Цена недели

Я всё понял

В Америке я довольно быстро выучил главное английское слово — Yes.

Оно подходило почти для любой ситуации.

Понял задание? Yes. Знаешь, что делать? Yes. Тебе уже показывали эту машину? Yes.

После этого человек обычно уходил, а ты оставался наедине с оборудованием и пытался вспомнить, что именно сейчас подтвердил.

На заводе было шумно. Гремели конвейеры, шипел воздух, падали пустые коробки. Чтобы разговаривать, люди подходили почти вплотную и кричали друг другу в лицо. При таких условиях плохой английский не слишком выделялся. Даже местные иногда понимали друг друга только со второго раза.

Мастер подвёл меня к упаковочной линии.

Перед нами стоял шкаф с лампочками, кнопками и небольшим экраном. На экране бегали цифры и периодически появлялись английские слова, значение которых машина считала очевидным.

Мастер показал на зелёную кнопку, потом на жёлтую лампу, потом на красную. Говорил долго, уверенно и время от времени нажимал пальцем на панель.

Из всей инструкции я понял:

— Red light… reset… don’t… call me.

Слово don’t немного мешало общей картине.

Я знал, что оно означает «не». Оставалось определить, к чему именно оно относилось. Не нажимать reset? Не звонить мастеру? Не смотреть на красную лампу слишком долго?

В английском языке одно короткое слово иногда способно испортить человеку целую смену.

— You got it? — спросил мастер.

Я серьёзно посмотрел на оборудование.

— Yes.

— Sure?

Этого слова я не понял, но по интонации чувствовалось, что правильный ответ уже известен.

— Yes.

Мастер ушёл.

Линия работала спокойно. По конвейеру ехали коробки, машина складывала внутрь продукцию, закрывала картонные клапаны и отправляла всё дальше.

Я стоял рядом и контролировал процесс.

То есть смотрел.

Первые пять минут ничего не происходило, и я начал подозревать, что действительно всё понял.

Потом загорелась жёлтая лампа.

Я напрягся. В инструкции мастер показывал на неё раньше красной, значит, жёлтая была менее опасной. Возможно, она означала, что машина устала, но пока продолжает работать.

Через несколько секунд лампа погасла сама.

Я расслабился.

Система была умная. Главное — не мешать.

Ещё через минуту одна коробка остановилась под металлической направляющей. Следующая упёрлась в неё, потом ещё одна. Конвейер продолжал двигаться, и коробки начали медленно собираться в гармошку.

Загорелась красная лампа.

Машина запищала.

Вот теперь требовалось применить инструкцию.

Я посмотрел в сторону мастера. Его не было.

Можно было пойти искать, но тогда пришлось бы объяснять, что произошло. Для этого понадобились бы слова «застряла», «направляющая» и «конвейер».

Я знал только box.

Я представил разговор:

— What happened?

— Box.

— What’s wrong with it?

— Bad.

Тем временем коробки продолжали сжиматься. Одна приподнялась и легла на соседнюю, за ней вторая. Получалась небольшая картонная гора.

Я посмотрел на кнопку RESET.

В технике это слово означало примерно то же, что в обычной жизни:

«Давайте попробуем ещё раз».

Мастер точно говорил про reset. Я это слышал.

Если бы кнопку нельзя было нажимать, зачем её сделали такой большой, удобной и прямо перед глазами?

Я нажал RESET.

Машина замолчала.

Красная лампа погасла.

Я почувствовал спокойную гордость человека, который не только понял инструкцию, но и применил знания на практике.

Через секунду линия включилась.

Конвейер дёрнулся вперёд. Картонная гора распрямилась, нижняя коробка вылетела из-под направляющей и ударила в следующую. Та развернулась поперёк ленты.

Остальные начали упираться в неё, падать и раскрываться.

По полу покатились пластиковые бутылки.

Сначала несколько.

Потом несколько десятков.

Машина продолжала выдавать новые.

Я нажал RESET ещё раз.

Ничего не произошло.

Второй раз машина мне не поверила.

Я нажал зелёную кнопку.

Конвейер снова рванул вперёд.

Бутылок на полу стало заметно больше. Они падали с платформы, катились в соседний проход и собирались под ногами рабочих.

Люди вокруг начали останавливаться и смотреть.

Рядом находилась большая красная кнопка под прозрачной крышкой.

Про неё мастер ничего не говорил.

Либо говорил, но к тому времени я уже просто преданно кивал.

Я поднял крышку.

Внутренний голос вмешался впервые за смену:

— Может, не надо?

— А что предлагаешь?

— Позвать мастера.

— Поздно. Он увидит бутылки.

Я ударил по красной кнопке.

Сначала стих конвейер.

Потом исчезло шипение воздуха.

Погасли зелёные лампы на соседних линиях.

На заводе стало непривычно тихо.

По бетонному полу ещё несколько секунд катилась одна бутылка.

Где-то под потолком завыла сирена.

Рабочие смотрели на меня.

Я стоял возле аварийной кнопки, прижав ладонь к красной шляпке. По позе можно было решить, что я только что в одиночку предотвратил техногенную катастрофу.

Мастер появился почти сразу.

Он бежал.

Обычно мастера не бегают.

— What the hell did you do?! — крикнул он.

Вопрос я понял не полностью, но по его лицу и нескольким сотням бутылок общий смысл был ясен.

Я показал на коробки.

— Machine problem.

Мастер посмотрел на рассыпанные бутылки, потом на кнопку под моей рукой.

— Why did you hit the emergency stop?

Я понял слова emergency и stop. Они довольно точно описывали произошедшее.

— Emergency, — подтвердил я. — Stop.

— I can see that! Why did you press RESET?

— Red light.

— I told you: if the red light comes on, do not press reset. Call me!

Теперь инструкция прозвучала значительно понятнее.

Завод молчал. Мастер произносил каждое слово отдельно. А вокруг лежало несколько сотен наглядных пособий.

— Understand? — спросил он.

— Yes.

Мастер закрыл глаза и несколько секунд стоял молча.

Потом открыл.

— Why did you say you understood before?

Я посмотрел на него.

Это был сложный вопрос.

Если бы я знал, как на него ответить, всей этой ситуации, скорее всего, не произошло бы.

Мне дали метлу.

Слово clean я знал хорошо, поэтому послушно начал уборку.

Через несколько минут питание восстановили. Машины снова загудели, воздух зашипел, конвейеры пришли в движение, и производство продолжилось.

За моей спиной опять загорелась красная лампа.

Я посмотрел на мастера.

Мастер посмотрел на меня.

На этот раз кнопку не нажал никто.

Цена недели

Утром привокзальный рынок пах свежим хлебом, сырой пылью и чужими деньгами.

Люди останавливались возле прилавков, выбирали продукты, спорили из-за мелочи, пересчитывали купюры и торопились дальше. У каждого было место, откуда он пришёл, и место, куда собирался вернуться.

Мне возвращаться было некуда.

Прошлую ночь удалось провести под крышей. Меня, уже устроившегося на парковой лавке в глухой темноте, подобрал неизвестный мужчина. Ночлег этот обошёлся слишком дорого.

Я шёл вдоль рынка и пытался не произносить про себя слово «бомж».

Оно казалось чужим и оскорбительным. Бомжи сидели возле вокзала, собирали окурки, спали на лавках и пахли так, что люди обходили их стороной. Я пока ещё не был одним из них.

Пока.

У меня не было денег, работы и места для ночлега. Одежда давно забыла, что такое свежесть. В карманах лежало несколько бесполезных вещей. К вечеру предстояло снова искать подъезд, вокзал или лавку, где можно будет закрыть глаза хотя бы на несколько часов.

Мне нужны были работа и крыша над головой. Не через месяц и не после того, как всё устроится. Сегодня.

Я смотрел на столбы, заборы и доски объявлений. В те годы на них размещалась вся жизнь человека, которому некуда больше обратиться: работа, жильё, куплю, продам, сниму, сдам. Бумажные листки висели один поверх другого. На большинстве номера телефонов уже были сорваны.

Возле одного объявления я остановился.

Сдавалась квартира рядом с рынком. Листок выглядел свежим. Все полоски с номером оставались на месте.

Я не стал отрывать одну. Снял объявление целиком и зажал в руке.

На несколько секунд стало легче. У меня появился телефон будущего разговора, а вместе с ним — почти план.

Потом пришёл страх.

Что я скажу хозяйке?

Правду?

«Здравствуйте, денег у меня нет, работы тоже, прошлую ночь я провёл у чужого человека, а следующую, возможно, проведу на вокзале. Пустите меня в квартиру, а когда-нибудь потом я заплачу».

Люди даже не могут пожалеть такого человека.

Ключи от квартиры ему точно не дадут.

Значит, звонить должен был не я.

Нужно было придумать другого человека. Уверенного, занятого, временно оказавшегося без жилья. Человека, у которого есть работа, деньги и нормальная причина искать квартиру срочно.

Пока я шёл между торговыми рядами, он постепенно появлялся. Предприниматель. Держит киоск на рынке. Торговля идёт хорошо. Просто возникли временные трудности.

Оставалось позвонить.

И тут выяснилось, что денег нет даже на телефонный жетон.

Телефон-автомат стоял возле вокзала. Для звонка требовался небольшой синий пластиковый кружок. Такие продавали в хлебном киоске.

Я остановился рядом с ним.

За стеклом лежали батоны и булочки. Женщина принимала деньги, отсчитывала сдачу, убирала купюры в деревянный ящик. От запаха хлеба пустой желудок сжимался, но хлеб сейчас ничего не решал.

Мне был нужен один жетон.

Я долго не решался поднять руку. До этого утра мне казалось, что существуют вещи, которых я никогда не сделаю. Просить милостыню было одной из них.

Но когда человеку негде спать, его убеждения начинают стоить ровно столько, сколько он может за них заплатить.

Я отошёл немного в сторону от очереди, опустил голову и протянул руку.

Люди проходили мимо. Кто-то посмотрел и отвернулся. Кто-то сделал шаг в сторону, чтобы не приближаться.

Потом рядом остановились женщины.

— Ты глянь, такой молодой, а уже попрошайка. Алкоголик, с самого утра на водку просит.

Слова прозвучали достаточно громко, чтобы их услышали остальные.

Мне захотелось убрать руку и уйти. Куда именно — было неважно. Лишь бы больше не стоять возле хлебного киоска под чужими взглядами.

Но тогда не будет жетона.

Без жетона я не позвоню.

Без звонка не будет даже возможности получить квартиру.

Я поднял голову.

— Мне не на водку. Мне нужен один жетон. Я в чужом городе, надо позвонить домой.

Одна женщина задержалась. Посмотрела на меня, потом на киоск.

Она переспросила, точно ли мне нужен жетон, а не деньги.

Я подтвердил.

Женщина подошла к окошку, купила жетон и протянула его мне.

Он был синим, лёгким и дешёвым. Я сжал его в ладони так, будто он мог исчезнуть.

Теперь можно было звонить.

Но часы над центральным входом вокзала показывали около шести утра.

Я представил, как в тихой квартире звонит телефон и незнакомый мужчина начинает спрашивать о жилье. Человек с бизнесом, киоском на рынке и деньгами не звонит по объявлениям в шесть утра. Так звонят те, кому некуда идти.

Хозяйка насторожится и откажет.

Второго жетона у меня не будет.

Пришлось ждать.

Я ходил от рынка к вокзалу и обратно. Садился на скамейку, через несколько минут вставал и снова начинал ходить. Доставал объявление, хотя номер телефона уже запомнил. Проверял жетон в кармане. Смотрел на часы.

Стрелки почти не двигались.

Город постепенно просыпался. Открывались новые киоски. К вокзалу подъезжали автобусы. Таксисты выкрикивали что-то только им понятное. Люди выходили из дверей с сумками, встречали родственников, обнимались, ругались, куда-то спешили.

Я всё это время придумывал человека, который будет говорить с хозяйкой.

К девяти утра у него уже была почти готовая жизнь.

Когда стрелка часов дошла до нужной отметки, я подошёл к телефону-автомату, снял трубку и вставил жетон.

Короткий щелчок.

Я начал крутить диск.

Гудки.

Женский голос.

— Алло.

— Я по поводу квартиры. Свободна?

— Да.

Внутри всё отпустило хотя бы на секунду.

— Какая цена?

— Пятьдесят долларов.

Это было дорого. Примерно на пятнадцать долларов выше обычной цены.

Но именно поэтому квартира, возможно, всё ещё оставалась свободной.

— Дороговато, конечно. Но мне подходит. Она рядом с рынком, а у меня там киоск. Я предприниматель.

Женщина стала рассказывать о квартире. Я слушал и чувствовал, как уходит время разговора. Адреса я ещё не знал. Если связь оборвётся раньше, чем она его назовёт, объявление и вся придуманная жизнь снова станут бесполезными.

Адрес удалось выяснить почти в последний момент.

Квартира находилась недалеко от рынка.

Она была старой, без ремонта, с потемневшими стенами и мебелью, которую никто давно не пытался приводить в порядок. Хозяйка оказалась цепкой и недоверчивой. Она внимательно смотрела на одежду, обувь, лицо, задавала вопросы и ждала денег.

После вокзала квартира всё равно выглядела спасением.

Я начал рассказывать жизнь человека, которого придумал за три часа возле вокзальных часов:

— Я предприниматель из Синевки. После учёбы остался здесь, женился. С женой поссорились — она меня выгнала, вот, ищу срочно квартиру. На рынке киоск держу, дело идёт. На той неделе инспекция нагрянула, оштрафовали за просроченный майонез. Но торговля идёт хорошо, бочек и сосиски не успеваю выкладывать на прилавок, кстати, могу вам принести, пока не разобрали.

Я говорил уверенно, не оставляя слишком длинных пауз. Майонез, сосиски, киоск, инспекция — мелкие подробности звучали убедительнее любых заверений.

Оставалась одна проблема.

Деньги.

— Возьмите мой паспорт в залог на неделю. За неделю сделаю деньги и заплачу сразу за два месяца.

Хозяйка согласилась.

Я отдал паспорт.

Она передала мне ключи.

Когда дверь за ней закрылась, я остался один посреди старой чужой квартиры.

Денег у меня по-прежнему не было. Работы не было. Паспорт лежал у хозяйки.

Но дверь закрывалась изнутри.

У меня появилась неделя.

Телефон стоял в коридоре. Обычный красный аппарат с диском. Я снял трубку и услышал гудок.

Хозяйка жила двумя этажами выше. Телефон оказался спаренным, но в тот момент я этого ещё не знал.

Я позвонил по межгороду дяде и попросил прислать в долг немного денег. Говорил быстро, стараясь объяснить положение и одновременно не произнести вслух всё то, во что только что заставил поверить хозяйку.

Договорить толком не успел.

Вскоре позвонила она.

Хозяйка слышала весь разговор. Паспорт оставался у неё, поэтому через неделю мы должны были вместе пойти получать перевод. Деньги она собиралась забрать за проживание. После этого квартиру придётся освободить.

Я положил трубку.

Придуманного предпринимателя больше не существовало. Осталась старая квартира, паспорт двумя этажами выше и семь дней до возвращения на улицу.

Но семь дней всё-таки были.

Желудок напомнил о другой проблеме.

Я ел всего лишь раз за последние сорок восемь часов.

Я пошёл на кухню и начал открывать тумбочки. После прежних жильцов иногда оставались крупы, масло, сахар, несколько картофелин или банка консервов.

В одной тумбочке лежала соль.

В другой нашёлся пакет муки.

Около килограмма.

Я перебрал все шкафчики ещё раз. Больше ничего съедобного не было.

Налил в кастрюлю воду, посолил и поставил на плиту. Высыпал часть муки на стол и начал замешивать тесто. Оно липло к пальцам, расползалось, рвалось на неровные куски.

Когда вода закипела, я стал бросать их в кастрюлю.

Мука.

Вода.

Соль.

Ни масла, ни сахара, ни начинки.

Куски теста опускались на дно, потом всплывали. Я выловил один ложкой, подул и попробовал.

Горячий, солёный, тяжёлый комок.

Я сел за стол и продолжил есть.

На столе лежал ключ.

Паспорт находился у хозяйки.

Через неделю предстояло снова искать жильё.

Но сейчас дверь была закрыта, в кастрюле оставалась горячая еда, а в пакете — мука ещё на несколько раз.

Я поймал следующий кусок варёного теста.

В тот день этого было достаточно.

Она ещё дышала

Покой закончился на парковке.

Так обычно и бывает. Человеку только покажется, что он наконец договорился с собой, миром и прожитой жизнью, как обязательно появляется кто-нибудь с водительскими правами и особым пониманием пространства.

Я сидел в машине на парковке возле магазина у озера.

Дождь стучал по крыше. На пассажирском сиденье лежала пустая коробка из-под рыбы. В салоне было тепло и пахло жареным луком.

