-то думал, он воспользуется моим же методом, с ножом или хотя бы пулей, но он придумал нечто более коварное. Он меня унизил, опозорил, выставив пьяным, безвольным существом, с которым можно делать все, что вздумается. Меня занесло в область таинственную и мрачную. Снизу поднялся снизу туман, окутав меня плотной пеленой. Из тумана выступила весьма симпатичная девушка в белом одеянии, которое должно было бы символизировать чистоту и светлые намерения. Но вот на ее лице проявились глаза, и уже этих распахнутых очей в пол лица сверкнула такая пронзительная молния колдовской силы, которая жертву сразу делает бессильным покорным существом.

Я узнал этот взгляд. Он принадлежал человеку, всю жизнь преследовавшему меня. Но как обидно распознать эту сочившуюся из глаз лютую ненависть в существе столь невинном и притягательном, в белых одеждах непорочности. Она приблизилась, очаровав меня сладким ядом, опьянив изысканным вином лести. Я в тот миг вспомнил, как много раз пьянел от этого зелья, протянутого мне очередной красавицей, в которую влюблялся каждый раз без ума, до сумасшествия. И вот самая прекрасная и желанная, вся в белом — вышла из серебристого тумана юношеской мечты… Чтобы меня околдовать, лишить разума и уничтожить. Однако, неожиданно это для воинствующего мужчины, тем более вероломно и страшно.

Она, как принято у чаровниц, разразилась оперным хохотом, вперила взор в центр моих зрачков и, вытянув прекрасные руки, открыла ладони, выстрелив из центра, что под указательным пальцем, голубоватым лучом. Как в кино… Каким-то внешним зрением, как бы сверху, рассмотрел, как моя голова раскололась, выпустив наружу противно яркую розовую струю мозга. Мне стало ужасно жаль его, ведь там были воспоминания о самом дорогом и приятном — детские мечты, юношеские планы, умные мысли, вдохновенные полуночные стихи, образы таинственных озарений, прочитанные книги, просмотренные фильмы, услышанные разговоры. Впрочем, как говорится, что толку жалеть разум, когда головы лишился. Когда безжалостная дева в белом отняла самое право на существование.

Таким вот, безрассудным, не вполне живым, но и не совсем мертвым — рухнул я во мрак. Летел в бездну и думал, неясно чем, это всё или еще нет? Опять же, чем я осуществляю полет, если тело, обычное мое тело у меня отнято? Что за иная ипостась падает в бездну, и никак не может остановиться? Вспомнились, опять же не понятно чем, ведь ума нет, слова о том, что у души имеется свое тело, с руками, ногами, туловищем и головой, иначе как принимать мучения, чем извиваться в огне геенны огненной…

Однако, вопреки недоброй воле, мой заботливый невидимый ангел, подхватил то, что от меня осталось, и заскользил по верху всполохов мрачного огня, но так, чтобы я до самой жути успел насмотреться на мучения несчастных в аду. Сквозь страх и душевную боль, я ощутил великую благодарность к моему невидимому пилоту, совершающему полет над бедной. Мелькнула мысль, кажется на этот раз меня минула роковая участь остаться в аду — в тот миг заключивший меня в невидимые объятья, в последний раз окунув меня в огненную пучину, резко взмыл вверх, и мы стали подниматься туда, откуда призывно светило солнце, откуда, чем ближе, тем явственнее изливались весьма приятные благоухания цветущих садов.

С каждым витком полета вверх, я наполнялся сладкой надеждой, сердце замирало в счастливых предчувствиях — меня ожидает то, к чему стремился всю жизнь, всю мою непутёвую рассеянную жизнь. Вот и завершился полет из бездны — я встал на твердь, оглянулся, вдохнул полную грудь ароматного воздуха. Рядом, несколько сзади, появился ангел. Он жестом показал, что сейчас мне лучше молчать. Вспомнил слова о том, что молчание язык будущего века, так и то, что Всеведущий Бог знает наперед то, о чем думаешь, что ты хочешь сказать. Это показалось мне весьма гуманным, потому что сейчас я вряд ли сумел сказать что-нибудь хоть в малой степени объяснявшее то, что творилось у меня в душе.

Итак, я стою на вершине покатой горы. Одновременно, чем-то вроде телескопического зрения, сканирующего все вокруг от подножья ног до самых далеких далей — озираю нечто великолепное: высокое синее небо, зеленые холмы и луга, кудрявые леса с невиданными деревьями, реки и моря, цветущие сады и порхающих птиц, заливающихся на все голоса, дворцы и храмы, выложенные из драгоценных камней — и над всем этим — огромный сияющий Крест, тот самый, который «сим победиши», прообразы которого на груди каждого человека. Как только подумал о них, появились люди, среди них знакомые, сотни родных лиц, они тянули ко мне руки, приглашая в объятья, на что мысленно отвечал, мол, еще рано, пока не готов. Меня переполняли дивные образы, кристаллами отлитые в слова — красота, совершенство, свет, чистота — и над всем Любовь.

Таинственные воспоминания поднимались из глубины памяти. Я был точно уверен, что всё это уже видел. И ангел, такой же как тот, кто справа-сзади стоит и ждет моего насыщения дивным великолепием — уже носил меня в своих объятиях по этим местам. Ну да! Это всё уже было со мной, только я был совсем маленьким. И всё это жило во мне и звало к себе, домой. Не то ли было и со всеми нами? Не то ли случилось и продолжает происходить со всем человечеством? Мы грешим, впадаем в гордость, нас изгоняют из рая, чтобы мы, настрадавшись, упившись ядовитой горечи, опомнились, очистились от скверны и, обливаясь слезами покаяния, вернулись блудными сыновьями в родной небесный дом, к родному Отцу.

Утешитель. Иди и виждь

Кажется, меня здорово отделали. Конечно же, я поддался, конечно же мог их порвать на мелкие фрагменты, но опустил руки и принял град ударов со смирением мученика. Опыт показывает, что в таком, вроде бы печальном состоянии, когда болит всё тело, душа и все остальное — в такие минуты приходит нечто настолько красивое, светлое, неожиданное, что диву даешься. Словно невидимый Утешитель появляется из своего таинственного далека, гладит по голове, как мама в детстве, — и ты погружаешься в иную реальность. Не в эту, больную и мрачноватую, а в ту, где много добра и света. У меня вопрос:

— Кто ты, откуда и почему именно сейчас?

— Я – это ты, только чуть раньше. Сейчас я тебе кое-что напомню. Уверен, тебе понравится.

— Последний вопрос… перед этим… Это было со мной, или с кем-то другим, похожим на меня?

— С тобой, конечно, с тобой. Только вряд ли ты это помнишь. Тогда в тебе жили отсветы из райских красот. Их тебе ангел показывал, чтобы запомнил на всю жизнь и стремился туда, домой, откуда мы здесь появились. Довольно вопросов. «Иди и виждь!»

Иду по площади, залитой ярким солнечным светом. От асфальта подо мной, сверху с жаркого синего неба, справа от теплого ветра с реки — отовсюду — волны жаркого марева. Горячий воздух окутывает меня, обнимает, проникает под одежду, в каждую клеточку кожи.

