Qualia Comae

Глава 1

Придя в себя после чего-то, что с одинаковым успехом могло оказаться и бесконечно долгим сном, и коротким отсутствием — едва заметной дрёмой, если хотите — через которую иногда выскальзывает, словно пуля, сознание, пока тело продолжает исправно существовать где-то там, по другую сторону происходящего, — я прежде всего почувствовал во рту терпкий привкус красного сухого вина и почему-то сразу понял, что выпил не тот бокал, который жизнь обычно подсовывает человеку перед очередным испытанием, перед новым восхождением, перед потерей, встречей, болезнью или любовью, — а какой-то другой, предназначавшийся, вероятно, вовсе не мне, и потому теперь стоял посреди города, который моя деревянная голова никак не могла определить, потому что слева его улицы стекали к морю, как во Владивостоке, и между пёстрыми вершинами сопок виднелась полоска воды, а далеко в туманной дымке угадывались очертания острова, похожего на Русский, а справа сквозь свежий воздух проступали каналы и мосты, которые вот-вот должны были развести, приглашая меня пройти туда, куда я никогда не успевал попасть и где ни разу не был, как в Санкт-Петербурге, а впереди тянулись московские переулки, небольшие дворы и проспекты, среди которых прошла большая часть моей жизни и от которых в последние годы всё чаще хотелось бежать, не столько прочь, сколько куда-то в сторону тишины, туда, где никто не требует немедленно становиться кем-то невероятным, — и пока я шёл по этим улицам, чувствуя себя одновременно дома и в изгнании, мне всё сильнее казалось, что кто-то настойчиво водит меня за нос, что всё вокруг до боли знакомо, будто я уже проживал этот день бесчисленное множество раз, но каждое утро забывал об этом сразу же после пробуждения, и от этого переулки казались чужими воспоминаниями, витрины — мыслями, которые принадлежали вовсе не мне, а лица случайных прохожих — цитатами из забытых книг, — при всём при этом ни одного человека я не узнавал, хотя странное чувство близости не покидало меня ни на секунду, словно весь этот город состоял из отражений тех, кого я любил, ненавидел, терял и прощал, — и именно тогда, свернув за угол какого-то дома, одновременно похожего на пыльный музей и на сгорбившуюся пятиэтажку из моего детства, я вдруг обнаружил себя в необъятном помещении с высоким потолком и окнами, затянутыми тусклым светом, и не сразу понял, что нахожусь то ли в больнице, то ли в морге, то ли в месте, где одно бесповоротно становится другим, потому что напротив стояли три кровати, а на ногах лежащих людей висели бирки, слегка покачивавшиеся от сквозняка, как маятники неизбежности, и на первой кровати я увидел знакомую фамилию и инициалы своей жены, отчего сердце на мгновение заколотилось пуще прежнего, однако женщина, лежавшая под белой простыней, была глубокой старухой, и я долго смотрел на её лицо, пытаясь отыскать хотя бы одну черту любимой, но находил только чужую горесть утраты, а на второй кровати лежал мужчина, имя которого я никак не мог разобрать, потому что в глазах стояли слёзы, а на третьей находился молодой парень с приезжим лицом и отсутствующей ногой, и мне вдруг показалось, что я видел его где-то очень давно, может быть, на рынке, а может и вовсе ни разу не видел, — и тогда на меня обрушилось совершенно необъяснимое, но невероятно важное желание написать о них стихи: о старухе с именем моей жены, о безымянном мужчине, о молодом парне, — потому что само пространство уже каким-то образом вложило в меня и слова, и ритм, — осталось только взять бумагу и ручку, что я и сделал, усевшись удобнее на кровати, что скромно стояла у окна, где дрожал портал бледного света, и начал писать так быстро, как будто боялся не успеть изложить нечто крайне важное до того, как оно исчезнет навсегда, — однако едва последняя строчка легла на бумагу, как мир вокруг начал растворяться, сначала потеряв привычные цвета, потом формы, потом расстояния между мной и другими, и я снова провалился во тьму, но на этот раз она оказалась иной, не похожей ни на забытье, ни на сон, потому что в ней ощущалось присутствие чего-то другого, и пока я пытался понять, падаю ли я или неподвижно вишу в бесконечном пространстве, впереди постепенно возник свет, такой мимолётный, каким бывает отблеск далёкого костра в таёжном тумане, и из этого света вышла девушка необычайной красоты, и когда она взяла меня за руку, я почувствовал не холод, который почему-то ожидал, а удивительное спокойствие, такое, какое испытываешь, когда после долгих лет скитаний наконец нашел дорогу домой, хотя никакого дома не было видно и в помине, — и мы прошли туда, где становилось всё светлее, пока не вышли к огромному празднику, раскинувшемуся посреди пустоты, не имеющей ни земли, ни неба, где тысячи теней кружились в маскараде: отражения танцевали с воспоминаниями, забытые мечты поднимали бокалы за несбывшееся, а несбывшееся отвечало им музыкой, похожей то на шум прибоя, то на голоса старых друзей и смех детей во дворе летним утром, — и я шёл среди них, пытаясь разглядеть знакомые лица, но видел лишь бесконечную череду превращений, и от этого хоровода, от этой громкой музыки, от бесчисленных