Смотритель*

Глава 1

Из автоцикла Прогулки с Пеликанами

... Здесь кедр       топором перетроган, зарубки     под корень коры, у корня,     под кедром,           дорога, а в ней —     император зарыт.

В. Маяковский, «Император», 1928

Я в Эмсе точно у себя дома, то есть в Раю. Ну, это так – приблизительно, потому Эмс – пригород Мегаполиса, разросшегося до не могу. Там, говорят, хорошо. Туда иные и хотят, а не можно. Кому навсегда, а кому до распоряжения. Как мне, к примеру. Я-то в Эмсе по курортно-санаторной путёвке. Путёвка по должности положена. Вхожу к себе, а она лежит. На столе, поверх клочков бумажных, на которых я штампики проезжим ставлю: «прибылъ – убылъ». Ну, и, по болезненной страстишке, почеркушки с набросками-заготовками сотворений своих там же налаживаю, гусьим пером, из прошлой жизни. Бумажки-то – ладно, а путёвка дорогого стоит: положено – бери. У нас всё так.

Чуть не забыл: по должности я станционный смотритель, честь имею, в яме сижу, на тракте меж Этим и Тем. Народищу насмотрелся, и такого, и эдакого – жуть, не всякий сподобится, а и не всякому сдюжить. Того и гляди: ух ты кто, ой ты что! Адова работёнка. Вот Власти путёвками жизнь и красят. В трояндофиловый колер.

Про трояндофилово я от Чехова подхватил. Видел его, с Куприным об ручку погуливают. Эжен Мельхиор, который виконт де Вогюэ, из куртин через шажок подножки ставит, а им всё как бы хны. Он: чего вы, господа, такие мрачные? Жизнь вон как хороша, всё веселей да веселей, а вы кислотничаете? Они: отвали, дескать, Шинелкинд! Это отставной поручик Куприн виконту гоголевскую шинелку простить не может, ну, и по-офицерски режет, а Чехов по-интеллигентски поддакивает, будто монпансьюшками сыплет. Что с них возьмёшь: полная прострация духа!

Одно тут неловко, в Эмсе: курортным штанов не выдают. Швырнут в тебя хламидой бесшовной, от ключиц до пят, да ещё с крылышками ля-ля-ля, и носи на здоровье. Терплю, напяливаю. Куда деваться? И хлам Отечества нам сладок и приятен. А за границу не пускают. Дорого, говорят, обойдутся твои прижарочки. Задумываюсь: мне дорого или Им?

***

А так-то тут хорошо, чистая благодать. Выйдешь поутру за стенку, в сад – за кустами шорохи: лосиха с лосёнком пасутся, листочки с Пяти святых дерев рвут. Подойти страшно: лосиха убить может. А может, и не может, но я привык сторожиться. Иду. Из суфлёрской будки релакс зачитывают:

Сад у ворот вне двора простирался огромный, в четыре Гия пространством; со всех он сторон огражден был забором. Множество в этом саду деревьев росло плодоносных – Груш, гранатных деревьев, с плодами блестящими яблонь, Сладкие фиги дающих смоковниц и маслин роскошных. Будь то зима или лето, всегда там плоды на деревьях; Нету им порчи и нету конца; постоянно там веет Тёплый зефир, зарождая одни, наливая другие. Груша за грушей там зреет, за яблоком – яблоко, смоква Следом за смоквой, за гроздьями вслед поспевают другие...

Узнаю – Гомер, слеповид, «Одиссея». В самую масть. Иду как по карте, без руля и ветрил. Тайком покуриваю припасённый – ой ядрёный! – контрафактец. И ничего: сигнализация молча терпит. Аллея по саду долгая, глубокая, конца и краю нет. Вдруг, по левую руку, телефонная будка из зарослей – шмыг, и чуть не наехала. Звонок. Стою, слушаю: верно ль? И впрямь звонок. И будка точно из Лондон-тауна, красная, археологической древности.

Пока вслушивался – видение: является из зыбей Алексей Максимыч, в усах «I am The Walrus», с муляжом пистолета-института АМГ в туманных дланях, рявкает горько:

- Звонят, снимите трубку!