У меня подмышкой толстая книга, ее срочно нужно вернуть в библиотеку, за ней целая очередь, о чем предупредила строгая библиотекарь. В читальном зале духота, кругом огромные кадки с фикусами, на абонементе очередь в три человека. За стойкой едва шевелится тетка с пучком волос на затылке. Стоит тишина, а она все время шипит: «Тише! Прекратите разговоры!» Мне нравится, как здесь пахнет — духами, потом, книжной пылью. Нравится эта задумчивая тишина, она мне помогает вспомнить названия книг из перечня того, что нужно прочесть в каникулы. Называю библиотекарю автора, она не глядя, выдергивает из стопки под дряблой рукой, протягивает мне. Потом заглядывает в мою карточку, шипит сердито, что уже брал и велит прийти через неделю-другую. Выхожу из душной библиотеки на жаркую площадь, ветерок приятно обдувает меня, я ему улыбаюсь, благодарю…

Ко мне сзади подбегает Юрик. Он всегда бегает и всегда кричит. Я подношу палец к губам, предлагая кричать потише. Он меня тянет на ту сторону площади, откуда льются прохладные потоки ветра с реки. Юрик сбивчиво объясняет, что на лодочной станции на двух ботах уже сидят «все наши» с удочками в руках. Вприпрыжку пересекаем горячую площадь, отовсюду слышится песня «А у моря, у синего моря…» Это очень популярная песня. Она зовет к синей волне. Юрка жалуется, что в этом году на море поехать на получится, его увозят к бабке в деревню. Я его успокаиваю, мол, в деревне сейчас даже лучше, чем в городе, там рыбалка, грибы-ягоды, танцы по вечерам. Ага, опять местные мне по шее надают. Я обещаю научить его драться. Он, подпрыгивая, возбужденно планирует, каким ударам научить его в первую очередь — конечно апперкот. Вдруг, прозвучали совершенно секретные слова:

— А ты знаешь, что эта песня японская, и поют ее в японском кино две японские девчонки!

— Ты, Юрка, только не вздумай это кому-то еще рассказать! — прошипел я угрожающе! — А то получишь апперкот от всех наших. Ты что! Эта песня наша, родная, русская! Слышишь, отовсюду звучит. Мы помрем, а она нашим детям и внукам будет звучать.

— Чего это мы помрем! — взвизгнул Юрик. И удивленно замолк.

— Японская! Надо же такое ляпнуть!

Вот мы и пришли на берег реки. Замираем на миг, любуясь с высоты огромной панорамой воды с кораблями, далекого отсюда противоположного берега в кудрях деревьев и кустов. Чем ближе к воде, тем гуще запах тины, бензина, рыбы, дыма костров. Нам кричат друзья, машут руками, зовут сразу взять удочки и заняться рыбалкой. У мелкой рыбешки сегодня жор, клюет даже на пустой крючок. Валерка поднимается навстречу, он похож на партизана, только вместо патронов в его патронташе, перевязанном крест-накрест, мелкие рыбешки. Он спешит домой, потому что его преследуют мухи, осы и слепни, тоже видимо голодные.

Раздеваемся до черных сатиновых трусов, выбираем себе удилища подлинней, садимся в лодку, на треть заполненную мутной водой. Хочется слушать ритмичный плеск речной волны, смотреть на воду, на баржи и корабли, следить за полетом чаек, но голодная рыба не дает покоя — мы с Юриком не успеваем выдергивать из воды вибрирующую от страха рыбку. Толик говорит, что рыбы уже много, а раков почти нет. Мы с Юриком и Ваней режем плотвичку ножами, отходим в сторону, разбрасываем наживку вдоль берега по мелководью. И сразу из глубины, из-под коряг и вывернутых наружу корней — появляются серые тени хищников. Осторожно, помня насколько остры и коварны когти на клешнях, хватаем их за серо-голубые спины, выбрасываем на песчаный берег. Там уже Толик с Ваней подбирают кусачих чудовищ, забрасывают в ведра, в которых через полчаса варим на костре добычу, превращая серо-голубых раков в ярко-красных красавцев. Толик задает вопрос: «Сколь раков помещается в животе десятилетнего мальчишки?» Ответ: «Два ведра!» Кто-то добавляет: «Три, если не спешить и тщательно обсасывать клешни и ножки.»

Ближе к вечеру к реке спускаются взрослые. У них планы посерьёзней. Забираются солидно в катера, ялики, боты, заводят моторы и выезжают на противоположный берег, где на глубине водится рыба крупная, солидная. Некоторые из них появятся во дворах, станут продавать сомов, жерехов, судаков. Ну и раков, калибром с омаров.

И снова, и снова, из приемников, из всех форточек и распахнутых окон, хором и напевами себе под нос — эта веселая песенка: «А у моря, у синего моря…»

С пакетами, полными добычи, возвращаемся во двор. К нам сбегается малышня, они рассматривают рыбку, самые шустрые хватают чуть подсоленную, часто еще живую рыбешку и суют в рот, за что получают от Толика подзатыльники. В самом дальнем углу разводим костер, на палочках, на проволочках, на листах железа жарим добычу. Кто-то приносит из дому колбасу и хлеб — жарим и это. Привлеченные запахами еды, отрываются от домино и шахмат, подходят мужчины и парни постарше, они вежливо, с уважением выпрашивают рыбки с хлебцем — на закуску под домашнее вино, что взяли с собой. На подоконниках в каждом доме стоят огромные стеклянные баллоны с виноградом, вишней, абрикосами — всё это бродит, булькает, набирает крепость, веселит и поднимает аппетит.

На вершины тополей опускается томный теплый вечер. На черно-фиолетовом небе загораются звезды. Из открытых окон, с балконов и приемников типа Спидола, из компаний, что ходят, взявшись под руки — снова и снова льется веселая песенка:

У моря, у синего моря Со мною ты, рядом со мною. И солнце светит, и для нас с тобой Целый день поёт прибой.

И так хорошо! и так хочется жить и любить. Ничего особенного, все так просто и естественно — а как хорошо!..

Назавтра происходит нечто удивительное. Толик позвал на рыбалку девочку!.. Нас предупредил, чтобы не ругались, вели себя прилично. Не успели мы заполнить первое ведро добычей, как появилась она. И сразу всё стихло — наши вопли «Клюёт!», «Тащи, придурок!», «Не забудь посолить рыбу!», а также плеск воды о борта наших каравелл, гудки кораблей на шлюзах, пыхтение маневрового паровоза в грузовом порту ниже по течению, крики чаек. Мы лишь взглянули на нее и сразу опустили глаза от смущения. Девочка была красива, стройна как тополёк, загадочна, тиха. Мы пытались продолжить нашу охоту, но уже ничего не получалось — затылками, спинами, ушами наблюдали за каждым движением девочки. Она же устроилась за нами сзади, разделась до синего купальника, присела на камышовой циновке. Толик купался в волнах нашего смущения, не спеша познакомить нас или хотя бы назвать ее имя. Однако оно прозвучало — Марина. Мы представлены не были.

— Почему не купаешься? — спросил Толик непривычно ласковым голосом. — Ты же для этого сюда пришла.

— Мама учила, что сначала надо остыть с полчасика, и только потом входить в воду.

— Ты всегда слушаешься маму?

