...проходит, как хозяин

Ярость

ЯРОСТЬ

Он стоял в углу, лицом к этим щенкам, которые его туда неожиданно загнали. Злости не испытывал, нет. Только печаль, да еще, пожалуй, вялое удивление. Шестнадцатый год в этом доме. Никогда ничего подобного — ни с ним самим, ни с женой, ни с дочерью. Дом большой, со всеми и за сто лет не перезнакомишься, но в лицо он знал всех, и все знали его.

Стаи подростков постоянно толклись здесь, в подъезде, на площадке первого этажа. Пиво, пустые бутылки, со звоном катающиеся по засыпанному окурками полу, неумелый, тупой мат, дебильный гогот. Не раздражать это не могло, но он всегда сдерживал себя. И они его тоже как бы не замечали. Только иногда из толпы доносилось: «Здрассь, дядь Валер!» — значит, в тусовке участвовал кто-то из пацанов с его этажа.

Когда он вошел в подъезд, отметил про себя, что на этот раз здесь немноголюдно — всего шестеро пубертатов лет по пятнадцати, не больше, прыщавые лица знакомы совсем смутно, — и ведут себя пубертаты довольно тихо. Точнее, вообще молчат.

Но оказались беспричинно агрессивны. Стандартный диалог: «Чо вылупился, дядя?.. Ты в своем уме, мальчик?.. Кто, блядь, мальчик?.. Пацан, гуляй, я сегодня не подаю… Ну гляди, педрила!..» и т.д. И вот он в углу, лицом к этим щенкам… или волчатам?.. шакалятам?.. да, пожалуй, шакалятам. У вожака — это явный вожак — охотничий нож. Добротный такой, с желобком для стекания крови. Остальные как бы на подхвате. Все, в общем, не пьяные. Ну, пива немножко…

Нападать пока не решаются. Но от лифта отрезали. Да и не бежать же от сопляков... Стыдно, и жене с дочерью потом как тут ходить?

Вожак накачивает себя, заводит себя бессмысленными словами. Участвовать в этой перепалке глупо. До сих пор неловко за свои реплики в самом начале.

А злости нет, и это плохо.

Давно он не дрался. И не был ни мастером, ни любителем этого дела. Нет, в детстве, конечно, — много и охотно. И чаще с успехом, чем без. В молодости тоже бывало, хотя и пореже, и успех уже был фифти-фифти.

А в зрелости — почти никогда. Ни желания не было, ни повода не случалось. Так, пару раз только. Тоже, кстати, фифти-фифти вышло. Впрочем, эти эпизоды и драками-то назвать нельзя было.

В первый раз — его ни с того, ни с сего нокаутировал совершенно незнакомый человек на улице. Вышел тогда из магазина и услышал: «Эй, мужик!» Повернул голову на звук — и получил мощный прямой в голову. После чего тротуар плашмя ударил его по спине. Как психа скрутили, как вызывали милицию — это в памяти не сохранилось. Пришел в себя только в отделении — метров сто оказалось от магазина, — где дежурный составлял протокол.

На следующий день пришлось снова ехать в это отделение. Разбитая губа болела, в голове слегка шумело, но увидев несчастного дурака, очевидно, от души избитого ментами ночью, он написал заявление об отказе от претензий. Вышли с дураком вместе. Тот коротко извинился и склонился над урной в мучительной рвоте. Потом сказал, что был не в себе, с бабой у него какая-то беда, а сам он борец-вольник, так что тебе, браток, считай, повезло. Извинился еще раз и побрел прочь.

А во второй раз он сам безо всякого предупреждения нокаутировал наглого слесаря в автосервисе. Заехал туда по какой-то малости и нарвался на шутку о замене прокладки между рулем и сиденьем. Даже тогда не сильно рассердился, но рядом стояла дочь, и спускать было невозможно. Он применил любимый финт детства: двинул левое плечо вперед, имитировал широкий замах правой — и резко продолжил движение левой, впечатав кулак в живот имбецила. Тот скрючился, подставив затылок, но добивать было бы лишним. Знакомому мастеру смены он посоветовал уволить кретина без выходного пособия. Тем дело и кончилось.

А сейчас не хватало ему чего-то. Злости не было. Ни жены, ни дочери рядом тоже не было. Патовая ситуация. Когда в подъезд кто-нибудь войдет — неизвестно, время позднее. Еще этот идиотский пакет в руке…

Он чувствовал себя все глупее. И вот от этого начал потихоньку заводиться. И обрадовался этому.

Медленно, мучительно медленно, но возникал в душе некий ритм. Все четче и четче. И появились неясные контуры чего-то, совсем не имеющего отношения к происходящему — но в то же время и имеющего. Почему-то — ярко залитый солнцем песок, палящее солнце, табличка «Ловля рыбы запрещена». Все контрастнее и контрастнее.

Потом — давний стих:

Хорошо быть свирепым быком!

По арене гнать матадора;

чтоб глаза засыпáло горячим песком —

Bronzo! —

Argento! —

Oro! —

чтобы левый наставив рог,

взрыть копытом зловонность арены;

чтоб в пропахший пóтом песок

матадор преклонил колено;

чтобы двинув чугунной башкой,

правым рогом рвануть мулету!

Но трибуны ревут: “Ахой!”

…………ахой…………

матадорову пируэту.

Все равно — пропороть врага!

Матадор невредим, но скоро

он поднимется на рога!

Bronzo!

Argento!

Oro!

А пока: разворот — рывок —

рев, звучащий смертельно-глухо, —

и засажен метровый рог

пикадоровой кляче в брюхо!

Разодрать! Затоптать! Ахой!

Ярость — клочья алого цвета!

Но звенит бандерилий рой,

и опять мельтешит мулета.

Он изящен и внешне свеж,

этот мачо, герой арены.

Но в его обороне брешь

образуется непременно!

Все. Мулета летит на песок,

вертикально воздета шпага.

Остается один бросок,

или — три танцевальных шага.

Рев клокочуще-хриплый, глухой;

отдаленное “Toro! toro!”

Тишина на трибунах. Ахой!

…………ахой…………

Bronzo!

Argento!

!……!

Кондиция была почти достигнута.

Вожак шакалят сделал выпад, не переставая изрыгать пустую брань. Так себе выпад, без последствий.

Кондиция была достигнута полностью.

— Хорошо, — хрипло сказал Валерий. — Ты меня убедил. Я тебя боюсь. Вот тебе, это очень дорогая вещь.

Он вытащил из пакета бутылку действительно дорогого вина — Шато Пальмер. Марго, да хорошего урожая...

— Такая бутылка стоит в магазине штуку баксов, — сказал Валерий. — С тебя, поскребыш!

Держа бутылку за горлышко, он сильно ударил ею по стене. «Ради такого дела не жалко», — мелькнуло в голове. Мощно запахло божественным вином. В руке была классическая розочка. Шакалята зачарованно смотрели на нее.

Он, как когда-то, имитировал замах правой, в которой держал розочку — и ударил вожака левой. Левой ногой в пах.

Нож упал на пол. Стая бросилась врассыпную. Он хотел рвануться за ближайшим из шакалят, но перед глазами вдруг проплыло черное пятно, он оперся рукой, затем плечом о стену и осел по ней на пол, залитый благородным вином.

…

Очнулся дома, лежа на диване. Звонили в дверь. Услышал, как жена, черно матерясь, открывает. Затем голос соседского Кольки, местной грозы полей и огородов:

— Теть Лен, дядь Валера как, живой? А этого Костяна я на счетчик уже поставил, он деньги отдаст, вы не беспокойтесь! А кто вас когда тронет, со мной будет дело иметь, я всем сказал!

«Ну, хоть одна польза от сегодняшнего дня», — вяло подумал Валерий.

Красавцы

КРАСАВЦЫ

Старый друг лучше новых двух, подумал Виталик, свинчивая колпачок с бутылки. И настроение тут же слегка увяло: опять подумал банальность, хорошо, что не вслух.

Сидели вчетвером, в самой что ни на есть заветной компании — Женька, Вова, Михалыч и Виталик. Именно так они друг друга и называли, и во втором лице, и в третьем, и в глаза, и за глаза, несмотря на то, что все были солидными мужчинами под и за полтинник. Потому что их дружбе шел уже третий десяток.

Сколько вместе пережито — можно сказать, целая жизнь. Полжизни — уж точно. Сколько переговорено — никакой парламент столько не наговорит. А уж сколько вместе выпито — вообще счету не поддается.

В последние годы собирались вот так, вчетвером, редко, как-то жизнь подразбросала. Однако уж когда выбирали для этого время — потом не жалели: атмосфера стала даже душевнее, чем раньше. Хорошо сидели, смачно пили и закусывали, говорили, тоже взапой, обо всем, что в голову придет, согласия достигали редко, но тем было интереснее.

Сегодня сидели на Женькиной кухне. Выпили уже немало, обсудили — сначала спокойно, потом надрываясь, багровея, размахивая руками, — ситуацию в Прибалтике, засилье Голливуда на российском ТВ, сравнительные характеристики русской и финской бань, что-то еще, тоже важное. Успокоились, перешли к вечным Женькиным байкам — традиционно началось с истории о том, как его зашивали.