Я уже поел, чувствовал себя хорошо и ближайшие десять минут ничего не был должен человечеству.

Я завёл двигатель.

В этот момент впереди начала парковаться машина.

За рулём сидела пожилая женщина. Перед ней было свободное пространство примерно до горизонта, но она сдала назад почти до моего бампера.

Остановилась.

Подумала.

И сдала ещё сантиметров двадцать.

Я посмотрел вперёд.

Потом назад.

Сзади тоже стояла машина. Назад можно было попробовать вырулить в несколько приёмов, если очень хотелось провести остаток дня на парковочном экзамене.

Моя машина оказалась зажата между двумя автомобилями, как человек, которого посадили за семейным столом между бывшей женой и действующей.

Женщина выключила двигатель.

— Ну конечно.

Она не услышала.

Я положил руку на сигнал, но сразу убрал.

Сигналить пожилому человеку опасно. Один резкий звук — и обычная парковочная ссора может превратиться в уголовное дело.

Я представил заголовок:

«Пожилая женщина скончалась после того, как мужчина потребовал освободить ему двадцать сантиметров».

Под заголовком обязательно поставили бы мою фотографию.

Наверняка ту, где я моргнул.

Женщина продолжала сидеть в машине.

Не выходила.

Не двигалась.

Голова была немного наклонена, руки лежали на коленях.

— Только этого не хватало.

Если она умерла, проблема с парковкой становилась гораздо серьёзнее.

Живого человека можно попросить переставить машину. С мёртвым переговоры обычно затягиваются.

Приедет скорая. Полиция. Потом ещё кто-нибудь на большой машине, которую обязательно поставят прямо за мной.

Женщину увезут первой.

Это было несправедливо.

Я попытался разглядеть, дышит ли она. По лобовому стеклу текла вода, и её лицо то появлялось, то снова расплывалось.

Можно было включить дворники.

Но тогда она, если ещё жива, увидит, что я за ней наблюдаю.

Я сидел неподвижно.

Она тоже.

Через две минуты ситуация перестала быть исключительно парковочной.

Пока женщина была просто безмозглой королевой парковки, всё было понятно. Теперь приходилось допускать медицинскую проблему.

А медицинская проблема требовала участия.

Я посмотрел на телефон.

Номер службы спасения я знал. С цифрами у меня вообще было хорошо. Трудности начинались, когда на другом конце отвечал человек.

Я представил разговор:

— Emergency. What happened?

— Old woman.

— What about her?

— Not moving.

— Is she breathing?

— Maybe.

— Are you with her?

Вот здесь начиналась опасность.

Если ответить yes, меня заставят проверять пульс, дыхание и делать ещё что-нибудь, чему обучают на курсах, которые я не посещал.

У нас ещё даже парковочный конфликт не закончился, а отношения развивались слишком быстро.

Я решил подождать ещё минуту.

Вдруг она оживёт сама.

На зеркале у неё висел маленький крест. На бампере была наклейка с собакой.

Если женщина умерла, собака могла остаться дома одна.

Эта мысль неожиданно осложнила ситуацию.

Я оглядел парковку. Люди выходили из магазина, садились в машины и уезжали. Никто не обращал внимания ни на женщину, ни на меня.

Когда тебе нужны свидетели, все заняты. Стоит случайно задеть чужую машину дверью — они появляются даже из других районов.

Я открыл дверь.

Дождь сразу полетел в салон.

Вблизи всё выглядело хуже. Женщина сидела с закрытыми глазами, рот был немного приоткрыт.

— Прекрасно.

Я тихо постучал по стеклу.

Так, чтобы разбудить, но не убить окончательно.

Она не отреагировала.

Я постучал сильнее.

Ничего.

Я наклонился к стеклу.

— Ma’am?

Слово я знал. В фильмах его обычно произносили полицейские перед тем, как обнаружить тело.

— Ma’am, are you okay?

Женщина не ответила.

Я попробовал открыть дверь.

Заперто.

Это немного успокоило. По крайней мере, обвинение в проникновении пока отпадало.

Я приложил ладонь к стеклу и заглянул внутрь.

Женщина внезапно открыла глаза.

Мы закричали одновременно.

Она — потому что возле её окна стоял мокрый незнакомый мужчина и дёргал ручку двери.

Я — потому что покойница неожиданно вернулась.

Женщина нажала на сигнал.

Я отскочил.

На парковке начали оборачиваться люди. Она что-то кричала из машины и доставала телефон.

Я поднял руки.

— No police.

Фраза прозвучала неудачно.

Особенно рядом с закрытой машиной и испуганной пожилой женщиной.

— You no moving. Eyes closed. I think… maybe…

Слово «умерли» я не помнил.

Пришлось показать.

Я закрыл глаза, наклонил голову и высунул язык.

Женщина перестала кричать.

Теперь она смотрела на меня уже без страха.

— Dead, — наконец вспомнил я и показал на неё. — I think you dead.

Женщина возмутилась.

Эту часть я понял без перевода.

Она вышла из машины — живая, невысокая, седая и очень злая. Говорила быстро, показывала на меня, на дверь и на телефон.

Я вставлял между её словами:

— Sorry.

Потом добавил:

— You sleeping.

Лучше не стало.

К нам подошёл крупный мужчина из соседней машины.

— Everything okay?

Женщина начала объяснять. Показала, как я дёргал ручку двери, потом изобразила моё лицо у стекла.

Получилось довольно точно.

Мужчина посмотрел на меня.

— What were you doing?

Для правды требовался хороший английский.

Для убедительной лжи — ещё лучший.

— She not moving. Maybe dead. I help.

Мужчина перевёл женщине.

— He thought I was dead? — спросила она.

Вот это я понял.

— Yes.

Женщина замолчала, потом сказала что-то короткое.

Мужчина засмеялся.

Я тоже улыбнулся.

— What did she say?

— She said she was praying.

Я посмотрел на крест у неё на зеркале.

Она не умерла.

Она разговаривала с Богом.

А я пытался открыть дверь посреди разговора.

Женщина села обратно в машину.

Я решил, что теперь она наконец проедет вперёд.

Она завела двигатель.

Включила заднюю передачу.

И сдала ещё ближе к моему бамперу.

Мужчина снова засмеялся.

На этот раз я понял почему.

Женщина посмотрела на меня через стекло, улыбнулась, сложила ладони перед лицом и закрыла глаза.

Я вернулся в машину.

Теперь можно было сигналить.

Я посмотрел на неподвижную женщину.

Вдруг на этот раз действительно умерла.

Я включил заднюю передачу.

Хозяин жизни

На следующее утро покупатель кричал так громко, что приказчик держал телефонную трубку на расстоянии от уха.

— Она остановилась посреди тракта! Передачи не включаются! Из коробки вытекло всё масло! Что вы мне продали?

Телефон стоял на общей конторской стойке, поэтому разговор слышал весь выставочный зал.

Мы только открылись. Мальчик снимал полотняные чехлы с автомобилей, сторож отпирал большие стеклянные двери, а служащие обходили машины с мягкими тряпками, снимая с лакированных кузовов ночную пыль.

Приказчик дождался паузы.

— В момент передачи автомобиль двигался?

— Я от вас отъехал и…

— Пробная поездка была произведена?

— Была, но…

— Машину вы осматривали лично?

— Как я мог осмотреть коробку передач?

— Заявление об отсутствии претензий подписывали?

Ответа мы не разобрали.

Судя по лицу приказчика, ответ был утвердительным.

— В таком случае вам следует обратиться в ремонтную мастерскую, — сказал он. — При передаче автомобиль находился в исправном состоянии. За повреждения, возникшие после выезда из торгового дома, мы ответственности не несём.

Он ещё немного послушал, пообещал доложить управляющему и положил трубку.

— Чёрный «Бельфор», — сообщил приказчик.

Все сразу вспомнили вчерашнего покупателя.

В торговом доме я работал меньше месяца.

Туда меня приняли без рекомендаций. Документов не спросили. Управляющий записал моё имя в конторскую книгу, посмотрел на руки и велел на следующий день явиться к открытию.

Первые недели считались испытательными. Жалованья за них не платили. Я носил бумаги, открывал автомобили покупателям, помогал механикам и переставлял машины в зале.

Если мне доверят клиента и я доведу сделку до подписи, полагались комиссионные.

— Главное, — сказал управляющий в первый день, — не мешайте людям покупать.

Вчерашний покупатель приехал около полудня.

Ему было лет тридцать пять. На нём был светлый жилет, мягкий английский пиджак и хорошие ботинки. Он говорил громче, чем требовалось, перебивал приказчика и дважды подозвал мальчика щелчком пальцев.

Чёрный «Бельфор» он заметил ещё с улицы.

Автомобиль стоял за большим листом стекла на белом каменном полу. Высокий закрытый кузов, крупные колёса на деревянных спицах, никелированные фонари и салон из рыжей кожи.

Кузов отполировали так, что в нём отражались электрические лампы под потолком.

На вид машине можно было дать два года.

На самом деле ей было пять.

«Бельфор» покупали не только для поездок. На нём приезжали так, чтобы окружающие успели заметить сам приезд.

Покупатель дважды обошёл машину.

— Сколько было владельцев?

— Один, — ответил приказчик.

— В столкновениях не участвовал?

— Сведений о серьёзных повреждениях нет.

— Двигатель какой мощности?

Приказчик назвал число.

Покупатель присел возле переднего колеса, осмотрел покрышку и поднял капот.

— Расход горючего?

— Зависит от дороги и манеры управления.

— Запасные части достать можно?

— Для «Бельфора» — без особых затруднений.

Покупатель достал записную книжку и сделал несколько вычислений.

Я видел, как он умножил стоимость горючего на количество вёрст, потом зачеркнул результат и пересчитал ещё раз.

— Покажите салон, — сказал он.

Ключ искали около двадцати минут.

Сначала выяснилось, что его забрал механик. Затем вспомнили о втором ключе, который должен был лежать в столе управляющего.

Покупатель несколько раз посмотрел на часы, но не ушёл.

Он ходил вокруг «Бельфора», заглядывал через стекло и вскоре попросил разрешения воспользоваться телефоном.

— Кажется, нашёл, — сказал он кому-то. — Чёрный. Закрытый кузов. Если всё в порядке, сегодня заберу.

Он говорил достаточно громко, чтобы слышали возле кассы.

Когда ключ принесли, покупатель сел за руль и провёл ладонью по рыжей коже.

Пока автомобиль стоял за стеклом, он ему просто нравился.

Оказавшись внутри, он начал считать его своим.

Двигатель завели пусковой рукоятью.

Мотор работал ровно.

Покупатель несколько раз нажал на педаль и удовлетворённо кивнул.

— Поедем.

Пока освобождали ворота, приказчик показывал ему электрические фонари, отопительный прибор и отделку салона.

На пробную поездку отправились втроём.

Покупатель сел за руль, механик устроился рядом, а меня посадили сзади.

Мы проехали несколько улиц, развернулись возле городского сада и вернулись.

Покупатель разгонял автомобиль, тормозил, несколько раз переключал передачи и прислушивался к двигателю.

Ничего необычного я не услышал.

Когда он вместе с приказчиком ушёл в контору обсуждать цену, механик велел мне поставить под коробку жестяной поддон.

— Зачем?

— Чтобы не испачкать пол.

Под картером коробки передач висела тяжёлая тёмная капля.

Я присел и провёл пальцем по краю нижней крышки. Палец стал масляным.

— Здесь течёт.

Механик посмотрел.

— После поездки везде что-нибудь течёт.

Он подтянул два болта и вытер крышку ветошью.

Через несколько секунд появилась новая капля.

— Уплотнение пропускает, — сказал я.

— Возможно.

— Масло уйдёт.

Механик протянул мне тряпку.

— Автомобиль вернулся своим ходом?

— Вернулся.

— Передачи включались?

— Включались.

— Значит, сейчас он исправен.

Я вытер масло с белого камня и отнёс поддон к стене.

Покупатель уже внёс задаток.

Во время оформления к объявленной цене добавили расходы на составление купчей, регистрацию в городской управе, выдачу номера и гербовый сбор.

Затем покупатель заметил, что год изготовления в заводских бумагах отличается от указанного в газетном объявлении на два года.

— Здесь другой год.

— Ошибка составителя объявления, — ответил приказчик.

— Ошибка сделала автомобиль моложе.

— Перед вами подлинные заводские бумаги.

— Цена была назначена за другую машину.

— Цена назначена за её состояние.

Покупатель потребовал вернуть задаток.

Приказчик перевернул расписку и указал на строку внизу страницы. При отказе от сделки внесённые деньги оставались торговому дому.

Никто не повышал голоса.

Покупателю предложили воду. Потом ещё раз показали заказной кузов, рыжую кожу и никелированные фонари.

— Автомобиль вы испытали лично.

— Даже с учётом года цена остаётся выгодной.

— Мы ничего не скрываем. Все бумаги лежат перед вами.

Покупатель долго смотрел на документы.

Потом через стеклянную перегородку — на «Бельфор».

За окнами темнело. Кассир пересчитывал дневную выручку. Мальчик протирал двери.

Покупатель вышел из конторы и ещё раз обошёл автомобиль.

Возле заднего колеса он остановился, провёл носком ботинка по каменному полу и посмотрел на меня.

— Вы ведь ехали сзади?

— Да.

— Никакого шума не слышали? При переключении или под полом?

Приказчик стоял у дверей конторы.

На большом пальце возле ногтя у меня оставалась чёрная полоска. Я вытер её о внутреннюю сторону кармана.

— Во время поездки всё работало, — ответил я.

Покупатель посмотрел мне в лицо.

Потом кивнул.

— Заканчивайте.

Перед выдачей ключей ему принесли последний лист.

В нём говорилось, что покупатель лично осмотрел автомобиль, ознакомился с заводскими бумагами, совершил пробную поездку, убедился в исправности механизмов и не имеет к торговому дому никаких претензий.

Все неисправности, обнаруженные после выезда, становились заботой нового владельца.

— Обычная формальность, — сказал приказчик.

Покупатель прочитал начало, перевернул страницу и поставил подпись.

Приказчик получил комиссионные.

Мне ничего не полагалось.

Когда покупатель вышел за пальто, управляющий подошёл к синему «Марбо», стоявшему у дальней стены, и постучал пальцем по его капоту.

— Завтра останетесь возле этой машины, — сказал он. — К десяти приедет человек.

Он положил ключ на край конторской стойки.

Весь день покупатель спорил, считал деньги и требовал объяснений. Теперь сел за руль, поправил кресло, надел дорожные перчатки и велел мальчику закрыть дверцу.

На приказчиков он больше не сердился.

Перед отъездом покупатель снова попросил телефон.

— Всё, приобрёл, — сказал он. — Да, чёрный. Не новый, но выглядит лучше многих новых.

Он выслушал ответ.

— В воскресенье приеду. Отцу пока не говори.

Потом вернул трубку, сел за руль и несколько минут не выезжал, прислушиваясь к работе двигателя.

Машина медленно прошла через ворота.

Покупатель держал руль одной рукой.

В тот момент он выглядел именно так, как хотел.

Хозяином жизни.

— Надо было внимательнее осматривать товар, — сказал кто-то.

В зале засмеялись.

Я тоже улыбнулся.

Потом взял со стойки ключ от синего «Марбо».

В десять без нескольких минут возле стеклянных дверей остановился мужчина. Он некоторое время смотрел на автомобиль.

Я вышел ему навстречу.

— Желаете осмотреть?

Он снял шляпу и кивнул.

Я открыл перед ним дверцу.

Пока горячая

Суббота у Андрея начиналась спокойно.

Он проснулся без будильника, но вставать не спешил. Лежал на боку, надеясь снова уснуть хотя бы минут на двадцать.

Телефон подал короткий сигнал.

Андрей нащупал его возле подушки, прищурился и посмотрел на экран.

«Только сегодня: две пиццы по цене одной».

Он усмехнулся и закрыл уведомление. Слишком хорошо знал, как работают такие акции. Заходишь просто посмотреть, а через пять минут уже выбираешь вторую пиццу, большую колу и чесночный соус, без которого прекрасно обходился всю предыдущую жизнь.

Телефон он положил экраном вниз и ещё немного полежал, довольный собой. Потом поднялся и пошёл на кухню.

На верхней полке холодильника стояли контейнеры с рисом, курицей и овощным салатом. Ниже лежали творог, яйца и йогурт без сахара. Еды хватало на несколько дней, и вся она была готова.

Андрей достал курицу, открыл крышку. Приготовил он её хорошо: мясо оставалось сочным, рис не слипся, салат ещё не пустил воду.

Но смотреть на всё это больше не хотелось.

Он вернул контейнер на полку и закрыл холодильник.

Телефон лежал на столе.

Андрей взял его, снова открыл приложение и нашёл рекламный баннер.