— Конечно. Она всегда права. И потом мама любит меня больше всех.

— Даже больше, чем я?

— Больше…

— Слушай, если ты стесняешься пацанов, то просто не обращай на них внимания. Видишь, как они испугались. Ты их будто дубиной по репе!..

— И ничего подобного! — возмутился Юрик. — Подумаешь, девчонка!

— Что же ты рыбу не ловишь? Что замер, как пришибленный?

— И ничего не замер, и ничего как пришибленный!.. Подумаешь… — и первым забросил свою уродливую сучковатую удочку, и уже через три секунды выдернул из воды испуганную рыбешку.

Марина между тем встала, отошла от нашего мужского сообщества, закрывшись от нас зарослями камыша.Но как она шла! Как красиво двигалась — скромно, плавно, изящно. С трудом оторвался от этого волшебства и уставился на воду. Меня всегда созерцание воды, неба и огня увлекало в другую вселенную, где всегда жил покой, и лишь птицы и дети нарушали тишину, но это не мешало. Охотники вернулись к любимому занятию, Толик покрикивал на нас, утверждаясь в своем несомненном лидерстве. И только я молча смотрел на воду и пытался разобраться в своих неведомых ощущениях. Может поэтому песня про море звучала по-особенному:

Прозрачное небо над нами, И чайки кричат над волнами, Кричат, что рядом будем мы всегда, Словно небо и вода.

Меня унесло на берег моря, где я сидел в серебристых блестках, вдыхая запах морской соли с йодистым душком от водорослей, под крики чаек… А рядом сидела Марина, вся такая недоступная, изящная, тихая, а я боялся даже взглянуть на неё, чтобы не ослепнуть от сияющей красоты.

Вдруг моего плеча коснулась прохладная рука, на меня упали капли воды. От неожиданности я вздрогнул. Марина присела рядом на песок и шепотом спросила:

— Ты всегда такой тихий?

— Только когда смотрю на воду, — буркнул я, краем глаза наблюдая лазерные взоры из вытаращенных глаз Толика.

— А я тебя видела с балкона. Также сидел у окна и смотрел во двор. Что ты там видел?

— А!.. У меня в доме напротив живет странный такой человек. Кажется, он музыкант. Он играет на рояле и что-то записывает на бумаге.

— Он композитор, — пояснила девочка. — Музыку сочиняет. Я тоже люблю за ним наблюдать. Он такой… вдохновенный. Никогда не ест, не спит, а только перебирает клавиши и пишет. Знаешь, я ему даже завидую тихонько. Тоже хочу такой быть.

— Для этого нужен талант. Наверное.

— Папа говорит, что талант есть у каждого, только надо его найти. Я пока не нашла.

— Ты красивая, — буркнул себе под нос. — В этом твой талант.

— И ты туда же! — бросила она и встала.

А я снова смотрел ей вслед и не мог оторваться. А песня звучала во мне, вокруг меня, улетая вдаль, вместе со мной.

А над морем, над ласковым морем Мчатся чайки дорогой прямою. И сладким кажется на берегу Поцелуй соленых губ.

Кажется, обидел девочку. Хоть и не знал чем. Ударил себя кулаком по лбу, отгоняя неприличные воспоминания про соленые губы. И снова улетел на море, на тот самый берег, только девочки рядом уже не было, остались только эти слова:

Ты со мною, ты рядом со мною, И любовь бесконечна, как море, И солнце светит, и для нас с тобой Целый день поёт прибой.

В тот вечер, проводив Марину до остановки троллейбуса, Толик вернулся и со всей силы ударил меня в живот. Я скорчился от боли, но был несказанно рад. Впервые в жизни я пострадал за любовь, невинную и красивую. Толик потом извинился, но моя глупая радость от этого не пропала.

Потом, как всегда, в моей непутевой жизни, я случайно встретил Марину во дворе и чуть не на коленях умолял ее не бросать Толика, а лучше бросить меня. Она опять надулась, бросила через плечо «дурак!» и ушла своей чудесной плавной походкой, теперь навсегда. Остались только слова из песни:

Смотрю на залив - И ничуть не жаль, Что вновь корабли Уплывают вдаль. Плывут корабли, Но в любой дали Не найти им счастливей любви.

…А мне и этого было вполне достаточно. Почему-то я точно знал, что жизнь прекрасна, что любовь еще будет, и моя возлюбленная будет такой же красивой, а может даже и более прекрасной. Уж во всяком случае, не будет на меня обижаться и называть дураком. А только любить и любить всегда, всю нашу бесконечную счастливую жизнь.

— Спасибо, Утешитель, — прошептал я, лежа на больничной кровати с подъемным верхом. — Теперь мне уже не больно.

— Обращайся, — прошелестело рядом и унесло ветром.

Ну, хотя бы появилась возможность кое-что вспомнить и потрудиться над так называемой диссертацией.

В начале светлых дел

Как у всякого уважающего себя комсомольца, у меня случился оппонент. Не сразу, чтобы с малолетства, а чуть позже, когда несколько окрепла душа к противоборству всему плохому, лживому, злому.

…То были чудесные майские дни, пронизанные светом, льющимся казалось отовсюду, впрочем, как выяснилось позже — из глубины моего юного, непорочного сердца. А уж оттуда — повсеместно, в основном вперед и вверх. Мама наконец-то собралась посетить малую родину, сокрытую в густых лесах средней полосы, разбросанную хуторами по краю таёжной чащобы. Ну а мы с отцом, сопровождали её, охраняя от неприятностей, которые просто должны были исходить от родни, долго не принимавшей беглянку, покинувшую родные тихие избы в сторону шумных городов. Сначала отец, а потом и я, своим бравым экстерьером в шикарных костюмах, сшитых на заказ, белоснежных рубашках, опять же на автомобиле Волга-21 с молчаливым шофером, а потом и сама наша родительница, мать родная, супруга начальственная, в шелковом платье в горошек и соломенной шляпке с бантом на боку — всё это обрушилось на родственников вместе с подарками, колбасами, сыром и конфетами, сначала испугав, а потом обрадовав. Это у нас называлось родниться, проявить уважение, с целью сближения и налаживания добрососедских отношений.

Впрочем, выдержали мы в тех благословенных местах недолго. На нас набросились комары, не оставлявшие в покое горожан ни днем ни ночью. Нас облаивали собаки, бросались в ноги шипящие угрозой гуси, грибы, которые по свидетельству местных тут хоть косой коси, прятались от нас в траве и буреломе, а рыба нахально плескалась у наших поплавков, но клевать жирных противных червей не хотела. В бане тоже случился казус. По дороге к реке, которую облепили крошечные банные строения, на нас набросилась огромная корова (или бык), мы едва не погибли от кривых острых рогов, укрывшись в нашем предбаннике. Потом дядя Вася так сильно натопил, столько нагнал горячего пара, что мы с отцом едва продержались минут пять, с воем выскочив наружу как ошпаренные, запрыгнув в холодную речку. Выбирались на берег под смех односельчан, голыми, ожидая в воде «французские» белые трусы, протянутые нам с берега мамой. После такой серии издевательств мы спешно собрались, запрыгнули в Волгу и ретировались в привычную городскую среду, под хохот, матерные частушки и мычание той самой огромной агрессивной коровы. Или быка.

