Сквозь снег

Глава 1

Зимний закат, короткий и злой, догорал на горизонте, когда Мария вышла из дома. Воровато оглядываясь и боязливо прижимая к груди мешок, в котором билось и трепыхалось что-то живое, женщина, поминутно срываясь на бег, пошла по деревенской улице. Ей сподручнее было бы двигаться по другой стороне, хоронясь в тенях заборов, огораживающих соседские участки, но зима выдалась на редкость снежной, и она убоялась остаться навсегда в одном из сугробов.

Поднялся ветер. Ледяные плети рвали платок у Марии на голове, дёргали за полы одежды, бесстыже лезли под старые мужнины ватные штаны, прохудившиеся на срамном месте. Ветер, хохоча в печных трубах, дёргал у неё из рук драгоценный мешок, кусал за застывающие пальцы – рукавицы женщина позабыла дома. Пороша мчалась по пустынной улице. Колючие снежинки срывались с ветвей умерших до весны деревьев, полосовали щёки. Мария шагала дальше, не забывая бдительно посматривать на окна домиков. За занавесками, скроенными из чего попало, уже теплились керосинки, медленно разгорались, набирая тепло на следующие сутки, печи. Видны были силуэты людей, шастающий взад и вперёд по избам. Никому не было дела до неё, бредущей по пустынной улице. Оно и к лучшему…

Замедлила шаг Мария только у последнего дома на пути к лесу. Тома… Змеюка, ведьма… Хоть и единственная подруга. Ноги сами собой шагнули к приземистому строению, но Мария заставила себя остановиться. По спине у неё пробежал мороз, к которому не имела никакого отношения разыгрывающаяся буря. Стыд пополам со страхом кольнул сердце так сильно, что даже слёзы выступили на глазах. Нельзя ходить к Томе. Вот только непонятно: сейчас или вообще?..

В лесу стало легче. Ветер всё ещё силился добраться до неё, но путался в заснеженных ветвях, и только и мог, что едва ощутимо виснуть на засаленных рукавах. Женщина ускорила шаг. Ей предстоял долгий путь, а времени и на дорогу до леса ушло изрядно.

Сперва она держалась нахоженных тропок и знакомых мест, но, углубившись немного в чащу, свернула в сторону, туда, куда решались хаживать разве что охотники да грибники, а уж никак не деревенские бабы. Лес потемнел. Кроны сомкнулись у Марии над головой, образовав сплошной мрачный потолок, будто украшенный лепниной веток, изображающей не то змей, сплетающихся в клубки, не то и вовсе каких-то паразитов, которых людям видеть нет ни возможности, ни надобности.

Мария шла дальше. Страха как такового не было. Было ощущение страшной сказки, которая вдруг стала реальностью. Возбуждение от прикосновения к страшной и древней силе. И надежда, конечно же. Злая надежда на отмщение.

Понимание того, что она оказалась на месте, пришло исподволь, как-то почти извне. Женщина остановилась, тяжело дыша и утирая пот со лба. Деревья разошлись в стороны, выпуская её на почти идеально круглую поляну. Свода ветвей над головой больше не было – звёзды перемигивались в вышине, равнодушные, далёкие и холодные.

Серебристый ночной свет лился с небес, заставляя снежинки блестеть и переливаться. Всё вокруг стало чёрно-белым, предметы утратили чёткие контуры, и Марии почудилось, едва она ступила на поляну, что она оказалась в древнем храме, забытом и заброшенном, но не необитаемом. Деревья слились в чёрные стены, слежавшийся снег обернулся шершавым камнем. И – он. Тот, к кому она шла. Дожидающийся её на поляне с полным достоинства терпением, свойственным богам.

Древний идол, чуть покосившийся под гнётом веков, стоял напротив. Дожди, ветры, морозы и беспощадное солнце почти вытравили с камня черты божества, но ночью… В неверном серебристом свете…

Идол казался старым, мудрым, усталым. Идол казался… живым?

