Ржавый горшочек

Глава 1

Я блеванул в общажный тазик остатками пирожка с привкусом ацетона и был уже неотвратимо влюблён. До выступления остался час.

Проснувшись утром с желе из тревоги и сливочного масла в груди, я потянулся к пластиковой тумбе и глянул время - до выступления оставалось шесть часов. Перелистав мятую тетрадь в клеточку, я неистово залип на вид симферопольских ебеней и закорючки оконной рамы девятого этажа общаги. Схватив свой киберпанковый телефон, я тихонько навалил смертометалла и загорелся искренним желанием, от которого струйки розового эндорфинового сиропа ворвались в тревожно-маслянистую кашу, и я шаркающе рванул в окупированные будущими юристами пост-советские катакомбы.

Серёги в комнате не оказалось. Его сосед сообщил, что он наверняка ещё грызёт карандаш с распечаткой доклада про Кони на коленках где-то в застенках любимой альма-матер. Не сомневаясь, что он поддержит мою инициативу, я нашел в себе решимость скинуть лишнюю сотку за него. Обойдя таким или сходным с оным макаром всю свою команду по спасению мира от суеты, я оказался с трёхстами рублями, куском домашнего кексика и несгибаемой надеждой на интересный вечер.

Теперь мой путь лежал к единственному человеку, который мог превратить три побитых жизнью сотки в дым до захода солнца. К счастью, такой человек жил в соседнем блоке. Он был родом из села под Симферополем, находил необычайную глубину понимания бытия русского человека в текстах Каспийского Груза и хотел стать ментом. Умеренный толстяк, похожий на чьего-то батю в молодости, доедал хинкали на своей кровати. И будь он простым пузаном, не был бы так мне нужен. Не то чтобы у меня были какие-то проблемы с толстяками, нет, я всегда считал их достойными людьми, вроде известного семьянина Гриффина. В глубине души я и сам хотел стать таким: греться весь день в лучах солнца, забавно перемещаться и заниматься прочими толстяковскими делами. Нет, он был не простым - он курил соль и знал всех районных ребят, осознавших что можно не вставать рано, но всегда иметь деньги на пиво с шавухой. Солевик покрутил смятые сотки в руках, сунул их в задний карман джинсов и, после окончания трапезы и разговора о судьбах России, мы вышли из врат серой башни, одиноко возвышавшейся посреди пустыря рядом с элитными новостройками.

Пока толстяк рассуждал, как бы круто было поссать на снующих по улицам студентов прямо с того шикарного огромного балкона, я полушепотом издавал сипяще-булькающий вой, не оставляя попыток научиться гроулить, сколотить свою детх метал банду и уехать на разрисованном пентаграммами и карикатурными писюнами микроавтобусе в закат. Прохрипев через сложенные в трубочку губы СМЕ-Е-ЕРТЬ и ЖО-О-ПА-А, я поднял глаза. Мы уже вышли к МосКольцу и направлялись к спуску в подземный переход. Пройдя ряды цветочников и магазин с ролексами за сотку, мы с толстяком остановились у палатки с выпечкой. Из-за прилавка вытянулась чёрная морщинистая рука, которую солевик немедленно пожал. Пока пожилой седобородый негр общался с толстяком, я выбрал себе румяный и наивный пирожок с картошкой. Отрыв в нагрудном кармане двадцать рублей, я ссыпал мелочь в чёрную длань, сжимавшую двумя пальцами трёхсотик. Пока старик рылся под прилавком, я, дав предварительно куснуть толстому, уплетал пирожок. Смотря на негритянского деда, одна известная киношная фраза крутилась у меня в голове, заставляя диафрагму содрагаться от подавляемой волны смеха. Но вряд ли этот нигер много себе позволял. Разве что запереться в своей кладовке после сытного ужина из флакончика бояры и понаяривать свой некогда гордый стручёк на Эльвиру или Аурику из соседнего магаза. После чего он брал томик с рассказами какого-то романиста и погружался во времена своей молодости с рабством, межплеменной войной и становлением хип-хопа.

Наконец мы получили маленький сверток из кусочка тетрадного листа и направились в ближайшую пивнуху, чтобы толстый зарядился литром разливных жигулей. На каменном парапете у подвала с максимально прямолинейной вывеской ПивасовЪ, согнувшись в три погибели, сидел ещё один виновник отсутствия света в твоём подъезде. Толстяк любезно согласился поделиться с коллегой щепоткой из свертка. На мой тихий протест он обнадёжил меня, сказав что хватит всем, хотя этого просто не могло быть. Мой опыт и жадность не могли ошибаться. Как в тот раз, когда я на ходу выдумывал лекцию о подавлении алкоголем тгк, опоздавшему из-за пьянки другу, покурившему табака. Но не в этот раз. Когда мой кореш аккуратно развернул обрывок листа, я просто напросто ахуел. Мелкие листочки, похожие на потроха сигареты, возвышались горным хребтом над клетчатой равниной. Но это был весьма обыденный пейзаж в моих глазах. Главное, что они были, сука, оранжевые! Жопное чувство окончательно вступило в законные права, когда кореш толстого попросил с пол ноготка для себя с другом. По возвращению в серую башню, мы, пыхтя, преодолели восемь лестнечных пролётов, попрощались с толстым и я пошел собирать суисайд сквад.