Времени от отпуска оставалось уйма, поэтому заехали в гости к старшему брату мамы, Олегу, сбежавшему в город после сестры и, отучившись в ВУЗе, сделавшему там удачную карьеру. С превеликим удовольствием сидели мы на балконе шестого этажа, наблюдая как по великой русской реке плыли трехпалубные белые корабли, огромные баржи с песком и лесом, сновали парусные лодки, катера, а бетонные берега облепили сотни рыбаков, неустанно дергающих из воды жирную серебристую чехонь. Вот это была поездка! Нам всё удавалось на отлично! Грибы сами прыгали в наши корзины, мама закрыла десяток литровых банок отборных белых, маслят, груздей, отправив их почтой. Чехонь ловили чуть не под окнами дяди Олега, солили-сушили в сарайчике, где он хранил мощный лодочный мотор. Катер его, склеенный своими руками, не плыл, а летел, прыгая по волнам. Мы с мамой визжали от страха и восторга, мужчины же сурово молчали, посмеиваясь над нами.

Потом навестили родственников мамы, расплодившихся по всему городу, и всюду пили водку, вино, спирт. На третий день застолий, мама с шофером напомнили отцу о его болезнях, и он остановился. И вот сидит тяжелый, похмельный, муторный на диване у Олега, исподлобья наблюдая как старенькая бабушка листает старинный альбом с фотографиями Дмитриева. Бабушка тихая добрая, отец — от каждой реплики старушки всё более напрягается, потому что звучат слова «братика моего раскулачили», «ироды красные стреляли голодных селян, ходивших в лес на охоту», «церковь нашу сожгли», «священника с семейством живьем во рву закопали», «ездили мы с невесткой в Санкт-Петербург, удостоились приёма старца Григория на Гороховской, так он нам всё рассказал: сколько проживем, когда Царя убьют, как молиться чтобы нас ироды красные не убили». После этих слов отец вырвал из старческих рук альбом и забросил на шкаф. Велел нам собираться и срочно ретироваться. Мама отказалась и заплакала, шофер сказал, что ему перед отъездом необходимо перебрать мотор, заменить масло и ему самому отойти от пьяных застолий, а то остановят и права отберут. Олег бережно взял отца под руку, увёл на кухню, там «успокоил» его стаканом французского коньяка и уложил спать. На утро отец ничего не помнил, да и никто ему не напоминал, он проспал весь день, шофер занимался машиной, мама не могла наговориться с бабушкой, а мы с дядей Олегом вышли на прогулку, подышать свежим воздухом.

Я только спросил:

— Это всё правда, что бабушка рассказала?

— Несомненно! — кивнул он спокойно. — Она же верующая. А верить в Бога и врать невозможно. Да тут у нас почти весь город такой: раскулаченные, беглые священники, монахи… Да, еще аристократы. Город ведь закрытый, сюда ссылали диссидентов, опальных академиков. Вот сейчас возьмем таксомотор, зуб даю — шофер будет из князьёв или баронов.

Олег поднял руку, тормознула желтая Волга-24 с шашечками на крыше и зеленым огоньком. На лобовом стекле красовались иконы Царя Николая Второго и Святой Троицы.

— Ваше сиятельство, — обратился дядя Олег к водителю, — скажите моему другу, много ли вас здесь таких?

— У нас в таксопарке — почти все. А что? Нас уважают, заработки неплохие, да и главный тоже из наших — граф Апраксин. Он-то нас и пригрел под свою рученьку. У него связи не только в России, но и в Париже. Таких власть боится.

Вышли мы на роскошной набережной, прогулялись пешком. Нам кланялись, уважительно здоровались, дяде пожимали руку, иногда и мне перепадало. Вот идет навстречу компания, смеются, хорошо одетые мужчины обнимают красивых женщин. Дядя сообщает, что в этом городе самый высокий процент красивых девушек, они составляют золотой генетический фонд нации. Наконец веселая компания поравнялась с нами, окружила, дядя обнимался с мужчинами, меня затискали красавицы: «Ой, какой хорошенький мальчик! Он так мило смущается! Пойдемте с нами, господа! У нас заказан столик!» Вот это словечко «господа» меня весьма впечатлило.

Не успел я прийти в себя, как обнаружил, что сижу в окружении дивных красавиц, в облаке французских духов, перед тарелкой с салатом Оливье по рецепту 1902 года, в дрожащих от волненья руках в хрустальном бокале плескалось красное, опять же французское вино с длинным труднопроизносимым названием. Я нахожусь под неусыпным вниманием дяди Олега, который едва заметно одобрительно кивает головой, когда соседка справа приглашает меня на тур вальса, а я с превеликой радостью вспоминаю, как долго и упорно учился танцевать в школе, в кружке бальных танцев. Сказка продолжается до глубокой ночи. Всё это было у меня впервые — французское вино, салат по уникальному дореволюционному рецепту, вальс в обществе прекрасной дамы под живой оркестр, головокружительный аромат ее духов, поцелуй на затемненной веранде, куда мы вышли покурить, обмен ударами с ее ревнивым спутником — и над всем этим моя счастливая физиономия. …А под утро, по возвращении домой, — скандал с пощечиной от отца и материнскими слезами. Да как вы не понимаете, вопил во мне внутренний голос, да за такой вечер я готов и на расстрел пойти.

Всю дорогу домой отец угрюмо молчал, а мама говорила, что у Олега нужно учиться только хорошему: как здорово оборудовал он кухню, все эти полочки, ножи на магнитах, вытяжной вентилятор, врезанный в форточку, светильник над разделочным столом, бабушкин крошечный холодильник для постных продуктов, шепотом — красный уголок с иконами и горящей лампадой, как у покойной мамы в детстве. А какую он стереозапись ставил маме на японской магнитоле — Магомаев, Майя Кристалинская, Марина Капуро, Марк Бернес. Ну и конечно, умоляла, чтобы я не подумал перенимать у него эти рестораны, опасные компании, диссидентские разговоры.

Отец только пробурчал:

— Если этот антисоветчик сунется к нам домой — выгоню вон!

…И сунулся, и не прогнал. Более того, у него каждые полгода были командировки в Патентное бюро, и он останавливался у нас, в моей комнате. В качестве входного билета Олег протягивал отцу бутылку французского коньяка Наполеон, устоять против которого он не мог. Правда при отце ничего такого себе не позволял, а вот когда приглашал меня на прогулку, фонтанировал антисоветчиной, как фонтан Дружбы народов на ВДНХ. Поначалу-то я с непривычки ворчал, пытаясь вернуть дядю в русло привычной коммунистической идеологии, но под натиском его информированности, всё чаще уступал и отступал.

Потом наш семейный диссидент стал напоминать мне то, о чем я под влиянием отца забыл. Оказывается, меня бабушка крестила на сороковой день моей жизни. Потом еще трижды приезжала, причащала и учила меня молиться простыми молитвами вроде «Господи, помилуй!», «Мати Богородица, спаси!», «Ангел-хранитель защити!» Бабушка требовала у отца тридцать рублей на такси, брала меня на руки и везла в церковь. Отец не смел противоречить. Я даже вспомнил, как во время операции отца, когда мать подписала расписку о том, что он может умереть, я молился этими простенькими молитвами, и они сообщали мне уверенность в том, что отец выживет. И он прожил еще много лет, до глубокой старости.

