Тишина

Глава 1

Иногда по дороге домой я включаю музыку так громко, что в бардачке начинает что-то дребезжать. Давно собираюсь посмотреть, что именно. Наверное, та круглая железка, которую я подобрал возле гаража: выбросить жалко, а для чего она — понятия не имею.

Музыка заполняет машину целиком. Я знаю эти песни наизусть, но слушаю их почти без слов. В таком грохоте хорошо думается о пустяках. О том, почему у воробья мокрая голова. О повороте, который опять пропустил. Всё, что весь день толкалось в голове, наконец отходит куда-то в сторону и даёт проехать домой.

А иногда я выключаю звук.

Сразу слышно, как шины идут по асфальту. Под сиденьем перекатывается бутылка воды. На большой скорости тонко посвистывает уплотнитель водительской двери — ещё одна вещь, которую надо бы поправить.

Я убавляю скорость. Песню по привычке продолжаю губами, потом замечаю это и перестаю.

Вот теперь хорошо.

В детстве я любил просыпаться раньше всех. Лежал на раскладушке у бабушки, смотрел, как свет медленно добирается по стене до выключателя. У выключателя был отколот уголок, и я каждый раз думал: сегодня потрогаю. Днём забывал.

Во дворе стояло большое оцинкованное корыто. Если за ночь шёл дождь, с крыши ещё долго падали капли. Пока их было много, я лежал спокойно. Когда оставались редкие, начинал ждать следующую. Она всё не падала, я уже собирался повернуться — и тут раздавалось короткое «тонк».

Бабушка спала за стеной. Иногда кашляла. Я знал, что через некоторое время она встанет, откроет дверь, и по полу потянет холодом. Тогда можно будет попросить хлеба с маслом. Сахар на него бабушка сыпала из чашки с отбитой ручкой, всегда слишком мало, и я потом досыпал сам.

Но пока дверь оставалась закрытой, я лежал. Ещё сытые, ничем не занятые утренние минуты. Даже летом, когда день впереди был целиком мой, вставать сразу не хотелось.

Потом я искал такую тишину в разных местах.

Однажды вышел ночью во двор и застал снег. Обычно я его замечаю уже утром, когда надо чистить машину. А тут он только начался: крупный, медленный, почти без ветра. Фонарь освещал несколько метров перед подъездом, дальше всё было серым.

На лавочке лежал первый слой. Я провёл по нему ладонью и сразу пожалел. Осталась чёрная полоса, будто я испортил что-то аккуратно приготовленное.

Постоял, чтобы её снова засыпало.

Сосед открыл окно на третьем этаже, высунул руку с сигаретой. Мы друг друга видели, но здороваться не стали.

Он молча покурил и закрыл окно. Снег понемногу затягивал полосу на лавочке. Я дождался.

Наверное, минут десять потерял. До сих пор помню их хорошо.

Дома тишина всегда доставалась с трудом. Чтобы её получить, требовалось сначала найти заколку, проверить задачу, послушать одну очень длинную историю, которая начиналась словами «короче, пап». Потом в ванной кто-нибудь ронял пластиковый стаканчик. Потом обнаруживалось, что завтра нужна цветная бумага, а сейчас уже половина одиннадцатого.

Когда наконец все укладывались, я выходил на кухню.

У жены был свой порядок: посуда могла остаться до утра, но стол обязательно следовало вытереть. Поэтому ночью он всегда был чистый, чуть влажный возле солонки. Я ставил чайник и садился, пока он грелся.

Холодильник включался с небольшим толчком. В трубах шумела вода. Иногда жена заходила босиком, прищуривалась на свет и садилась напротив. Мы обменивались двумя-тремя словами. Ей чай был не нужен. Она забирала у меня кусочек хлеба, с которым я собирался пить чай, откусывала и клала обратно.

Я говорил, что могла бы взять себе целый.

Она отвечала, что целый ей не хочется.

Потом мы сидели молча. У неё была привычка обхватывать чашку обеими руками, даже чужую. Я отодвигал свою поближе к ней, и мне хватало того, что она здесь.

Эту тишину я вспоминаю чаще всего.

Здесь и раньше бывало тихо. Я давно привык к ровному гулу и слышу его, только когда прислушиваюсь. Он напоминает гудение холодильника, которое по ночам доносится из нашей кухни в спальню. Я люблю засыпать под этот звук. А в гостинице долго лежу без сна, прислушиваясь к каждому щелчку чужого кондиционера.

Стол привинчен к полу. В головку болта у правой ножки я упираюсь каблуком. Краска на ней давно стёрлась. Каждую смену собираюсь сесть по-другому и каждый раз забываю.

Под локтем лежит открытый журнал. Команду я выполнил, записал время и расписался. Ручка скатилась в сгиб между страницами. Я оставил её там.

Сейчас на столе лежит крышка от термоса. На её краю засох полукруг чая. Надо будет помыть. Я наливал немного раньше, но так и не выпил, и теперь чай едва тёплый.

Я беру крышку обеими руками.

За эти годы я уже знаю, сколько здесь звуков, откуда каждый берётся и когда повторится. Могу сидеть с закрытыми глазами и всё равно понимать, что происходит в комнате. Дома я так узнаю жену по осторожному скрипу шкафа. Она открывает дверцу понемногу, чтобы меня не разбудить.

Сегодня всё звучит как всегда. Воздух идёт через решётку. Стул поскрипывает, если податься вперёд. Я провожу большим пальцем по краю крышки и слышу шорох кожи по пластмассе.

И всё-таки такой тишины здесь ещё не было.

Я пробую подобрать к ней что-нибудь из памяти: то утро у бабушки или заснеженную лавочку. Вспоминаю пустую машину возле дома, когда двигатель уже выключен, а я ещё сижу и держусь за руль. На улице дождь, надо достать сумку с заднего сиденья, но можно ещё немного посидеть.

Эта тишина другая.

Обычно я сам её нарушаю. Начинаю перебирать бумаги, стучу ногтем по столу, вспоминаю, что надо позвонить. Даже засыпая, ищу положение, в котором ничто не тянет и не давит, и долго ворочаюсь.

Сейчас я просто сижу.

Я подношу крышку к губам и ставлю обратно. Журнал мешает локтю. Отодвигаю его, потом снова придвигаю. Ручка всё ещё лежит в сгибе.

Рядом, в кресле, так же неподвижно сидел мой напарник. Он смотрел в потолок, словно пытался найти в гладкой бетонной белизне что-то особенное. Что-то, чего там никогда раньше не было и не могло быть.

Пистолет выпал из его опущенной руки и лежал на полу.

Ракеты ушли десять минут назад.

Тишина.

Пока можно выпить чай.