Река и лодка

Глава 1

Река была холодной. Даже летом она не теряла этого ледяного дыхания, будто в глубинах её всё ещё дремлют осколки зимнего льда. Я сидел в лодке, чувствуя, как влажный ветер бьёт в лицо, и смотрел на воду. Она была тёмной, почти чёрной, и в ней отражалось низкое серое небо.

Плыть в одиночку — это не подвиг, не приключение. Это просто молчаливый разговор с самим собой. Берега медленно проплывали мимо, то крутые и обрывистые, то плоские, заросшие чахлой таёжной травой. Иногда мелькали заброшенные избы — люди уходили отсюда, оставляя свои дома реке и времени. Я не спешил. Грести было тяжело, но я не боролся с течением — просто поддавался ему, позволяя воде нести меня куда-то. Временами казалось, что я уже давно плыву, что берега эти видел сто раз, что лодка — это всего лишь продолжение моего тела, а вёсла — мои усталые руки.

Вечера были самыми тихими. Я причаливал к песчаной отмели, разводил костёр и слушал, как потрескивают ветки. Огонь был маленьким, жалким, но он горел, и этого хватало. Я ел консервы, пил чай и смотрел, как над рекой поднимается туман. Он стелился по воде, как дым, как призрак чего-то давно забытого.

Ночью я лежал в палатке и слушал, как Енисей шепчет что-то за её стенками. Может, рассказывал историю тех, кто утонул в его водах. Может, просто напевал старую песню, которую знал ещё до того, как здесь появились люди. Иногда мне хотелось крикнуть — просто чтобы услышать хоть какой-то звук, кроме этого вечного шума воды. Но я молчал. Кричать было незачем.

Утром я снова садился в лодку, и река несла меня дальше. Куда? Не знаю. Просто вперёд.

А Енисей течёт. Течёт, как и всегда. И будет течь ещё долго после того, как меня не станет.

На третий день я перестал сверять время. Часы лежали на дне рюкзака, под промокшей картой и пустой флягой. Время здесь текло иначе — не линейно, не вперед, а по кругу, как вода в глубоких омутах за излучинами. Утро плавно переходило в вечер, ночь — снова в утро, и я уже не мог сказать, сколько суток провёл в этом молчаливом путешествии.

Берега стали выше, скалистее. Где-то в вышине кричали птицы — не радостно, не звонко, а будто перекликались в последний раз перед долгой разлукой. Я поднимал голову, но не видел их. Только серое небо, размытое, как акварель, на которую пролили воду.

Лодка скрипела. Старая, деревянная, она давно просилась на покой, но всё ещё держалась. Как и я. Иногда я гладил её борта ладонью, чувствуя шершавость краски и влагу, въевшуюся в дерево. Мы с ней были похожи — оба плыли, потому что не могли остановиться.

На пятый день (или шестой? я уже сбился) я нашёл на берегу ржавую консервную банку. Ободранную, с выцветшей этикеткой. Присел рядом, крутил её в руках, потом бросил обратно в траву. Следы людей казались здесь чем-то лишним, почти оскорбительным. Как будто река не хотела их помнить.

К вечеру пошёл дождь. Мелкий, холодный, он не стучал, а шелестел по воде, сливаясь с её шумом. Я не стал ставить палатку — просто натянул плащ и сидел у костра, который дождь упорно пытался потушить. Дым стелился по земле, словно не решаясь подняться в небо. Я вдыхал его, и он был горьким, как полынь. Ночью приснилось, что я — не я. Что я — сама река. Что моё тело — это её вода, а мысли — течения, бесконечные и неспешные. Проснулся от холода. Дождь кончился, но туман стоял такой густой, что я не видел собственных рук. Утром, если это было утро, я снова оттолкнулся от берега. Лодка качнулась, вода приняла меня, как всегда.