— Здравствуй… — онемевшими губами прошептала Мария. — Дедушка…

Она вздрогнула, когда ей почудилось, что хозяин леса шевельнул глазами, едва угадывающимися под когда-то массивными, а ныне почти сгладившимися надбровными дугами. Глянул на неё неприветливо. Неприветливо и голодно.

— Ох… Ну да, ну да… — закудахтала Мария, точно перед усталым мужем, вернувшимся с рыбалки. — Сейчас, Дедушка, сейчас… Не кормили вас уж сколько… Сейчас, сейчас…

Она сунула руку в мешок и извлекла из него молоденького петушка. Не слишком крупного, зато чёрного цвета – в точности, как учила подруженька. Из-под стёганой душегрейки появился кухонный нож, бесконечным затачиванием превращённый в подобие стилета. Взгляд идола как будто потеплел, но стал жаднее.

Курёнок вскрикнул единственный раз, когда воткнутый ловкой рукой клинок пробил ему сердце. Мария и сама удивилась, как просто всё получилось. Женщина отстранённо смотрела, как её руки, почти без участия головы, вертят тушку, ловко полосуя кожу, срезая мясо. Цыплячьи кишки она вынула одним резким движением – и уже без всякого страха подошла к каменному идолищу, мазнула кровавой массой там, где должен был быть его рот.

— Кушай, Дедушка лесной, кушай… — шептала Мария, исступлённо вращая невидящими глазами. — Принесла тебе внученька гостинцев да кручину свою, боль неуёмную…

Что-то огромное вдруг оказалось у неё за спиной. Огромное, безобразное, пахнущее прелой листвой, опавшей хвоей, цветочным мёдом и мокрой шерстью. Что-то, одно появление чего заставило женщину обмочиться.

— Дедушка… — шепнула она, чувствуя, как горячая жидкость стекает по внутренним сторонам бёдер.

Что-то легло ей на плечи. Что-то, похожее на узловатую корягу, но беспрестанно извивающееся по-змеиному. Погладило ласково вдоль позвоночника, будто примеряясь. И женщина поняла, что у неё осталось мало времени.

— Дедушка! — горячо зашептала она. — Муж меня обижает! Пьёт, буянит, бьёт меня с сыном… жизни никакой с ним нет! Помоги мне, Дедушка, пожалуйста…

Лапа-коряга напряглась. Женщина всхлипнула и выпалила:

— А я уж уважу тебя, Дедушка! Своё отдам, чтобы твоим стало!

Фраза, уклончивая, но с древних времён обозначавшая вполне конкретное предложение, прозвучала в зимнем ночном лесу неожиданно громко. Как выстрел. Или как звук сломанной ветки. Запах хозяина леса стал сильнее, словно он приблизил свою голову к затылку Марии… и всё исчезло. Сказка рассеялась. Храм забытого божества пропал. Труп курёнка перестал быть трапезой Дедушки лесного, превратившись в заметный убыток и без того нищему хозяйству.

Осталась только глупая суеверная женщина – одна в лесу, с окровавленными руками и в обоссаных штанах. И она заголосила, громко и надрывно, как на похоронах. Это был плач облегчения – дело, на которое она так долго не могла решиться, было, наконец, сделано.

Еловую веточку она обнаружила у себя за пазухой, только когда вошла в двери покосившегося дома и сбросила на пол душегрейку. Пушистый зелёный кусочек лесного колдовства шлёпнулся на пол, где его тут же подхватила дочурка, непоседливая семилетка.

— Ма, ма! — закружилась Иволга, топая ногами по грязноватому полу. — Это из леса? Да? А у нас будет ёлочка на новый год? Будет, ма?

Мария уселась на колченогий табурет и закинула ногу на ногу, старательно пряча постыдное бурое пятно между ног. Слова пришли сами собой:

— А ты папку своего попроси, чтоб привёз нам ёлочку. А Ванька ему пусть поможет. Попросишь?

Иволга кивнула. Ей папка не откажет, она знала точно. Если, конечно, будет не слишком пьян.