В один из таких приездов Олег, конечно совершенно случайно, познакомился с моей подружкой. Мы с ней вместе учились, тренировались в одной спортивной школе, ходили в кино, она иногда заходила к нам в гости — вот однажды в нашей прихожей, пока девушка в изящном изгибе спортивного тела меняла туфли на тапочки, и увидел нас с ней дядя Олег. Он впервые за время нашего знакомства смутился — до этого в общении с девушками он всегда проявлял дружескую раскованность, и вдруг такое. Скованно, будто деревянный, поклонился, схватил руку девушки, чмокнул в сустав среднего пальца и… замер в нерешительности. Я представил дядю подружке, она тоже почему-то смутилась, да так смущенные, одеревеневшие, опустив глаза, вы вошли на кухню и спешно выпив чаю с принесенными девушкой пирожными, разошлись. Дядя Олег дважды порывался мне то-то сказать, но осекался и отходил. В конце концов я, удивленный необычным поведением старшего товарища, решительно подошел к нему и, глядя в упор, спросил:

— Что происходит? Ты, что ли, влюбился в мою подружку?

— Я? Да нет, что ты, — зашептал он под нос, пряча глаза. — Впрочем, раз уж ты сам начал, я тебе кое-что должен рассказать. Только не пугайся.

— Ладно, постараюсь, — улыбнулся я. — Давай, жги!

— Турчанка! — произнес он торжественно. — Понимаешь, она тоже турчанка.

— Скорей, армянка, на четвертушку, — уточнил я. — Дедушка у нее армянин, но остальные в семье русские.

— Ты не понимаешь! — проворчал он загадочно. — Это такой тип девушки — турчанка. Для меня, скорей всего и для тебя — роковой.

— Поясни.

— Помнишь, как вас с родителями принимали в деревне? Твоя мама даже в гости не зашла к мачехе, а ведь вся эта злоба исходила от нее. Дедушка наш был там на узловой станции начальником. Маленьким, конечно, по провинциальным меркам, но все же. Мачеха положила на него глаз. А чтобы реализовать свой коварный план, обратилась к одной цыганке, о которой говорили, что она колдунья. — Он помолчал, подбирая слова, наконец продолжил: — И тогда такое началось! Мама заболела и скоропостижно умерла. У отца нас было пятеро, он почти круглосуточно на работе. Вот и пришлось ему жениться на этой… Нет, ну девка она была видная, красивая, подлость свою умело скрывала, да и чары колдовские делали свое дело. Потом старшие дети один за другим стали переезжать в город. Уехали и мы с твоей мамой. Отца расстреляли фашисты во время оккупации. Как говорили соседи, по наводке мачехи. Она показала оккупантам фотографию молодого отца, у него тогда была густая черная шевелюра, сказала, что он… как это у них — юдиш. Расстреляли его. Таким образом, мачеха завладела домом, накоплениями, вышла замуж и родила своих троих детей. И стала она в нашем селе главной хозяйкой, без которой ничего никто не смел сделать.

— А при чем тут моя армянская турчанка? — спросил я.

— Перед кончиной бабушка мне кое-что рассказала. Раньше не могла, чтобы меня не напугать. Еще когда жил в деревне, влюбился я в цыганку, красоты небывалой. По сути, она меня, тринадцатилетнего мальчишку совратила. Потом нашла себе жениха постарше и побогаче. А я уехал в город, поступил в техникум, потом в ВУЗ, тут мне, конечно, старший брат помогал. Без него я бы вряд ли выжил. Времена тогда были голодные, а я по его совету, хоть голодным, хоть в старых штопанных штанах, но учился, чтобы выбиться в люди.

— Ты про турчанку не забыл? — напомнил я.

— Так вот, пока учился, о личной жизни думать было некогда. А как устроился более-менее, стали у меня появляться девушки, одна, другая, третья — и все брюнетки, тоненькие, стройные, черноглазые. Женился первый раз — через год развод. Женился на второй турчанке — снова развод. Причем, в невестах они были просто идеальные девицы, а как выходили замуж, так превращались в мегер — злые, капризные, жадные. На меня наплевать. В чем я хожу, что ем — все равно. Ну и разбежались.

— А при чем здесь наша бабушка? — еще раз напомнил я.

— Бабушка была сестрой маминой. Она уехала в город вместе со старшим братом. Вся эта поганая история с мачехой ей была известна. Я так понял, священник тайну открыл. Он тогда сам немало пострадал от колдунов, у него двое детей в младенчестве умерли, да и матушка совсем молодой сгорела от чахотки. — Он опять помолчал, вспоминая. — Так вот бабушка! Она уже перед преставлением рассказала, что мачеха мстила нам до последнего. Ну, бабушке она ничего сделать не могла. Не по зубам ей наша верующая старушка, а вот ко мне она своих девушек, похожих на мою первую цыганскую любовь, подсылала одну за другой. И все одного типа — турчанки. Использовала мне во зло мою же страсть к определенному женскому образу.

Я вспомнил, как дядя Олег знакомил меня со своими подружками. Каждый раз он закатывал глаза, произнося как зачарованный: «Турча-а-а-анка!». Честно сказать, я от них не был в восторге. Одна, например, дождавшись, когда Олег опьянеет и заснет, дважды пыталась меня соблазнить. Другая тайком издевалась над Олегом, выставляя передо мной свои дамские прелести, на что он, влюбленный, зачарованный, внимания не обращал, а я об этом молчал, видя, что он не в себе. В конце концов, опыт показывал, что все его романы с турчанками, все равно обречены. Олег в течение года к очередной брюнетке остывал, начинал замечать глупость, кокетство, отсутствие заботы о нем, какую-то невероятную мелочную жадность — происходил взрыв эмоций, скандал, разрыв — и всё, другая турчанка приходила на место прежней, и цикл обольщений повторялся. Самое интересное, мне приходилось встречаться с прежними невестами Олега, также доходили сведения со стороны — после разрыва с дядей Олегом, они выходили замуж, становились верными, заботливыми женами, а девичья красота их расцветала, привнося в нежный образ дополнительные блистательные краски. Бывало, спрашивал, вспоминает ли экс-турчанка о романе с Олегом, дамочка округляла и без того огромные карие очи, выдавая серию оскорблений в сторону бывшего возлюбленного.

— Итак, бабушка! — повторил Олег. — Она сказала, что все мои невесты были подосланы ко мне колдуньей через мачеху с целью отомстить, разрушить личную жизнь, предотвратить рождение детей. Ну я-то ладно! Уже смирился с холостяцкой судьбой, а вот ты!.. Боюсь, проклятье старой цыганки распространится и на тебя. Понимаешь теперь, что я сегодня испытал, когда увидел твою подружку, того же сакрального, рокового типа!

— Послушай, но ведь эта инфернальная чушь происходит только с тобой! — напомнил я свои наблюдения. — Я помню всех жен твоих родичей по мужской линии. Ни у кого турчанок в женах не наблюдал. Все до одной блондинки. Может это потому, что глядя на тебя, они как-то подсознательно выбирали для себя противоположный образ женщины. Светлый.