И вот теперь Виталик, готовясь разлить по очередной, расстроился.

Ведь что он своей банальностью хотел подумать (слава Богу, не сказать)? Что видятся они теперь нечасто, и появились у него новые приятели, а лучше старых, верных друзей — все равно нет.

Тьфу. Свежая мысль, называется.

Виталик ощутил давно знакомое чувство — недовольство собой. Привычно позавидовал друзьям — ни у кого из них, поди, не возникает в голове такого убожества. И привычно порадовался за них — молодцы, что не возникает.

Вот, например, Женька. Организован и жизнерадостен. Исключительная сила воли. Мечтал в давние годы о хорошем, солидном пузе — оно, утверждал Женька, говорит о незаурядной основательности владельца, — и вот вам, пожалуйста, добился своего, выглядит, словно беременный, а ведь какой тощий был! Пил в давние годы, как водопроводчик, допивался до прогулок по институту в одних подштанниках — и зашился, и семь лет вообще спиртного в рот не брал, а теперь позволяет себе понемногу, и ничего. А рассказчик какой! Красавец! Ведь все его истории — их штук пятьсот — слышали раз по двадцать, и ничего, снова слушаем из того же репертуара с удовольствием.

Виталик налил водки в Женькину рюмку. До половины.

А вот, например же, Вова. Вот кто основателен так основателен! Деревенский парень, все сам, от самого начала. Пушкина наизусть шпарить может часами. Ну, может, и тугодум чуточку, но зато уж что знает, то знает. И кремень — с позиции не собьешь. В прямом смысле, кстати, тоже. Ишь, набычился, всеми своими восемью пудами! Лысина блестит, уши мятые, борцовские, пошевеливаются — жует усиленно, чтобы Женьке сказать что-то. Вот, мощный глоток… сейчас скажет, как припечатает… красавец…

Виталик до краев наполнил Вовину рюмку.

Или вот Михалыч. До чего же, гад, положительный, до чего же основательный! Вот на кого всегда положиться можно, и денег занять при случае, и посоветоваться… ну, трудно сказать, о чем, но можно, это медицинский факт. Никогда не откажет. А как семью свою любит, с каким умилением о внучке рассказывает… если, конечно, Женька дает слово вставить. Очень хороший человек и верный друг этот Михалыч. Красавец.

Виталик собрался налить Михалычу полную, но тот жестом дал понять, что надо споловинить.

— Чего это? — спросил Виталик.

— Да уж пойду скоро, — ответил Михалыч. — Семья, понимаешь, дело такое…

Вот, растроганно, подумал Виталик, молодец какой. Всегда себя в руках держит. А я? Легковесный гандон, да и только.

Однако он разводил, и именно ему следовало тост говорить — такой у них укоренился обычай.

Виталик подумал и сказал:

— За вас, мужики. За то, какие вы есть.

Чокнулись, выпили. Закусили. Эх, хороша морская капуста, да под холодненькую!

Михалыч встал. Он, конечно, заметил, что, разливая, Виталик вдруг оборвал себя на полуслове — а ведь перед тем увлеченно подсказывал Женьке каноническую версию излагаемой истории, и губу нижнюю выпятил, а это признак, что настроение у Виталика отчего-то упало.

На душе у Михалыча заскребло. Остаться бы… Да, в общем, кому он здесь особенно-то нужен? Они все — незаурядные люди, рядом с ними не ему чувствовать себя достойным.

Вот тот же Виталик — блестящий человек, душа компании, кладезь самых неожиданных знаний, мастер парадокса, фантазер, фонтан просто. Гений практически! И друг настоящий, не предаст никогда. А слушает как! Это ведь редко, когда слушать умеют…

Женька — тот слушать не умеет. Однако сам — мастер слова, да и на все руки мастер. Чего только не умеет! Вплоть до книгу переплести. А насколько контактен! С кем угодно о чем угодно договорится, хоть с мымрой в бухгалтерии, хоть с ментом где угодно. Море обаяния, море блеска! Тоже, можно сказать, гений в своем роде…

А Вову взять — тихо-тихо у него все, а мудрец из мудрецов! Народная мудрость, она самая глубинная. Случайно, что ли, в прежние годы, когда вместе работали, именно Вову, а не кого другого, посылали на всякие сложные задания, где главное было — взаимопонимание наладить. Вова, с его крестьянской задушевностью, лучше всех это умел. И, главное, искренне у него получалось, просто гениально. Глыба мужик, с блеском, хотя и неброским. Красавец.

А я, подумал Михалыч? Мямлик какой-то, серый подкаблучник.

Настроение у него испортилось.

— Ну, пойду я, — сказал он.

— Э-э, нет, Михалыч! — пробасил Вова. — Это не по-нашему, ты что? А посошок?! Вот разведи, на грудь прими, тогда уж иди, хотя жалко, конечно.

Михалыч, не садясь, налил — Вове с Виталиком по полной, Женьке, как всегда, половинку, себе — на донышке.

— Друзья, прекрасен наш союз, — неожиданно для себя провозгласил он.

Чокнулись, выпили, закусили.

— Да, — пробормотал Вова, — был прекрасен. А теперь нет его, нашего союза…

— Ты чего, Вов? — удивился Виталик. — Как это нет? Ну, Михалыч уходит — кстати, пока, Михалыч! — так мысленно он же с нами!

— Да я не о том союзе, — смутился Вова, — я прямо даже удивился, что Михалыч такой тост задвинул, — ага, Михалыч, будь! — я про Советский…

Женька засмеялся:

— Вова в своем репертуаре! Да, счастливо, Михалыч, семье привет!

Михалыч ушел, а Вова пригорюнился. Вечно брякну херню какую-то, подумал он. Как они меня терпят?

Михалыч вон интеллигент из интеллигентов, во мгле веков у него предки, небось, интеллигенты. А ум какой аналитический! Что неясно — Михалыча зови, он по полочкам все, не торопясь, разберет, и вот оно, решение. Как сам-то не увидел? А как, а вот так, это только Михалыч может. И по работе, и в жизни — никогда не ошибался. Умница!

Или Женька — натуральный орел! Вон как заливается! А девки вокруг него как вьются всю жизнь! Прямо на шею вешаются. И ведь вот я, думал Вова, если, к примеру, по жопе какую похлопаю — обида будет, а то и похуже. А Женька — и по жопе, и за локоток, и за коленку, и ничего! В худшем случае скажет: «Жень, руку убери!», но засмеется обязательно. Потому что это не хрен с горы, а — Женька. Тоже, между прочим, интеллигент, хотя и во втором только поколении. И умен, сволочь, редкостно...

О Виталике и речи нет. На работе старой как раз на него все бабы и заглядывались. Многие, правда, потом, наоборот, злились годами, потому что внимания особого ни на кого не обращал, кроме как на некоторых. Но все равно. А память какая! Это ж в цирке выступать! Это ж, можно сказать, один из лучших представителей русской интеллигенции! Умница и гордость наша!

А я, подумал Вова? Тупиздень деревенский.

Он решительно налил — всем по полной.

— Вов, ты чего мне полную-то? — спросил Женька.

— А то, — мрачно ответил Вова, — что если ты сейчас не выпьешь полную за всех нас, включая Михалыча, то я тоже уйду! Пей-пей, не рассыпешься!

Чокнулись, выпили, закусили. Женька все равно споловинил, после чего закончил свою коронную байку:

— И вот, значит, приперло так, что невмоготу, ну совсем. Поехали, говорю, на «Комсомольскую». Ну, приехали, я к эскалатору, а ей говорю — пока, мол. Она удивилась, глазищи вылупила. А я по эскалатору бегом — и в туалет вокзальный. Успею — не успею? Успел. Сел на толчок, и думаю: вот оно, счастье-то! А то — любовь, любовь…

Щелкнул замок входной двери.

— Света пришла, — сказал Женька. — Ну, все, мужики, давайте допивайте быстренько, и пока.

Он вышел в прихожую, послышался раздраженный голос Светы, за ним — благодушно-успокаивающие Женькины реплики. Вова с Виталиком переглянулись, молча допили остатки, закусывать не стали.

Вышли в прихожую. Поздоровались. Света ответила суховато, потом спросила:

— А что это вы уже уходите? Так быстро? Посидели бы.

Было, впрочем, ясно, что лучше не принимать этого за чистую монету. К тому же Женька добавил:

— Да нет, поздновато уже, да и мужикам домой ехать не ближний свет.

И ласково похлопал жену по объемистому крупу.

— Да, пора, — пробормотал Виталик.

Гости оделись, обулись, попрощались и ушли. Света пошла в гостиную, немного отдохнуть, а Женька, прибирая на кухне, подумал, как ему повезло с друзьями. Все они замечательные. Уроды, конечно, каждый по-своему, но где-то и красавцы.