***

Целую седмицу, без остановок валил крупными хлопьями снег. Никто в Заречье не припомнил бы такого обильного снегопада как этот. В глухой ночи дома укутались серебром, блистали инеем слюдяные оконца, на крыши легли непомерные белые шапки. Пашни млело дремали под пышными барханами снега.

Небольшая речушка, нареченная местными по ласковому Кривушей, намертво вмерзла в песчаные берега. Ни лунок, ни одиноких рыбаков промышляющих подледной ловлей, ни катающейся ребятни на коньках, ничего, лишь, вторя вою метели, шелестел и гнулся редкий камыш.

Селенье в пяток домов, словно вымерло в преддверии – святок и нового года. Никто не казал на улицу носа. Лишь лениво переругивались между собой собаки.

В бушующей непогоде одинокая стежка следов уводила от Заречья, в чернеющей лес. Лишь бледная луна стала одиноким свидетелем того, как двое путников растворилось в черном покрове леса. Безучастная, она проводила их взглядом и спряталась за непроглядными тучами. А снег всё падал и падал...

— Ты чего там плетешься, оболтус?!

Ванька остановился. Хотелось немного перевести дух. Треклятые сани были дюже тяжелыми, неповоротливыми, постоянно вязли в сугробах. Для Ваньки – двенадцатилетнего сопляка – стоило больших усилий переть их за собой целую версту по густому липкому снегу.

— Санки... того... тяжелые… — хлопья снега липли на лицо. Ваня прикрывался от него толстой варежкой, но снежинки обходили защиту, приставали, накапливаясь на ресницах, да и варежка кололась. Изо рта клубами поднимался пар. Лес возвышающийся над головой давил своей непроглядной темнотой.

У отца был фонарь — единственный источник света, хоть и тусклый. А у него, у Ваньки – тяжелые сани. Несправедливо.

— Вырастил на свою голову! — завел тот свою излюбленную песенку: — Не хочешь помогать?! Пиздуй обратно домой, прячься под мамкиной юбкой!

Отца холод будто не трогал, полушубок распахнут, на плече висит двустволка, шапка лихо заломлена на затылок, а за поясом приторочен топор. Может это все благодаря зелью бабы Томы, что она варила прямо у себя дома, да продавала? Вонища от этого питья была жуть какая, Ванька даже придумал из-за этого бабке прозвище «Вонючка». Тогда он в месте с соседскими мальчишками посмеивался над ней, неуклюжей и старой, а теперь… теперь ему стало совсем не до смеха.

Уже долгих два часа они тащились по лесу, петляя и кружа. Ванька совсем выбился из сил, лишь страх того, что отец уйдет вперед, позабыв про него, подстёгивал мальчишку, заставляя идти быстрее…

…Мария прислушалась, проверяя, уснула ли дочь. Девчонка дышала глубоко и размеренно. Иссяк поток вопросов про папку и братика, сорвавшихся в лес за ёлочкой посреди ночи, сказки выслушаны, игрушки прибраны. Еловую веточку, что никак не желала вянуть, Ивушка пристроила в изголовье кровати, чтобы тень мохнатой лапки падала ей на лицо. Простой девчоночий быт, ещё не превратившийся в изматывающий бег в колесе взрослой женщины. Что ей, крохе? Были бы родные рядом, да какие-никакие развлечения.

Женщина тихонько прошлась по комнате. Подбросила дров, заставляя разгореться начавший было чахнуть огонь в печи. Странно всё было той ночью. Странно и страшно.

Мария поставила было на раскалённую плиту чугунок с водой – кипятиться для немудренной похлёбки – но тут же сняла его с кривой ухмылкой и заменила кастрюлькой, что была поменьше. Рассчитывать на четыре рта нужды больше не было, и почему-то плакать совершенно не хотелось…

…Шагая по отцовским следам, Ванька не заметил ошкуренную корягу, подло прикрытую снегом. Зацепившись за неё разбухшим от влаги валенком, он даже не успел ойкнуть, как кубарем покатился с пригорка. Колючий снег тут же набился парнишке за шиворот.

