Роспуск

Глава 1

Пилорама Геннадия Шалаева стояла в трёх километрах от Красного Бора, на краю леса, там, где грунтовка упиралась в шлагбаум лесничества. Навес на столбах, под ним ленточная пилорама с длинной рельсовой тележкой, вагончик-бытовка, штабеля доски под шифером и горы горбыля, который местные растаскивали на дрова. Летом здесь пахло смолой так густо, что кружилась голова, зимой — дымом и мокрой корой.

Шалаев был человек шумный, рыжий, с толстой шеей и золотым зубом, который он показывал часто, потому что часто смеялся. Смеялся он и тогда, когда дела шли плохо, а дела у него шли плохо почти всегда. Пилораму он взял в кредит, лес покупал по делянкам, и каждый сезон начинался с вопроса, как отдать проценты.

Меня он вызвал в апреле: пилорама «пишет волну».

— Доска как стиральная доска, — пожаловался он. — Заказчик отказался. Двадцать кубов в брак.

Я приехал — и у пилорамы встретил Мишку. Он стоял у заточного станка и правил полотно — разводил зубья, сверяясь с индикатором. За эти два года он ещё больше изменился: стал спокойнее, медленнее в движениях, в лице появилась та сосредоточенность, которую я раньше видел только у Петра Ильича.

— Ушёл с завода? — спросил я.

— Ушёл, — сказал он. — Автомат поставили, оператор один на два станка. Меня в цех перевели, на сборку. Не моё. А тут Гена позвал пилоправом.

— Он хороший пилоправ, — сказал Шалаев с гордостью, будто сам его вырастил. — У меня до него полотна неделю жили, а теперь месяц.

Волна, как выяснилось, была не от полотен. Изношенные ролики в направляющих, а главное — Шалаев, торопясь отдать долг, гнал тележку на полной скорости по мёрзлой ещё сосне, и полотно не успевало выносить опилки из пропила. Пазухи забивались, полотно грелось, его вело.

— Скорость сбрось, — сказал я. — На мёрзлом лесе всегда сбрасывают.

— Сбрось! — Шалаев всплеснул руками. — У меня план, у меня банк!

— Сбрось, Гена, — сказал Мишка негромко. — Я тебе говорил.

Шалаев поворчал и сбросил.

Пока я менял ролики, к пилораме подъехал лесовоз. На прицепе лежали три огромных бревна — таких толстых, что их едва удерживали стойки.

— Это откуда такие? — удивился я.

— Из барского парка, — сказал Шалаев и подмигнул. — В Вязниках. Там усадьбу под гостиницу берут, парк чистят. Сосны старые, сто пятьдесят лет. Мне их отдали почти даром — только вывези. А доска с такого дерева — сам понимаешь. Плотная, смолистая, на ней и мебель, и лестницы. Я с этих трёх бревён полкредита закрою.

Мишка подошёл к лесовозу, постоял, провёл рукой по коре.

— Гена, — сказал он. — Их бы металлоискателем пройти.

— Зачем?

— Парковые. Там всякое может быть. Гвозди, скобы. В войну, говорят, в Вязниках госпиталь стоял.

— Да брось, — отмахнулся Шалаев. — Нет у меня металлоискателя. Пилить надо.

Первое бревно распустили к вечеру — чисто, красиво, доска шла золотистая, с плотным, почти незаметным годовым слоем. Шалаев ходил вокруг штабеля и цокал языком. Второе начали на следующий день. Я задержался — Шалаев попросил посмотреть, как пойдёт после моего ремонта.

На третьем проходе пила взвизгнула.

Звук был такой, что мы все вздрогнули: высокий, режущий, железный. Мишка мгновенно ударил по кнопке. Полотно остановилось. На срезе, посередине бревна, темнело ржавое пятно, а в нём — что-то металлическое, вросшее в древесину.

Шалаев выругался. Мишка снял полотно, посмотрел: десяток зубьев сколот начисто.

— Гвоздь, — сказал Шалаев. — Ну всё, считай, полотно в утиль.

Но это был не гвоздь. Мы аккуратно разобрали древесину вокруг — Мишка работал стамеской, медленно, будто откапывал что-то живое. Через час на верстаке лежала ржавая, но целая подкова, а рядом с ней — согнутая медная табличка, тонкая, позеленевшая. На табличке с трудом читалось: «Здесь похоронен конь Орлик. 1911».

Мы долго молчали.

— Это, выходит, к дереву табличку прибили, — сказал наконец Мишка. — Сто с лишним лет назад. А дерево её съело. Вросло в неё.

— Барский конь, — сказал Шалаев. Он больше не смеялся. — Похоронили, табличку повесили. А потом революция, война, госпиталь. Кто тут про коня помнит.

— Дерево помнило, — сказал Мишка.

Шалаев сел на штабель и закурил. Курил он долго, и я видел, как он о чём-то думает, тяжело, непривычно.

— Миш, — сказал он. — Третье бревно — там что?

— Не знаю. Может, ничего. А может, ещё что-то.

— Что предлагаешь?

Мишка пожал плечами.

— Я бы его не пилил.

Шалаев посмотрел на него, на бревно, на штабель золотистой доски. Я видел, как он считает в уме: кубометры, деньги, проценты.

— Дурак ты, — сказал он беззлобно. — И я дурак.

Третье бревно так и осталось лежать у пилорамы. Его не распустили ни через неделю, ни через месяц. Шалаев сказал, что отвезёт его обратно в Вязники, хозяевам усадьбы, и подкову с табличкой вместе с ним. Пусть, мол, у них в гостинице висит. Я не знаю, отвёз ли. Кредит он в тот год так и не закрыл.

Через полгода я снова проезжал мимо и заглянул на пилораму. Бревно лежало на прежнем месте, обросшее мхом с северной стороны. Рядом, под навесом, Мишка точил полотно.

— Гена его продать не может, — сказал Мишка. — Привозил покупателя — тот как узнал, что из парка, сразу отказался. Говорит, там железа полно. А Гена ему про коня рассказал. Зря, наверно.

— А в Вязники?

— Звонил. Им не надо. У них ремонт, им не до коней.

Он закончил заточку, повесил полотно на крюк и посмотрел на бревно.

— Я его, может, сам выкуплю, — сказал он. — Распущу когда-нибудь. Медленно. С металлоискателем. Может, стол сделаю. Большой, на всю семью.

— У тебя семья есть?

— Пока нет, — сказал он и улыбнулся той самой стеснительной улыбкой одним углом рта, которую я когда-то видел у Петра Ильича.

---

Полотна, о которых идёт речь, — ленточные пилы по дереву

Подробнее: stankotorg.ru/guide-lentochnaya-pila-po-derevu-kak-vybrat.htm

Алексей Розум