Из капкана

ИЗ КАПКАНА

1

Так, значит. Фигура вполне. Высок. Можно сказать, статен. Плечи широкие. Живот… Ну, есть немного лишнего. Это все пиво. Но ничего страшного.

Лицо и вообще вся голова. В порядке. Волосы темно-русые, густые, аккуратные. Лоб в меру. Губы в меру. Ямка на подбородке — бабам нравится. Усы, усы, конечно! Тоже темно-русые, тоже густые, тоже аккуратные. Мощная такая щетка. Наконец, нос. Без проблем. Да, и глаза же! Ну, тоже без проблем. Серые.

Что глаза сильно навыкате, а все лицо и особенно кончик носа стабильно красноваты — этого Алексей и не замечал. Пригляделся за много лет.

Он провел расческой по усам, поправляя что-то уже совсем невидимое. Порядок. В зеркале. В жизни — не очень.

Алексей вышел из квартиры и не спеша отправился на работу.

Эх… Лучшее время в жизни было — армия. Не вся армия, что ты, но уж как дедóм стал — это да! И ведь не изгалялся зря над молодыми. Чтобы, допустим, попусту чмырить, это никогда. Учить — другое дело, как и его, Лёху, поперву учили. А как же, службу-то понимать надо.

Уважали его в армии. И на сверхсрочную звали. Думал-думал, да и решил: нет, на гражданку пойду. Там свобода.

Козел. Сейчас был бы прапорщиком, а по должности — старшиной отдельной эскадрильи. Да еще в теплых краях.

Старшина эскадрильи — почти что царь и бог. Все хозяйство на нем. И уважение. И весь личный состав под рукой, не считая, конечно, офицеров, да и те иногда… Ну, состав летный — особая статья, тут где сядешь, там и слезешь, причем враз. Так ум же надо иметь — не при куда не след.

А прочие — ну, что какой-нибудь начальник ТЭЧи против старшины отдельной эскадрильи? И звездочек на погонах одинаково, по две: тот лейтенант, а этот прапор. Только у лейтенанта звездочки поперек погона, а у прапора — вдоль. Как у генерал-лейтенанта. И стать генеральская. И, что греха таить, благосостояние… не генеральское, но и не лейтенантское.

Эх…

Представляя себя прапорщиком, а то и старшим прапорщиком — погоны уже генерал-полковничьи, — Алексей уперся в очередь на маршрутку и вернулся к не особо радостной действительности.

Деньги, бабки, бабло… Вечно их не хватает. То есть хватает, но еле-еле. На убогую, прямо скажем, жизнь. Это еще слава богу, что одинокий — жена с дочкой давно ушли к олуху какому-то… поди, дают ему просраться… и мать померла уж который год, а батя и того раньше. Так что на себя одного кое-как хватает. Но именно что кое-как, ничего лишнего себе не позволишь. Ну, пиво. Ну, иногда, в удачный день, водки. Ну, бабу изредка. За бесплатно, само собой, но это как посмотреть: ее ж, бабу, тоже поить надо.

А почему так? А потому что свобода, она пуще неволи. В смысле, вроде дури (чур меня). К ней привыкнешь — и гори оно все ясным пламенем.

Приходишь, когда хочешь, уходишь, когда хочешь. Хозяину эти все дела, ясный перец, по барабану. Поорет иногда, не без того, но видно же — без страсти, просто для порядку.

Так оно и идет. Смысла-то с девяти до шести в подвальной комнатушке торчать все равно нету. «Ремонт и заправка картриждей». Клиентов — пять-шесть за день. Заправка штука. Редко когда ксерокс кому починить — барабан там почистить, еще что. Это две штуки.

Двадцать процентов — его, Алексея. Вот и выходит штук двадцать в месяц. Кошачьи слезы курям на смех. Ну, само собой, еще сколько-то вчерную — отчетности-то никакой. Ори хозяин, не ори — все едино лопух.

Зато у него, у хозяина, бабло не переводится.

Эх, поделился бы, гнида, что ему стоит?

На «Мерине» катается, зло вспоминал Алексей, потея в салоне раздолбанной «Газели». Одет всегда дорого, это мы понимаем… Сами-то аккуратно все носим, но китайское же. А у хозяина один ботинок баксов полтораста. И другой столько же. Тьфу.

Нет в жизни праздника. Где бы бабок раздобыть, праздник устроить, в отрыв уйти, душу порадовать? Раз в жизни! Эх…

Уволиться, работу найти другую? Так сороковник уже. Да и свободы жалко.

Пропотев в маршрутке, отскучав в метро, Алексей подошел к работе. С ненавистью взглянул на припаркованные около офисного центра машины. Мысленно сплюнул, вошел в здание, громко, залихватски поприветствовал старого пня Матвеича — его смена нынче на охране. Потерли, как водится, за футбол. Алексею футбол совсем до фонаря — глупое это дело, — да Матвеич-то отставник, за ЦСКА болеет. Вот и приходится ублажать, не то на мемуары его снесет про службу на Камчатке — и труба. А ублажать надобно, потому как мало ли.

Вот, вот: уже понесло про Камчатку.

В вестибюль вошел огурец с четвертого этажа. Директор там какой-то конторки. Конторка — смотреть не на что, чинил Алексей у них ксерокс, все видел. А поди ж ты — одевается ненамного дешевле Лёхиного хозяина, и машинка у него сверкает, тоже видал не раз, и в кофейне, что по соседству, околачивается, то один, то с какими-то. Рожу держит умную, хотя, по правде говоря, рожа и не кирпича просит, а асбоцементного блока как минимум.

Ишь, здоровается. Руку жмет. Демократ сраный. А с бабками, за версту видать, проблем нету. И со свободой тоже — директор же.

Алексея аж перекосило внутри, хотя виду не подал — поздоровался в ответ вежливо. И, под легкий этот шумок, улизнул к себе в подвал. Радио включил, чайник поставил.

Где бы бабок надыбать?

2

Будильник мобильного телефона запел подобно трубам Страшного суда — громко и бесповоротно. Сил, однако, достало только на то, чтобы наощупь ткнуть пальцем в кнопку отключения. Через какое-то время послышался ровный гул. Фен, понял Олег. Значит, минут через десять Ленка ускачет на работу. Значит, сейчас где-то половина восьмого. Значит, проспал.

Сквозь полудрему он подумал: а интересно, если б на самом деле взвыли трубы Страшного суда, поднялся бы я сразу? Что-то сомнительно…

Олега снова окутало мягкое, теплое, темное облако полусна. Потом Ленка крикнула:

— Я пошла! Тебе вставать не пора?

Хлопнула входная дверь, в замке провернулся ключ.

Теперь Олег совсем проснулся. На сердце привычно легла тошнотворная тяжесть. Что ж, пора, действительно пора.

Завтракать не буду, решил он, стоя под душем: некогда, да и неохота. Только кофе. И — галопом в офис.

На сердце стало еще тяжелее. Решающий день, вот только надежды мало. Честно говоря, почти нет надежды.

Глотая кофе, затягиваясь первой сигаретой, он в который уже раз раздраженно подумал: идиоты. Самоуверенные, самонадеянные идиоты. И он сам, и компаньоны. Заработали десять лет назад приличные деньги — случайно заработали, чего уж там! — и возомнили о себе. Надо было на все квартир купить, а фирму закрыть к чертовой матери. Ни хлопот, ни забот: сдавай квартиры, денежки получай, живи безбедно и беззаботно. Давно бы уже все отбили, тем более недвижимость вон как с тех пор подскочила в цене.

Так нет. В бизнес пустили, купи-продай, а выбранное дело оказалось непредвиденно тяжелым (опять же сами виноваты, что не предвидели), а бизнесменов из них, положа руку на сердце, не вышло. Чего-то не хватило. Жесткости, оборотистости, нахрапа. И денег. Да, как ни странно, и денег тоже. Тех, случайно заработанных, как выяснилось, было ох как недостаточно.

Жаль, слишком поздно это выяснилось. Бизнес дело такое: вход рубль, выход десять.

Сидя за рулем, пробиваясь через пробки, Олег продолжал маяться гнетущим недовольством собой. Компаньоны как-то незаметно отошли в сторону, а он… сработала, как и следовало ожидать, теория слабого звена. Не сумел наплевать, не сумел разорвать вовремя, не хватило духу сказать себе и другим: не хочу, хоть режьте, не буду, что я, ишак? Баран жертвенный? Козел отпущения? Не сумел. Ответственность, видите ли…

Восемь лет — фактически один. Каждый день — как на последней линии обороны. За нами сами знаете что, отступать, сами понимаете, некуда.

Устал. Но сегодня, похоже, все и кончится.

Олег глянул в зеркало заднего вида, чуть наклонился вправо — ну так и есть, забыл причесаться в спешке. Кое-как пригладил волосы пятерней, в очередной раз выругал себя, громко и искренне. Вернулся к тягостным размышлениям.

Проблемы — Олег автоматически перебрал их в уме, ровно полдюжины — стянулись в безобразный узел, каждая по отдельности решалась, но остальные от этого только усугублялись. Рубить этот узел, только рубить. А нечем. Кроме того человека, который уже ждет Олега в офисе (почему-то решил сам приехать, что тоже не вселяет уверенности), рассчитывать не на кого и не на что.