Земля оскудела незаметно. Сначала лишь кое-где проглядывали проплешины песка среди чахлой травы, потом берега стали рыжеть, как выцветший занавес, и вот уже вокруг не осталось ничего, кроме камня и ветра. Деревья сжались, превратились в корявые кустарники, потом и вовсе исчезли. Только изредка попадались сухие прутья, торчащие из земли, как кости. Я смотрел на них, проплывая мимо, и думал, что они, наверное, тоже когда-то пытались расти.

Небо потемнело, оно просто стало гуще, тяжелее, будто кто-то подвесил над миром свинцовую плиту. Солнца я не видел уже давно. Может, оно и не поднималось вовсе. Но Енисей не изменился. Всё та же чёрная вода, всё тот же неспешный ход, будто ему нет дела до того, что происходит на берегах. Он не стал ни уже, ни шире — просто продолжал течь, как течёт вечность, равнодушная к пейзажам.

Я причалил к каменистой отмели, ступил на берег. Песок хрустел на зубах, ветер шуршал им по камням, будто пересыпал чьи-то старые кости. Костра разводить не стал — не из чего. Съел последнюю банку тушёнки, выпил воду из фляги, посмотрел на реку.

Она не ответила. Никогда не отвечала.

Ночью приснилось, что я иду по этому берегу, а вокруг — только песок, до самого горизонта. Иду долго, годами, но река всё так же рядом, всё так же холодна и чёрна. Проснулся от того, что замёрз. Туман висел над водой, как саван.

Утром (если это было утро) я снова оттолкнулся. Лодка скрипнула, вода приняла меня.

На седьмой день (или восьмой?) я поймал первую рыбу. Она была холодной и скользкой, с тусклой чешуёй, будто покрытой слоем речного ила. Я вспорол ей брюхо ножом, выбросил внутренности в воду. Они медленно пошли ко дну, а Енисей, не моргнув, принял их. Я ел её сырой. Костер разводить было лень — берега давно уже голые, ни ветки, ни коряги. Да и не хотелось огня. Холодное мясо пахло тиной и чем-то металлическим. Жевать приходилось долго — оно было жёстким, волокнистым, будто сама река не хотела отдавать свою добычу.

Пустошь вокруг не менялась. Только скалы стали выше, мрачнее, будто сдвинулись ближе к воде, чтобы разглядеть меня. Но им, наверное, было всё равно. Они стояли здесь тысячи лет — что им какой-то человек в прогнившей лодке?

Иногда я закидывал удочку снова, просто чтобы было чем занять руки. Рыба клевала неохотно, словно делала одолжение. Я вытаскивал её, убивал, ел. Потом лежал на дне лодки и смотрел в серое небо, чувствуя, как её холодная плоть медленно переваривается у меня внутри. Я думал о том, что, наверное, мог бы умереть здесь. И никто бы не заметил. Лодку рано или поздно раздавило бы льдом, кости унесло течением, и даже ворон не нашёл бы их среди этих камней. Енисей продолжал бы течь, как течёт сейчас, как тек всегда.

На девятый день (или десятый?) я поймал рыбу с бельмом на глазу. Мутный, затянутый плёнкой глаз смотрел на меня без упрёка, без страха — просто смотрел. Я бросил её обратно в воду.

Корабль появился беззвучно.

Сначала я заметил лишь тень – длинную, тяжёлую, скользящую по воде параллельно моему курсу. Потом запах: сырость, тление, старые доски, пропитанные речной гнилью. И только тогда, подняв голову, я увидел его. Он был чёрным. Не темно-серым, не бурым от времени – именно чёрным, как сама глубина Енисея. Корпус его не отражал свет, словно поглощал его. Лишь несколько тусклых огней мерцали на палубе – бледные, желтоватые, как гнилушки, светящиеся в болотной трясине.

Я перестал грести.

По палубе двигались они – икри. Полупрозрачные, словно слепленные из мокрого речного тумана. Длиннопалые, сгорбленные, с глазами-щелками, в которых мерцал тот же болотный свет, что и в фонарях их корабля. Они не смотрели на меня. Просто ходили туда-сюда, что-то несли, что-то передвигали, словно выполняли какую-то давно заученную работу.