лиц, в которых угадывались и мои друзья, и враги, и случайные соседи, — голова моя закружилась так сильно, что земля, которой не существовало, ушла из-под ног, и я провалился в самое я, словно внутри меня открылась бездна значительно большая, чем все окружающие миры, — и падение это длилось так долго, что постепенно перестало быть падением и превратилось в путешествие через космос, где не было звёзд, планет и далёких галактик, зато было абсолютное переживание самого бытия, чистое квалиа, чистый опыт осознания того, что значит видеть, помнить, любить, бояться, надеяться и сожалеть, — и среди этого немыслимого потока я вдруг обнаружил ладью, плывущую по реке, а в ладье сидели две дамы, одна из которых была той самой красивой девушкой, а другая казалась её старшей сестрой, и обе они светились каким-то тёплым сиянием, и лишь позже я понял, что рядом со мной сидели Жизнь и Смерть, причём различить их можно было только по взгляду: у одной в глазах было начало, а у другой — завершение, — и пока они негромко разговаривали между собой, я заметил, что ладья была собрана из тысяч вещей, давно исчезнувших из моей жизни, и тогда меня пронзила догадка, что построил её я сам, вырывая дерево, камень и железо прямо из собственной памяти, отчего в воспоминаниях остались дыры и щели, через которые теперь просачивалась эта бурная река, река времени, удерживающая нашу лодку на плаву,— и пока я пытался осмыслить это открытие, Смерть вдруг рассказала случай, когда я должен был оказаться рядом с ней значительно раньше, чем оказался почему-то теперь, и я узнал тот день, тот шаткий момент, но Жизнь только рассмеялась и ответила, что далеко не всё предсказанное обязано происходить, потому что мир устроен значительно тоньше и проще любых пророчеств, после чего они обе посмотрели на меня и захихикали так, как будто знали обо мне нечто гораздо большее, чем я сам, — и тогда я не выдержал, отложил вёсла и спросил, куда мы все-таки плывём, а они снова переглянулись и указали за горизонт, где в тот же миг начало подниматься не солнце, а нечто похожее на маяк, выстроенный и выстраданный из всех моих прошлых жизней, в которые я заглядывал по вечерам, из всех рассветов и закатов минувшего и будущего, из голосов родителей, смеха сыновей, дыхания любимой во сне — и бесконечного множества других мгновений, настолько дорогих сердцу, что я даже не подозревал, как сильно храню их внутри себя, — и когда это сияющее существо раскрыло свою пасть, подобно диковинному цветку, я увидел в нём все свои жизни назад и все жизни вперёд: все дороги, по которым шёл и не шёл, все слова, которые сказал и не сказал, — и слёзы сами хлынули из глаз, наполняя реку, по которой двигалась наша ладья, пока вода не закипела и не вынесла нас на берег, похожий отчасти и на твой сон, который я недавно подсмотрел среди прочего хаоса, и ни на что существующее во вселенной, — и только мои ноги коснулись этой земли, как обе девушки, рассмеявшись, исчезли, оставив меня одного среди бесконечных тёмных пещер, где вместо камня были изваяния незаконченных дел, а вместо сводов — тоска, — и я долго стоял там неподвижно, не в силах даже шевельнуться, подавленный собственной ничтожностью, пока наконец, спустя тысячи лет, не понял, что всё бессмысленно, если не знаешь, куда именно следует идти, и тогда я сел на холодный каменный пол, скрестил ноги и закрыл глаза, пытаясь услышать самое важное, а затем начал медленно бурить собой окружающую тьму, продвигаясь сквозь стены, сквозь целые континенты и планеты, возникавшие на пути, пробивая себе дорогу дальше и дальше, туда, куда давно уже забыл, зачем направлялся, — но почему-то продолжал следовать, и каждый новый слой открывал мне новые лица, новые истории, новые утраты, пока однажды среди бесконечности космоса я не услышал голоса, знакомые так сильно, что сердце по привычке болезненно сжалось, — и молнией бросился к ним, цепляясь за отдельные слова, за обрывки фраз, за смех, за воспоминания, как маленькая частичка сознания, потерявшаяся когда-то среди звёзд, карабкающаяся вверх сквозь боль и страдания, и когда мне уже показалось, что цель совсем близко, я обернулся, надеясь посмотреть в лица Жизни и Смерти, но под ногами внезапно ничего не оказалось, и я сорвался вниз, снова оказавшись во тьме, где эхом молчали все слова, которые я так и не сказал жене, все слова, которые не успел сказать сыновьям, все мольбы о прощении, все признания в любви, все благодарности, отложенные на потом, — и я падал в ней бесконечно долго, пока наконец мои руки не ухватились за что-то необъяснимое, и тогда, собрав остатки сил, я начал карабкаться наружу — тем же маленьким пикселем, пока один глаз не приоткрылся и не увидел окно, за которым стоял удивительно светлый день, такой яркий, что захотелось зажмуриться и уйти обратно, но на этот раз я удержался, потом открыл второй глаз и увидел перед собой знакомое лицо Жизни, которая сидела рядом в белом халате, внимательно наблюдая за мной и говоря что-то очень красивое, но слова ещё не доходили до моего сознания, и тогда я почувствовал горячие слёзы на щеках, услышал далекий писк приборов, увидел больничную палату и понял: я жив.