Тяжело поднявшись, мальчишка огляделся по сторонам:

— Батя! — позвал он, но тишина стала ему ответом. Шапка нашлась сразу же, он отряхнул её от снега и напялил на голову. Шарф, размотавшись волочился за ним хвостом, а варежки и вовсе отыскать не удалось. Ванька потоптался, кружась на месте падения, но в темноте ничего похожего не попалось на глаза. Зато сани торчали из снега прямо возле его ног. Лучше бы они потерялись, чем варежки! Хотя все одно: от отца люлей получать, что за варежки, что за сани… Ухватившись за ненавистную ношу, мальчишка медленно пополз вверх по пригорку, возвращаясь на проторенную отцом дорожку.

Тяжёлым был взгляд отца, а рука ещё тяжелее, лупил он больно и всем, что под руку попадётся. Боялся его Ванька, но трусом быть не хотелось. Ведь кто в прошлом году в сад за яблоками к деду Максиму лазил? Знамо дело Ванька! Ох тогда и улепётывал он, получив в задницу дробь соли! Горело аж неделю, зато яблок домой принёс. Кривушу переплыть, опять же, Ванька сподобился, чтобы на дочку старосты полюбоваться, на Ирку Кожемякину. Нет, трусом быть Ванька никак не мог и бегать от наказания не собирался. Поэтому, тяжко вздохнув напоследок, пошёл он вперед, еле различая отцовские следы.

— Батя!

Ветер, будто разозлившись на упрямого пацана, швырнул в лицо горсть снега. Ванька утерся и вдруг увидел между деревьев знакомый тусклый свет отцовского фонарика. Обрадовавшись, пошёл быстрее. Ванька помнил, как отец, будучи очень пьяным, ставил его на горох. Это за то что он с ребятами с дуру хотел Вонючке все её колдовские приблуды разбить, да вломился к ней в дом… А там как раз отец сидит. Голый срам наружу вывалил, улыбался ехидно, на Ваньку глядя, да пил зелье этой старухи, перед каждым глотком хрипло выдыхая.

Даже стоя на коленях, он решил ничего не рассказывать матери. От этого было бы ещё хуже, батя её и так поколачивал. Если бы не сестрёнка, в которой отец почему-то души не чаял – прибил бы давно что мать, что его самого… Ванька плакал украдкой, чувствуя, как зёрна впиваются в кожу, причиняя жгучую боль. Потом приходилось выковыривать их, большую часть вместе с намертво присохшим пурпурным мясом. Хуже всего было такое наказание когда колени не успевали зажить после предыдущего раза. Зуд и сукровица не давали покоя, особенно по ночам, а заживать эти болячки могли месяцами.

В душе Ванька завидовал своей младшей сестрёнке, которая была ближе всех к отцу. Он и холил и лелеял её, а стоило Ваньке прикрикнуть на Иволгу –жди беды. Но сестрёнка сама никогда не жаловалась на него. Даже наоборот, бывало, прижмётся, обнимет за шею, да так и держит, будто задушить пытается…

— Братка, ты у меня самый лучший, самый-самый! — Кричала она ему на ухо и заливисто смеялась, как могла смеяться только семилетняя девчушка…

…И всё же это было правильно. Мария пыталась убедить себя в том, что всё сделала как надо, торопливыми, резкими движениями нарезая овощи. Мяса для похлёбки в доме не нашлось, как и всегда. Да и откуда ему взяться-то, мясу? Всё, что промышлял в лесу, муж обменивал у деревенских на мятые трёшки и пятирублёвки, а выменянное спускал на зелье.

Иволга всхлипнула во сне, и сердце у женщины сжалось. Но не от беспокойства о сыне, тем более не от волнения за супруга. От какого-то другого, подспудного страха. Более глубокого и тёмного. Она-то думала, что будет переживать за Ваньку, так стремящегося поскорее повзрослеть, но, видимо, слишком уж глубоко засели в голове Томины слова:

— Да ещё пара лет пройдёт – и тоже к самогону пристрастится. Будет и тебя, и Иволгу твою поколачивать. А то, глядишь, и чего похуже с сестрёнкой сотворит. Мужики-то они, знаешь… им всё едино, как зверям каким.