Их лодка медленно обгоняла мою.

Я мог разглядеть теперь детали: облупившуюся краску на бортах, потрёпанные канаты, рыбий скелет, застрявший в щели между досками. От всего этого веяло такой древней, такой нечеловеческой старостью, что у меня свело живот.

Один из икри вдруг остановился. Повернул голову. Я замер. Его лицо было пустым. Нет, не безэмоциональным – просто... пустым. Как будто кто-то взял кусок влажного речного тумана и наспех вылепил нечто, лишь отдалённо напоминающее черты. Только глаза – два узких желтых пятна – горели. Мы смотрели друг на друга. Потом он (оно?) поднял руку. Длинные пальцы шевельнулись в странном жесте – не то приветствие, не то предупреждение. Я не ответил. Корабль медленно проплыл мимо. Икри исчезли в тумане, который вдруг сгустился над водой. Остались только огни – тусклые, бледные, – но вскоре и они растворились во мгле. Я сидел в лодке и смотрел им вслед.

Стало холоднее. Я заметил это не сразу — холод подкрадывался постепенно, как и всё в этом путешествии. Сначала лишь лёгкий озноб по утрам, потом онемевшие пальцы, которые с трудом разжимались вокруг весла. Теперь же дыхание уже превращалось в пар, белесый и хрупкий, прежде чем раствориться в сером воздухе.

Пустошь отступила. Песок, который так долго окружал меня, теперь лишь изредка показывался между скал — жёлтыми пятнами, словно пролежнями на теле земли. Всё чаще берега представляли собой нагромождения голых чёрных камней, острых, как рёбра дохлого великана. Они росли из воды, будто сама река когда-то застыла и окаменела по краям, оставив лишь середину для течения. Я больше не ловил рыбу. Не потому, что её не было — просто сил закидывать удочку уже не оставалось. Вместо этого я пил воду из Енисея, зачерпывая её жестяной кружкой. Она была ледяной и горьковатой, с привкусом ржавчины и чего-то ещё, чего я не мог определить.

Лодка скрипела сильнее. Дерево разбухло от постоянной сырости, и теперь между досками зияли щели, через которые сочилась вода. Однажды я проснулся от того, что лодка слегка дёрнулась. Сперва я подумал, что налетел на мель, но когда выглянул, то увидел — по воде плыл лёд. Небольшие, тонкие льдинки, едва заметные, но уже с острыми краями. Они тихо позванивали, сталкиваясь с бортом, будто предупреждали о чём-то.

Льда становилось больше. Сначала это были лишь отдельные кристаллы, тонкие, как стекло, но вскоре они начали смерзаться в мутные пластины, покрытые белой шершавой изморозью. Они колыхались на воде, цеплялись за борта лодки, и их скрип напоминал скрежет зубов.

Я перестал спать.

Ночью лёд смыкался плотнее, и я боялся, что к утру лодку просто раздавит. Приходилось вставать, толкаться вёслами, разбивать хрупкую корку, которая так и норовила срастись обратно. Руки покрылись синяками и ссадинами, но я почти не чувствовал боли — они онемели, как и всё остальное тело.

Берега стали выше. Теперь это были не просто скалы, а настоящие стены — чёрные, мокрые, местами покрытые странными белыми разводами, будто кто-то провёл по ним огромными пальцами. Воздух звенел от холода. Даже дыхание казалось шумным на фоне этой гнетущей тишины.

На одиннадцатый день (или двенадцатый?) я увидел лёд на берегу. Не просто наросты у кромки воды — целые поля, грязно-белые, бугристые, уходящие вглубь каменного лабиринта. Они сверкали тускло, безжизненно, как потухшие звёзды. Я причалил. Ноги подкосились, едва я ступил на лёд. Он был шершавым, пористым, словно губка, впитавшая всю грязь мира. Я прошёл несколько шагов — дальше начинались нагромождения камней, между которыми ледяные языки впивались вглубь суши. Там, в узком проходе между скал, стоял столб. Деревянный, почерневший, с облупившейся краской. На нём висел ржавый фонарь без стёкол. Внутри лежал комок льда, будто кто-то пытался зажечь свет, но он замерз прямо в середине пламени. Я дотронулся до столба — дерево было твёрдым, как камень.