Только посмотреть.

Полгода назад он подошёл к зеркалу боком и понял, что больше не хочет видеть это отражение. На следующий день достал из шкафа старые гантели и купил коврик.

Первые недели заниматься было даже интересно. Потом интерес закончился, а тренировки остались. Иногда Андрей возвращался с работы, переодевался и минут двадцать сидел на диване в спортивных шортах, уговаривая себя сделать хотя бы разминку. Потом всё-таки вставал и выполнял всю программу.

С едой было так же: контейнеры, весы, приложение с калориями, никаких случайных перекусов.

Вес сначала уходил быстро. Ремень пришлось переставить на следующую дырку, потом ещё на одну.

А затем весы будто сломались.

Уже месяц они показывали почти одну и ту же цифру. Андрей даже перенёс их к другой стене, решив, что плитка лежит неровно. На новом месте весы прибавили триста граммов.

Отражение тоже не спешило признавать победу. Стоило повернуться боком, и становилось понятно: радоваться рано.

Андрей вернулся к приложению и выбрал небольшую пиццу.

Система сразу предложила добавить вторую бесплатно.

Это ведь не означало, что обе нужно съесть сегодня. Одну можно оставить на завтра. Получалось два обеда по цене одного.

Правда, завтрашний обед уже стоял в холодильнике. И ужин тоже.

Андрей посмотрел на белую дверцу.

— Полгода я ем одно и то же, — сказал он.

Холодильник не стал спорить.

Вторую пиццу Андрей выбрал с другой начинкой, чтобы завтра не повторяться. Потом добавил колу. Маленькая бутылка стоила ненамного дешевле большой, поэтому брать её было экономически безответственно.

Перед оплатой он ещё раз посмотрел на заказ.

Один обед ничего не изменит. Нормальные люди иногда едят пиццу и не устраивают по этому поводу заседание суда.

Он нажал кнопку.

Когда приложение сообщило, что ресторан принял заказ, стало легче. Решение было принято, а принятые решения Андрей уважал, даже когда принимал их сам пять секунд назад.

Курьер должен был приехать через двадцать пять минут.

Андрей посмотрел на гантели у стены. Можно было успеть сделать несколько подходов. Но начинать тренировку и прерываться на звонок было глупо. После еды заниматься нельзя, зато вечером можно прогуляться.

За окном моросил дождь.

Прогулка сразу стала выглядеть менее обязательной.

Когда позвонили в домофон, Андрей открыл почти мгновенно.

Курьер передал ему две тёплые коробки и запотевшую бутылку. Андрей поставил всё на стол и поднял крышку первой пиццы.

Сыр блестел, края подрумянились, пахло ветчиной, перцем и специями.

После полугода риса запах казался почти неприличным.

Андрей налил колу в большой стакан, устроился на диване и взял первый кусок.

Первые куски он почти не жевал. Горячая начинка обжигала нёбо, сыр тянулся, холодная кола смывала соль. Всё происходило быстрее, чем Андрей успевал понять, действительно ли ему вкусно.

Когда он решил, что пора есть медленнее, в коробке оставалось совсем немного.

Через несколько минут она опустела.

Андрей откинулся на спинку дивана. Он уже наелся, но удовольствие почему-то закончилось раньше еды. Полгода он представлял, как однажды позволит себе расслабиться, а весь праздник занял минут десять.

Вторая коробка стояла на столе и пахла грибами и чесноком.

Её нужно было сразу убрать в холодильник.

Андрей отнёс коробку на кухню, поставил поверх контейнера с салатом и закрыл холодильник.

Вернулся на диван и открыл телефон.

Листал ленту, почти не замечая, что смотрит. Мысли всё равно оставались на кухне.

Первая пицца пролетела слишком быстро. Вторую начинку он даже не попробовал, хотя специально выбирал другую.

А завтра после микроволновки сыр станет резиновым, тесто размокнет.

Один кусок сейчас ничего не изменит.

Андрей снова открыл холодильник, взял самый удачный кусок и закрыл коробку.

Есть над раковиной было неудобно. Он снова открыл холодильник, забрал коробку и вернулся на диван.

Вторая пицца оказалась вкуснее первой. Андрей даже пожалел, что начал не с неё.

Следующий кусок попался почти без начинки. Заканчивать на таком впечатлении не хотелось.

Когда в коробке осталось пять кусков, Андрей остановился.

Пять было слишком много, чтобы доедать, но уже недостаточно, чтобы называть остаток второй пиццей.

Он отодвинул коробку.

В животе стало тесно. Андрей посидел неподвижно, прислушиваясь к себе.

Потом посмотрел в сторону кухни.

Если оставить пиццу на завтра, срыв растянется на два дня. Утром он собирался вернуться к нормальной еде, взять рис и курицу, сделать тренировку. А коробка будет лежать в холодильнике и весь день требовать нового решения.

Гораздо разумнее закончить всё сегодня. Убрать проблему целиком, а завтра начать с чистого листа.

Андрей взял ещё один кусок.

Потом следующий.

Есть уже не хотелось. Вкус почти исчез. Во рту оставались только соль, густой соус и тяжёлое тесто. Колу он пил теперь не для удовольствия, а чтобы проталкивать еду.

На очередном куске Андрей содрал начинку, а толстый край бросил обратно в коробку.

Рука почти сразу потянулась за следующим.

Он уже не считал, сколько осталось. Отрывал корки, складывал их в угол коробки, жевал, запивал и снова тянулся рукой.

В какой-то момент в пальцах остался последний кусок.

Живот распирало. К горлу подступала тошнота.

Андрей смотрел на него с глухим раздражением, словно не сам заказал две пиццы и принёс коробку на диван, а этот последний кусок всё утро преследовал его и теперь требовал закончить начатое.

Он оторвал край, бросил его к остальным и проглотил середину, запивая уже тёплой колой.

Через минуту желудок свело.

Андрей лёг на бок, но так стало только хуже. Перевернулся на спину и замер, стараясь дышать неглубоко.

На полу возле дивана стояли две засаленные коробки. В одной громоздилась куча оторванных корок. В бутылке на донышке плескалась выдохшаяся кола.

У стены аккуратно лежали гантели и свёрнутый коврик.

Андрей отвернулся.

Телефон на полу вспыхнул.

Фитнес-приложение напоминало, что следующая тренировка запланирована на воскресенье, восемь утра.

Андрей несколько секунд смотрел на экран.

Потом нажал «Перенести».

Приложение предложило выбрать новую дату.

Андрей выбрал понедельник. По понедельникам вообще удобно начинать жизнь заново.

Он подтвердил перенос.

До понедельника оставался целый день.

Продление статуса

Перед въездом к портовой таможне кучер нашего омнибуса передал мальчишке записку для караульного помещения. Через двадцать минут тот вернулся с ответом.

— Выходим, — сказал кучер. — Паспорта и свидетельства приготовьте заранее.

Нас было восемь, может быть, девять, не припоминаю точно. После пяти часов в закрытом омнибусе мы молча пошли от площадки для экипажей к таможне.

Ещё не рассвело. За каменной стеной гудели пароходы, в тумане тускло горели фонари. Нам предстояло формально выехать из Империи, получить новые свидетельства на временное проживание и вернуться обратно.

Мужчина в штатском шёл на несколько шагов позади нашей группы.

Он не проверял документы, не отдавал распоряжений и почти не разговаривал. Но стоило кому-нибудь задержаться у ворот или немного отстать, как он поднимал глаза, и человек сразу догонял остальных.

Главная очередь тянулась через большое здание таможни. Люди медленно продвигались от одного окна к другому, прижимая к себе чемоданы и папки с бумагами.

Нас повели в сторону.

Привратник открыл боковую калитку, выпустил во внутренний двор и указал на небольшой кирпичный корпус. Над дверью висела потемневшая табличка:

КОНТОРА ПО ДЕЛАМ ИНОСТРАНЦЕВ.

Мужчина в штатском вошёл следом.

На нём было простое тёмное пальто. Никаких знаков должности. Однако привратник первым поздоровался именно с ним, а служащий за стеклянной перегородкой поднялся ещё до того, как мы вошли.

Пока остальные выстраивались перед нужным окошком, мужчина отошёл к стене. Оттуда он хорошо видел и нас, и чиновника, принимавшего документы.

Я вышел из очереди.

Что собирался сказать, ещё не знал. Понимал только, что через несколько минут получу новое свидетельство, вернусь в омнибус, а этот человек исчезнет вместе с возможностью, которую я пока даже не успел сформулировать.

— Простите, сэр. Не подскажете, кто здесь уполномочен решать более серьёзные вопросы, связанные с иностранцами?

Он посмотрел на меня.

— Насколько серьёзные?

Неделю назад я открыл паспорт и увидел, что срок моего свидетельства снова подходит к концу.

Я знал дату и раньше, просто старался без необходимости в документы не заглядывать. До окончания срока оставалось меньше двух недель, работа появлялась нерегулярно, а поездка к границе требовала денег, которых у меня почти не было.

Но деньги были не самой большой проблемой.

Моё имя находилось в межгосударственном полицейском циркуляре, разосланном по требованию соседнего королевства. Сведения уже получили несколько держав. Дошли ли они до этой портовой конторы и сверяли ли здесь списки иностранцев с полицейскими реестрами, я не знал.

Однажды мне уже довелось проверить, насколько согласованно работают имперские ведомства.

Меня задержали в пятницу из-за просроченного свидетельства, и все выходные пришлось провести в камере. В понедельник нас привели к магистрату. Людям передо мной одного за другим назначали высылку.

Когда назвали моё имя, я ожидал того же.

Магистрат просмотрел бумаги, выписал денежное взыскание и отпустил меня.

Почему — я так и не понял.

Возможно, циркуляр ещё не попал в его папку. Возможно, он лежал в другом управлении. Этого было достаточно, чтобы я оказался на улице, а не в порту под конвоем.

Теперь всё повторялось.

Если сведения о розыске уже добрались до таможни, поездка могла закончиться у первого окна. Если здешние чиновники по-прежнему пользовались только собственными книгами, я получал ещё несколько месяцев.

Вариантов было два.

Можно было выехать из Империи и попытаться вернуться с новым свидетельством. Это занимало почти два дня и превращало проверку паспорта в игру, результат которой становился известен только после того, как документ оказывался в руках чиновника.

Второй вариант предлагали поверенные по иностранным делам. Они обещали оформить бумаги без поездки, но вместо настоящего свидетельства могли выдать подделку, убедительную ровно до того момента, когда кто-нибудь решит открыть регистрационную книгу.

Несколько дней я читал газетные объявления, ходил по конторам и расспрашивал знакомых. Безопасного решения не существовало.

Тогда я выбрал границу, но поехал не обычным почтовым экипажем, а с перевозчиком, который специально возил иностранцев продлевать свидетельства.

Организатор говорил уверенно:

— Всё устроено. Доезжаете, получаете новые бумаги и возвращаетесь.

— А если меня не впустят обратно?

Он немного подумал.

— Обычно впускают.

Слово «обычно» меня не успокоило, но остальные предлагали ещё меньше.

Мы выехали в два часа ночи. Я сел впереди, рядом с кучером, а остальные пассажиры вскоре уснули.

Мне спать не хотелось. Я перебирал возможные исходы поездки и время от времени посматривал, не начинает ли засыпать сам кучер.

Примерно за пятьдесят миль до порта мы проехали мимо полицейской заставы. На обочине стоял пассажирский экипаж. Констебли проверяли документы, а возница курил возле колеса.

— Почему остановили именно их? — спросил я.

— Примелькались, — ответил кучер.

— В каком смысле?

— Часто ездят по этой дороге. Местные уже знают, кого они возят.

— Что проверяют?

— Сроки свидетельств. Некоторые отправляются в последний день, а бумага заканчивается ещё по дороге.

— Штрафуют?

Кучер усмехнулся.

— Они называют это штрафом.

Я оглянулся. Застава уже исчезала в тумане.

— А нас не остановят?

— На этом пути я бываю не чаще раза в месяц. Пока не запомнили.

Я ничего не ответил.

Просто запомнил.

— Насколько серьёзные? — повторил человек в штатском.

За его спиной чиновник уже принимал паспорта у наших пассажиров. Я мог вернуться в очередь, получить новое свидетельство и постараться как можно скорее покинуть таможню.

Вместо этого сказал:

— Мне требуется прямой контакт для постоянного сотрудничества.

Он ждал продолжения.

— Я представляю несколько промышленных предприятий в разных частях Империи. На них работают иностранные специалисты и контрактные рабочие. Каждые несколько месяцев приходится снимать людей с работы и отправлять через всю страну ради нового свидетельства.

Пока я говорил, предприятия множились, отделения появлялись одно за другим, а вымышленные служащие уже занимали места в вымышленных поездах.

Несколько дней назад я сам считал монеты, пытаясь понять, хватит ли на поездку. Но говорил спокойно, будто представлял совет владельцев крупных фабрик.

— Сколько у вас людей? — спросил мужчина.

— От пятидесяти до ста пятидесяти каждые три месяца.

Он продолжал смотреть на меня.

Мне показалось, что я назвал слишком много. Один из служащих возле окна повернул голову в нашу сторону, и на секунду захотелось уточнить, что речь пока идёт только о возможном расширении.

Я промолчал.

— Они будут приезжать лично?

— Именно этого я хочу избежать.

Мужчина кивнул в сторону окна.

— Тогда перевозчик доставляет паспорта и действующие свидетельства до окончания срока. Здесь проверяют записи, выписывают новые бумаги, ставят печати и вносят имена в книгу. Потом он всё забирает обратно.

— Это можно устроить?

— Можно. Пусть заранее отправляет телеграмму и сообщает количество документов.

Он протянул руку.

— Фолкнер. Начальник конторы по делам иностранцев.

Я пожал её.

Фолкнер достал визитную карточку и написал на обороте частный телеграфный адрес.

— Предупреждайте заранее.

— Разумеется.

Чиновник за стеклом назвал мою фамилию.

Я вернулся к окошку и передал паспорт.

Пока он перелистывал бумаги, я ждал, что сейчас появится другая книга, затем полицейский, а после — знакомый звук закрывающейся двери.

Но чиновник всего лишь поставил печать и протянул мне новое свидетельство.

Дата была правильной.

Я убрал документы во внутренний карман и вышел вместе с остальными.

Через несколько минут мы уже возвращались к омнибусу. Фолкнер остался возле конторы и разговаривал с привратником, будто нашего разговора не было.

Я сел рядом с кучером, прислонился головой к стенке экипажа и закрыл глаза. Потом вспомнил о визитной карточке, достал её и ещё раз прочитал телеграфный адрес.

— Вы можете возить сюда документы без людей? — спросил я, когда омнибус выехал со двора.

Кучер повернулся ко мне.

— Могу. А зачем?

— Есть клиенты.

— Много?

— Пока не знаю.

Он немного помолчал.

— Это те самые предприятия?

— Предприятий пока нет.

Кучер посмотрел на меня ещё раз и рассмеялся.

Он назвал плату за перевозку и отдельно — сколько полагалось Фолкнеру. К этим расходам я прибавил свою часть. За неё мне предстояло находить клиентов, принимать деньги и сообщать, где передать документы.

Первое объявление я написал прямо в омнибусе.

Оно получилось длинным и подозрительно убедительным. Я перечитал текст, порвал лист и написал проще:

«Продление свидетельств иностранцев без личной поездки к границе. С внесением в официальный реестр».

В столице я отнёс объявление в две дешёвые газеты и оставил несколько копий в трактирах, где собирались иностранные рабочие. Для ответов указал телеграфную контору возле дома и вымышленное имя.

Первый запрос пришёл через три дня:

«НЕОБХОДИМО ПРОДЛЕНИЕ. ЛИЧНО ЕХАТЬ НЕ МОГУ. КАКИЕ ГАРАНТИИ?»

Мы встретились вечером возле железнодорожного вокзала. Мужчина говорил тихо и несколько раз переспросил, действительно ли ему не придётся появляться на границе.

— Вы уже работали с этой конторой?

— Моё свидетельство оформляли там же и те же люди.

— Точно сделают?

Я вспомнил организатора поездки.

— Обычно делают за несколько дней.

Он ещё немного расспрашивал о порядке передачи и проверке в реестре, затем согласился.

Деньги я получил до передачи паспорта и действующего свидетельства. Свою долю оставил, остальное отдал перевозчику.

Через несколько дней в телеграфную контору пришло сообщение:

«ГОТОВО. ДОКУМЕНТЫ ЗАБРАЛ».

Паспорт вернулся владельцу с новым свидетельством. Мужчина проверил запись, поблагодарил меня и через неделю привёл знакомого.

Вскоре я уже сам объяснял незнакомым людям, в какой трактир прийти, возле какого экипажа ждать и кому передать документы. Они задавали почти те же вопросы, которые недавно задавал перевозчику я.