— Скорей всего не «подсознательно», а по молитвам нашей бабушки. Только она одна была посвящена в эту колдовскую тайну. И только она одна молилась о нас. Другие не способны. — Он поднял палец и громко сказал: — Но бабушка преставилась! А сегодня я рядом с тобой обнаружил — прости за выражение — тур-чан-ку! Понимаешь!

— Ладно! Хорошо! — закивал я головой, начавшей побаливать. — Что предлагаешь?

— Сын того священника, который бабушке открыл тайну, служит сейчас тут недалеко. Он, кстати, бабушку и отпевал. Наверняка он в курсе наших проблем. Может что подскажет.

И вот мы с Олегом стоим в очереди исповедников. У аналоя священник с роскошной седоватой бородой, зорко наблюдающий за прихожанами. О, мне хорошо известен этот внимательный взор! Только у одного наблюдал такой. Никому он не позволял нарушить очередь, пристроившись к знакомому. Таких лукавых проныр он даже близко к себе на подпускал. Молча указывал на дверь, и провинившиеся безропотно разворачивались и уходили вон.

Дождавшись окончания исповеди, пропустив всех кающихся вперед, мы с Олегом подошли к отцу Сергию. Выслушав наши недоумения, он кивнул и предложил пройти с ним в его келью.

— Правильно, что пришли. Вам же известно, как пострадала наша семья от колдунов. Уверен, что и ваши проблемы исходят от них. Всегда есть и будут такие мутные люди, которым очень плохо, когда другим хорошо. И не стоит думать, что это ерунда, поповские бредни и все такое. Практика показывает, что несмотря на увеличение количества прихожан в царквах, наше сообщество по большей части пребывает в состоянии инфантильного расслабления. И это несмотря на то, что часы судного дня в Нью-Йорке показывают без пяти минут полночь — даже эти безумцы чувствуют, что скоро конец этому свету и начало суда. Поэтому-то и силы зла активизировались. Ведь и они знают, что скоро им конец, так что им нужно как можно больше нагадить.

— Так, а нам-то что делать? — возмутился Олег. — Конкретно.

— У нас в храме есть икона мученикам Киприану и Устинье. В лавке купите такие же иконы, только поменьше. «Вот возьмите молитвослов», — отец Сергий протянул Олегу потрепанную книжку. — Выпишите молитвы от нечистой силы, книжечку верните. Это мой отец сам написал, издал в типографии за свой счет. Кстати, типография после этого сгорела — колдуны таким образом отомстили. — Священник встал, благословил нас, а напоследок сказал с грустной улыбкой: — Таким образом, предлагаю вступить в неформальное объединение духовных опричников. Наше оружие — пост, молитва, смирение и послушание. Нам, пострадавшим от нечисти, только так и можно победить.

Давно это было. Сейчас кажется, будто в другой жизни. Стрелки на часах судного дня еще ближе подвинулись к полуночи. Мы еще больше расслабились, устали ждать перемен к лучшему. У многих появились деньги, сопутствующие услаждения — вкусные блюда, сладкое вино, отвязные женщины, путешествия по всему миру, увлечение религиозными учениями, позволяющими всё это. Со страниц книг, с экранов кинотеатров, мониторов компьютеров хлынула хорошо оплаченная, красиво отснятая сладкая ядовитая ложь.

Самое противное для нас, то самое утонченное мучение Лота в Содоме, о котором предупреждал святитель Игнатий Брянчанинов — это когда вокруг тебя массовое беснование, откровенное наглое зло, а ты всё это видишь, знаешь куда это ведет, а у тебя ничего нет, кроме чахлой молитвы и терпения, сжав зубы, и вот этого внутреннего рефрена: «Претерпевший до конца спасется».

И еще весьма болезненное наблюдение — уходит из нашей жизни доброта, гаснет свет в глазах, мрачнеют лица.

Сбываются слова Спасителя: «Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» Душа вопит, сквозь слезы, вопли беснующихся, вой колдунов, гогот наркоманов — найдёт! Хотя бы у двух-трех, в которых будет пребывать полнота Церкви, — но найдет. Потому что перед закатом будет рассвет. Потому что, хоть на малое время, но вернется Царство православное земное, чтобы призвать последних детей Света — в вечное блаженство Царства Небесного.

Ужастики про

Вампиры, оборотни и ведьмы существуют не только в сказках и фантастике. Если присмотреться к окружающим нас людям, можно рассмотреть черты нечисти буквально в каждом. Не зря же сказано: нет человека ежели поживет и не согрешит. А что есть грех если не внедрение в душу элементов зла.

Духовный мир нечисти не так прост, как нам хотелось бы, ибо сказано: нечистые духи способны принимать вид ангелов. А еще мы сами позволяем нечисти входить в наши душу и тело, удивляясь потом вот этому: «истерикам на ровном месте», «ты меня бесишь!», «падение на пол с пеной у рта и трясучкой вблизи святых мощей», «ты нэ бойся, я тэбя нэбольна заррэжу!», «дэвочка, мэня заввут Гиииви» — а всё оттого, что тысячи раз сами ради красного словца призывали лукашек, открывая им вход в собственную душу словами на букву «ч», «д» и простите «с». Даже наши киношные горе-переводчики с английского более-менее похабно-физиологичное shit переводят как троекратно зовущие повторы на «ч» (даже озвучивать эти словечки стрёмно, ибо сказано, только выругайся на букву «ч», как его рога с копытами уже рядом и традиционное «чего изволите?» исполнителя желаний звучит шепотом, вкрадчиво, но тем не менее настойчиво).

И всё – ты уже записан не в Книгу жизни, а в длинный список претендентов на падение в черную бездну. Кстати, почему черную? Да потому, что светлая часть огня сияет и животворит на Небесах, а тем, кто извивается и визжит резаным поросенком в преисподней, достается черная его составляющая, не блаженно-животворящая, а мучительно-сжигающая. А какие претензии? Сами ведь просили кайфа, отвязного веселья и жареной плоти животных, издеваясь над блаженными, которые постятся, молясь о прощении грехов у Того, от Кого эти любители сладкой жизни убегали, сломя голову, да еще с голливудской присказкой «до встречи в аду, у нас там будет веселая компания!».

Сейчас, когда с экранов кино и телевизоров, мониторов интернета, со страниц книг — на нас пялятся уродливые рожи из мира тьмы, шипят, скалятся, рычат, угрожают, соблазняют — с ностальгической печальной улыбкой вспоминаются жестокие кадры из прошлого. Польский фильм «Пан Володыевский» на весь экран удар саблей по груди с рассечением ребер, брызгами крови — некоторые зрители вскакивают с мест, их тошнит, рвет, они, зажав рот, выскакивают из кинотеатра, который к концу сеанса пропах желудочным соком. Французский «Фантомас» с черно-зеленой образиной, красными глазами, механическим смехом монстра, с которым не может справиться вся полиция Парижа — вроде бы комедийный, а ужас пробирает до озноба, именно ввиду безнаказанности зла. В сериале «Угрюм-река», который смотрели миллионы, на вопрос «Неужто человеческое мясо едят? И ты ел??» беглый зэк произносит фразу «И я ел! Человечинка она сладкая!» — и эти страшные слова повторяются народом и после стольких лет помнятся до сих пор. В фильме «Новые центурионы» копу стреляют в упор из ружья, он руками прикрывает рану, а между пальцами выползают наружу розовые кишки — и зрители снова выскакивают из кинозала с воплями «о, ужас!». Наконец, конечно же «Вий», в котором невеста Шурика из одноименной комедии Гайдая летает в гробу под куполом церкви, выходит из мрака вурдалак, похожий на мешок с картошкой, и приказывает подчиненным упырям: «Откройте мне веки!» — девочки жмутся к парням, одинокая девушка вжимается в сиденье, озираясь направо-налево в надежде, что не она одна дрожит от страха. И опять вполне нормальная реакция отвращения у нормального человека, у народа со здоровой психикой.