Когда я вернулся к лодке, лёд вокруг неё уже сомкнулся. Пришлось рубить его веслом, и от каждого удара по воде расходились странные вибрирующие волны, будто я бил не по воде, а по натянутой коже. Я оттолкнулся. Лодка двинулась вперёд с трудом, будто Енисей стал гуще. Время перестало иметь значение.

Небо больше не менялось — вечно серое, вечно низкое, будто придавленное к земле невидимой тяжестью. Иногда с него сыпалась колючая снежная крупа, иногда налетал ветер, поднимая метель, которая скрывала берега, воду, даже нос лодки. Тогда я просто опускал голову и гребли на ощупь, зная, что Енисей всё равно укажет путь. Холод не усиливался, но и не отступал. Он въелся в кости, стал частью тела, как весло в руках или ледяная корка на бортах лодки. Я уже не чувствовал его — только знал, что он есть. Как знал, что река течёт, что скалы стоят, что я всё ещё плыву.

А потом, сквозь туман, я увидел свет. Оранжевый. Тёплый. Сперва я подумал, что это снова икри — их болотные огни, манящие путников в трясину. Но нет — свет был другим. Земным. Грязным. Человеческим. Я направил лодку к берегу.

Сквозь пелену тумана проступали очертания здания — низкого, покосившегося, с провалившейся кое-где крышей. Окна светились тускло, будто сквозь слой грязи, но после бесконечной серости Енисея этот свет казался почти ослепительным.

Трактир. Старый, как сама река. Я не видел ни причала, ни следов на берегу — только каменную плиту, выступающую из воды, к которой и привязал лодку. Лёд здесь был тонким, хрустел под ногами, но выдерживал вес. Подойдя ближе, я разглядел вывеску — буквы стёрлись, остались лишь ржавые пятна, напоминающие слова. Дверь висела на одной петле, но из-под неё струился тот самый свет, а вместе с ним — запах. Жирный. Тяжёлый. Жареного мяса.

Я остановился перед входом, внезапно осознав, что не помню, когда в последний раз видел огонь. Настоящий огонь, а не тусклые огоньки икри или бледное мерцание льда. Я вошёл.

Дверь скрипнула, как крик умирающей птицы. Трактирщик стоял за стойкой, не поднимая головы. Его борода, серая и спутанная, напоминала комок речного мха, выловленного из глубины. Когда он наконец посмотрел на меня, я увидел его глаза — пепельные, выцветшие, будто покрытые тонкой плёнкой льда. Он не сказал ни слова. Я сел за стол, на котором кто-то когда-то вырезал ножом грубые буквы. Дерево было липким от старости и грязи. Трактирщик исчез за занавеской, из-за которой доносилось шипение и бульканье. Через несколько минут он вернулся с миской. Пар поднимался от неё, и вдруг я вспомнил. Тушёная баранина с луком. Картофель, разварившийся до мягкости. Тмин. Точь-в-точь как готовила мать в далёком детстве, когда мы ещё жили в деревне у Ангары. Я поднял глаза. Трактирщик уже отошёл к стойке, где начал протирать стакан тряпкой. Тряпка была грязной. Стакан — тоже. Первый кусок обжёг губы, но я не остановился. Ел жадно, неловко, роняя куски на стол. Мясо распадалось на волокна, жирный соус затекал в царапины на пальцах. Я ждал, что вкус обманет — что под маской знакомой еды скроется что-то иное, чужое. Но нет. Это было оно. То самое. Когда я опустошил миску, трактирщик, не спрашивая, принёс чёрный хлеб и стакан чего-то мутного. Хлеб пах солодом и тмином — опять же, как в детстве.