Заказы шли неровно. Иногда обращались несколько человек подряд, затем наступала тишина.

Однажды мне передали телеграмму из управления железнодорожной компании:

«ДЕСЯТЬ ИНОСТРАННЫХ РАБОЧИХ. ТРЕБУЕТСЯ ОДНОВРЕМЕННОЕ ПРОДЛЕНИЕ. ВОЗМОЖНО ЛИ?»

Я вспомнил стену возле миграционного окошка и цифры, которые назвал Фолкнеру, не имея ни одного клиента.

Ответил:

«ВОЗМОЖНО».

Компания передала перевозчику десять паспортов вместе с действующими свидетельствами. Через несколько дней все документы вернулись с новыми печатями.

В следующий раз их было двенадцать.

Потом пятнадцать.

История, которую я придумал для Фолкнера, почти стала правдой.

Только предприятия принадлежали не мне.

Моя доля исчезала раньше, чем появлялся следующий клиент.

Со временем компания стала обращаться реже. Одиночные заказы почти прекратились. Несколько недель я не получал ни одной телеграммы.

Потом перевозчик сообщил, что в конторе сменилось руководство. Прежняя договорённость больше не действовала.

Однажды вечером я открыл паспорт и увидел, что срок моего нового свидетельства снова подходит к концу.

Когда жизнь рушилась

В один «прекрасный» день я понял, что жизнь снова решила преподать мне урок.

Какой именно — она не объяснила. Просто отняла работу и оставила меня разбираться с остальным.

Я остался без работы.

Спасибо моему характеру и особенно моей неспособности нормально ладить с людьми. Люди, надо признать, тоже отвечали мне взаимностью. В итоге мы пришли к логичному соглашению: они больше не платят мне деньги, а я больше не обязан делать вид, что рад их видеть.

Первые несколько часов я пытался убедить себя, что ничего страшного не произошло.

Потом открыл банковское приложение.

Страшное произошло.

Чужая страна. Я здесь всего год. Языка почти не знаю. Знакомых нет. Да я и не особо горел желанием их заводить. Финансовое положение было катастрофическим.

Я мысленно сложил непогашенные кредиты, стоимость машины, ноутбука, телефона и всех остальных вещей.

Даже если продать всё имущество, итоговая сумма всё равно оставалась со знаком минус.

Получалось, что я не просто ничего не имел.

Я ещё и был должен за право ничего не иметь.

Я начал спрашивать себя, что теперь делать.

Мысли в таких ситуациях не выстраиваются в аккуратную очередь. Они лезут одновременно, толкаются, перебивают друг друга.

Может, найти любую работу?

А кто меня возьмёт без языка?

Значит, учить язык.

А жить на что, пока учу?

Можно уехать.

Куда?

Домой?

А там меня кто-то ждёт?

Можно взять ещё один кредит.

Прекрасная идея. Особенно когда старые уже висят на шее и слегка перекрывают кислород.

В какой-то момент среди всего этого шума появилась одна спокойная мысль:

Готовься к улице.

Она прозвучала настолько трезво и буднично, что я даже не стал с ней спорить.

Не «всё будет хорошо». Не «ты справишься». Не «вселенная закрывает одну дверь, чтобы открыть другую».

Нет.

Готовься жить на улице.

Наверное, именно поэтому я и принял эту мысль. Самообманываться было уже нечем.

Я взял блокнот и начал составлять список.

Ноутбук — продать. Бомжу ноутбук не нужен.

Айфон — продать по той же причине. Вряд ли мне понадобится проверять почту под мостом.

Сломанную машину — на металлолом. По цене айфона, если повезёт.

Личные вещи — выбросить.

Документы — закопать. Может, когда-нибудь пригодятся.

Всё.

Больше у меня ничего и не было.

Оставалось две недели до момента, когда платить за квартиру станет нечем.

Эти две недели я решил использовать на подготовку.

Пока был интернет, нужно было вытащить из него максимум полезной информации и переписать на бумагу. Телефон можно продать. Блокнот не разрядится и не потеряет сеть.

Я записывал всё подряд.

Как разжечь костёр без спичек.

Как очистить воду.

Как построить укрытие.

Какие растения можно есть.

Как хранить мясо.

Что делать при встрече с медведем.

Как пережить зиму.

Как самостоятельно построить дом в дикой природе.

Последний пункт я переписывал особенно внимательно, хотя не умел ровно прибить даже полку.

Но в блокноте всё выглядело просто.

Нарисовал схему.

Срубил деревья.

Сложил стены.

Покрыл крышу.

Дом готов.

Люди вообще очень уверенно строят дома в интернете.

В один из дней сидеть в маленькой пустой квартире стало совсем невыносимо. За окном третий день шёл непрерывный дождь. Не ливень, который шумит полчаса и уходит, а тяжёлый, упрямый дождь, будто небо приняло решение затопить именно этот город и теперь методично выполняло план.

Я спустился в подвал и вытащил велосипед на толстых шинах.

Палатку я специально не брал. Решил сразу проверить, смогу ли соорудить укрытие одним ножом.

У меня был нож.

Я считал, что этого достаточно.

Дома вообще многое кажется достаточным.

Я прикрутил к велосипеду багаж: гамак, коврик для йоги, походную посуду, воду, нож, огниво, зажигалку, верёвку и лёгкую сменную одежду.

На себя накинул пончо из тонкой плёнки.

Посмотрел на всё это и подумал, что выгляжу вполне подготовленным человеком.

Через несколько часов мне предстояло выяснить, насколько ошибочным может быть первое впечатление.

Уже примерно в двадцати километрах от города начинались леса и безлюдные участки. Медведи спокойно ходили уже в пятидесяти. Мобильная связь исчезала километрах в шестидесяти.

Мне как раз туда и было нужно.

На выезде я остановился возле магазина из тех, где всё стоит почти ничего. Проверил банковский счёт.

Денег хватило на шесть батончиков «Сникерс» и шесть маленьких бутылок воды.

Я долго смотрел на них в корзине.

Шесть батончиков.

На два или три дня.

Нормально.

Человек может долго не есть.

Так было написано в интернете.

Правда, человек из интернета обычно сидел в тёплой комнате и объяснял это, попивая что-то из кружки.

Дальше магазинов не было.

Меня это не особенно волновало. Денег всё равно не осталось.

Первые километры дались легко. Я ещё был сухим, бодрым и даже испытывал какое-то странное облегчение. В квартире я сидел и ждал, когда жизнь окончательно прижмёт меня к стене. Здесь я хотя бы что-то делал.

Я ехал.

У меня была цель.

Шестьдесят километров.

Ничего особенного.

Я и раньше ездил на велосипеде.

Правда, не с грузом.

Не по размокшей дороге.

Не против ветра.

И не под дождём, который, похоже, воспринял мой выезд как личный вызов.

Через двадцать километров плёночное пончо начало расползаться. Ветер хлопал им, дёргал, бил по лицу мокрыми краями. Оно цеплялось за руль, за багаж, за руки. Ещё через несколько километров от него остались лоскуты.

Я остановился и выбросил его.

Сразу стало понятно, что до этого я всё-таки был не мокрым.

До этого я был слегка защищён.

Теперь дождь прошёл через одежду почти мгновенно. Вода стекала по спине, по груди, затекала в обувь. Каждое движение выдавливало из ткани новую порцию холодной воды.

Оставалось ещё около сорока километров.

Я посмотрел назад.

До города было ближе, чем до места, куда я ехал.

Можно было вернуться.

Мысль была вполне разумной.

Вот только возвращение означало бы признать, что я не справился даже с пробной поездкой. Не с зимой. Не с месяцем в лесу. Не с жизнью на улице.

С одним днём.

Я снова сел на велосипед.

Через некоторое время ветер развернулся навстречу.

Разумеется.

Ему, наверное, тоже хотелось поучаствовать.

Педали стали тяжёлыми. Колёса вязли в раскисшей грунтовке. Велосипед то уводило в сторону, то почти останавливало. Я давил на педали всем весом, но скорость оставалась такой, будто я просто очень медленно падал вперёд.

Мысли начали путаться.

Зачем я поехал так далеко?

Можно было остановиться километрах в двадцати от города.

Там тоже лес.

Там тоже кусты.

Там тоже можно было проверить себя.

Нет. Мне понадобилось именно шестьдесят.

Потому что настоящая дикая природа.

Потому что связь пропадает.

Потому что медведи.

Очень мне это всё было нужно.

Я пытался считать километры.

Потом перестал.

Счёт только раздражал. Проезжаешь вроде целую вечность, смотришь — два километра.

В голове крутились обрывки.

Доеду.

Не доеду.

Если сейчас сломается велосипед?

Если проколю колесо?

А что будет завтра?

Допустим, я построю укрытие.

А есть что?

Допустим, поймаю рыбу.

А если не поймаю?

Через неделю что?

Через месяц?

Зима?

Куда я вообще собираюсь уходить жить?

Я почему-то представлял горы. Они были примерно в трёх тысячах километров.

Три тысячи километров на велосипеде.

Смешно.

С этими шестьюдесятью я уже еле справляюсь.

Как я собирался пересечь половину страны? По каким дорогам? Где спать? Что есть? Где брать воду? Что делать, если велосипед сломается посреди ничего?

Дома слово «горы» звучало красиво.

На мокрой дороге оно звучало как медицинский диагноз.

Каждый час я съедал по батончику. Я планировал растянуть их на два или три дня, но организм не интересовался моими планами. Он требовал энергию сейчас.

Я жевал, не чувствуя вкуса, и смотрел на обёртку.

Ещё один батончик из шести.

Я собирался растянуть их на несколько дней, а съедал по одному каждый час.

За пять часов батончики закончились.

Оставалось около девяти километров.

Именно тогда я впервые по-настоящему понял, что сил почти нет.

Пока я крутил педали, мне было относительно тепло. Стоило остановиться — через пару минут начинало трясти. Ветер проходил через мокрую одежду, дождь хлестал по лицу, пальцы деревенели.

Но ехать уже не хотелось.

Хотелось просто лечь у дороги.

Не умереть. Не исчезнуть.

Просто перестать двигаться хотя бы на пять минут.

Я останавливался, опирался на руль и сразу начинал мёрзнуть.

Снова ехал.

Потом опять останавливался.

В какой-то момент я подумал:

Вот она.

Моя новая жизнь.

Даже не началась толком, а я уже устал.

Если я сейчас поверну назад, всё равно придётся ехать почти пятьдесят километров. Если останусь здесь — ночевать негде. Если продолжу — впереди хотя бы место, которое я выбрал заранее.

Получалось, что выбора уже нет.

Выбор закончился ещё тогда, когда я решил не возвращаться. Теперь оставалось только ехать.

На каких силах я проехал последние километры, я не понимаю до сих пор.

Наверное, помогала злость.

На себя.

На погоду.

На работу.

На людей.

На эту проклятую дорогу.

На то, что я сам всё это придумал и теперь не мог даже обвинить никого другого.

Когда впереди появилось озеро, я сначала не поверил.

Потом увидел знакомый поворот.

Доехал.

Место представляло собой небольшой полуостров, точнее тупик суши шириной около ста метров. С одной стороны — непроходимое болото. С другой — широкая река. Впереди — бескрайнее озеро.

На берегу стояла редкая лесополоса и густые кусты.

Летом сюда приезжали рыбаки. Сейчас действовал запрет на рыбалку, поэтому вокруг было пусто. Я уже готовился стать бездомным, поэтому запрет волновал меня меньше всего.

Я слез с велосипеда, и ноги едва удержали меня.

До темноты оставалось меньше часа.

Я ехал семь часов.

Выехал слишком поздно.

Рассчитывал, что дождь закончится.

Не взял палатку.

Гениальный план.

Я стоял посреди мокрого берега и впервые за день не знал, что делать дальше.

Домой далеко.

Еды нет.

Одежда промокла.

Темнеет.

Дождь усиливается.

В этот момент все статьи о выживании, все схемы шалашей, все советы из роликов исчезли из головы. Осталось только несколько простых фактов.

Нужна защита от ветра.

Нужно место для сна.

Нужен огонь.

Нужно успеть до темноты.

Я увидел огромные кусты.

Внутри них можно было вырезать нишу.

Не построить красивый шалаш.

Не создать идеальный лагерь.

Просто сделать место, где дождь хотя бы не будет бить прямо в лицо.

Я начал срезать длинные ветви с соседних деревьев. Руки не слушались. Нож скользил. Пальцы были холодные, суставы будто залили клеем.

Каждая ветка казалась тяжелее предыдущей.

В голове опять начался шум.

Надо было брать палатку.

Кто вообще отправляется под дождь без палатки?

Ты.

Потому что решил проверить себя.

Проверил?

Проверил.

Молодец.

Теперь работай.

Я пригибал кусты верёвкой, связывал их дугой, срезал мешающие ветки. Получалось что-то вроде ниши под согнутыми ветками. Не убежище. Не дом.

Берлога для человека, который слишком поздно понял, насколько природа равнодушна к его планам.

Рядом росло дерево. К нему я привязал один край гамака. Второй закрепил на толстом стволе куста.

Дёрнул.

Держится.

Наверное.

Других вариантов всё равно не было.

Пол устелил камышом, который срезал у воды. Потом начал таскать камни для очага. Каждый раз, наклоняясь за камнем, я думал, что больше не разогнусь.

Но разгибался.

Нёс.

Возвращался.

Снова наклонялся.

Зачем очаг так далеко?

Почему не взять камни поменьше?

А если костёр не разгорится?

А если всё дерево мокрое?

А если ночью ветер пойдёт с другой стороны?

А если сюда придёт зверь?

Какой зверь?

Любой.

У тебя нет еды.

У тебя есть запах еды.

Для зверя ты и сам еда.

От этой мысли я даже остановился.

Я отогнал её и снова пошёл за камнями.

Уже почти в темноте, светя фонариком, я нашёл упавший сухостой. Снаружи он был мокрый, но внутри сохранялось сухое дерево. Я ломал ветки, тащил их к укрытию, возвращался ещё.

Не потому, что был сильным.

Потому что ночь всё равно наступала.

Ей было безразлично, устал я или нет.

Когда огонь наконец разгорелся, я смотрел на него почти с благодарностью.

Обычный маленький костёр.

Несколько мокрых камней.

Трещащие ветки.

Но в тот момент он казался мне центром мира.

Я снял промокшую одежду, выжал её и переоделся в сменную.

Сменная одежда тоже оказалась влажной.

Разумеется.

Она весь день ехала под дождём вместе со мной.

Но влажная одежда была лучше мокрой, а гамак — лучше земли.

Я лёг и почувствовал себя победителем жизни.

Смешно.

Утром у меня были квартира, кровать, электричество и водопровод. Теперь — куст, гамак и костёр. И сейчас мне почему-то было лучше.

Я лежал и благодарил себя за то, что не растерялся. За то, что успел сделать укрытие. За то, что догадался пригнуть кусты. За камыш. За сухостой. За каждый узел, который пока не развязался.

Потом начали выть койоты.

Где-то недалеко.

Я прислушивался и пытался определить расстояние.

Близко?

Далеко?

Один?

Несколько?

Может, они вообще воют на другом берегу.

А может, прямо за кустами.

Затем я вспомнил, что есть мне завтра нечего.

Вообще.

Ни одного батончика.

Осталась вода.

Немного.

Что я буду есть утром?

Рыбу.

А если не поймаю?

Грибы.

А если не найду?

Можно голодать.

Сколько?

Долго.

Так было написано в интернете.

Я закрыл глаза.

Ты вроде спишь, но часть мозга остаётся наружу и следит за всем сразу.

Гамак дважды обрывался.

Каждый раз я падал на камыш, ругался, искал фонарик и привязывал верёвку заново.

Койоты выли то ближе, то дальше.

Ветер бил по кустам так, будто собирался вырвать всю мою берлогу и отправить её вместе со мной в озеро.

Несколько раз я просыпался от уверенности, что кто-то ходит рядом.

Прислушивался.

Ничего.

Потом снова что-то шуршало.

Я лежал, сжимая нож, и понимал, насколько он маленький.

Дома этот нож казался серьёзным инструментом.

Ночью, среди кустов, он выглядел столовым прибором.

Но утро всё-таки пришло.

Дождь закончился.

Это было почти неприлично приятно.

Я выбрался из укрытия, распрямился и посмотрел вокруг. После ночи всё казалось другим. Озеро было спокойным. На листьях висела вода. Кусты, которые ночью выглядели стеной тёмного леса, оказались обычными кустами.

Я пошёл осматривать территорию.

У воды нашёл дикие ромашки и мяту. Заварил их в кипятке.

Пока чай настаивался, искал сухие деревья.

Нашёл вешенки.

Я помнил, что они съедобные. Кажется.