Ленка, добрая душа, вчера сказала: что ты, мол, дергаешься, изводишь себя, да и меня заодно? У тебя сколько раз уже так бывало: вроде конец, а в последний момент все срастается. Ты не понимаешь, безнадежно возразил он, сейчас все не так. Ну, а не срастется, ответила Ленка, так, может, и к лучшему. Дети, в конце концов, взрослые, устроены нормально, а мы, что, не проживем? Что, без работы останешься? Голодать будем?

Нет, голодать, конечно, не будем, думал Олег, паркуясь около офиса. И может, оно все и правда к лучшему. Свобода!.. Свобода, свобода… Да вот от себя-то куда деваться? От чувства собственной некомпетентности, неудачливости, ущербности, от незримого, но жгучего клейма: ЛУЗЕР.

И от чувства вины куда деваться? Вины перед теми, кто ему доверился: компаньоны, сотрудники, поставщики, клиенты, всевозможные контрагенты, масса народу…

Как бы оно сейчас ни сложилось — вечером напьюсь, решил вдруг Олег. Всерьез и со вкусом. Водки куплю, капусты корейской — квадратиками такой, — сала, чесноку. По паре с Ленкой махнем, а остальное уж сам…

На сердце немного полегчало.

Изо всех сил стараясь выглядеть пристойно и уверенно, он вошел в вестибюль. Поздоровался с дежурным охранником — хороший дядька, только говорливый очень, все норовит о службе своей бывшей что-нибудь рассказать. Пришлось жать руку и торчавшему здесь же моржеобразному мужику. Настроение снова испортилось. Мужик занимал каморку в подвале, ремонтировал там всякие ксероксы и был практически сам по себе. Заправил картридж, другой, получил свое. И свободен. Все просто и ясно. Никаких тебе узлов проблем. Вон какой… самодостаточный…

Чуднó, подумал Олег. Таких людей кругом — девать некуда, и абсолютно же спокойно к ним всем отношусь. А вот этому моржеподобному — именно ему! — почему-то остро завидую.

Вспомнилась — с какого, интересно, рожна? — давняя, студенческих времен, зависть к аспиранту, ведшему у них семинар по термеху. Над Олегом висело в те месяцы неминуемое, казалось, отчисление, а вот этому аспиранту… как же его звали… да, Малышев… этому Малышеву ничего не такого грозило и грозить не могло. Так представлялось.

Эх, юный раздолбай. Не понимал тогда, насколько больше неминуемого, реально неминуемого, наваливается с годами. И Малышев тот, очень может быть, уже находился под каким-нибудь прессом, причем, не исключено, куда более тяжким…

Не на всех, впрочем, наваливается, педантично уточнил про себя Олег, дожидаясь лифта. Вот этого моржоида, надо полагать, ничего не гложет. Вообще ничего. Что называется, наливай да пей.

Наконец-то раскрылись створки двери лифта. Олег поднялся к себе.

— Здрасьте, Олег Михайлович, — сказала секретарша Лариса. — А вас уже Андрей Андреевич ждет. Прямо в кабинете, — добавила она с некоторым недоумением.

— Давно? — осведомился Олег.

— Да с полчаса. Чаю попросил, я подала.

— Правильно. Кофейку мне нарисуй. И не соединяй ни с кем. — Он глубоко вздохнул и открыл дверь своего крохотного кабинета.

3

Народу в супермаркете было много — начало восьмого, час пик, — а касс работало только три, и к каждой выстроилось по длинному хвосту.

Впрочем, торопиться некуда. Олег пристроился в конец очереди. Давненько я не бывал в магазинах в такое время, подумал он. Все больше — в десять, в одиннадцать…

Это — в прошлом. Жизнь изменилась сегодня. Спасение не пришло, узел проблем стянулся окончательно, причем — на его, Олега, шее. И перекрыл кислород.

Дело многих лет просрано.

«Вы тонете? — спросил человек, на которого еще оставалась надежда. — Ну что ж. Я делаю вам ручкой».

И показал, как делает ручкой.

Олег тогда взбеленился. «Ты, Андрей, между прочим, сидишь в МОЕМ кресле. А ну, освободи!»

Глупо, стыдно…

«Да это теперь не твое кресло, — ухмыльнулся тот. — Оно теперь мое. И все тут мое. А впрочем, садись. У тебя в этом кресле еще неделя напряженной работы: будешь дела передавать. Я представителя своего пришлю. Завтра, в десять. И не опаздывай!»

Ах, как мерзко на сердце… И какие тягостные разговоры предстоят со всеми, перед кем и за кого он отвечает… И какая это будет муторная процедура — передача дел…

Просрал, просрал…

Он помотал головой. Завтра, завтра. Сегодня, как и задумано — напиться. Вон, в корзинке уже все, что нужно. Жаль только, в одиночку придется: Ленка сегодня, оказывается, на стрижку записалась, не раньше одиннадцати приедет.

Олег почувствовал на себе взгляд. Повернул голову. Из соседней очереди на него, не мигая, смотрел моржевидный спец по ксероксам.

— Добрый вечер, — машинально пробормотал Олег.

— Добрый, — сурово отозвался моржоид. — Вы тут живете, что ли?

— Ну да, — сказал Олег. — А вы тоже?

— А чего ж я бы тут делал?

Агрессивный какой-то, подумал Олег.

Он покосился на неожиданного собеседника. В корзинке у того имел место примерно такой же набор, как у самого Олега: все для выпивки, только попроще — бутылка водки, банка бычков в томате, буханка хлеба.

Мелькнула мысль.

— Вас как зовут? — спросил Олег.

— Алексеем, — мужик по-прежнему говорил сухо.

— А я Олег. Слушайте, Алексей, у меня предложение есть. Вы, если через кассу раньше пройдете, подождите меня, ладно?

Помедлив, Алексей кивнул.

У, ворюги, подумал он. Ведь даже в магазине, где все равны, и то лажа получается. Вот я, допустим, выпить собрался. Потому что день выдался неплохой, в кармане зашуршало, а на рожи эти просто нету сил насухую глядеть. И он, Олег этот, тоже выпить собрался, сразу видно. Только у меня по-простому все, а он, гляди, набрал — и водка у него «Финляндия», и рыбка вон красная, то ли семга, то ли форель, и грибов банка, дорогих, белых владимирских. Тоже ворюга, чего уж там.

А сам, между прочим, взъерошенный какой-то, мятый, что ли. Ладно, жалеть его нехер, а какого рожна ему надо — можно и полюбопытствовать.

Получилось, однако, так, что Олег миновал кассу быстрее и уже ждал Алексея.

— Знаете что? — сказал Олег, заметно стесняясь. — У меня так сегодня сложилось, что выпить очень нужно, а не с кем, а в одиночку как-то не очень. Тут кафешка есть, давайте с вами посидим немного, я приглашаю. Что купили, можно в машину ко мне кинуть, да и посидим немного, а?

— Интересно девки пляшут, — буркнул Алексей. — Ну, пошли.

Кафе, в отличие от супермаркета, практически пустовало. Только за столиком в дальнем углу сидели две женщины, да у стойки тощий парень трепался с хорошенькой барменшей.

Олег выбрал столик у окна. Официантка принесла две толстые книжки меню, но Олег сказал:

— Водки, хорошей какой-нибудь, четыреста. И свежих овощей.

— Чего четыреста-то? — вмешался Алексей. — Пусть бутылку уж тащит.

— Да я из графина люблю… — извиняющимся тоном объяснил Олег.

— Ну так пускай два по двести пятьдесят несет, — решил Алексей. — Ты что, делить не умеешь? И это, горячего тоже. Пельмени есть? Вот, давай.

Олег вздохнул и кивнул официантке:

— Только мне пельменей не надо. И вообще, мне горячего не надо.

— Хлеба? — спросила девушка.

— Черного, — ответил Алексей. — Да побольше.

По первой выпили за знакомство, по второй просто так. После третьей Алексея понесло.

Зря я это затеял, тосковал Олег под безудержные разглагольствования случайного — а может, закономерного? — своего собутыльника. От такой выпивки — никакого облегчения, только наоборот. Очередная ошибка, да что ж со мной такое, Господи? Экая, однако, гадкая тварь… А врет-то… Старший он прапорщик, старшина эскадрильи, погоны как у генерал-полковника… Уволился он два года назад… Как же. Я когда в этот офис заехал, вспомнил Олег, а тому шесть с лишним лет, он уже вовсю ксероксы ремонтировал. Надо же, мечты какие у человека — старший прапорщик. А злоба-то прет, изо всех прямо дыр. Из пор кожи. Ага, конечно, он за твердую власть… А ворюг, само собой, к стенке, и чурок… И так далее…

И вот этой твари я так завидовал?!