- Щас, щас! – суечусь, подскакиваю, неловко крылышкуя: - Алле!..

Из трубки, на всю забористую внутризаборность:

- Здравствуйте, это вы будете? – с небольшим харьковским прононсом.

- Это я буду, – не скрываю я.

- Тут Эдик звонил с Парижу и просил меня с вами связаться.

- Какой ещё Эдик? – понимаю я.

- Как какой Эдик? Эдик Лимонов. Так вот он велел, чтобы вы собрали его произведения и разнесли их по редакциям, чтобы их в Советском Союзе напечатали.

- Произведения?

- Произведения.

- Прямо так и велел? С Парижу?

- С Парижу, – подтверждает прононс.

- А он тебе когда будет звонить?

- Не сказал.

- Но будет?

- Будет.

- Так передай ему, чтобы он пошёл к матери, – режу я и уточняю к какой.

- Вас понял, дядьку, – почтительно завершает контакт прононсодержец. **

И здесь достали: всё с кем-нибудь да спутают меня. А я сам что ж за дурак-то? Штаны надо было Савенке Вениаминовичу заказать, прежде чем слать куда ни попадя! Шьёт ведь. Самопал, а с виду фирмá: клёпаные, с лайбой на заду, с трёх шагов не отличишь. Как Саша Соколов проскрипел, цена – сто рублей пара. Старыми, без бройлеров. Правда, точнил Саша, прячась от огульной лимонки в Школу Дураков, – координаты швеца-моториста ему не известны. ***

Пролетел я. Как Советский Союз на счастьефикации всего и вся, за вычетом канцелярских скрепок, на горьком опыте в скрепы перегнутых; а – пустое: как были нули скорёженные, так и остались. На нулях-то Саша и скрыпуч. Вот, Джеймс, который Джойс, тот точно слизень по виноградному листу шелестит, Куприн по стклу иголкой Кащеевой скрежещет, Чехов «Степными» капельками сушняк давит, а Соколов – нет: скрыпит настом подножным, волкособо. Я так слышу. У меня в подполе эхо гулчей Преисподней, а та эх как эшит!

***

Домой пора. Смотрительствовать. Кто как не я? Эти-то, вот, которые знаменитости, они и без ямной переменки проскочут, хоть скелет колеса, но докатит, а иные, а те, в которых ни слуху, ни духу, те, что в лучшем случае по братским мелкотиражно полёживают, а то и вовсе внутристольники?..

Те говорю, эти говорю, а пока говорю, они идут и идут, ими – пешкодралами – весь тракт забит, и каждому я по должности обязан клочок пропускной выдать: «прибылъ – убылъ», а иначе… А иначе не бывает, потому они от рождения не живые и не мёртвые, а разом мёртвые живые и живые мёртвые. Мне о них ой когда ещё голландский доктор ван Ломмель**** всю подноготную открыл: мозг – не мыслящая материя, а мёртвые живее живых. Мои значит. Моё дело всех запомнить и никому ничего не простить, а там хоть трава в Раю не расти. Я ещё о них расскажу, но в другой раз: недосуг, да я уж говорил – домой пора. Вот же, бросил один такой, с час вопросительно протоптавшись в сенях и сам же себе ответивший на топтании:

И понимаешь дело в чём что бабочка мертва хотя она ещё жива она уже мертва

но это всё-таки не всё ведь бабочка жива ещё тогда когда мертва она уже жива…

Кремчуков он фамилией. Я запомнил. Я их всех помню. Им без меня нельзя. Я их удалённое Сознание. Они ждут, ой как ждут-то! И проходные и домашние ждут. Трое: собака моя волоокая, ижица-рыжица, кот электрический, нецепной и дочка – Дуняша. Проворная, разумная, красавица, наконец. Вся в покойницу мать. Вот – поклоны усопшей просила передавать, со словами на слезе: помню, дескать, люблю, скучаю, ну и прочая, случаю подобающая лабуда, вроде того, что «спи, милый прах, до розового утра». Уж я ей толковал, что не пускают меня дальше Эмса, а она – передай да передай. Аленький цветочек бледнее. И шопотом мне, с укоризной: вы ж, папенька, не враг своей единственной дочери?