В лесу слово «кажется» звучит хуже, чем дома.

Дома ошибся — выбросил блюдо и приготовил другое.

Здесь другого не было.

Я долго рассматривал грибы, вспоминал фотографии, форму, цвет, то, как они росли.

Вроде вешенки.

Решил рискнуть.

Посыпал специями и начал сушить над огнём.

К обеду у меня были грибные чипсы.

Звучит как блюдо из дорогого ресторана.

Выглядело как куски коры.

Рыба не клевала.

Я забрасывал снасть, ждал, вытаскивал, менял место, снова забрасывал.

В этих местах водился сом. Причём, по рассказам, хватал всё подряд.

Мой сом, видимо, мне не доверял.

Я сидел у воды и смотрел на неподвижную леску.

Вот сейчас клюнет.

Ещё пять минут.

Ладно, ещё десять.

Может, глубже забросить?

Может, ближе к камышу?

Может, наживка не та?

А если рыба вообще не клюнет сегодня?

А завтра?

Каждый пустой заброс всё сильнее превращал рыбалку из отдыха в работу.

Нужно было ходить по зарослям, искать грибы, ломать сухие ветки, таскать воду, поддерживать огонь, сушить одежду.

Ни одно действие не было сложным само по себе.

Но они не заканчивались.

Добыл дрова — ищи воду.

Принёс воду — следи за костром.

Высушил одежду — ищи еду.

Нашёл еду — думай о ночи.

Устал — не имеет значения.

Никто не подменит.

Никто не привезёт продукты.

Никто не починит укрытие.

Никто не скажет: отдохни, я доделаю.

Я ходил между деревьями, раздвигал мокрые ветки и ловил себя на странных мыслях.

Вот этот гриб стоит сколько?

Допустим, несколько долларов.

Чтобы найти его, я прошёл по зарослям, промочил ноги, потратил час, потом ещё сушил.

Пачку грибов в магазине я мог купить за деньги, заработанные за несколько минут.

Дрова.

Чтобы согреться, нужно найти сухостой, дотащить его, распилить или наломать, следить за огнём.

Дома я просто поворачивал регулятор отопления.

Вода.

Здесь я кипятил её, ждал, остужал.

Дома открывал кран.

Крыша.

Здесь я полдня строил укрытие, которое могло развалиться от одного сильного порыва ветра.

За квартиру я платил деньги и всё время считал, что отдаю их почти ни за что.

Теперь вдруг оказалось, что я платил не за стены.

Я платил за право не думать каждую минуту, откуда взять тепло, воду и безопасное место для сна.

Я начал считать. Не деньги — силы.

Сколько сил стоит еда.

Сколько — вода.

Сколько — тепло.

Сколько — безопасное место для сна.

В городе я воспринимал работу как потерю двенадцати часов жизни.

Здесь я тратил весь день только на то, чтобы остаться живым ещё один день.

И даже это не было гарантировано.

К вечеру второго дня я смотрел на свои прежние проблемы совершенно иначе.

Неделю назад они казались нерешаемыми.

Теперь двенадцать часов работы уже не казались мне худшим, что может случиться с человеком.

Потому что героизм быстро заканчивается, когда хочется есть.

На третий день я проснулся голодным, но спокойным.

Это было новое состояние.

Не радость.

Не уверенность.

Просто ясность.

Я уже знал, что делать дальше.

Не вообще со всей жизнью.

Хотя бы с ближайшим днём.

Я собрал вещи, затушил костёр, проверил место и привязал багаж к велосипеду.

Ветер оставался сильным, но дождя уже не было. Дорога подсохла. Колёса не вязли в грязи.

Домой я доехал за пять часов.

Последняя вода закончилась примерно за двадцать километров до города. Во рту пересохло. Голова стала тяжёлой. Каждый подъём казался длиннее, чем был.

Но теперь я не спрашивал себя, зачем еду.

Я знал.

Когда добрался до квартиры, она показалась мне огромной.

Хотя была всё такой же маленькой, пустой и неуютной.

Я снял обувь.

Лёг на кровать.

Матрас был невероятно мягким.

Потолок не двигался от ветра.

Стены стояли.

Крыша не текла.

Ничего не выло за кустами.

Не нужно было искать дрова.

Не нужно было поддерживать огонь.

Не нужно было думать, выдержит ли узел до утра.

Я лежал и слушал тишину.

Как хорошо, когда тебе не капает на голову.

Как хорошо, когда ветер не пытается сорвать тебя с места.

И стены просто стоят.

На следующее утро я проснулся и уже не спрашивал себя, что делать.

Я знал.

Как понять жизнь за пять минут

Сколько раз я мечтал сесть ночью в машину, включить сборник любимой музыки и уехать куда-нибудь за тридевять земель.

Одному. Без маршрута. Без времени прибытия. Без людей, которые через полчаса начинают спрашивать, где мы будем ночевать, сколько ещё ехать и почему я опять не заправился заранее.

Особенно мне нравилось само решение.

Оно всегда приходило внезапно.

Вот я просто сижу в машине. Может быть, только что закончил работу. Может, вышел из магазина. Может, собирался ехать домой, поесть и лечь спать, потому что утром снова вставать.

И вдруг:

А поехали.

Куда?

Неважно.

Главное — сейчас.

В такие минуты настроение у меня резко поднималось до максимума, потом ещё немного выше, и я уже не мог понять, как вообще пять минут назад собирался домой.

Дом никуда не денется.

А дорога может.

Хотя куда она денется — тоже непонятно.

Я заезжал в ближайший магазин и начинал покупать самое необходимое. Правда, необходимым обычно оказывалось всё, мимо чего я проходил голодным.

Вода. Булка. Колбаса. Печенье. Орехи. Два шоколадных батончика. Влажные салфетки, потому что взрослый человек должен быть готов ко всему.

Потом я смотрел на пакет и понимал, что можно было просто поесть дома.

Но было поздно.

Путешествие началось.

Иногда я вообще ничего не покупал. Решал, что буду останавливаться на заправках по мере необходимости. Это выходило дороже, зато создавало ощущение, что я не просто еду неизвестно куда, а живу настоящей дорожной жизнью.

Главное было вырваться из города.

Сначала приходилось тащиться в пробке среди людей, которые почему-то не понимали, что я отправляюсь навстречу свободе, и ехали передо мной со скоростью человека, которому вообще некуда спешить.

Я перестраивался — они тоже.

Я уходил в другой ряд, но там оказывалось ещё медленнее.

Музыка в этот момент играла на полную: что-нибудь быстрое, агрессивное, чтобы заглушить гул мотора, собственное раздражение и желание выйти и объяснить окружающим правила дорожного движения лично.

Потом дома становились ниже.

Магазинов меньше.

Светофоры попадались всё реже.

И вот наконец появлялся знак «Конец города».

Тут я обычно расслаблялся.

Музыку делал тише. Быстрые песни менял на спокойные.

Больше всего в дороге я люблю лаунж и чилаут. Они хорошо подходят под состояние человека, который ещё ничего не понял, но уже приготовился думать глубоко.

В городе мозг занят постоянно.

Иногда мне кажется, что он вообще не обращает на меня внимания. Я только регистрирую отдельные вспышки.

Надо больше денег.

Надо поехать подработать.

Надо отремонтировать машину.

Эх, сейчас бы к морю.

Надо заправиться.

Может, заехать поесть?

Какое море, у тебя денег на бензин впритык.

Возьмём три бургера.

Может, включить доставку?

Нет, там копеечные заказы.

В другом приложении, наверное, платят больше, а я тут мелочёвку вожу.

Всё-таки на далёких островах лучше.

И почему никто со мной не знакомится?

Да ну их, им только мои деньги нужны.

Какие деньги?

Вот именно.

За квартиру бы чем-нибудь заплатить…

Всё это проносится быстро. Одно за другим. Иногда сразу несколько мыслей, и каждая уверена, что именно она сейчас самая важная.

Поэтому за город я выезжал с серьёзным намерением.

Наконец разобраться в себе.

Взять управление мыслями.

Навести порядок.

Найти хотя бы один полноценный ответ.

Например, понять, чего я хочу от жизни.

Я убавлял музыку ещё немного.

Смотрел вперёд.

И ничего не происходило.

Вообще.

Мозг тупо фокусировался на дорожной полосе.

Лента.

Разрыв.

Лента.

Разрыв.

Лента.

Разрыв.

Ни одной мысли.

Как будто все они вышли перед знаком «Конец города» и решили подождать моего возвращения.

Я даже пытался вызвать их специально.

Ну?

Давайте.

Мы же хотели разобраться.

Тишина.

Только колёса шумят. Музыка играет где-то на заднем плане. Впереди дорога. По сторонам темнота.

Так продолжалось несколько минут.

Потом мысли всё-таки появлялись.

Но другие.

Дорожные.

В городе они никогда не приходили. Там я мог неделями ездить по ямам, слушать подозрительный стук и убеждать себя, что это в багажнике что-то перекатывается.

За городом всё менялось.

А если колесо пробьём?

Запаска-то есть?

А домкрат?

А если рулевой наконечник отлетит?

А если проводка замкнёт?

Давно мы не горели.

А может, топливный датчик врёт?

А если бензин закончится?

А телефон сеть потеряет?

А если впереди животное выбежит?

А если сзади кто-нибудь летит без света?

Я начинал прислушиваться к машине.

Сразу обнаруживались звуки, которых раньше не было.

Что-то гудело.

Что-то посвистывало.

Где-то будто бы постукивало.

Я выключал музыку.

Слушал.

Тишина.

Включал.

Опять постукивает.

Выключал.

Не постукивает.

Включал.

Постукивает.

После нескольких таких проверок становилось понятно, что постукивание находится внутри песни.

На какое-то время я успокаивался.

Потом приходили другие мысли.

Те, которым всё равно.

Они говорили:

Ну сломаемся и сломаемся.

Пойдём пешком.

Все документы с собой.

Телефон есть.

Куртка есть.

Вода есть.

Ещё одним приключением больше.

Ничего страшного.

Эти мысли мне нравились. С ними я сразу становился человеком, который способен пережить многое.

Правда, только до первого подозрительного звука из-под капота.

Полезных мыслей всё равно не было.

А ведь меня интересовали серьёзные вопросы.

Как открыть бизнес?

Как стать богатым?

Как быть любимым?

Как заработать на Bentley?

Как купить остров, работая в интернете два часа в день?

Как получить второе гражданство за три дня, не выходя из дома?

Я был готов к ответам.

Но голова предлагала только:

А точно фары нормально светят?

Я продолжал ехать.

За окном тянулось великое дорожное разнообразие: обочина, поле, лесополоса, снова поле, потом ещё одна обочина — точно такая же, только мусора чуть меньше.

Особенно красиво ночью, когда вообще ничего не видно.

Иногда появлялась заправка. Иногда маленький посёлок. Несколько домов, один фонарь и закрытый магазин.

Я смотрел на эти дома и думал, как спокойно здесь живут люди.

Никто никуда не торопится.

Никому не нужны большие деньги.

Никто не мечтает купить остров.

Потом вспоминал, что я ничего не знаю об этих людях. Возможно, они как раз сейчас сидят дома и мечтают отсюда уехать.

Но это уже портило настроение, поэтому я возвращался к себе.

Дорога хорошо располагала к самокопанию.

Я начинал вспоминать всех, кто меня бросил.

Всех, кто не понял.

Всех, кто не оценил.

Всех, кому я когда-то помог, а они, скорее всего, даже не помнили об этом каждый день.

Постепенно становилось ясно, что я хороший человек, просто мир пока не разобрался.

От этого появлялась приятная печаль.

Не обычная, бытовая, а почти благородная.

Я ехал один ночью по неизвестной дороге, слушал спокойную музыку и жалел себя так красиво, что даже не хотелось мешать.

Единственным недостатком таких поездок были деньги.

Их у меня вечно не было.

Точнее, сначала я где-то их находил, а потом не знал, как потерять.

Ну как находил?

Брал в долг.

Пользовался кредитом.

Одалживал у человека, который ещё верил, что я умею планировать.

Потом, конечно, старался об этом не думать.

Зачем всё время думать о неприятном?

Не подумайте, что я транжира.

Нет.

Я очень экономно отношусь к деньгам.

Покупаю только то, что мне хочется.

На гостиницах тоже экономлю. Часто ночую прямо в машине. Я ведь не богач какой-то.

В тот раз примерно через пару часов стрелка топлива начала подходить к той части шкалы, где заканчиваются философские размышления и начинается арифметика.

Я посмотрел на приборную панель.

Потом на дорогу.

Потом снова на панель.

Машина ехала нормально, но бензина становилось меньше с какой-то личной неприязнью ко мне.

На ближайшей заправке я остановился.

Посмотрел на цену.

Постоял.

Посчитал, сколько примерно нужно залить, чтобы продолжить путешествие, и сколько — чтобы потом ещё вернуться.

Получалось, что свобода стоит дороже, чем я рассчитывал.

Я залил немного.

Столько, чтобы стрелка поднялась, но не настолько, чтобы банковское приложение прислало сообщение с вопросом, всё ли у меня в порядке.

Купил кофе.

Взял ещё один батончик, хотя два уже лежали в пакете.

На кассе понял, что за эти деньги можно было залить больше топлива.

Но батончик уже пробили.

Назад пути не было.

Я снова выехал на дорогу.

К этому времени громкая музыка давно закончилась. Спокойная тоже начала раздражать.

Я выключил её совсем.

Стало тихо.

Настолько, насколько может быть тихо в старой машине на скорости.

Через некоторое время я нашёл съезд с дороги и остановился возле леса.

Вышел.

Вокруг было темно.

Где-то шумели деревья. Вдали проезжали машины. Воздух был холоднее, чем я ожидал.

Я постоял несколько минут.

Ничего, конечно, не решилось.

Просто какое-то время мне было всё равно.

Я вернулся в машину, откинул сиденье и накрылся курткой.

Спать было неудобно.

Мешал руль.

Ноги не помещались.

Под спиной что-то давило.

Через пятнадцать минут стало холодно.

Через двадцать захотелось в туалет.

Через полчаса я понял, что люблю природу, но наши отношения требуют определённой дистанции.

Утром я проснулся от проезжающего грузовика.

Шея не поворачивалась.

Кофе закончился ещё ночью.

Батончики тоже.

Лес за окном выглядел красиво, спокойно и совершенно равнодушно к моему присутствию.

Я завёл машину.

Двигатель несколько секунд думал.

Я тоже.

Потом он всё-таки заработал.

На обратной дороге я снова увидел знак.

Только теперь город начинался.

И почти сразу мысли вернулись.

Надо больше денег.

Надо поехать подработать.

Надо отремонтировать машину.

Чем платить за жильё?

Может, включить доставку?

А всё-таки хорошо было бы жить где-нибудь в дикой природе.

В лесу или в горах.

Каждый день смотреть на всё это величие.

Главное, чтобы из окна уютного номера.

Пятизвёздочного.

Ну ладно.

Хотя бы трёхзвёздочного.

Там нечего объяснять

В три часа ночи я понял, что английский язык нужен человеку не только для работы, банка и разговоров с кассиром.

Иногда без него невозможно даже нормально дать кому-нибудь пи*ды.

— Да твою ж мать! Сколько можно?! Люди спят!

Я крикнул это в потолок по-русски.

В доме почти никто не понимал русский язык. Но передавать информацию я и не собирался. Мне нужно было выплеснуть злобу через голос, мат и хотя бы какой-нибудь удар по воздуху.

Сверху снова грохнуло.

Потолок дёрнулся. Старый вентилятор над матрасом скрипнул и качнулся на креплении. Я лежал в темноте и смотрел вверх, прикидывая, кто свалится на меня первым: вентилятор или сосед сверху.

Следующий удар пришёлся в стену.

Шкаф, стул или человек — по звуку не разберёшь.

Потом закричала женщина.

Не ругнулась и не взвизгнула от злости. Именно закричала — с хрипом и такой животной паникой, после которой нормальный человек должен был вскочить и бежать помогать.

Я вскочил сразу.

Мысленно.

В моём плане всё происходило быстро и профессионально. Я поднимался на третий этаж, одним ударом ноги выбивал дверь, молниеносно оказывался возле мужика и вырубал его раньше, чем он успевал понять, что происходит.

Потом связывал ему руки.

Верёвка в этой версии уже была у меня с собой.

Связанного мужика я сажал у стены и начинал учить жизни.

— Учить? — спросил внутренний голос. — Ты по-английски трёх слов связать не можешь.

Операция остановилась.

Вырубить человека можно без перевода. Связать тоже. А вот воспитательная часть полностью проваливалась.

Я представил, как стою перед ним, грозно подняв палец, и говорю:

— Stop. Woman. No.

Я задумался и разработал второй план.

Никаких разговоров.