И могла бы Мария возразить, что самогон-то её же, Томин, и есть!.. Но подруге тоже нужно было на что-то жить. Да и божилась же она, осеняя себя крестным знамением, что не продавала пойла своего Толику. Другим мужикам – да, конечно, но не Марьиному мужу. Что же она, гадюка какая подколодная? Не понимает?

Мария, оторвавшись от готовки, подошла к окну и прижалась горячим, как при лихорадке, лбом к промёрзшему стеклу. Что сделано то сделано обратно не воротишь.

— Может, и понимает… Может, и гадюка… — прошептала женщина и перекрестившись на богородицу отошла от окна. На слюду упали две огромные снежинки, но не смотря на стоящий снаружи мороз стекли каплями, будто слёзы.

…Мальчишка отогнал мысли о доме, сестре и неминуемом жестоком наказании прочь. Лес вдруг стал редеть, и Ваня вышел на поляну. Снегопад, наконец, унялся, под ногами оказалась ровная земля с примятой прошлогодней листвой. Поляну мягкий ровным светом освещала луна. Удивившись такому чуду, Ванька завертел головой, вдыхая в себя по-весеннему сладкий воздух, еще не понимая почему изо рта не идет пар?

— Здесь всегда так! — прозвучал голос.

Ванька вздрогнул, повернул голову туда, где пять секунд назад никого не было. На поваленном стволе березы сидел отец и пытался прикурить спичкой сигаретку. Только делал он это какими-то ломанными движениями, будто деревянная игрушка сестрицы. Наконец прикурив, отец встал.

— Нашёл меня всё-таки… молодец, что нашел! Не стану врать, да, хотел тебя бросить здесь в лесу, интересно было посмотреть, как ты поступишь. Ну, иди сюда, сынок. Не боись, не укушу! Наоборот! Ты у меня дюжий молодчик, хвалить буду!

Почему-то идти отчаянно не хотелось. Но, напоровшись на ледяной его взгляд, Ванька осторожными шагами приблизился к отцу. Боковым зрением отмечая, что двустволка лежит совсем рядом, у самых его ног…

Но отец действительно обнял его. Ванька сначала оторопел, а потом вжался в сухощавую грудь своего старика, боясь заплакать. Почему-то от бати пахло древесиной. Не тем зловонным запахом старухи, что что постоянно чувствовался от него дома, но сосной и прелой увядшей листвой… да ещё к этим запахам примешался приятный аромат цветочного мёда. Это ещё больше насторожило Ваню, но вдыхать этот новый запах было приятно.

— Подсобишь своему старику в одном деле? Нужно дорубить во-о-он ту красоту! — отец указал на небольшую ёлочку. — Мы её домой оттащим, вот мамка с сестрой порадуются, как считаешь?

Отец заговорщицки подмигнул, подтолкнув Ваню к дереву. То действительно было впечатляющим: аккуратное, веточка к веточке. Чуть ниже по стволу виднелось несколько зарубок оставленных, по видимому, отцом.

— А я пока-что докурю, сынок, а потом мы её вместе погрузим и…

Показалось ему, или отец не говорил, а скрипел, словно раскачивались ветки сотен деревьев? Ванька оглянулся и вздрогнул, увидев краешком глаза, как кожа на лице отца становится на миг зелёной, затем снова приобретает нормальный оттенок, чтобы потом снова позеленеть. Послышалось или кто-то позвал его тихо так, по имени? Ванька, пожав плечами поспешно отвернулся, взялся за рукоять топора, размахнулся как следует, и ударил да так, что щепа полетела в разные стороны. Топор неожиданно легко погрузился в ствол дерева. Ванька, поднатужившись, выдернул инструмент… и уши заложило от ударившего в них нечеловеческого крика.