Я отломил кусок.

— Спасибо.

Трактирщик ничего не ответил.

Только когда я допивал последние капли, он вдруг кашлянул и протёр стакан сильнее.

— Течёт? — спросил он хрипло.

Я не понял.

— Река. Течёт?

Я кивнул.

Трактирщик усмехнулся — или это просто скривились его сухие губы.

— Она всегда течёт.

Потом он взял миску и ушёл на кухню.

Я остался сидеть, чувствуя, как тепло еды разливается по животу. За окном сгущался туман.

— Далеко ли до Ренде? — спросил я, и голос мой прозвучал хрипло.

Трактирщик замер. Его пальцы, обхватывающие грязную тряпку, слегка дрогнули. Он медленно поднял глаза — эти мутные, выцветшие глаза, в которых, казалось, застыли все туманы Енисея.

— Для каждого по-разному, — ответил он наконец, и его голос напомнил мне скрип льдин о борт лодки.

Я опустил ложку.

— А вы оттуда?

Трактирщик не ответил. Он развернулся и начал вытирать уже чистый стакан, будто в этом внезапно заключался весь смысл его существования. Но в наклоне его спины, в том, как тень легла на его сгорбленные плечи, я прочитал ответ.

Он был из Ренде. И теперь здесь.

Я посмотрел в окно — в узкое, запотевшее стекло, сквозь которое едва проглядывало черно-серое месиво тумана и реки.

Трактирщик поставил стакан на полку.

— Течёт? — спросил он снова, как будто это было единственное, что имело значение.

Я кивнул.

Он вздохнул.

— Тогда пей быстрее.

Я допил. Холодный остаток напитка обжёг горло, но я не стал жаловаться.

Когда я встал, чтобы уйти, трактирщик вдруг протянул мне свёрток — тряпицу, в которую был завёрнут чёрствый хлеб и кусок солёной рыбы.

— Для дороги, — буркнул он.

Я хотел поблагодарить, но он уже отвернулся, погрузившись в своё бесконечное вытирание несуществующих пятен.

Дверь скрипнула за мной. Лодка ждала у камня, наполовину прикрытая свежим снежком. Я развязал верёвку.

Шторм пришёл внезапно. Один момент — и гладкая чёрная вода вздыбилась, как спина разбуженного зверя. Ветер ударил с такой силой, что лодка едва не перевернулась, а волны, грязные от поднятого со дна ила, начали перехлёстывать через борт. Я схватился за вёсла, но это было бессмысленно. Лодку бросало, как щепку. Холодные пенные гребни хлестали по лицу, смешиваясь с дождём, который вдруг полил с неба — тяжёлые, ледяные капли, словно кто-то разбил в вышине огромный кусок льда.

Я думал, это конец. Думал, что Енисей, наконец, устал терпеть моё присутствие и решил забрать меня к себе — на дно, где лежат все те, кто осмелился бросить ему вызов.

Я проснулся от тишины. Лодка всё ещё покачивалась, но уже не так сильно. Я лежал на дне, мокрый, продрогший, с руками, вцепившимися в борта так, что пальцы свело судорогой. Было светло. Не просто светлее, чем раньше — а по-настоящему светло. Серое одеяло туч разорвалось, и сквозь прорехи проглядывало бледное, но всё же солнце.

Я сел. Вокруг плавали льдины, но они были другие — рыхлые, пористые, готовые растаять. Некоторые уже наполовину превратились в воду. Берега... Берега изменились. Скалы отступили, уступив место редким, но уже зелёным деревьям. Трава — жёлтая, пожухлая, но трава! — пробивалась кое-где между камней.

Я дотронулся до борта лодки. Дерево было тёплым.

Солнце. Настоящее солнце.

Я засмеялся. Звук получился хриплым, некрасивым, как скрип несмазанных колёс, но это был смех.

Голова раскалывалась.