Поднимаюсь, выбиваю дверь, даю всем пи*ды и иду домой.

Просто, быстро, без языковых сложностей.

В немом кино это выглядело особенно хорошо. Я появлялся в дверном проёме, раздавал справедливость направо и налево, освобождал женщину, поправлял одежду и исчезал на лестнице.

Потом приехала полиция.

Немое кино закончилось.

Полицейский смотрел на выбитую дверь, связанного жильца и на меня.

— Why did you come here?

Я молчал.

Я просто не понял вопрос.

Полицейский повторил медленнее. Потом ещё раз.

Я показывал наверх, на женщину, на связанного мужика, потом на себя.

Получалось, что я пришёл, всех избил, кого-то связал и теперь очень горжусь проделанной работой.

Сверху снова что-то ударилось об пол, и женщина закричала.

Я начал разрабатывать третий план.

Он был тоньше.

Я беру лист бумаги и пишу предупреждение по-китайски. Поднимаюсь наверх, прикрепляю его к двери, сильно стучу и быстро ухожу.

Мужик открывает дверь, читает записку и понимает, что им заинтересовалась якудза.

После этого пугается и затихает.

— Он африканец, — напомнил внутренний голос.

— И что?

— Он не знает китайского.

Я посмотрел в потолок.

Кроме того, я тоже не знал китайского.

Можно было воспользоваться переводчиком, но тогда возникал вопрос, что именно написать.

«Мы знаем, где ты живёшь» выглядело глупо, потому что записка уже висела на его двери.

«Якудза наблюдает» могло вызвать не страх, а желание выяснить, почему японская мафия перешла на китайский.

Наверху снова закричали.

Дом состоял из трёх этажей, по четыре квартиры на каждом.

Двенадцать дверей оставались закрытыми.

Кто-нибудь с хорошим английским, крепкой дверью и менее скрипучим вентилятором наверняка должен был вмешаться.

Позвонить в полицию я не мог.

Я не говорил по-английски.

Если я так решил, значит, так и было.

Я вставил беруши, лёг на бок и накрыл голову подушкой.

Удары стали тише, но не исчезли.

Да пусть они там хоть поубивают друг друга.

Главное, чтобы молча.

Под окном зазвенели бутылки.

Кто-то медленно тащил по тротуару магазинную тележку, наполненную стеклом. Каждая трещина в асфальте сопровождалась таким грохотом, будто внизу перевозили небольшой пункт приёма металлолома.

Через минуту загремела крышка мусорного бака.

Потом ещё одна.

Человек внизу проверял контейнеры обстоятельно, с уважением к каждому килограмму железа и полным безразличием к людям, которые пытались спать.

Сверху кричали.

Снизу гремели бутылки.

Вентилятор скрипел над головой.

Я сел на матрасе.

Наверх идти было нельзя.

Там требовался английский.

В полицию звонить тоже нельзя.

Там могли задать второй вопрос.

Я посмотрел в окно.

Человек внизу поднял крышку очередного мусорного бака и с размаху бросил её обратно.

Я надел штаны, потому что с бомжами разговаривать было не о чем.

Как полюбить свисток за пять дней

Человек, который едет в лес с палаткой, лодкой, газовой плиткой, раскладными стульями, ящиками еды, двуспальным матрасом, ноутбуком и генератором, скорее всего, едет не отдыхать.

Скорее всего, он просто переносит свою тревогу в более живописное место.

В шесть утра дорога ещё казалась нормальной.

Асфальтированная трасса петляла между лесом, скалистыми выступами и оврагами. То поднималась вверх, то резко уходила вниз, то поворачивала так, будто сама не была уверена, куда ведёт.

Дома закончились давно.

Сначала это радовало.

Потом насторожило.

Когда вокруг долго нет людей, начинаешь понимать простую вещь: человек здесь уже не хозяин. Максимум — временный гость с багажником еды и слишком самоуверенным выражением лица.

Я ехал дальше.

Сбоку мелькали сосны, кусты, камни, тёмные провалы между деревьями. И чем дальше я заезжал, тем сильнее появлялось ощущение, что если здесь кто-то и следит за порядком, то точно не муниципалитет.

Через несколько минут природа решила подтвердить мои мысли документально.

Впереди, метрах в двухстах, на дорогу вышел медведь.

Чёрный. Взрослый. Спокойный.

Не выбежал. Не выскочил. Не метнулся.

Именно вышел.

Такой походкой, будто это его дорога, его лес, его утро, а я просто взял у него асфальт в аренду и не заплатил.

На спидометре было шестьдесят. Я начал сбрасывать скорость.

Я раньше видел медведей, но не так. Не на дороге перед собой. Не без забора, клетки и таблички “не кормить животных”.

Медведь посмотрел в мою сторону, перешёл дорогу, остановился в трёх метрах от обочины и начал жевать какие-то ягоды.

То есть он не просто не испугался.

Он ещё и перекус устроил.

Я немного опешил от такой наглости. Потом, как человек разумный и ответственный, достал телефон и включил видео.

— Михалыч, — сказал я через открытое окно, — поехали уже. Компания ждёт. Пиво стынет. А ты тут фигнёй страдаешь.

Медведь повернул голову.

Потом сделал шаг.

И в этот момент я понял, что у нашего знакомства уже достаточно материала для семейного архива.

Я закрыл окно, убрал телефон и решил, что Михалыч может добраться и без меня.

Оставшиеся километры я ехал уже не с мыслью “какая красота”, а с мыслью “каковы шансы, что этот волосатый не решит продолжить общение”.

Через несколько километров асфальт закончился. Дорога ушла влево, на старую грунтовку. Когда-то здесь, кажется, был карьер. Теперь осталась только просёлочная дорога, редкий лес и ощущение, что цивилизация сказала:

“Ну всё. Дальше сам.”

На телефоне вместо сети появился значок SOS и спутника.

Я посмотрел на него и понял: дело начинает приобретать запашок.

Странный такой запашок.

С одной стороны, у меня в багажнике было всё для жизни.

С другой стороны, если что-то пойдёт не так, телефон сможет разве что красиво показать мне, что я далеко заехал.

Но я же не тот человек, который разворачивается.

Я не трус.

Я просто боюсь и продолжаю ехать.

Когда я добрался до точки на карте, озера там не оказалось.

Вернее, карта утверждала, что оно есть. А мои глаза видели скальные отвалы, жидкий лес и никакого берега.

Я вышел из машины и огляделся.

Место было дикое, тихое и немного насмешливое. Как будто природа сказала:

“Ну что, приехал отдыхать? Давай теперь ищи, где.”

Я заметил тропинку и пошёл в разведку.

Шёл и пел.

Не потому что настроение было музыкальное. Просто я где-то слышал, что в лесу надо шуметь, чтобы звери знали о твоём присутствии.

Проблема была в том, что голос у меня дрожал.

Песня получалась не столько бодрая, сколько предсмертная.

Я шёл по петляющей тропинке среди деревьев и камней и всё время вспоминал медведя.

Не потому что он мне понравился.

Просто мозг решил, что это теперь главный персонаж поездки.

Каждый треск ветки переводился одинаково:

“Здорово, это я, Михалыч.”

Тропа тянулась долго.

Слишком долго.

В какой-то момент я почти убедил себя, что она ведёт не к берегу, а вокруг всего озера. А озеро на карте было размером с небольшой город.

Я уже начал думать, что пора разворачиваться. Причём не идти обратно, а бежать. Желательно красиво. Но это уже как получится.

И тут между деревьями появился просвет.

Потом вода.

И всё изменилось.

Страх не исчез, но отступил.

Передо мной открылся сосновый лес — чистый, светлый, с хорошей обзорностью. Старые столики. Мангал. Даже туалет.

Старенький, деревянный, но рабочий.

В таких местах слово “туалет” звучит почти как “пятизвёздочный сервис”.

Рядом был удобный выход к озеру.

На берегу лежали алюминиевые лодки. Несколько даже без замков и цепей. Просто лежали, как будто здесь всё ещё существовало доверие к человеку.

Я стоял и смотрел на воду.

И, как говорят люди в моменты особой радости, у меня были полные штаны счастья.

Не буквально.

Хотя после встречи с медведем всё могло быть.

Я побежал обратно к машине.

Достал раскладную тележку, которую купил накануне. Производитель уверял, что она выдерживает до ста килограмм.

Я решил проверить его веру в собственный товар.

Сначала положил лодку. Одна только сумка с ней весила килограмм сорок. Потом палатку, матрас, еду, воду, стулья, плитку, вещи, мелочи, ещё вещи, ещё мелочи, которые дома казались необходимыми, а в лесу внезапно стали выглядеть как имущество переселенца.

Тележка скрипнула.

Я сделал вид, что не услышал.

До берега было около двух километров. Тропинка оказалась хорошей, твёрдой, с мелким отсевом. Колёса не грузли, не прыгали по камням, и я мысленно поблагодарил неизвестного человека, который когда-то сделал эту дорогу.

Если бы он был рядом, я бы пожал ему руку.

Если бы рядом был медведь, я бы пожал что угодно, лишь бы он ушёл.

В девять утра я уже был на месте.

Впереди был целый день.

И весь этот день ушёл на обустройство лагеря.

Я подошёл к этому с инженерной дотошностью. Где поставить палатку. Куда направить вход. Где будет кухня. Где зона отдыха. Как поставить кресло, чтобы видеть озеро, но при этом контролировать периметр.

Потому что отдых отдыхом, а внезапный гость с шерстью и плохим настроением в мои планы не входил.

Главной защитой у меня был громкий алюминиевый свисток.

Ещё были ножи.

Но я очень надеялся, что до рукопашной с медведем не дойдёт.

Не хотелось портить самооценку в глазах дикого животного.

Тем более продавец в магазине охотничьего снаряжения на мой вопрос про перцовый баллон сказал:

— Шанс встретить медведя очень низкий.

Я бы ему написал:

“Вы, наверное, внук Ванги.”

Но сеть не ловила.

Медведи, наверное, знают об этом.

Когда лагерь был готов, я сел и начал думать, чем вообще буду заниматься пять дней.

Рыбалка — да.

Лодка — да.

Купаться — да.

Исследовать берега — да.

Фотографировать — конечно.

Но я себя знаю.

Первый день новое место кажется чудом. Второй день кусты уже знакомые. На третий начинаешь смотреть на дерево и думать:

“Ну дерево. И что дальше?”

Поэтому я взял с собой ноутбук.

И маленький генератор.

Потому что если уж уезжать от цивилизации, то с возможностью зарядить ноутбук и написать пару черновиков о том, как ты уехал от цивилизации.

Комфортным это назвать можно было с натяжкой.

Средство от комаров, например, оказалось большим оптимистом.

Производитель, видимо, проверял его не на комарах, а на людях, которые не любят запах химии.

Комары на средство не реагировали.

Вообще.

Я выпшикал на себя, кажется, недельный лимит, а они прилетали с таким видом, будто я просто добавил соус.

Комары не кусали.

Они брали анализы.

Подробные.

Спасла шляпа с москитной сеткой. Она несколько лет валялась в машине и ждала своего часа.

И вот наконец её звёздный час настал.

Лицо было защищено.

Шея тоже.

Остались запястья и лодыжки.

Комары быстро поняли, что у человека есть слабые места.

Утром я вставал, если позволяла погода, спускал лодку на воду, ставил крышу от солнца, брал удочки и выходил на озеро.

Иногда ловил судака.

Иногда щуку.

Иногда ничего.

Но дело было не только в рыбе.

С рыбой у нас взаимной любви не случилось, поэтому чаще всего мы расставались прямо у берега. Я её отпускал, она делала вид, что тоже рада завершить это знакомство.

Рыбалка для меня была скорее способом выпасть из обычной жизни: вода, лодка, утро, тишина, далёкий берег, удочка — и несколько часов, в которые от тебя никто ничего не хочет.

Потом я возвращался в лагерь.

Готовил поздний завтрак.

Меню было богатое, если не придираться: лапша быстрого приготовления с разными вкусами, которые отличались в основном цветом пакетика; овсянка; консервы; овощи, способные пережить несколько дней без холодильника; яйца в жареном и варёном виде; мясо, которое в первые сутки ещё делало вид, что оно замороженное, а заодно охлаждало напитки.

После еды начиналась лесная бытовуха.

Найти дрова.

Напилить.

Наломать.

Накрошить.

Заготовить на ночь.

Потому что костёр я жёг минимум до двух часов ночи.

Не только ради красоты, хотя красота была настоящая: полная темнота, пламя, искры, сосны вокруг, озеро рядом.

Но и ради спокойствия.

Костёр был как мой официальный ответ всем любопытным гостям:

“Здесь человек. Он нервный. Лучше не подходить.”

А потом, когда всё было сделано, я садился в кресло.

На коленях ноутбук.

Рядом генератор.

На голове шляпа с сеткой.

У ног дрова.

Где-то в лесу шорохи.

Над озером ветер.

И в такие моменты вдруг начинали приходить мысли.

Не потому что я специально сел “творить”.

А потому что больше ничего не оставалось.

Когда вокруг нет людей, интернета, привычного шума, уведомлений и бесконечной суеты, сначала становится непривычно.

Потом скучно.

Потом немного тревожно.

А потом из этой тишины начинает подниматься то, что обычно забито делами.

Какие-то фразы.

Сцены.

Воспоминания.

Наблюдения.

Абсурдные идеи.

Смешные зарисовки.

Вопросы, которые в городе не успеваешь услышать.

Я ехал туда просто отдохнуть.

Половить рыбу.

Побыть один.

Проверить, насколько мне вообще нужно человеческое общество.

А получилось, что я привёз из леса не только фотографии, грязные вещи, комариные укусы и уважение к медведям.

Я привёз черновики.

Много черновиков.

Для будущих постов, рассказов, заметок.

Наверное, именно так это и работает.

Сначала ты едешь в лес, потому что устал от людей.

Потом пять дней борешься с погодой, комарами, тишиной, собственными страхами, костром, лодкой, едой без холодильника и мыслью, что где-то рядом может ходить Михалыч.

А потом садишься вечером у огня, открываешь ноутбук и понимаешь: ты приехал не в пустоту.

Ты приехал туда, где наконец стало слышно, как внутри что-то говорит.

Домой я вернулся с грязной палаткой, пустым баллоном, уважением к медведям и несколькими черновиками.

В общем, отдохнул нормально.

Даже слишком продуктивно для человека, который ехал ничего не делать.

P. S. За неделю в лесу у меня выработалась привычка не выпускать изо рта свисток и свистеть каждые пятнадцать минут.

После возвращения домой она ещё несколько дней не отпускала.

Медведей рядом не было.

Но соседи, кажется, начали что-то подозревать.

До края земли и обратно

В детстве я зачитывался Джеком Лондоном.

Канада в его книгах начиналась сразу за последним домом. Дальше шли снега, леса, собачьи упряжки и суровые мужчины, которые могли одной спичкой развести костёр в метель, добыть золото и неделями ни перед кем не отчитываться, почему вернулись под утро.

Мне нравились эти мужчины.

Особенно то, что у них не было начальников.

Я вырос в дедовской деревне, где самым опасным животным считался соседский козёл, а дальнее путешествие могло закончиться ещё на остановке, если автобус до райцентра опять не приехал.

Но благодаря Джеку Лондону я точно знал: однажды окажусь в канадских лесах.

Там всё будет просто.

Поймал рыбу — поел.

Нарубил дров — согрелся.

Надоели люди — ушёл дальше.

О том, что рыбу придётся ловить с лицензией, дрова нельзя рубить где попало, а земля под будущей хижиной наверняка уже кому-нибудь принадлежит, Джек Лондон писал мало.

Видимо, не хотел портить детям мечту.

Через много лет я действительно оказался в Канаде.

Правда, вместо собачьей упряжки у меня была старая машина, купленная в кредит. Вместо золотого прииска — работа. Вместо хижины — съёмное жильё, за которое каждый месяц почему-то требовали настоящие деньги.

А мысль пересечь страну никуда не исчезла.

Плана не было. Планы требуют денег и хотя бы приблизительного понимания, что ты делаешь.

Потом одна финансовая компания согласилась выдать мне четыре тысячи долларов под процент, который выглядел так, будто деньги предназначались для выкупа заложника.

Я несколько раз перечитал договор и решил, что жизнь одна.

Взял спальник, надувной матрас, воду, немного еды и красивый чёрный чемоданчик с инструментами.

Половину инструментов я не смог бы правильно назвать. Но чемоданчик выглядел серьёзно и создавал ощущение, что теперь я подготовлен к любым дорожным неприятностям.

В случае поломки я собирался открыть багажник, достать чемоданчик и некоторое время смотреть внутрь с умным видом.

Маршрут был простым: сначала на запад, к горам, затем через всю страну на восток — к атлантическому побережью.

А там видно будет.

Я выехал ночью.