Из надрубленного отверстия полилась густая смола странного бурого оттенка. Ванька шагнул назад, утирая пот с лица, сбросил шапку на землю. В голове монотонно стучало: «Руби, руби, руби, руби, руби, он смотрит он гордится тобой…» И Ванька рубил изо всех сил. Смола оказалась на его лице, одежде, руках, ею окрасилась земля под ногами. Луна будто стала солнцем, грела пуще прежнего. Ванька, упарившись, скинул всю верхнюю одежду. Топор окрасился в кроваво-янтарные краски… Наконец, дерево стало медленно кренится в бок. Ванька отбросил ставшим ненужным топор, толкнул дерево и оно, хрустнув ломающимися внутренностями, повалилось на землю.

Только тогда голос в голове смолк, как и все в округе. Ванька оглянулся, но отца нигде не было. Ещё и двустволку свою позабыл прислонённой к ближайшему дереву. Неужто приложился несколько раз к бутылке, наверняка припасённой с собой? Сидел на берёзе, курил, да раз за разом запрокидывал донышко пузыря к полной луне… Ванька тяжко вздохнул. А что, батя мог и не такое учудить. А он-то поверил в его объятия да похвалу… Мальчишка взял двустволку, закинул на плечо. Приклад едва не коснулся земли. Обычно батя не доверял ему оружия, но не бросать же такую ценность в лесу?

Пришлось самому тащить и елку на сани, укладывать, крепить, стягивать. Когда работа была сделана, Ванька собрал немного вытекшей смолы, положил её в рот, но тут же выплюнул скрючившись в рвотном позыве. Во рту стало отдавать железом и солью будто он хлебнул… крови? Этот вкус запомнился мальчишке с того раза, когда он нечаянно прикусил губу после крепкой отцовской затрещины.

— Батя! Батя, ты опять куда подевался?

Впереди снова замаячил свет, и Ванька, снова ухватив сани за бечеву, попер их домой. Издевательства были не в новинку поэтому удивляться было не чему. Больше хотелось думать о том, как его встретят дома и как им будут все гордится, даже отец. Но в душе царило смутное беспокойство, казалось, что здесь идет что-то не так, что-то случилось бесповоротно-неисправимое, страшное…

…Иволга всё сильнее ворочалась во сне, но Марии было не до того. Она уже кружилась по комнате, без всякого толку хватая разные предметы со своих мест и тут же отставляя их обратно. В её руках поселился странный зуд, а в груди засел раскалённый гвоздь тяжёлого беспокойства. Но, опять же, беспокойства не за сына и не за мужа.

Мысль о том, что зелье, превращавшее её мужа в животное, готовила Тома, никак не желала отпускать. Тома, Тома, Тома… Как много этой бабы стало в её жизни. И в какой это момент такое случилось? Когда она перестала поверять свои тайны и горести подружкам, знакомым с детства, и вдруг стала с каждой, даже самой малой, бедой носиться в дом на отшибе? Тома, Тома, одна Тома. Тома и травки знает – какая головную боль снимет, какая кровь уймёт, а какую и в щи кинуть можно для вкуса. Тома в огороде ни дня не провела, да всегда с полной кладовой. Тома и самогон варит так, что вся деревня только к ней и бегает.

Необычная баба, как нездешняя. Кажется, ни одной молитвы не знает, да икон в доме не держит. Зато ведает, как к дедушке Лесному на поклон прийти. Что пообещать. Что сказать, а о чём умолчать…

И ещё одна мысль беспокоила Марию. Царапала, зудела, как заноза в коже. Почему это Тому, крепкую бабу, не молодую, но и не пожилую, все в деревне звали старухой?.. Женщина перекрестилась украдкой, глядя на потемневший от времени образок в углу, перед которым лениво коптила самодельная лампада. Хотя и догадывалась, что это уже не поможет…

…Земля быстро исчезла из-под ног, спрятавшись под непроходимыми сугробами. Сани, и без того тяжелые, стали еще тяжелее из-за мирно лежащей на них ёлки. Она источала сладкий аромат, тихо шелестела за спиной когда задевала стволы других деревьев. И все было хорошо… но Ваня иногда останавливался, прислушиваясь. Казалось, его снова кто-то зовёт по имени, а потом кричит так, что режет перепонки. К середине пути Ваня понял вдруг, что смертельно замёрз, луна спряталась за далекими облаками, и снова, будто и не останавливался, посыпал огромными хлопьями снег. А впереди, как ни в чём не бывало, светился отцовский фонарик, и Ваня тащил ему на встречу труп прекрасной ёлочки.