На подобные фильмы попасть было трудновато, очереди за билетами по два-три раза огибали кинотеатр, да и показывали их в основном летом, когда народ разъезжался из городов по местам отбывания отпусков и каникул. Странно то, что народ все-таки ломился на те наивные «ужастики», наверное, чтобы привнести в серую действительность яркие краски, заодно убедиться в том, насколько уродлив и порочен мир наживы, от которого нас надежно и бережно защищает партия и правительство. Впрочем, в послевоенные годы даже в Голливудских фильмах поцелуи, длившиеся дольше трех секунд, вырезались. Не то, что сейчас, когда откровенные сцены показывают в детское время, программируя отвязное поведение детишек, приводящее к ранней импотенции, росту цинизма, агрессии, венерических заболеваний и в итоге — к суициду.

И если в те «вегетарианские» года подобные «ужастики» были скорей уникальными, то сейчас нынешние продюсеры и киноакадемики даже доллара не потратят на рекламу фильмов-сериалов, в которых отсутствуют обязательные элементы «чернухи-порнухи». Снова и снова её величество прибыль (навар, гешефт, бабло) диктует свои нормы культуры, растлевая неокрепшие души молодежи, напоминая на прощанье «До встречи в аду, у нас там будет хорошая компания!»

Диссертация о двух страницах

Однако, обещал же, значит нужно взять себя за шиворот и засесть за т.н. диссертацию. Поэтому, не прекращая бубнить под нос слова школьного физика: «вся суть диссертации Эйнштейна с теорией относительности уместилась на двух страничках» — сажусь и пишу свои «две странички диссертации» про самое главное, самое противное.

Как не хотелось снова окунаться в инфернальные темы, вольно, или скорей невольно, пришлось. Поначалу-то ко мне пришла надежда — о, эта энергия раз уж проявилась, держись за нее, как за спасательный круг. А она пришла. По вдохновению, то есть не от меня, а свыше.

Более всего затруднял перевод с тончайших символов духовности на максимально упрощенный язык слов. Мне даже не пришлось думать — само пришло.

Итак всё, что читал и слышал от духовника и от старших товарищей именно само выстроилось в надлогическую систему. Конечно, тут в первую очередь сыграли роль какой-никакой личный опыт, приправленный концентратом писаний и преданий. Впрочем, я запретил себе поверять алгеброй гармонию, испытывать на прочность разумные усилия, именно потому, что надеяться на ум, траченный грехом, дело неблагодарное. Поэтому внешне сказался в нетях, да и ушел внутрь, в тот самый сакральный океан непознанного, который принимает тебя в тот момент, когда признаешься в первую очередь самому себе в собственном ничтожестве. Конечно, меня какое-то время помучила привычная гордость — ну как так запросто взять и уничтожить в себе все то, что считается хорошим, разумным и полезным! Но если очень нужно, то просто берешь и уничтожаешь. И вот я стою перед Всевидящим наг от добрых дел, за что не сразу, а после минут отчаяния, получаю нечто вроде уверенности в правильности пути, на который встал и делаешь первые шаги. Премудрость зовет к себе безумных: "кто неразумен, обратись сюда" (Прит.9,4)

Из океана непознанного всплыл на поверхность уничиженного сознания образ. Мне он сразу понравился, я его сразу принял и стал разглядывать, как драгоценность.

Трамплин.

Вспомнил, как меня учили молитве. Сначала «дай зрети согрешения моя», потом обретение ненависти ко греху, затем — покаяние. Эта часть молитвы укладывается в стремление лыжника по трамплину вниз, до состояния, когда тебя невидимая, но вполне ощутимая сила придавливает к самой нижней точке самоуничижения (по научному, стол отрыва). Казалось, сейчас отчаяние от собственной грязи и ничтожества тебя раздавит, сомнет — ан нет! Ты уже набрал достаточный импульс движения — и вот из нижней точки ты распрямляешься, отталкиваешься и взлетаешь ввысь, непрестанно повторяя самые правильные слова благодарности и славословия. Это состояние обретения полета и есть искомая благодать. Там же радость прощения и то самое дерзновение, с которым в сердце ощущаешь — вот сейчас можно, сейчас проси, чего хочешь для себя и ближних. Но ты замираешь в предельном восторге, понимая слова Спасителя, что Бог наперед знает, что тебе нужно и полезно — и ты просто молчишь тем самым молчанием, которое если кто не поймет, тот не поймет и слов. Ведь это и есть язык будущего века.

По сути, в молитве ты проходишь последовательно падение в бездну ада с подъемом в блаженство рая. Напрашивается вывод — в душе человека имеется и то и другое, а значит можно научиться самопроизвольно в покаянии погружаться в черный огонь преисподней, чтобы потом, сбросив с души окалину греха, взлететь в Небесное Царство, откуда тебя зовет, где тебя ожидает, радуясь новосёлу, мой Бог. Вот и следующий образ, для усвоения, следующая драгоценность.

Стояние в раю

О, как тут много всего — свет, радость, истина, блаженство, совершенство, любовь, милость — всё это грани огромного райского бриллианта. И это великое богатство предлагает нам бесконечно любящий нас Господь.

Отсюда, из рая, наша земная жизнь выглядит, мягко выражаясь, не совсем так, как с земли. Здесь тают миражи славы, в священном огне истины сгорает ложь, обесцениваются материальные богатства, вновь обретенная чистота смывает плотскую грязь. Да что там — здесь нет смерти, боли, старения, времени даже.

Здесь ты стоишь в окружении такой прекрасной красоты, такой ароматной гармонии, в сиянии такой любви, что даже вспоминать земные уродства не хочется. Когда человек попадает сюда на миг — после аварии, временной смерти, по ошибке — он любуется этой красотой, вдыхает аромат любви, видит протянутые к нему руки Христа, Пресвятой Матери нашей, святых, спасенных ближних — с какой неохотой слышит он слова: «Тебе еще рано, вернись на землю и заверши все дела».

Здесь, в этом райском стоянии, у человека, записанного в Книгу Жизни, призванного ко спасению души — зарождается в душе некий таинственный инструмент, который не позволяет ему впасть в состояние лжи, проклятой гордыни, льстивого самообольщения.

Камертон.

С помощью этого драгоценного дара человек, усвоивший истинную радость, станет отвергать зло, сторониться его, но и разглядывать тьму во внешне светлоликих обольстителях. И это бывает эдаким утонченным мучением, тонким как лезвие ножа, невидимым как смертельная радиация, но тем не менее вполне обнаруживаемая и нуждающаяся в пресечении.