Я, напомнил себе Олег, когда выпью, добрее делаюсь. Я, убеждал он себя, Высоцкого и вообще люблю, а особенно уважаю за фразу: «Я человека по лицу бить с детства не могу». Что ж во мне тоже, как в этом жлобе, злоба черная поднимается? С каждой стопкой — все безнадежнее и отчаяннее?

Прости, Господи.

— Молчи, — сказал он Алексею.

— Сам молчи, — отрезал Алексей. — Раскомандовался, блин. Ты кто такой? Я простой человек, а ты ворюга, понял? Ты вон в бабках купаешься, а я каждый грош считаю, понял? Только не куражься, вам всем дорога одна, в тундру вам всем дорога, а то и к стенке, понял?

Олег налил себе, медленно выпил, закусывать не стал, поднялся, обошел стол.

— Ну-ка встань, — тихо произнес он.

— Пошел ты, — ухмыльнулся Алексей. — Ты меня что, купил, что ли, всем этим? — Он махнул рукой на стол, затем резко согнул руку в локте. — Вот тебе!

Прости, Господи, повторил про себя Олег. Он с размаху ударил себя полураскрытым кулаком по лицу. Не помогло. Тогда — сжал кулак и изо всех сил шарахнул по ненавистной харе.

4

Во втором часу ночи, отчаявшись дозвониться мужу на мобильный, Лена выскочила на улицу и побежала к автостоянке. Бесполезно — их машины там не было, а сторожа сказали, что нет, не приезжал сегодня Олег Михайлович.

Свежеуложенная прическа растрепалась, но Лена не обращала на это внимание. Она вернулась к своему подъезду и заметалась около него, не зная, зачем это делает. Оставалось звонить в милицию.

Дорожка, ведущая вдоль дома, осветилась фарами подъезжавшей машины. Лена бросилась навстречу — да, это Олегов «Пассат»! И еще одна машина вслед за ним, «девятка» сине-белой милицейской расцветки. Едут явно в паре, медленно едут.

«Пассат» припарковался, «девятка» тоже.

Из «Пассата» тяжело вылез Олег. Лицо в крови, волосы спутаны, рубашка разорвана. Лена кинулась к нему.

— Ленка... — еле ворочая языком, проговорил Олег. — Не плачь, все нормально… Вот, напился, как зюзя… Этим, — он махнул в сторону «девятки», — деньги все отдать пришлось… Ты прости меня… Телефон посеял где-то… Это теперь новая жизнь такая… Все нормально… Только жизнь другая… Дурак я…

— Женщина, — раздалось от «девятки», — это ваш муж?

Лена обхватила Олега руками.

— Вы присматривайте за ним, женщина! А то это плохо кончится когда-нибудь!

— Ты, Ленка, не слушай их, — пробормотал Олег. — Все хорошо кончится… И не плачь…

Милицейская машина развернулась и уехала.

— Пойдем домой, — сказала Лена. — Ну, пойдем.

— Другая жизнь, — невнятно повторил Олег. И добавил: — И я другой. Может, даже лучше, слышишь, Ленка? Завидовать никому больше не буду. А чуть что — в морду… Я, понимаешь, как будто в капкане был. А теперь вот лапу себе отгрыз. Другой я, видишь?

— Дурачок, — она заставила себя рассмеяться. — Пошли. Вымыться надо и спать. А другой, не другой — завтра определим. Утро вечера мудренее.

Главный инженер

ГЛАВНЫЙ ИНЖЕНЕР

Главный инженер — это должность будь здоров. Высокая должность. Кто не согласен, может отправляться известно куда.

Но есть детали. Многое зависит еще от того, главный инженер чего именно. Если ты главный инженер, например, АвтоВАЗа… ладно, не будем о наболевшем… Кузнецкого металлургического комбината, то, нет слов, жизнь твоя удалась, как бы она ни сложилась дальше. Или ты главный инженер, допустим, авиации Военно-морского флота — во как непросто! — тоже ты тогда большой человек. Генерал-лейтенант, не меньше, и пузатые пожилые полковники при твоем появлении сразу превращаются в поджарых мóлодцев, а уж имя твое сохранится в списках практически навечно.

А если ты главный инженер строительно-монтажного управления в городе, скажем, Зарайске, то все несколько иначе. Нет, ответственности у тебя, в общем, столько же, по самое темечко, потому что за сотню людей ты ее несешь или за сотню тысяч — да хоть за миллион, — ты-то один! А уж принять с визитом, преждевременным и, как всегда бывает, неожиданным, некоего Кондратия у тебя шансы как минимум не ниже, чем у твоих коллег, будь они хоть трижды генералы и Герои труда. Но в остальном — имеются различия, имеются…

Ежели напрячь скудное воображение и заставить всех, какие есть, главных инженеров, со всех городов и весей, собраться вместе, то не получится братства этих достойнейших людей, нет, не получится! Так и видится: этот, с Кузнецкого, не говоря уж об АвтоВАЗовском… тьфу, вот привязался!.. нет, с Кузнецкого все-таки — возвышается себе столпом нерукотворным в центре бескрайнего зала приемов. И подсеменивает к нему тот, из Зарайска, сгибает поясницу, в лицо смотрит, помаргивая. А этот, с Кузнецкого, в сторону глядит, губу выпятив, а потом нехотя руку протягивает. Два пальца выпячены, хотя и расслаблены, а три подобраны намертво. И который из Зарайска, довольный, осчастливленный, аккуратно эти пальцы берет аж двумя руками и осторожно встряхивает. И бесшумно пятясь, тактично исчезает из поля зрения.

Ну, конечно, коли войдут директор с командующим или, хуже того, Главнокомандующий с Директором — и этот, с Кузнецкого, да и генерал-лейтенант вместе с ним, тоже помолодеют враз, и постройнеют, и зарумянеют даже.

Нет, не стоит, пожалуй, собирать всех их вместе. Силой воображения — и то не стоит.

Короче: Виктор Попович работал именно главным инженером СМУ в городке типа Зарайска, только, может, чуток поближе к Москве. Не последним человеком в городке числился и на положение свое, в общем, не роптал. Однако и гордиться давно уже перестал — потому что сильно в этой должности задержался.

До некоторых пор карьера Виктора складывалась вполне успешно, путь от мастера на линии до главного он прошел быстрее многих. Все признавали, что такую скорость Виктор заслужил — сметливостью, неутомимостью, хорошей злостью в работе. И потомственный строитель к тому же, да и вообще, анкета — не подкопаешься.

Плюс — еще одна особенность: небывалая волосатость. Виктора всего, от макушки до кончиков пальцев неважно чего, покрывали густые, черные, туго кучерявые волосы, больше похожие на настоящую шерсть.

Нет, конечно, плотность этого покрытия не была одинаковой на всех участках небольшого, жилистого тела Виктора. Нос, например, выглядел умеренно. В носу — да, кустилось буйно, а на носу — не слишком. Лоб опять же — некоторые утверждали, что лба у Поповича и вовсе нет. Так вот, неправда это. Лоб как лоб, даже довольно высокий, заросший только почти до бровей. Зато над бровями смугло отсвечивала полоска совершенно неоккупированной территории. И на ляжках шерсть росла пореже — но, вероятно, там она просто немного вытерлась. И на члене… впрочем, опустим член — в переносном смысле, разумеется.

В общем, выдающейся обволошенности был главный инженер. И, как же иначе, —запоминался. В том числе и начальству, от которого зависело его служебное продвижение. Вкупе с несомненной профессиональной компетентностью это давало ощутимые преимущества по части карьерного роста.

Оно ведь как? Сидит начальство, вяло размышляет: кого бы в это СМУ, чтоб оно сгорело, на производственный отдел поставить, или — в другой раз, попозже — на главного инженера. Репу обширную морщит, бумажки перебирает: Иванов, Петров… кто такие?.. не помню… А вот помню там волосатого такого, как его, ага, Попович, оживляется вдруг начальство. Помню-помню, забавный парняга, да и толковый. Вот его и поставим, прихлопывает начальство пачку бумаг широкой ладонью.

Что касается самого Виктора, то он к своей шерстистости относился двояко, но больше положительно. В самом начале, когда — ему только-только стукнуло пятнадцать — в организме произошел какой-то взрыв, отовсюду поперла волосня, пришлось бриться до синевы, одноклассники мгновенно прозвали Кактусом, — в те времена он страдал.

Потом, наоборот, стал гордиться и на щенков безусых поглядывать сверху вниз. Тем более, что вскоре выяснилось: девушки реагируют на волосатость необычайно темпераментно. Виктор, от природы довольно скромный, сумел эту скромность превозмочь. Или наоборот — не сумел, а как раз поддался врожденной галантности. Не важно — главное, девчонки просто липли, а он, уважая их и почитая, не отказывался, ни в школе, ни в институте. Одно время, правда, подозревал даже, что запах издает какой-нибудь особый, но ни одна из подруг этого не подтвердила. Может, стеснялись подруги почему-либо, но, скорее всего, нет — все определяла именно шерстистость.