***

Вернулся. Влез в штаны, сюртуком накрылся. Духом окреп: руки за работу хватаются. Дочка дуется: «цветочка» не привёз. А у самой стакан пустой и мухи не кормлены: поправим. Штампиков очередным скоренько наштамповал, и на двор – инфаринатиться древесной пылью, надышиваться керосином антисептических банок, отбивать пятки по приставным лесенкам: хозяйство работу любит, станция есть станция, а не ночлежка «антикафе»; смотритель... Смотритель скоро таки выдохся и, потеряв собственную тень в чуланчике с прятками, отложил волчьи заботы, свистнул собаку с котом и – через дикополье, напрямки, к речке.

Речка вышла тиха и зеркальна, у летней купальни под пологим берегом заросшая отцветшими кувшинками, с галёркой назойливого комарья и отмирным беззвучьем просевшего – вглядеться в меня дурака – неба.

На противном, высоком берегу, метрах в тридцати выше по теченью сидел рыбак со скучной своей удочкою: ни шелоха в поплавке, ни намёка на поклёвку; рыбак поглядел с укоризною в мою сторону («ходят тут всякие, позор напозоривают») и отвернулся к высоте невидимого теченья.

- Бог в помочь, хвосты-чешуи, – прошептал я рыбам, присев к зеркалу безотчественной воды. Черпнул ладошкой, умылся. А из зеркала – чмок, чмок! А по зеркалу – круг на круг: ответило зеркало карасями, а может – сазанчиком.

Рыбак на противном берегу подглядел, смачно сплюнул, свернул удочку, побрёл к восвоясям. Исчез. Как не было никогда. А ведь тоже – человек! Обидно: один труждается, труждается, а ему – накося; другой же – шмыг, скок, и на тебе – чмок на чмоке, тащи ведро, вычерпывай, все твои.

А не хочу, не буду. За лукой у речки море, а море океан, пироскафы бороздят. Если приглядеться, – видно: вон один…

Вздохнул собаке с котом напоказ, усмехнулся, побрёл к дому. Слышу из рогоза:

- Ты помнишь, Ликушин, дороги Смоленщины? – вопрошает Константин-берёт-гитару.

- Корявы дороги и знаю наперекосяк, – отвечаю.

- А пребывающего в маленькой белорусской деревне Юрия Петкевича, лучшего на мой взгляд ученика, но не подражателя Андрея Платонова, не знает практически никто! – русалкой бородатой рубит с правой ветлы Евгений Попов, который Анатольевич и постмодернист, и которому Шукшин предисловие новомирное, в чём-то, там, вырубил… *****

А я помню, я знаю… И птиц, и премии на голове… И тех, кто поджидает нас Там, кому посвящается… Горе мне арабовое за всё хорошее.

***

Дома – новость: из Эмса весточка залетела, да ловко – на бюро с магическими ящичками, которые основа разума. Так мне Винсент Магог в темечко надул. Читаю – спрашивают: отчего наш собес в заграницу путёвки не выписывает. Запрос литерный, с пометкой: «Охота жить». И подпись: «Théodore von … Всё для детей». Знакомое. Памятное. Отчего-то серый домок на московской улице Бочкова вспомнился, с табличкой и торсом, из двух зверств человечьих – синематографа и литературы: здесь, мол, так и так жил и трудил Василий Макарыч. И Агентство по строительству русских наших дорог напротив; там тоже чего-то выписывают. Слыхал, что к нам и мимо, но не наверное. Может, и куда подальше …

***

А! вот ещё что: кот мне мой электрический ночью из подушки что говорит: людей, говорит, у нас мало, а сочинителей ещё больше. Убаюкал. Истинная ведь правда.

Впрочем, у него своя арифметика – квантовая.

* См.: текст «Враг Детей».

** Цитируется почти дословно, по книге Евгения Попова и Михаила Гундарина «1968. Опыт художественного исследования» (СпБ. 2024), с «сердечным» автографом.

*** Там же.

**** Журнал Lancet за 2002 год.

***** См.: «1968. Опыт художественного исследования».