Только когда Ваня начал узнавать дорогу, фонарик погас, скрывшись в пурге. «Понятно, снова поплёлся к своей Вонючке…» — подумал мальчик, сталкивая сани с пригорка. До дома оставалась всего ничего, рукой подать, вон уже и село. Ориентир — шпиль маленькой деревянной церквушки. Ванька сел передохнуть прямо в сугроб, обернулся и ему показалось, что она увидел на мгновение далекий отсвет огромных желтых глаз, неотрывно наблюдающих за ним из чащи. Парнишка тут же вскочил, взялся за сани и потащил с удвоенной скоростью, что бы тот, кто следил за ним, еще чего доброго не погнался. Ванька пёр сани, постоянно оглядываясь. Но всё закончилось благополучно. Через полчаса пути он вышел из леса, шумно выдохнул, и отправился домой. Не забывая обходить логово старой Вонючки стороной.

***

Мария вздрогнула, когда в окно постучали.

— Т… — она поперхнулась именем мужа. — Кто там?

Голос сына раздался тихо, но отчётливо. Будто звучал он сразу и всюду: внутри дома, снаружи, прямо у неё в голове:

— Мамка! Я тут ёлочку приволок. Открывай, мам!

И она, конечно, пошла открывать. Потому что… Потому что чёрт с ним, что через пару лет он, как и почти все мужики в деревне, станет рабом Томкиного зелья. Будет вонять гнилью, валяться обоссанным по канавам, драться да буянить… сейчас за окном стоял её Ванька, Ванечка, сынок – такой маленький в свои двенадцать, но такой уже взрослый.

С трудом она выдавила сквозь сведённую судорогой глотку:

— Да, сынок, иду, открываю…

Ноги подкашивались, поэтому в сени и по сеням женщина шла, будто в качку по палубе корабля. Дрожали пальцы. Дрожали губы. Сердце заходилось в груди, а из глаз лились слёзы. Засов никак не хотел поддаваться, до последнего старался уберечь хозяйку дома.

Дверь распахнулась, и первое что увидела Мария — сани, на которых лежало… что-то. Что-то прикрытое рогожей. Не до конца понимая, что происходит, женщина вышла наружу, шагнула к ним. Грязная тряпка была вся в бурых пятнах, запах железа мешался с ночной морозной свежестью. Мария потянулась к краю рогожки. Она уже почти осознала, что случилось, но чувствовала острую потребность убедиться в своей правоте. Ей почему-то необходимо было увидеть. Увидеть лицо мужа в последний раз. Но сделать это ей было уже не суждено.

— Привет, мамуль!

Мария обернулась, от ужаса защемило материнское сердце. Перед ней стоял Ваня. Что-то в его виде было неправильно… И это помимо того, что всю одежду его покрыли тёмные пятна, а на лице лежала коркой засохшая кровь.

Мальчишка улыбался, на свою мать ружье. Его глаза превратились в жёлтые точки. Она не попыталась спрятаться. Наоборот, шагнула сыну навстречу, так что двустволка уперлась ей в живот. Она взглянула на сына, протянула к нему руку… и как только ее пальцы коснулись заиндевевших волос, грянул выстрел.

Отдачей хрупкое детское тело отбросило назад, ружьё вырвало из рук. Балансируя на грани беспамятства от боли, но изо всех сил цепляясь за реальность, Ваня поднялся. У него не укладывалось в голове то что сейчас произошло но голос в голове повторял «она гордится тобой, как и отец они будут все гордится своим маленьким Ванькой!!!!» — Он подошел к распростёртому телу матери, хотел по привычке как она учила перекрестится, но руки совершенно не слушались. Равнодушно перешагнув через развороченный дробью труп, всё ещё конвульсивно скребущий ногами по снегу, мальчишка зашагал в дом.