И женился удачно. Татьяна в Викторе буквально души не чаяла, а в постели млела, зарываясь в его густую шерсть, и говорила, что второго такого пушистого, как он, и представить невозможно, и чтобы с кем-нибудь другим, хоть в мыслях — нет, нет и нет! Голые, словно лягушки, фу, гадость какая, ух ты, мой Витюшенька, зверек всеядный…

И само собой — зимой-то тепло! Летом тоже хорошо — какой ни густой покров, он вентиляции не препятствует, а термоизоляция на уровне остается.

Масса плюсов, масса. Да что там — квартиру, и то быстрее прочих получил…

Нет, имелись, конечно, и минусы. Но — незначительные. Ну, приятели иногда подшучивали — что, мол, ты, Витька, волосатый такой? Не иначе, евреи у тебя в родословной затесались. Почему-то именно на евреев налегали, хотя грузины, например, помохнатее будут. Насчет евреев Виктор злился всерьез, особенно в подпитии. Я свою родословную, орал он, до седьмого колена знаю! Шляхтичи мы по отцовской линии, шляхтичи православные! А по материнской — купцы, где первой гильдии, где второй, тоже православные! Мы фабрикой «Дукат» владели! Чего ржете-то?! У нас один только в роду затесался, и не еврей он, а турок! Бостанжогло, или Костанжогло какой-то, хрен знает!

Так это разве минус — это пустяк пустяковый. Как и эпизод с новенькой секретаршей. Праздновали Восьмое марта, Виктор, разгорячившись, пиджак скинул и в белой рубашке остался. А сквозь нее — сплошной черный мех проглядывает, рубашка как будто серая. Неудачно вышло, чего уж там… А Ларочка — новенькая, не в курсе — прямо расстроилась, прильнула к нему и говорит тихонько: вы, мол, Виктор Иванович, приходите ко мне вечером, я вам сорочку-то постираю. Тихо сказала, да все услышали. Хохоту было!..

Но тоже пустяк. Зато к Ларочке в гости Виктор таки сходил. Не смог отказаться. И потом заглядывал иногда.

В общем, плюсы явно перевешивали.

Но вот что-то сломалось. Уходил на пенсию четыре года назад начальник СМУ — и назначили на его место варяга, хотя от века главный инженер считался естественным преемником.

Потом нового начальника на повышение перевели — следующего со стороны прислали.

В тресте вакансия освободилась, вроде бы для Виктора в самый раз, — тоже облом.

Принялся Виктор осторожно выяснять, что к чему — в тресте поговорил, намеками все больше, в исполкоме. Долго понять не мог, а потом дошло: волосатость, всегда так помогавшая ему, стала препятствием! Действительно же: сверхволосатый главный инженер СМУ — это еще ничего. Даже и неплохо иногда. А вот если начальник СМУ такой, или зам. главного инженера в тресте, или в исполкоме зав. отделом — это уже экзотика. Причем непонятная, даже вызывающая и потому — недопустимая.

И Виктор, уязвленный до глубины субстанции, называемой душой, понял: надо что-то решать, иначе так и проживешь всю свою жизнь в этом, чтоб его, типа Зарайска, и останешься до пенсии, если раньше ласты не склеишь, главным инженером СМУ, и посмешищем сделаешься. Тем более, и седина не за горами. А на макушке Танька проплешинку недавно нашла. Аж всплакнула — с пятачок, говорит, лысинка, а вокруг нее, гризлинька ты мой, поредение…

Ай-яй-яй.

А что тут решать? Избавляться от этой своей то ли гордости, то ли гадости! Стать как все…

И Виктор решился.

Все было спланировано тщательнейшим образом.

Накануне операции, ближе к концу рабочего дня, он зашел в кабинет начальника и спросил:

— Петрович, нужен я тебе завтра? А то это… обследоваться бы мне…

— А чего, заранее сказать не мог? — вскинулся начальник.

— Не знал в точности, — коротко объяснил Виктор.

Начальник повертел в пальцах зажигалку и нехотя сказал:

— Ну, давай, хер с тобой.

Когда Виктор уже выходил, начальник спохватился:

— А на предмет чего обследоваться-то будешь, Вить?

— Да желудок… Язва, может… В Москву поеду, договорился там с одним…

— Ты, главное, — посоветовал начальник, — если выпивать, то чистую только. А пиво там или…

В этот момент ему позвонили. Начальник чертыхнулся и махнул Виктору — иди, мол.

Наутро Виктор, не подавая виду, обычным порядком позавтракал, тщательно побрился (хватало только до обеда, но что ж поделаешь?), собрался и отправился как бы на работу. Не торопясь преодолел полдороги — и свернул в сторону, чтобы вернуться домой окольным путем. Жена и ребенок должны были уже тоже уйти.

Войдя в пустую квартиру, Виктор, не мешкая, принялся за дело. Установил в ванной несколько зеркал, пустил в ванну горячую воду, извлек из шкафа машинку «Браун» для стрижки волос, разделся догола. Поехали! Сперва — грудь.

Процедура первичного состригания заняла гораздо больше времени, чем предполагалось. Во-первых, она оказалась довольно болезненной — ножи то и дело цепляли волосы, дергали, Виктор морщился, глухо крякал и время от времени останавливался — передохнуть.

Во-вторых, машинка со страшной скоростью забивалась волосами и переставала стричь. Приходилось каждые пять минут чистить ее, а несколько раз потребовалось даже смазать ножи.

На грудь, ноги, руки, голову, шею и — кое-как — задницу ушло три с лишним часа. Виктор отправился на кухню перекурить. Стоя у форточки, он задним числом подверг анализу принятое решение — сделать все самому. Рассматривал ведь вариант бани. Сначала — бани городской, но, поразмыслив, отбросил этот вариант, поскольку в городской бане никакого цирюльника отродясь не водилось. Потом — Сандунов или чего-нибудь в этом роде. Тоже отбросил — интимная все-таки процедура, а там народу, небось…

Нет, правильное решение. И как сделать — тоже правильное. Мелькал еще вариант с кремом-эпилятором, но надо же быть до конца уверенным в эффективности… Татьяна вон ноги им обрабатывает, так то ж ноги… А Ларочка, например, ноги бреет. Иногда Виктор ей помогает — обоим нравится… А у экономиста Веры Сергеевны, отвлекся Виктор, ни на ногах, ни на чем вообще никакие волосы не растут — только где положено…

Он тряхнул головой, швырнул окурок в форточку и вернулся в ванную.

Посмотрел в зеркало — там отражалось смутно знакомое существо, покрытое короткой, в пару миллиметров, шерстью. На спине только все оставалось по-прежнему.

Спина… До спины, ясное дело, не дотянешься. Дождаться сына, что ли? Пусть поможет… Порежет, конечно, когда до бритвы дойдет, ну да через зеркала проконтролировать можно и ущерб минимизировать.

Тьфу, дубина, сказал себе Виктор и снова потряс головой. Сына-то нету и не было никогда. Единственный ребенок — дочь… Кстати, скоро уже из школы придет… Нет, девятилетнюю девку такое заставлять — заикой сделать. И без того учиться получше могла бы…

Ладно, первоначальный план остается в силе. Время вот только беспокоит — часа через полтора Светка уже заявится. Не успеть ни за что.

Виктор намылил себя с ног до головы пеной для бритья и привел в состояние готовности трофейную золингенскую опасную бритву — дедово наследство. Во делали! — подумал он, встал в ванну и приступил ко второму этапу операции.

Опять возникли трудности с задницей. Ничего, решил Виктор, на третьем этапе все скорректируется.

Он видел в зеркале теперь уже совсем незнакомого, если не присматриваться, мужика, неприлично голого, беззащитного какого-то, с розовой кожей и — местами — красными пятнами. Ничего, подумал Виктор. Дело того стоит.

С непривычки стало холодно. Собрался было устроить чаепитие с перекуром, но тут щелкнул замок входной двери. Тьфу! Увлекся, время упустил, а тут и Светка пришла.

Виктор взял дверь ванной на защелку.

— Мам, это ты? — раздался удивленный голос дочери.

— Это я, доча, — отозвался Виктор. — Ты это… подожди… вернее, если руки помыть, ты на кухне помой. И обедай давай, или что там. А я тут в ванной. Занят пока.

— А чего ты там, пап? — спросила Светка.

— Не мешай! — рявкнул Виктор.

Светка пробубнила что-то обиженное и, судя по звуку шагов, прошла на кухню.

Так. Что делать-то? Ну, воду из ванны выпустить, ванну сполоснуть, заново наполнить — это ясно. Сток бы не забился… С пола волосню собрать. Целый стог получился… И — что? Ждать. Другого ничего не придумаешь. Курить охота…

— Светик! — заорал Виктор. — Слышь?

Послышался шум, топот, голос дочери откликнулся:

— Что, пап?

— Ничего, — сказал Виктор. — То есть не ничего, а давай обедай быстро и марш гулять! Уроки потом сделаешь, я помогу.

— Да я и так всегда гуляю после обеда, — важно ответила Светка и почему-то добавила нараспев: — Поду-у-умаешь!

