Самолёт только в полночь

Глава 1

Он приходит ко мне с бутылкой красного африканского, вежливо ставит ее на середину стола и неторопливо пристраивается на табуретке - сбочку, скраешку. Так привык. Ему нечего сказать. Мы знакомы двадцать лет и все книги читали вместе. Он молчит. За окном все тот же мокрый хлопьями снег, крыша и трубы.

Я закуриваю, самолет только в полночь, могу еще покурить.

- Прощай, - начинаю я.

- Ты вернешься.

- Да мало ли.

- Ну, не в этой жизни, так потом.

Потом-то наверняка. Оглядываю комнату: все очень условно, в бледных тонах, только шкаф темным пятном и вот... окно.

- Давай тогда хоть в театр сходим! - выдыхаю я. - Вовка сегодня играет, проведет.

- Нет, - он качает головой, - Ты же знаешь... Нельзя. Свари лучше кофе. Или, хочешь, я?

- А вино?

- И вино. Как будто нельзя и то и другое...

Варю кофе. Старая турка потемнела от ржавой воды. Плита хозяйская, грязная-прегрязная. У помойки ходит полосатый кот, тощий, умный и злой. Холодно.

Кофе умывает все, скрашивает и греет. Тащу к себе, разливаю по чашкам. Вино - по бокалам. И снова берусь за свое:

- Я хочу в город! Плизз... А? Так, чтобы много народу, и все красивые, пышные, пьяные. И певцы! Или балерины... Певцы лучше, жизненнее... Еще хочу ресторан. Мы закажем кучу еды. И китаянки будут носить нам...

- В городе еще нет китайских ресторанов... И денег пока у нас нет.

- Разве?

- Забыла?! Год-то какой! - он прихлебывает кофе, он его обожает. И улыбается вдруг, так, словно что-то вспомнил. От его улыбки на шторах разгорается блеклый узорчик, яснее становятся названия стоящих на полке книг, за окном сигналят машины, становится слышно, как вода несется по водостокам. Где-то радио. И тут я вновь думаю, что хочу выйти в Город. Я все порчу: машины умолкают, бледнеет край покрывала и исчезает с моего пальца серебряное кольцо.

- Ну почему? Почему нельзя даже думать?! - кричу я.

- Отвлекаешься... - пожимает плечами он.

Я стихаю.

- Расскажи мне историю. - Просит он.

- Не сегодня... Слишком мало времени, ведь я уезжаю. Самолет прямо в полночь, представь!

- Тогда передавай всем приветы.

- Обязательно. - Я снова курю. - Почитай ты! Пушкина.

Он не спорит, тянется к полке, прижимает к груди серый шарф, чтобы тот не попал в вино. "Руслан и Людмила". Он великолепно читает. Я слушаю, не дыша. Кофе остыл. В комнате накурено. С нами за столом Наина и Черномор. Тоже примолкли, задумались каждый о своем. Слушают историю собственной жизни. Слушают и дивятся - не так все было... или, напротив, вспоминают до мельчайших подробностей. Им хорошо - за ними все записали, и как! Вина им мало. Сюда бы водки.

Не так и важно, что мы не выходим из дома. Неважно, пока он читает...

Теперь все в тумане. Вижу только его глаза - лучистые, голубые. И еще руки, держащие синюю книгу. Пальцы узловатые, аккуратные ногти.

- Помнишь, как мы бродили по откосам у залива. - Ни с того ни с сего говорю я. - С плеером, в жуткий холод.

Он умолкает. За стеной пробуждается радио. Обои желтые в бледно-зеленый листик. И сплошь исчерчены древними иероглифами тараканьих дорожек. Какой же, в самом деле, год?

- Говорят, у писателей хорошая память. - Произносит он.

- Было бы кстати... - улыбаюсь я. - Даже очень.

И вдруг вспоминаю:

- Ты повесил на стену карту мира?

- Ага. - Он немного смущается. - Над кроватью.

- За карту! - поднимаю бокал я.

Мы пьем, и он читает дальше. Исчезают стены. Передо мной, чуть подрагивая, появляется угол его жилища. Те же желтые обои, старая тумбочка, где ютятся белый заварник, немытая чашка и очки. Над незастеленной кроватью - карта мира. Ее видно особенно хорошо.

Хочется поставить туда флажок, много флажков, и летать меж ними... летать.

Самолет только в полночь, а нужно сейчас и немедленно.

Он закрывает книгу, потому что пора. Дочитает завтра, в следующей жизни. Я опускаю глаза и вижу свои руки - длинные, белые пальцы, между средним и указательным тлеет "ТУ- 134".

- Ну, что ж, счастливо тебе!

- И тебе!

- Увидимся...

- Как пойдет... - я стараюсь шутить.

- Пойдет! - он целует меня. Встает на цыпочки и целует в щеку.

Я закрываю за ним дверь. На столе - нераспечатанная бутылка африканского вина. За окном - снег, крупными хлопьями, так, что больше ничего не видно.