Отсюда вывод: с помощью драгоценного камертона, обнаруживаем нечисть, в каком бы приличном виде она не существовала, — и заносим в опричный список для уничтожения (нейтрализации, изгнания за пределы Святой Руси).

Наконец покой

Пока «загорал» под больничными софитами, меня посетила «Маша, выходящая из воды в каплях жидкого серебра». Она возит туда-сюда новейшие средства борьбы с новейшими средствами борьбы супостатов. Заодно, узнав о моих искушениях, заглянула и ко мне, болезному. Удивительная девушка! Словно облистала меня щедрой порцией солнца и доброты. Когда спросил, а что если останусь таким избитым уродом на всю жизнь, солнечная дева ответила: значит, будем и такого любить и терпеть. …И убежала по своим военным делам, оставив на моей физиономии счастливую улыбку. После Маши заскочил ко мне адъютант Генерала, успевшего ознакомиться с моей «диссертацией» и даже похвалил за краткость, сестру таланта. Я и служивому задал вышеупомянутый вопрос, на что тот ответил, чтобы даже и не мечтал уйти на покой — работы завал, давай, мол, скорей выходи — и повесил генеральский мундир на видное место, чтобы я, значит, вдохновлялся. Потом был Юра-малый — он был великолепен в своей монументальной спокойной силе. С таким помощником-коллегой-бодигардом не страшны никакие супостаты. Он передал от Генерала и священника благословение: всем понятны мои искушения, я выдержал их вполне по-христиански, с терпением и миром в душе, а теперь мне можно дать любое задание — всё исполню, всех положу, ни прикладая рук и бескровно. Последним в череде посетителей случился Игорь. Сказал, что ознакомился с написанным и задуманным(?), весьма впечатлён таким неожиданным ракурсом и ожидает от меня еще большего дерзновения и более глубокого погружения. Ну вот как тут болеть с такими друзьями!

Главврач лично запускал и через пять минут выпроваживал посетителей, не взирая на чины и обаяние, упрямо повторяя: больной очень слаб, пожалейте его — и крутым плечом выталкивая, выдвигая. Попробуй, с таким поспорить. Сопровождая замыленным взором, полном печали, гостей, при этом испытываю невольную благодарность бдительному врачу, тая от усталости и желания тишины. Наконец наступил покой. Я погрузился в теплый омут «полу-плача, полу-сна»…

В голове, в душе прозвучали слова из молитвы старчика, при коей сподобился спобывать и я: «Господи, Боже возлюбленный, не дай моему убожеству увидеть Твоего Царствия сейчас, но токмо после преставления» — и тихие, прозрачные слезы по морщинистому лицу, которое хотелось назвать «лик». Сейчас эти смиренные слова почему-то больно кольнули в центр моего сердца. Затем случилось утешение от Старца Силуана Афонского: «Слово о рае может сказать лишь тот, кто в Духе Святом познал Господа и Его любовь к нам» — и это кольнуло в сердце, но мягче. На это наложилась картина, описанная простыми словами бабушки. Сколько мне было тогда? Года два-три… А ведь запомнил, да еще со всеми подробностями, ароматами, тончайшими оттенками цвета, переливами света и даже мягкими вибрациями. И вот эти жители небесные, и ангелы, птицы, животные, звери, насекомые — удивительно, необычно для землян добрые, просветленные, улыбчивые, готовые помочь, успокоить, обнять, без касания рук.

Бабушка, молодая, красивая, спокойная, словно здесь она своя. И тогда, в два года, и сейчас, битый-перебитый, старый и больной — я шел рядом с моей провожатой, удивляясь шелковистой упругости травы, не оставляющей следы за нами. По мере углубления в дивное царственное пространство, нас обступали деревья, усыпанные цветами и плодами, одновременно зелеными и спелыми, падалицы под деревьями видно не было. Выйдя на берег реки, прошли по дну, вдыхая воду как воздух, разве чуть более густой. По дну ползали раки, возлегали донные рыбы, в толще голубоватого пространства, пронизанного лучами света, носились серебристые стайки мелких рыбешек, огромные рыбины барражировали, вежливо обтекая путешественников.

Вышли на противоположный берег реки, остановились на полуострове с красивой березкой в паре с сосной в обрамлении пушистого кустарника. Бабушка произнесла, не открывая рта: «Здесь я назначаю встречу всем нашим. Давай и мы встретимся в этом месте». Я не нуждался в объяснении, кто это «наши все» и почему и когда мы «встретимся именно в этом месте». Я кивнул. Бабушка подвела меня к необычной парочке, мирно возлегающей на травке — огромный лев обнимал мощными лапами ягненка, вылизывая малыша широким розовым языком. Я по примеру бабушки погладил нежную шерстку ягненка, потом шикарную гриву льва — они подавались моей руке, тихонько урча от удовольствия. Потом остановились у огромного цветка с человеческий рост, с ярко-красными лепестками. Вокруг цветочного монстра вились насекомые и крошечные птички. Оглянулся — нас окружали птицы, разной окраски, невероятных размеров. Они восторженно приветствовали нас, вежливо приглушив силу голосов. На полянке нас ожидала золотистая лисичка. Она только что остановила игру, в паре с крошечным серым зайчиком и огромным белым волком. Эти трое исполнили поклон, улыбаясь и тихонько урча. Бабушка взмахнула рукой, и троица зверушек вернулась к веселой кутерьме.

Однако, лес, больше похожий на роскошный парк, остался за нашими спинами. Мы оказались в долине, окаймленной горами, уходящими грядами вдаль. Вокруг появились люди, молодые, красивые, спокойно-улыбчивые, излучающие доброту. Они выходили из домов, похожих на дворцы, выстроенные из больших кристаллов, выточенных из драгоценных камней. Все двигались в сторону величественного собора, увенчанного золотым крестом. Я повертел головой, спрашивая, а я увижу Бога? На что бабушка ответила, что мне еще рано. Залюбовался белоснежным собором, показалось, что я видел земную версию этого храма в Москве. Вспомнил проповедь знаменитого священника, который сказал, что на Небесах имеются все храмы, когда-либо построенные на земле, даже разрушенные. На вопрос, а как же мечети, костелы, ашрамы? Батюшка проворчал, что он говорит о храмах Божиих — и все всё поняли.

Итак, мы оказались на небесной литургии, а я почувствовал себя в эпицентре затяжного взрыва, озвученного не грохотом и огнем, а многогласным ангельским пением и возгласами священства. Меня подхватили эти звуки благодарности, этот свет любви — и я взлетел душой, и может даже телом, ввысь, в те чудесные высоты, где любовь ослепительна и желанна. Я растворился в восходящем сияющем потоке, превратился в лучик света, соединился с великой божественной любовью. Я умер? Нет, наконец-то ожил.

В следующее мгновение я оказался один на вершине горы. Бабушка сделала свое дело и осталась там, где она своя. Отсюда мне открылся просторный вид на райские обители. Отсюда мне предстоит отныне оценивать свою жизнь, а также события и поступки ближних. Ничего более приемлемого не придумав, поднял руки горе и стал возносить благодарственную молитву. Кажется, именно это состояние души называется счастьем. И да — я был счастлив.