Город быстро остался позади. Исчезли светофоры, магазины и освещённые парковки. Дорога легла между полями, фары выхватили разметку, а впереди появилась темнота, которой хватило бы на несколько стран поменьше.

Музыка играла, машина ехала, деньги пока почти не тратились.

Ночной Саскачеван состоял из дороги, неба и редких огней вдали. Иногда появлялся небольшой городок: несколько домов, гостиница, заправка, ресторан. Через минуту всё снова исчезало, будто городок передумал существовать.

Стрелка топлива опустилась ниже половины.

Судя по карте, впереди работали три круглосуточные заправки.

Первая встретила меня полной темнотой.

Возле второй горела вывеска, но двери были заперты, а колонки выключены.

Третья выглядела убедительнее: большой навес, яркие фонари, несколько колонок. Я вставил карту в терминал, нажал одну кнопку, потом другую.

На экране появилось короткое:

OFF.

Я попробовал ещё раз.

Терминал не передумал.

В телефоне заправка продолжала светиться зелёным. Где-то в параллельной вселенной Google Maps я уже залил полный бак и бодро ехал навстречу горам.

В моей вселенной машина показывала семьдесят километров запаса хода, а до ближайшего города было сорок пять.

Математика вроде бы была на моей стороне.

Машина считала иначе.

Шестьдесят восемь.

Шестьдесят четыре.

Пятьдесят девять.

Я сбросил скорость, выключил музыку и убрал обогрев.

На расход топлива это почти не повлияло, но в салоне стало тихо и холодно, поэтому паниковать стало значительно удобнее.

По обеим сторонам дороги тянулась темнота. Машины попадались редко. Впереди постоянно мерещились огни заправки, но каждый раз это оказывался дорожный знак, отражатель или фара встречного грузовика.

Я начал разговаривать с машиной.

Спокойно.

Без угроз.

Объяснил, что мы одна команда, город уже близко, а датчик топлива вообще не имеет права так быстро менять мнение.

Машина выслушала и убавила ещё пять километров.

Когда впереди появились настоящие огни, запас хода снизился до двадцати с небольшим.

Заправка работала.

Внутри сидела женщина и смотрела телевизор.

Я подошёл к кассе.

— Full tank, — сказал я голосом человека, дошедшего через пустыню.

Она что-то спросила.

Я не понял.

— Full tank.

Женщина показала на колонку, потом на терминал и снова произнесла несколько слов.

Я протянул карту.

Так мы перешли на язык, который в Канаде я освоил быстрее английского.

Пока бак наполнялся, я смотрел на растущую сумму.

Сначала радовался, что не останусь ночью на пустой трассе.

Когда сумма перевалила за пятьдесят долларов, пустая трасса уже не казалась такой страшной.

После той ночи у меня развилась топливная тревожность.

Стоило стрелке сдвинуться на несколько миллиметров, я начинал искать колонку. Я физически не мог спокойно проехать мимо работающей заправки.

Иногда в бак входило всего десять литров.

Неважно.

Психологическое здоровье дороже.

С едой помогал McDonald’s. Через приложение можно было выбрать заказ, заплатить и забрать его, почти не разговаривая с местным населением.

Обычно я показывал сотруднику экран, он показывал мне номер, и мы оба считали, что общение прошло успешно.

Ночевал я в машине.

Задние сиденья складывались так, чтобы человек моего роста мог лечь по диагонали, согнуть ноги и почувствовать себя аккуратно уложенным грузом.

В первую ночь я почти час перекладывал сумки, надувал матрас и пытался устроить спальник так, чтобы утром не искать его под передним сиденьем.

Через десять минут стало душно.

Я приоткрыл стекло.

Через полчаса замёрз.

Кроме того, парковка оказалась под небольшим уклоном. Всю ночь я медленно съезжал к переднему сиденью и просыпался, упираясь в него коленями.

Утром матрас был наполовину пуст, спина не разгибалась, а на щеке отпечаталась молния спальника.

Зато за дверью был лес.

После ночного дождя ветви блестели. Между деревьями лежал туман. Где-то неподалёку шумела вода.

Я вылез, постоял, держась рукой за поясницу, и подумал:

Красота.

Первые дни одиночество радовало.

Можно было слушать одну песню пять раз подряд, останавливаться где угодно и третий день носить одну футболку. Никто не говорил, что у такой свободы уже появился запах.

Примерно на четвёртый день я начал разговаривать с навигатором.

Сначала благодарил.

Потом спорил.

Она постоянно требовала развернуться, а я объяснял, что взрослый мужчина имеет право иногда ошибаться самостоятельно.

В конце концов я выключил звук.

Через тридцать минут заблудился и включил обратно — не потому, что она была права, просто вдвоём было не так страшно.

Через неделю появился навык.

Спальня раскладывалась за три минуты. Куртка заменяла подушку, обувь ставилась возле двери, телефон лежал рядом — чтобы ночью можно было каждые полчаса проверять, не разрядился ли он.

Человек способен привыкнуть ко всему.

Даже к жизни в кредит внутри кредитной машины.

Иногда по ночам я вспоминал отцовские «Жигули».

В детстве мы часто куда-то ехали в темноте. Я сидел рядом и смотрел, как свет фар выхватывает дорогу, деревья и белые столбики на обочине.

Отец почти не разговаривал.

Приборная панель светилась зелёным. В салоне пахло бензином, сигаретами и холодным воздухом, который проникал через неплотно закрывавшиеся окна.

Куда мы ездили, я теперь почти не помнил.

Осталась дорога.

Иногда я замечал, что держу руль точно так же, как когда-то держал он.

Переставлял руку.

Через некоторое время она снова возвращалась на прежнее место.

За Эдмонтоном начались горы.

Сначала впереди появилась тёмная полоса, похожая на грозовые облака. Я ехал к ней около часа, но она не двигалась и не меняла формы.

Потом над ней блеснул снег.

Я съехал на обочину.

Горы стояли впереди огромной стеной. Одни вершины были почти чёрными, другие уходили в облака. Между скал лежали белые полосы снега, внизу тянулся лес.

Туман медленно переползал через перевал.

Я вышел из машины.

Воздух пах хвоей, водой и мокрым камнем.

Мимо прогрохотал грузовик. Потом дорога снова стихла.

В детстве Канада представлялась мне именно такой.

Дальше я останавливался почти за каждым поворотом.

Фотографировал горы, смотрел на экран и разочаровывался.

Телефон отказывался передавать высоту, холод, ветер и ощущение, что перед тобой не пейзаж, а половина мира.

Зато грязь на лобовом стекле он передавал безупречно.

На одном из склонов стоял выгоревший лес.

Чёрные стволы поднимались среди молодой зелени. Некоторые ещё держались вертикально, другие лежали друг на друге. Внизу между камнями текла река.

Я выключил двигатель.

Ветер проходил по сухим ветвям, и они тихо постукивали.

Ни машин, ни голосов.

Люди выходили из туристических автобусов возле ледника, делали несколько шагов и начинали срочно застёгивать куртки.

Я решил, что ветер вполне терпимый.

Через минуту вернулся к машине за шапкой.

Лёд спускался между тёмными склонами широкой серо-голубой полосой. В толще льда чернели глубокие трещины. Талая вода стекала по камням и собиралась в ручьи.

Рядом мужчина фотографировал семью.

Он расставлял жену и детей, отходил, возвращался, поправлял младшему капюшон и требовал от старшего смотреть в камеру.

Дети замёрзли, жена устала улыбаться, но мужчина всё отходил и возвращался, пока в кадре наконец не получилась счастливая семья.

В Джаспере я нашёл стоянку среди гор.

За лобовым стеклом темнели склоны. Возле одного фургона кто-то готовил еду на маленькой горелке, в соседних машинах постепенно гасли окна.

Через полчаса стоянка стихла.

Остались тёмные машины и горы.

В Банфе горы стояли прямо за домами. В конце каждой улицы начинался лес, над крышами висели снежные вершины.

Посмотреть на всё это вместе со мной приехало ещё несколько тысяч человек.

Люди фотографировали кофе, магазины и себя на фоне магазинов, за которыми иногда удавалось заметить горы.

Через полчаса я уехал.

Горы остались.

За Калгари снова потянулись прерии, а впереди лежали ещё несколько тысяч километров дороги.

Дни начали смешиваться. По утрам были заправки и кофе, по ночам — длинная трасса, редкие города, озёра и леса.

Иногда после пробуждения я не сразу понимал, в какой провинции нахожусь.

Зато всегда помнил, сколько километров проехал после последней заправки.

В каждом новом городе я мысленно начинал новую жизнь.

Прикидывал, где мог бы работать и сколько здесь стоит жильё. Через двадцать минут обязательно находилась причина ехать дальше.

Прерии сменились лесами Манитобы, потом начались скалы и озёра Онтарио. Дорога на восток тянулась так долго, что расстояние перестало казаться числом.

В Тандер-Бей я въехал, когда ветер уже гнал над дорогой пыль и обрывки облаков.

За городом открылось озеро — огромное, тёмное, с тяжёлыми волнами. Вдали оно сливалось с небом и выглядело как море.

Я спустился к берегу.

Скалы были мокрыми. Между ними росли сосны, согнутые ветром. Вода ударяла в камни и разлеталась холодной пылью.

На гребнях волн вспыхивали зеленоватые полосы.

Я достал двухдолларовую монету.

Почему решил бросить её в воду, не знаю.

Наверное, одному доллару для такого места не хватало торжественности.

Я размахнулся.

Монета ударилась о камень, отскочила вниз и исчезла между мокрыми валунами.

Пришлось ползти за ней.

Со второй попытки она долетела до воды.

Если это был древний ритуал, я провёл его не очень убедительно.

Той ночью машину качало ветром.

Спальник постоянно сползал с плеча. Я подтянул его и вдруг вспомнил, как когда-то просыпался от холода, потому что моё «солнышко» опять загребло всё одеяло себе.

Я тянул край обратно.

Она, не просыпаясь, держала его обеими руками.

Начиналась тихая семейная война, в которой побеждал тот, кто крепче спал.

Тогда я думал, что одному было бы гораздо удобнее.

Теперь одеяло никто не забирал.

Можно было завернуться целиком.

Но борщ почему-то тоже никто не сварил.

Тёплый, со сметаной, из большой кастрюли. Почему-то он всегда считался вчерашним, даже если его приготовили утром.

Я некоторое время вспоминал запах кухни.

Потом вспомнил немытую чашку и долгий, тяжёлый взгляд, который обычно за неё полагался.

Ностальгия стала значительно спокойнее.

Я повернулся на другой бок.

Спальник опять сполз.

На Ниагару приехал поздно вечером.

Сначала услышал грохот.

Он шёл откуда-то впереди и становился сильнее с каждым шагом.

Над рекой поднимался туман, окрашенный прожекторами. Вода появлялась из темноты и исчезала в ней огромной белой стеной.

Люди стояли рядом и почти не разговаривали.

Я тоже молчал.

Потом вспомнил, что парковка не оплачена.

Величие природы позволяло немного задержаться, но возможный штраф выглядел убедительнее.

Торонто ночью светился ещё издалека.

Скоростная эстакада разрезала город пополам. По обе стороны поднимались стеклянные высотки, тесные и тёмные, как деревья в ночном лесу. В тысячах окон горел свет.

Несколько минут я ехал между ними.

Потом город остался позади.

Красиво.

Особенно если не нужно искать там жильё.

В Монреале машина потребовала заменить масло.

Несколько дней она напоминала об этом при запуске. Сначала сообщение быстро исчезало. Потом задерживалось всё дольше.

Я решил не ждать, пока машина перейдёт от предупреждений к угрозам.

На небольшом сервисе говорили по-французски.

Я произнёс:

— Oil change.

Механик ответил длинной фразой.

Я показал на двигатель.

Он позвал другого человека.

Через несколько минут возле машины стояли уже трое. Они говорили быстро, перебивали друг друга, показывали на капот и на меня.

Я кивал, хотя не понимал даже темы обсуждения.

Наконец из ремонтной ямы высунулся человек и спросил по-русски, что мне нужно.

Я объяснил.

Он повернулся к остальным:

— Ему просто масло поменять.

После чего снова залез в свою яму.

Через полчаса масло было заменено.

Квебек начался с подъёмов.

Улицы шли вверх и вниз. Каменные дома теснились вдоль тротуаров. Между крышами открывалась широкая река.

Я несколько раз свернул не туда и решил больше не сопротивляться.

На одной улице стояла инсталляция — огромная стена из раскрытых книг. Страницы поднимались почти до крыш, на них были написаны строки по-французски.

Прочитать я ничего не мог.

Но простоял перед ними долго.

Из Квебека дорога пошла вдоль залива Святого Лаврентия.

Сначала вода появлялась между домами. Потом трасса поднялась выше, и залив открылся целиком — широкий, холодный, уходящий к горизонту.

С другой стороны стояли горы.

Дорога то спускалась к воде, то забиралась выше. Температура менялась вместе с высотой: у воды хотелось открыть окно, а через полчаса на перевале приходилось включать печку.

Посёлки появлялись в маленьких бухтах: десяток домов вдоль воды, магазин с единственной бензоколонкой, старый деревянный отель и паб на первом этаже.

Через несколько минут всё оставалось позади.

У летних кафе убрали столики, лодки вытащили на берег, а по пустым парковкам ветер гонял листья.

Я ехал вдоль залива и снова выбирал себе дом.

Небольшой.

С видом на воду.

Устраивался на работу в ближайшем городе, покупал лодку и заводил собаку.

Через несколько километров вспоминал, что не люблю вставать рано на рыбалку, лодку нужно постоянно чинить, а собаку нельзя оставлять одну на двенадцать часов.

Дом продавался.

Я выбирал следующий.

Так за вечер сменил несколько мест жительства, не потратив ни доллара.

Ближе к краю полуострова стало слишком холодно для ночлега в машине.

Тело тоже начало намекать, что романтика затянулась.

В приложении нашлась единственная работающая гостиница в радиусе ста пятидесяти километров.

Когда я свернул с дороги, передо мной оказался бывший монастырь.

Огромное каменное здание стояло на возвышении над водой. На нескольких этажах шли ряды узких окон. К входу вела дорожка между старыми деревьями.

Над дверью горел один фонарь.

Парковка была пустой.

Во всём здании светились два окна.

Я несколько минут сидел в машине и смотрел на остальные тёмные окна.

Потом всё-таки вышел.

Мужчина и женщина за стойкой подняли головы.

Они посмотрели на меня так, будто сегодняшний день для них уже закончился.

Мужчина сказал что-то по-французски.

Я дождался паузы.

— I need a room.

Эту фразу я знал.

За весь разговор только эту фразу поняли мы оба.

Мужчина назвал цену, показал её на калькуляторе и достал ключ.

Переговоры завершились успешно.

Он провёл меня по длинному коридору. Шаги гулко отдавались в каменном коридоре.

Комната была маленькой: узкая кровать, стул, шкаф и раковина у изголовья. Высокое окно выходило на залив.

Когда я сел, пружины заскрипели так громко, будто сообщили всему зданию точный вес нового постояльца.

Я поел, лёг и некоторое время смотрел в потолок.

Спать не хотелось.

Две недели я почти постоянно находился в движении. Каждый день появлялись новые дороги, города, горы и заправки. Даже ночью мимо шли грузовики, шумел ветер или навигатор требовал развернуться.

Теперь ничего не происходило.

Я вышел из комнаты.

Коридор разделился надвое. За поворотами попадались лестницы, ниши и маленькие комнаты без окон.

Каждая кладовая казалась бывшей сокровищницей.

Фантазия отказывалась верить, что монахи тоже где-то хранили швабры.

На стенах остались светлые прямоугольники от снятых картин или икон. Деревянные перила были гладкими от чужих рук. Ступени поскрипывали.

Из окна был виден залив. Низкие облака почти касались воды. Далеко в тумане через равные промежутки вспыхивал маяк.

В конце коридора стояли двустворчатые двери.

Одна была открыта.

За ней находился большой тёмный зал.

Когда-то здесь была часовня.

Высокий потолок терялся в полумраке. Вдоль стен стояли колонны. Большинство скамей убрали, осталось лишь несколько стульев.

У дальней стены возвышался старый орган.

Тёмный, почти чёрный. Трубы уходили вверх. Клавиши пожелтели, на деревянных панелях виднелись трещины и потёртости.

Я сел на банкетку и положил руки на клавиши.

В зале слышался ровный шум воды.

Очень далеко, будто залив находился не за стенами, а под самим зданием.

За две недели я успел наговориться даже с теми, кого рядом давно не было.

За них обычно отвечал тоже я.

Здесь было тихо.

Я не нажал ни одной клавиши.

Посидел, пока не замёрзли ноги.

Обратную дорогу нашёл не сразу, но наконец увидел знакомую дверь.