Когда элита всех сортов заняла свои позиции в моей комнате, я кряхтя, достал из шкафа два куска пластика с жидкостью, совмещённые по определённому народному методу, превращающему отработанный пластик в оружие массового поражения. Пацаны слегка растерялись при виде лобковых волос лепрекона, которые, как мне поведал толстяк перед расставанием, зовутся Реджа. В любой иной жизненный период каждый из нас не задумываясь открестился бы от этой дикой затеи. Но только не сегодня! Сегодня мы жадные до жизни обрыганы из серой башни, и будем веселиться, пока нас не взяла земля. В затаившей дыхание комнате раздался оглушительный чирк. Через несколько секунд тот самый лепрекон с интимной стрижкой под Оксимирона ебанул меня кирпичом по затылку, заставляя мои ноги подкоситься, а глаза пустить кровавые реки. Дойти до кровати я не имел ни малейшего шанса, и плюхнулся на задницу прямо перед обшарпанной табуреткой.

Через пару мгновений я уже мчался по залитому абрикосовым светом лесу за ехидным ирландским говноедом, шмыгнув в лаз под табуреткой. Не успев устать от погони, я прибежал в квартиру своей бабушки. Из комнаты вышла сестра, которая, в целом , выглядела хорошо. Только огромная вытянутая дугой шея могла выдавать некоторые возможные проблемы. Я перестал беспокоиться о здоровье сестры, когда из комнат вышли другие родственники, взволнованно выглядывающие с высоты своих огромных шей. Они сообщили, что греки всё-таки не сдержали обещание и вероломно напали, так что нам нужно срочно собираться и ехать в убежище. Уже в машине я полностью осознал, что стою у своей бывшей школы. Я в общих чертах, на примере диалектического упадка схоластических реалий и беспримерной самоотверженности оборонных рун, доказал поварихе, что среди миллениалов мода на кожанки с бутофорскими мечами вполне обоснованна. Немного прогулявшись, я прошел в ноги толстому мужику в приталенном пиджаке, свернул на Абрикосовую, прошелся по Виноградной, и находился же всегда такой черёмуха выдалась отличной в этом году. С этими словами отец присел на лавку и сказал, что стоит только вымолвить: "Сивко-Бурко, Вечный Воронко", как тут же женщина средних лет осуждающе посмотрела на меня. Отвернувшись, я повернулся. И оказался посреди покрытого зеленью и фиолетовыми кристаллами оврага. От травы плавно взмыли миллионы кристалических пылинок сирени. Я чувствовал, как реки виноградного и малинового сиропа в груди выходят из берегов, растекаясь по маминой манной каше в первый день летних каникул. Никаких сомнений не осталось. Это была она - вечная весна. Моё тело бесконечно облегчённо выдохнуло и, как только ноги оставили землю, из кроны стоявшего посреди поляны дерева выползла голубоглазая змейка. Вытянувшись, она взглянула на меня и в голове я услышал только одно: "Серпентина" . Стало ясно, что более мне невозможно и секунды прожить без этого взгляда. Я блеванул в общажный тазик остатками пирожка с привкусом ацетона и был уже неотвратимо влюблён. До выступления остался час.

Многотонный цельнометаллический престарелый рабочий с набитым людьми брюхом набирал скорость. Сотрясаясь и матерясь усталым охрипшим голосом, он миновал очередную колдобину. Его плоть медленно разлагается от единственного укола метадона, на который он однажды решился, отчаянно пытаясь скрасить своё рабство и хоть на день забыть, что он ебаный автобус. Я, прижатый к окну пузатым татарином, уставился в тетрадку, не оставляя попыток накидать ещё парочку нормальных шуток. Когда на повороте мой сосед в очередной раз прописал с локотухи по моему последнему ментальному маячку, я оставил надежду. Выступать больше не хотелось, хотелось блевать. Блевать так долго, чтобы выблевать собственное говно.

Я вошел в заведение, которое никак нельзя было назвать хотя бы баром. Стойка с барменом на одном конце тусклого помещения и маленькая сцена в другом уже не казались мне личной Меккой юмора. Ничего из моих занятий, планов или былых мечтаний уже не касалось моего пути. Мой конь провалился в астральный капкан, оставив меня висеть вниз головой на зелёной веточке Иггдрасиля. Войдя в сердце бара - просторную курилку с кучей подранных диванов и фриков, я поздоровался с корешами и присел рядом. Олег - человек, который отучился год по обмену в Штатах, закончил на красный диплом и, не забрав его, пошел работать коллектором, был сердцем нашего маленького сообщества. Он что-то бурно обсуждал с остальными ребятами. Раньше я любил этих пацанов всем сердцем. Они всегда знали что с Энди и где вчера была твоя мама. Пытаясь настроиться, я кинул в зубы сижку и чиркнул зажигалкой. В тот же миг мой взгляд упал на стоявшую у моих ног недопитую пивную бутылку. На дне сверкнули две голубых искорки. Выступление начиналось.