— Я тебе вот попрепираюсь с отцом! — вскипел было Виктор, но, взглянув в зеркало, осекся. — Ладно, по-быстрому давай, не тяни.

Он нервничал — оставался еще третий этап, короткий, но самый ответственный, а начать его, пока Светка дома, невозможно, а там, глядишь, и Татьяна с работы вернется. Ах, как же все затянулось!

Судя по доносившимся звукам, дочь не торопясь обедала, потом дисциплинированно мыла посуду, потом ворковала сама с собой — или с куклой, что ли? — и вот, наконец, ушла.

Выскочив из ванной, Виктор кинулся в кладовку. Там, среди инструментов, банок с краской, растворителем, олифой, среди реечек, стерженьков, тряпочек и прочих полезных вещей хранилась литровая бутыль чистого спирта. Схватив ее и взяв еще коробок спичек, Виктор метнулся обратно в ванную.

Решающий момент.

Он встал в наполненной ванне, открыл бутыль, мысленно перекрестился — и вылил на спину весь литр. Поежился, аккуратно завинтил крышку, поставил бутыль на полочку. Подумал, что монголо-татары же брились таким манером — и ничего, Русь завоевали, и не только. Должно пронести.

Зажег спичку и завел руку за спину.

Полыхнуло сразу. Краем глаза Виктор увидел, как голубое пламя выросло за его плечами, подобно крыльям архангела. От огненного столба оторвался шар, ударил в потолок. Невыносимо завоняло паленой шерстью. Стало чудовищно больно, Виктор заорал не своим голосом и, не помня себя, плюхнулся в ванну, выплеснув на пол чуть ли не половину воды.

Горячая вода сбила пламя, однако усилила боль. Виктор едва не потерял сознание, но, понимая, что рискует утонуть, удержал себя в яви. Кое-как поднялся на ноги, дотянулся до душа, до упора открыл кран холодной воды и направил струю на спину. Полегчало.

Долго стоял так, под холодным душем, в дыму и вони, под опаленным потолком, над залитым полом — в воде плавали состриженные волосы — и ни о чем не думал, кроме одного: я сделал это. Теперь я — как все. Кто как все, таким у нас дорога.

…В середине следующего дня Виктор сидел у себя в кабинетике и не шевелился — шевелиться было больно. И без того все тело — с непривычки, должно быть — зудело, а спину натурально жгло. И душа, или как там это называется, тоже зудела. Последние события не радовали.

Татьяна со Светкой пришли домой, когда Виктор, в просторных трусах и с хлопьями крема-эпилятора в ушах — пригодился-таки крем, — шипя от боли, пытался навести хоть какой-то порядок в ванной. Обе жутко завопили, потом все же узнали, со Светкой сделалась настоящая истерика, а Татьяна закатила небывалый скандал. Она рыдала, разбила что-то из посуды, зачем-то сорвала шторы в большой комнате, да так, что рухнул и карниз, и истошно кричала что-то про подлеца, который все ради своих блядей, знаю я про них все, а ты как думал, подонок, жизнь мне искалечил, сволочь, гадина, мерзавец, орангутанг проклятый…

Потом, продолжая рыдать, побежала вон из квартиры, вернулась с тремя пакетами кефира, уложила Виктора на пол и принялась обмазывать его с ног до головы. Рыдания и причитания при этом не прекращались.

Виктор слабо пытался объяснить, ради чего он все это сделал и как трудно это ему далось, но Татьяна казалась невменяемой.

Он не сомкнул глаз этой ночью — боль не позволяла, и лежать не мог, да и сидеть тоже, в основном на кухне проторчал, у окна, целую пачку выкурил. И Танька тоже не спала — плакала в подушку.

К утру боль немного утихла. Измученный, он прилег рядом с женой — и неожиданно возбудился. Танька на посягательство отреагировала парадоксально — сначала, даром что вся зареванная, потянулась к мужу, но когда они сплелись было в объятии, стала неудержимо смеяться. Ты, Витюша, сказала она, дурак такой, мало, что голый, так еще и колючий весь, ты меня царапаешь, да и щекочешь. Ты обрасти сначала, а потом уж ко мне суйся — и снова заплакала.

Светка с утра на отца смотреть избегала и жаловалась, что голова болит.

На работу пришел — Ларочка спрашивает: «Вы к кому?» Пришлось прикрикнуть на нее. Узнала, покраснела, побледнела, рот открыла и заплакала молча.

Потом начальник его посетил. Поглядел, по лбу пальцем постучал и к себе отправился. Только выходя из кабинетика, процедил: «Язвенник, бля…»

Заглянула еще Вера Сергеевна. Просунула в кабинетик голову, сделала круглые глаза, сказала: «Извините» и ретировалась.

Ничего-ничего, думал Виктор, сцепив зубы. Не может быть, чтобы все зря.

Так прошел день. И следующий. И еще один. Виктора все избегали, словно чумного, особенно Ларочка и Вера Сергеевна сторонились.

Потом прошли выходные. А в понедельник Виктору позвонили из треста.

— Ну, что, Попович, — прогудел управляющий, — мы тут посоветовались с Иван Палычем. Есть мнение — тебя в замы к нему, а то засиделся ты. Давай-ка подъезжай завтра, часикам к десяти, потолкуем.

В трест… замом к главному инженеру… а Ивану Павловичу-то седьмой десяток ломится, да и со здоровьем не все хорошо… Стало быть, на смену… Вот оно, думал Виктор. Не зря мучился!

С утра Виктор тщательно побрился. В том числе и голову выскоблил. Он так решил: на теле пусть отрастает, а то, неровен час, от спермотоксикоза сдохнешь или от онанизма, а голова — вся! — пускай будет бритой.

Оделся тоже особо строго. И прибыл в трест к назначенному часу.

— Я Попович, — сообщил он представительной секретарше управляющего. — Мне на десять назначено.

— Проходите, — кивнула секретарша, — вас ждут.

В кабинете Виктора ждали и сам управляющий, и главный инженер.

— Здравствуйте, — сказал Виктор.

Командиры недоуменно посмотрели на него.

— Э-э, — протянул главный, — а вы к кому, товарищ?

— Так Попович же я… — растерялся Виктор.

Две пары начальственных глаз уставились на него.

— Твою же мать, — сказал управляющий. — Точно, Палыч, это Попович.

— Ага, — отозвался главный. — Он вроде. Слышь, Попович, а что это с тобой такое?

Придумать Виктор ничего не сумел, а поэтому сказал правду:

— Побрился. Весь.

Управляющий загоготал сразу — гулко, почти замогильно. Хрипловатый баритон главного присоединился к этому уханью после паузы в пару секунд.

Ржали долго и самозабвенно, до слез и икоты.

Вытирая глаза, управляющий произнес:

— Говорили что-то, а я не верил… — и снова заухал.

Виктор тоже хихикнул было разок-другой, но — не пошло у него веселье.

Палыч, согнувшись пополам, закашлялся, управляющий стал стучать по его спине. Обессиленно замолчали. Потом главный сказал:

— Ладно, Попович, ты иди пока. Обрастешь чуток — позовем. Ох, не могу!..

Закрывая за собой дверь кабинета, Виктор услышал новый взрыв хохота.

Повеситься, что ли, подумал он опустошенно.

…Прошло еще несколько месяцев. Виктор прилично оброс, Танька стала понемногу допускать его до себя, хотя и жаловалась поначалу на щекотку. И в целом — вся история, уйдя в прошлое, как бы потускнела. Только с Ларочкой и Верой Сергеевной отношения оставались чисто служебными.

Работал Виктор чуть ли не вдвойне против прежнего. А что оставалось? Все-то, или почти все, забыли — а он-то не забыл…

За неделю до Нового года позвонил управляющий трестом.

— Ну что, Попович, — весело сказал он. — Оброс, что ли?

— Голову — брею, — осторожно, но твердо ответил Виктор.

— Ладно, — произнес управляющий. — Слышал, пашешь ты ударно и толково. А Иван Палыч-то болеет сильно… Так что завтра с утра подгребай, есть что обсудить…

Вот так, ликующе подумал Виктор. Главное — оставаться самим собой! И не тушеваться!

А женщины — что ж? Захотим — и женщины все будут наши.

Я, подумал Виктор, — сделал это.

Волчья рысь

ВОЛЧЬЯ РЫСЬ

Подобный безмолвной тени, он преследовал добычу скользящей волчьей рысью.

Вот же дрянь какая, упрекнул себя Дронов. Что это за волчья рысь? Рысь — она такая, с кисточками на ушах. Сидит на толстом суку, ждет. Потом ка-ак прыгнет! Кабанчику какому-нибудь на спину. Ка-ак в шею ему когтями вцепится! Ка-ак зубами хребет перекусит!

А волк — он серый, хвост трубой, добычу гонит, гонит, гонит. По степи, например, заснеженной. Гонит, гонит, а потом тоже ка-ак прыгнет! Только не сверху вниз, а наоборот. И зубами в горло!

Ну и еще: волк — он стайный. Хотя, подумал Дронов заветное, бывают одинокие волки. Красиво звучит: одинокий волк. Дронову нравилось воображать себя одиноким волком.