Он нашёл Иволгу в дальнем углу сеней. Девчонка забилась по висящие на гвоздях куртки. Её трясло и от холода и страха, по щекам ползли крупные слезинки.

— Ванька! — взвизгнула девочка. — Ванька, чего это?!

— Это ничего, — улыбнулся он в ответ. — Ничего. Тебе одеваться надо, отец зовёт.

— Одеваться? Зачем это, Ванька?

— К дедушке сказал тебя нужно отвести. Да быстрее!

Иволга побежала было к шкафу, искать тёплый свитер, без которого мамка не выпускала зимой на улицу, но на половине дороги остановилась.

— А к какому дедушке? К деду Игнату?

— Нет, Ивушка. Не к деду Игнату. — слова будто не принадлежали ему, хотя он отчётливо понимал что нужно говорить. А ещё он ощущал острую тягу вернуться назад в лес, она становилась всё яростней и больше, но уйти без сестры он никак не мог.

Ваня проследил, как сестрёнка застегивает шубу, вдевает ноги в валенки, едва не сорвавшись на крик чтобы эта маленькая дрянь собиралась побыстрее…

Калитку закрывать не стали. Иволга обернулась напоследок, догадываясь что больше никогда не вернется обратно. Где-то в снегу лежало мамино тело, но руку стискивала железная хватка брата, не давая ей вырваться. Кровь была повсюду ресницы, охваченные изморозью, затрепетали она шмыгнула, раз, другой. Она видела яркие, желтые глаза брата, страшно было до жути. Но брат прикрикнул на неё:

— Иди дальше, к лесу. Я тебя догоню. И не бойся ничего. Нам теперь тут нечего бояться, — сказал Ваня, и показалось девочке, что с ней разговаривает шелестящие веточками дерево.

Она не смогла ослушаться – поплелась, скрипя тяжелыми валенками. Впереди шумел и потрескивал страшный лес. Иволга зашагала быстрее, разгребая впереди себя снег. В окнах домов уже замаячили тёмные фигуры разбуженных грохотом выстрела людей, но девочка даже не смотрела на них. Ей вдруг так захотелось стать частью этого огромного и вечного леса, что ждал ее в свои тёплые объятия впереди, среди деревьев она видела и мать и отца они стояли покачиваясь под монотонными дуновениями вихрей и тянули к ней свои руки…

Крепко сжав рукоять топора, Ванька обухом заколотил по двери изо всех сил. Послышалось возмущённое кудахтанье, шарканье шагов. Скрипнул засов и на пороге показалась женщина лет пятидесяти. Тут же ойкнув, она повалилась на колени, из раны на животе хлынула кровь с кишками наружу, рот открылся в немом крике и Ванька не промедлил и как следует размахнувшись воткнул топор угодив лезвием изумлённой женщине промеж глаз. Череп, не выдержав удара лопнул на пополам.

За секунду до этого женщина разглядела то, что так и не поняла перед смертью Мария – окровавленное существо за дверью не имело с мальчиком Ваней ничего общего.

То, что осталось от задорного деревенского пацана, принялось жадно вгрызаться в свежее мясо. Горячая кровь брызнула упругой струёй. Лезвие легко распарывало кожу и жир, погружалось в переплетение мышц и связок, чиркалло по кости. Не останавливаясь, Ванька рубил плоть.

Решив, что с неё хватит, внучок лесного Дедушки отбросил топор в сторону и улыбнулся. Слегка прихрамывая, он побежал по единственной деревенской улочке, догонять свою сестрёнку…

Где-то в глубокой ночи хлопала забытая калитка. Чуя недоброе вдалеке гавкали псы, томно шевелилась в хлевах животина. Люди перешёптывались в тёмных домах, словно боясь, что громкий разговор привлечёт к ним внимание того, что вышло той ночью из леса. Оттого и не высовывались наружу.

Вскоре улеглась бушующая непогода, спрятав напоследок одинокую стежку следов, уводившую от Заречья, в чернеющую глухую чащобу. Лишь бледная луна наблюдала, как двое путников растворились под черным покровом леса. Безучастная, она проводила их, и спряталась за тяжёлое облако.