Одеяло было большим и тяжёлым.

Его хватало с запасом.

Я завернулся и почти сразу уснул.

Утром монастырь выглядел обычным старым зданием: серые стены, мокрая трава, птицы на карнизах. За домом склон спускался к воде.

Я отдал ключ, загрузил вещи и поехал дальше.

До крайнего мыса оставалось меньше ста километров.

Дорога закончилась возле воды.

Дальше были только скалы, залив и тропа, уходившая вдоль берега.

Я оставил машину и пошёл пешком.

Ветер сбивал с ног. Внизу разбивались волны. Чайки почти неподвижно висели над скалами.

На самой дальней точке стояло несколько человек. Они фотографировали воду и друг друга.

Я отошёл в сторону, достал последний шоколадный батончик и развернул.

Обёртку сразу вырвало из пальцев.

Красивое завершение путешествия пришлось отложить.

Несколько минут я, матерясь сквозь зубы, прыгал по мокрым валунам за клочком фольги.

Наконец прижал его к камню кроссовком.

Потом сел, съел батончик и посмотрел на воду.

Дорога, которая почти три недели всё время шла дальше, здесь закончилась.

Можно было ехать обратно.

На обратном пути города уже не требовали, чтобы я в них поселился.

Если нравился дом у воды, я просто смотрел.

Если возле трассы появлялось озеро, не покупал лодку хотя бы мысленно.

В Тандер-Бей снова остановился у воды.

Монету бросать не стал.

Двух долларов было достаточно.

К концу поездки машина пахла кофе, картошкой фри, грязной одеждой и человеком, который слишком долго считал её гостиницей.

В банковском приложении уже появилось напоминание о первом платеже по тем самым четырём тысячам.

В город я въехал ночью.

Знакомые светофоры переключались над пустыми улицами. Магазин возле дома уже закрылся.

Я припарковался и некоторое время сидел за рулём.

После одиннадцати тысяч километров дорога от парковки до подъезда казалась подозрительно короткой.

Потом занёс матрас, сумки, одежду, пустые бутылки и чёрный чемоданчик с инструментами, который за всю поездку так ни разу и не открыл.

В квартире пахло закрытыми окнами.

Я заглянул в холодильник.

Там лежали горчица и половина луковицы.

Борща не было.

Я принял душ, поставил телефон на зарядку, завёл будильник и лёг в кровать.

Она была ровной и непривычно неподвижной.

За окном прошла машина. Свет фар скользнул по потолку и исчез.

На секунду снова появилась ночная дорога.

Потом я закрыл глаза.

Утром нужно было вставать к шести.

Джек Лондон об этой части приключений писал мало.

Ключ от города

— Я не вижу, чтобы тут кто-нибудь вообще веселился, — сказал мужчина у мангала.

— Я ем, и мне весело, — ответил кто-то. — Это почти то же самое.

Праздник во дворе был большой. По крайней мере, еды хватило бы ещё на один такой же двор.

На длинных столах стояли салаты в пластиковых контейнерах, булочки для хот-догов, сосиски, мясо, пироги, печенье, бутылки кетчупа и горчицы. Кто-то принёс домашний компот. Кто-то — торт. Кто-то — чипсы, потому что всегда есть человек, который считает чипсы полноценным вкладом в общий стол.

Людей тоже было много.

Но радости почему-то не было.

Все вроде пришли отдыхать, но отдыхали так, будто находились на работе.

У одного края стола обсуждали цены в магазине.

У другого спорили, как кто-то опять неправильно припарковался возле подъезда.

Трое мужчин у мангала решали, когда переворачивать мясо, и каждый был уверен, что без него мясо погибнет.

Женщины возле салатов говорили о школе, врачах и том, что дети совсем перестали слушаться.

Дети, как будто услышали, тут же перестали слушаться окончательно.

Сначала кто-то взял кетчуп и начал брызгаться.

Потом кто-то из детей ответил горчицей.

Потом один мальчик нажал слишком сильно, и жёлтая струя попала на рукав мужчине у стола.

Мужчина как раз говорил:

— Раньше дети знали слово “нельзя”.

И тут получил горчицей на белую рубашку.

— Эй! — рявкнул он. — Вы что творите?!

Дети замерли.

Один держал кетчуп.

Второй — горчицу.

Третий ничего не держал, но выглядел так, будто виноват больше всех.

— На моего ребёнка не кричите, — резко сказала женщина у салатов.

— А вы научите своего ребёнка не брызгать в людей соусами!

— Он ребёнок!

— Да я вижу! Маленький террорист с горчицей!

Кто-то засмеялся.

Женщина вспыхнула ещё сильнее.

— Очень смешно! Вы на себя посмотрите!

— А что на меня смотреть? Я в людей едой не бросаюсь!

— Зато орёте так, будто вас ножом ударили!

Праздник наконец ожил.

Правда, не так, как планировали.

И в этот момент со скамейки поднялся мужчина, которого по привычке почти никто не замечал.

Его, кажется, позвали из вежливости. Может быть, даже из жалости.

Перед праздником кто-то сказал:

— Он же всё время один. Пусть хоть с людьми посидит.

— А он придёт?

— Ну позвать надо. Нельзя же человека совсем не замечать.

Все согласились, что позвать надо.

После таких решений люди обычно чувствуют себя немного лучше.

Он пришёл с небольшим пакетом. В пакете были хлеб, сок и коробка печенья. Поставил всё на край стола, поздоровался и сел чуть в стороне.

Почти никто с ним не говорил.

Не потому что его не любили.

Просто никто не знал, о чём с ним говорить.

Он жил один. Ходил один. Покупал всё на одного. Здоровался тихо. Иногда стоял у подъезда и смотрел на дождь так долго, будто ждал от него ответа.

В маленьком городе этого хватало, чтобы человека жалели.

Он подошёл к детям и спокойно протянул руку.

— Давайте сюда оружие.

Голос у него оказался спокойный, ровный и почему-то приятный.

Дети посмотрели на него.

— Какое оружие?

— Кетчуп и горчицу. Пока взрослые не вызвали ППС.

— Что такое ППС? — хором сказали дети.

— Полицию по соусам.

Один мальчик фыркнул.

Потом второй.

Тихий мужчина забрал бутылки, поставил их на стол и оглядел детей.

— Умеете строить ловушки для облаков?

— А как это? — заинтересованно спросила девочка.

Он взял бумажный стаканчик, две пластиковые вилки, крышку от кетчупа и салфетку.

— Сейчас будем строить город.

— Из этого?

— А из чего же ещё? Обычный город любой построит. А такой — только дети. И то не все.

Дети переглянулись.

— А что в нём должно быть? — спросил мальчик с горчицей.

— Что угодно. Но обычные дома нельзя.

— А какие можно?

— Башню для ловли облаков. Мост, по которому ходят только задом наперёд. Площадь, где взрослым нельзя говорить “потом”. Тюрьму для скучных разговоров.

— А горчица? — спросил кто-то.

— Горчица будет рекой. Опасной. Через неё можно переправляться только на крышке от кетчупа.

Через минуту дети уже тащили к нему стаканчики, салфетки, палочки, крышки, пустые тарелки и всё, что плохо лежало.

Скандал за столом ещё продолжался, но уже слабее.

Кричать про воспитание стало неудобно, когда дети строили что-то с таким увлечением, что даже взрослые стали посматривать с интересом.

Мужчина в испачканной рубашке посмотрел на детей, потом на тихого соседа.

— Слушай, — крикнул он. — А со взрослыми ты так можешь?

Все повернулись.

Тихий мужчина замер.

Сразу стало видно, что он пожалел, что поднялся со скамейки.

— Со взрослыми сложнее, — сказал он.

— Это почему?

Он помолчал.

— Они боятся выглядеть глупо.

Кто-то засмеялся.

Мужчина в испачканной рубашке тоже усмехнулся.

— Ну давай. Покажи, как нам отдыхать. А то мы тут без тебя совсем пропадаем.

Люди оживились. Наконец появилось что-то интересное. Тихий сосед оказался посреди двора, и всем стало любопытно, как он выкрутится.

Он поднял руки.

— Я не ведущий.

— Уже поздно, — сказала женщина у салатов. — Дети тебя выбрали.

— Дети выбрали горчицу рекой. Я бы не доверял их решениям.

Смеялись уже громче.

Он сделал шаг назад, но кто-то крикнул:

— Ну придумай что-нибудь!

— Да, давай!

— Ты же вон детям город построил!

— А нам что? Нам тоже надо что-нибудь!

Он посмотрел на людей. На столы. На мангал. На детей, которые уже строили мост из вилок.

— Ладно, — сказал он. — Тогда каждый говорит, за что он сегодня благодарен.

Тишина стала такой, что даже мясо на мангале, кажется, перестало шипеть.

Кто-то кашлянул.

— Я благодарен, что горчица попала не в меня, — сказал мужчина у мангала.

Все засмеялись.

Тихий мужчина тоже улыбнулся, но было видно: не получилось.

— Плохая идея, — крикнули из толпы.

— Да нет, нормально! — сказал кто-то. — Просто мы не готовы к духовному росту возле сосисок!

Снова смех.

Теперь уже над ним.

Он покраснел. Совсем немного, но покраснел.

И хотел сесть обратно.

Дети перестали строить и смотрели на него.

Он заметил это и указал на их город:

— Эй, у вас ловушки уже воздух набирают. Город сейчас улетит.

Дети тут же вернулись к строительству.

Тихий мужчина постоял ещё секунду.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда проще. Каждый рассказывает самый глупый спор за последнюю неделю. Побеждает тот, кому самому станет стыдно ещё до конца рассказа.

Люди притихли.

Потом кто-то спросил:

— Пример?

Он подумал.

— Вчера я пять минут спорил сам с собой, мыть чашку сразу или она ещё может постоять как часть интерьера.

— И кто победил? — спросила женщина у салатов.

— Чашка.

Сначала засмеялись трое.

Потом ещё несколько.

— У меня есть! — сказал мужчина с горчицей на рубашке. — Я спорил с женой, с какой стороны правильно открывать пакет молока.

— И?

— Оказалось, это был кефир.

Смех стал громче.

— Это не спор, это диагноз, — сказала его жена.

— Подожди, к тебе очередь дойдет.

И вдруг люди начали вспоминать.

Кто-то спорил с мужем из-за того, как складывать пакеты.

Кто-то три дня обижался на соседа, который, как оказалось, вообще был в отпуске.

Одна женщина призналась, что ругалась с дочкой из-за зарядки для телефона, а потом нашла свою зарядку в холодильнике.

— В холодильнике? — переспросили сразу несколько человек.

— Я несла сыр, телефон и зарядку. Видимо, сыр победил.

Смех пошёл уже настоящий.

Не тот, который выдавливают, чтобы не было неловко.

А нормальный.

Громкий.

Заразительный.

Дети строили свой город. Взрослые рассказывали свои глупые споры. Кто-то принёс ещё стулья. Кто-то впервые за вечер убрал телефон в карман.

Тихий мужчина стоял посреди двора и всё время пытался отойти в сторону.

Но его не отпускали.

— А мой спор считается?

— Подожди, я ещё не рассказал!

— А можно про спор с котом?

— С котом обязательно!

И пока он пытался удержать этот шум хоть в каких-то рамках, люди начали говорить о нём.

Не прямо.

Сначала шёпотом.

— Я его знаю, — сказала продавщица из мини-маркета. — Он ко мне каждое утро за кофе заходит.

— Этот?

— Ага.

— И что?

— Я думала, он совсем забитый. Молчит всё время. Берёт маленький кофе и круассан. А однажды кофемашина сломалась. Сервис три раза приезжал, толку ноль. А он подошёл, снял крышку, что-то там поправил — и всё заработало.

— Да ладно.

— Правда. Я спросила, кто его научил. А он сказал: “Когда долго живёшь один, учишься не ждать помощи”.

Женщина рядом хмыкнула.

— Неплохо сказал.

— Вот и я весь день потом ходила и думала.

— А я однажды решила с ним поговорить, — сказала женщина в синей кофте. — Думала, человеку, наверное, одиноко.

— И что?

— Спросила: “Вам не скучно одному?”

— А он?

— Посмотрел на меня и сказал: “Мне скучнее, когда люди спрашивают об этом из жалости”.

— Жёстко.

— Я тогда тоже так подумала. Решила: грубый. А сейчас думаю… может, это я была бестактна.

С другой стороны стола официантка из кафе тоже посмотрела на него.

— Он у нас иногда сидит у окна. Я думала, просто странный. Кофе остынет, а он всё смотрит куда-то.

— Может, влюблён?

— Не знаю. Но однажды он салфетку забыл. Там было написано: “Любить мечту легко. Труднее не убежать, когда рядом человек”.

— Это он написал?

Официантка пожала плечами.

— Ну не салфетка же сама.

Они посмотрели на него.

Он как раз пытался объяснить мужчине у мангала, что спор “я прав, потому что громче” не принимается.

— А мой сын после него лужи обходит, — сказала женщина с мальчиком.

— Почему?

— Боится наступить на небо.

— Что?

— После дождя он показал ему “маленький город” в луже. Сказал, что главное — не наступить на небо.

Все на секунду замолчали.

Потом кто-то тихо сказал:

— Красиво.

— А я думала, он просто стоит и смотрит в воду, как ненормальный, — призналась женщина. — А теперь мой малой вторую неделю спрашивает, когда будет дождь.

В это время дети позвали:

— Дядя! У нас город готов!

Он обернулся.

— Уже?

— Да! Тут башня для облаков, тут река из горчицы, тут дом, где нельзя говорить “потом”, а тут тюрьма для скучных взрослых!

— Кого посадили?

Дети показали на мужчину с испачканной рубашкой.

Тот поднял руки.

— Я требую адвоката.

— Адвокат тоже в тюрьме, — сказала девочка.

Все снова засмеялись.

Через полчаса уже никто не был безучастен к происходящему.

У мангала спорили не о мясе, а о том, чей спор был глупее.

Женщины у салатов смеялись так, что одна уронила вилку, а другая сказала:

— Не трогай. Это теперь часть интерьера.

Дети достраивали город и требовали новую горчичную реку.

Колонка всё ещё играла ту же музыку, но теперь она хотя бы не мешала.

Тихий мужчина всё ещё стоял в центре двора.

Но теперь он не выглядел чужим.

Скорее немного удивлённым тем, что к нему так много внимания.

— Ты чего всё стоишь? — спросила продавщица из мини-маркета. — Садись уже рядом.

— Я думал, меня сейчас отпустят, — улыбнувшись, сказал он.

— Нет, — сказал мужчина с горчицей. — Ты ведущий тюрьмы для скучных взрослых.

— Это должность?

— Уже да.

Он сел.

Кто-то положил ему на тарелку мясо. Кто-то пододвинул салат. Кто-то налил компот.

Он поблагодарил и взял вилку.

Ел спокойно. Без важности. Без победы.

Просто как человек, который хотел тихо посидеть, а случайно включил весь двор.

Позже, когда начало темнеть, дети всё ещё строили город. Уже третий. Первый развалился, второй кто-то случайно съел вместе с чипсами.

Взрослые устали, но теперь это была нормальная усталость.

После долгого смеха.

А не после пустых разговоров.

Тихий мужчина поднялся.

— Я пойду. У меня еще есть дела.

— Куда? — спросил кто-то. — У нас тут всё в разгаре. Останься ещё с нами.

Он улыбнулся.

— Вот поэтому и пойду.

— Странная логика.

— Нормальная. Если праздник держится на одном человеке, это не общий праздник.

— А если без тебя опять сдуется?

Он посмотрел на детей, на столы, на мужчину с горчичным рукавом, на женщин, которые уже спорили, кто заберёт домой лишний салат.

— Не сдуется. Вы уже вспомнили как веселиться.

Он взял свой пустой пакет и пошёл к выходу.

— Подожди! — крикнул мальчик.

Он остановился.

Мальчик подбежал к нему и протянул крышку от кетчупа.

— Это тебе.

— Что это?

— Ключ.

— От чего?

Мальчик подумал.

— От входа в загадочный город в луже. После дождя пригодится.

Он взял крышку очень серьёзно.

— Спасибо. Важная вещь.

И положил её в карман.

Люди смотрели ему вслед.

Он шёл один.

Как всегда.

Только теперь никто почему-то не спешил его жалеть.

— Слушайте, — сказал мужчина у мангала. — А мы ведь его реально позвали из жалости.

Никто не ответил.

Потому что всем стало немного неловко.

Женщина с мальчиком посмотрела на лужу у забора. После вечерней поливки там отражался кусок неба.

— Мам, — сказал мальчик, — смотри. Вход ещё открыт.

Она посмотрела.

И впервые не сказала:

— Отойди, испачкаешься.

А тихий мужчина уже шёл домой.

В кармане у него лежала крышка от кетчупа.