Каждый взмах вёсел отдавался в висках тупой болью, горло першило, а в груди что-то хрипело при каждом вдохе. Я знал — это простуда, подхваченная в том шторме. Но что толку об этом думать? Я продолжал грести. Руки двигались сами, механически, будто кто-то завёл их, как старые часы, и теперь они не остановятся, пока не сломаются окончательно.

Скалы остались где-то позади, уступив место зелёным холмам, которые волнами расходились до самого горизонта. Трава здесь была гуще, сочнее, но почему-то без единого цветка — просто сплошное зелёное полотно, колышущееся под лёгким ветром. Деревья попадались редко — кривые берёзки с белой корой, одинокие чахлые сосны. Ни птиц в их ветвях, ни зверей в траве.

Тишина.

Только хриплое дыхание да плеск воды о борт нарушали её.

Я пытался есть — свёрток из трактира ещё не кончился, — но хлеб казался безвкусным, а солёная рыба обжигала воспалённое горло. Воду пил прямо из реки, хотя знал, что это лишь усугубит болезнь. Но что из того? Енисей не остановится. А значит, и я тоже.

К вечеру поднялась температура. Холодный озноб сменился жаром — таким сильным, что мне пришлось снять куртку. Пот липкой плёнкой покрыл лицо, но я всё равно продолжал грести, потому что остановиться означало... Что? Умереть? Но разве я не умирал уже с самого начала этого пути? Я засмеялся, и звук был таким же сухим, как шелест травы вокруг. Поля тянулись бесконечно. Зелёные, пустые и безжизненные. Иногда мне казалось, что я вижу вдали дымок — будто от костра или печной трубы. Но стоило приглядеться, как он растворялся в воздухе, оставляя лишь горький привкус разочарования.

Я закрыл глаза. Всего на секунду. А когда открыл, то заметил, что на берегу стоит дерево. Яблоня. Кривая, узловатая, но вся в белых цветах, будто припорошённая снегом.

Я причалил.

Ноги подкосились, едва я ступил на землю, но я дополз. Под яблоней лежало несколько плодов — мелких, жёстких, явно незрелых. Я взял один, откусил. Кислота ударила в зубы, заставила сжаться челюсти, но я жевал. Сок, смешавшись с потом и жаром, стекал по подбородку.

Я упал на спину. Цвета яблони плыли у меня перед глазами, смешиваясь с бледным небом.

Я больше не гребу.

Вёсла лежат на дне лодки, их дерево тёплое от солнца, но мои пальцы уже не могут сомкнуться вокруг них. Небо над головой — чистое, безоблачное, бледно-голубое, как выцветшая ткань. Солнце висит в нём, но не жжёт, не слепит — просто светит, равнодушное и далёкое. Я лежу на спине и смотрю вверх. Дышу. Каждый вдох даётся с трудом, в груди хрипит и булькает, но я не боюсь. Странно — я не боюсь. Лодка медленно кружится, подхваченная течением. Краем глаза я вижу берега — зелёные, мягкие, безликие. Они плывут мимо, как декорации, которые больше не имеют значения. Я думаю о своей жизни. О том, как бежал, всегда бежал куда-то. К работе, к людям, к целям.

Спешил.

Торопился.

Боялся опоздать.

Теперь спешить некуда. И это так смешно, что я хочу рассмеяться, но вместо этого просто кашляю. Лёгкие горят, но даже эта боль кажется далёкой, как будто она не моя. Я закрываю глаза.

Солнце просвечивает сквозь веки, окрашивая мир в тёплый розовый цвет.

Я вспоминаю лица. Мать. Отца. Друзей, которых потерял. Женщину, которую когда-то любил.

Все они где-то там, за пределами этой реки, этого неба, этого покоя.

А я — здесь, и это хорошо.

Лодка покачивается, как колыбель.

Вода шепчет что-то под бортом.

Я засыпаю, а Енисей... Енисей течёт. И уносит меня с собой.

Туда, где не нужно спешить.