А волчья рысь это, конечно, глупость. Это от холода такое в голову приходит. Мозги вымораживаются, не говоря уже о чем-нибудь другом.

Страсть как холодно, мысленно поежился Дронов, семеня по тротуару. Мысленно — потому что ежиться по-настоящему казалось рискованным: поведешь плечами, а холодный воздух, сука, и заберется под пальто, под свитер, под рубашку.

Невыносимо холодно, да к тому же пасмурно. Еще не вечер, а ужас до чего пасмурно. Могли бы, Юрий Михайлович, и фонари на столбах зажечь, попенял Дронов абстрактному Лужкову.

Но главное, что холодно.

Он удлинил шаг, стал выписывать длинные плавные дуги, огибая встречных и попутных. Пару раз поскользнулся. На ногах удержался — буквально стиснув зубы, — но решил, что хватит так мучиться. И устремился к двери, призывно сияющей светом и теплом.

Ну, положим, дверь на самом деле ничем особенным не сияла. Дверь как дверь, кафе как кафе.

На ступеньках Дронов едва не навернулся по-настоящему. Изобразил суматошное па, громко вскрикнул: «Бля!» и все равно грохнулся бы на смех прохожим, да и костей мог не собрать, если б не успел в последний момент уцепиться за ручку двери.

Заодно дверь и открылась.

А в кафе, и впрямь светлом, теплом, девица-администраторша дежурно и, показалось Дронову, презрительно ему улыбнулась:

— Здравствуйте! Вы один будете?

— Один, один, — малоразборчиво пробормотал Дронов и устремился вглубь.

— Вы курите? — не отставала администраторша.

— Курю, курю, — бросил Дронов через плечо.

Он уже снимал и вешал на рогульку пальто, засовывал в карман шапку — шарф решил с шеи пока не сматывать, — а девица все стояла рядом, как приклеенная.

— Вам японское меню тоже предложить? — спросила она, когда Дронов сел за столик.

— Предложите, — буркнул он. — И скажите, чтобы кофе сразу принесли. Эспрессо. Одинарное.

Девица по-волчьи оскалилась и, наконец, отвалила. Дронов тоже оскалился ей в спину.

Он разложил перед собой мобильный, сигареты, зажигалку. Придвинул пепельницу. Хотел закурить, но заглянул в пачку, обнаружил, что там последняя, и решил воздержаться до кофе.

Понемногу становилось теплее.

Подкатилась официантка — кофе принесла и две книжечки меню.

— Руки у вас где помыть можно? — осведомился Дронов вполголоса.

— Простите? — не разобрала официантка.

— Туалет, — раздраженно пояснил он.

— А, — защебетала девчонка, — это вон туда и направо.

Дронов пошел отлить — с мороза всегда пробивало на это.

А слова «туалет» он не любил — считал пошлым. Предпочитал говорить «сортир», но с некоторых пор и это слово в общественных местах употреблять перестал. Ему одна известная актриса рассказала, как кутила в Париже с другими известными актерами и прочей светской богемой и стала всех спрашивать: «Сортир? Сортир?» Потому что французского не знала, однако догадывалась, что туалет у них это одежда. Актрисе и показали на дверь. Причем явственно удивились. Она удивилась, что они удивились, а потом удивилась еще больше — когда оказалась на улице. Выяснилось, что по-французски нет такого слова, а есть слово «сорти» — выход.

По правде говоря, известная актриса рассказала эту историю Дронову по телевизору. Но, как бы то ни было, слово «сортир» он с тех пор поставил в разряд неправильных.

Дронов вернулся, допил кофе, позволил себе закурить. Полистал оба меню. Ну и цены. Закрыл, отодвинул на край столика. Взял телефон, потыкал в клавиши, поднес к уху, подержал, отрывисто сказал: «Да, тут. Хорошо, давай».

Опять подскочила официанточка.

— Вы готовы сделать заказ?

— Ко мне, может, подойдут, тогда и закажем, — соврал Дронов. — Оставьте пока.

Девочка улыбнулась.

А симпатичная, подумал вдруг Дронов. Мордочка свеженькая, кругленькая, а на подбородочке ямочка. Наверное, и под коленками тоже ямочки, если сзади смотреть.

Ему представилось, как Одинокий Волк скользит той самой волчьей рысью… тьфу ты, блин, ну просто скользит по лесной тропе. Уверенно так скользит, бесшумно. Сворачивает на другую тропу и оказывается на поляне. А там пацан с девчонкой.

Нет, они же взрослые, так что не пацан с девчонкой, а парень с девушкой. Грибники. Пошли за грибами, да и заблудились. Измотались, отчаялись, а куда идти, не знают. Вторые сутки уже бродят неприкаянно.

Девушка симпатичная, вся в таких вот ямочках, а парень неприятный очень.

Стоп! Не вторые сутки, это чушь какая-то, да и девушка была бы уже грязная вся, потная, волосенки сосульками. Парень тоже грязный, но это пусть, он и так козел очевидный, а вот девушка — нет. Грязная, потная…Тьфу. В общем, никакие не вторые сутки, а, скажем, с утра они шастают, а дело-то к вечеру. И девушка все еще свеженькая.

Да, только какие к свиньям грибы? Одинокий Волк скользил же по заснеженной степи вначале. А, ладно…

Так. И, значит, у парня тут башню срывает, и он зачем-то, с ножом в руке, кидается на Одинокого Волка. А тот неуловимым движением уклоняется и успевает поймать дебила этого за руку, в которой нож как раз. За запястье, двумя пальцами. Сжимает легонько — нож и падает в траву. Еще чуток сжимает — уже и сам дебил падает. На колени. Причем белеет весь.

А девушка почему-то даже довольна. Видно, замучил ее этот ублюдок. Заколебал. Не мужчина он.

И девушка, значит, улыбается. И ямочки у нее. Да-да, под коленками тоже.

В общем, Дронов, ну то есть Одинокий Волк, ее спасает. Того дебила надо будет тоже спасти, конечно. Пока непонятно как, но придумается что-нибудь.

А на девушке — жениться. Молоденькая, конечно, но хозяйственная. Подойдет.

Дронов снова проделал операцию с мобильным — ткнул пальцем в клавиатуру, подержал около уха, пошевелил губами. Нашел взглядом эту, с ямочками, махнул рукой. Когда подошла, попросил счет. Пора уже, отогрелся.

Расплатился. Стольник и полтинник бумажками в книжечку сунул, и еще десятку мелочью сыпанул.

Встал, оделся, вышел. На фальшиво-приветливое администраторшино «до свиданья» холодно кивнул.

На улице с новой силой обдало холодом. Спасибо, хоть фонари зажглись, хотя и тускло как-то. Непорядок, Юрий Михайлович.

Дронов двинулся к метро. Чтобы не потерять набранного тепла, снова перешел на скользящую волчью рысь. Хрен с ней, сказал он себе, рысь так рысь, волчья так волчья!

Спускаясь по обледенелой лестнице, чуть не загремел по ступенькам, чудом устоял на ногах — вероятно, помог магический, хотя и непроизвольный выкрик «Бля!», — на платформе встал в правильном месте, двери подошедшего поезда открылись прямо перед Дроновым, он все тем же охотничьим шагом ворвался в вагон, занял единственное свободное сидячее место и, наконец, расслабился. Угрелся.

Закрыл глаза — ехать было неблизко, — удовлетворенно улыбнулся и сказал себе: «Волчья рысь! И точка, бля!»

Пони

ПОНИ

Без десяти пять.

Света аккуратно спрятала в ящик стола рабочий журнал, положила на одну полку колоды перфокарт, на другую — тоже колоды, но уже завернутые в готовые распечатки. Затем, привстав, дотянулась до забранного фанерой окошка своей диспетчерской и закрыла его на защелку. Сидя она не сумела бы сделать этого — роста не хватало и длины рук.

В юности, не сказать, чтобы совсем далекой, но теперь не такой уж и близкой, Света занималась спортивной гимнастикой. Серьезно занималась, кэмээса получила, даже выиграла однажды краевую спартакиаду на бревне. И фигура ее была для этого дела в самый раз: росту ровно полтора метра, плечи широченные, хотя, конечно, поуже полутора метров, бедра узкие, руки и ноги короткие, но мощные. Грудь уже на излете карьеры выросла, после травмы, а до того — что грудь, что живот, никакой разницы. Плоское все и каменное. Плато Гоби.

Света не знала, да не особо и задумывалась — то ли уродилась такой подходящей к гимнастике, то ли, наоборот, гимнастика подправила ей фигуру. И то, и другое, наверное. А вот характер, прямой и твердый, как то самое бревно, выкован спортом, это точно.

Когда она застегивала молнию на сапоге, в окошко робко постучали.

— Читать не умеете?! — рявкнула Света. — Прием и выдача до без десяти!

— Да не успел… — проблеял голос с той стороны. — Лифт…

— Не мое дело! — отрезала Света, надевая пальтишко.

Травма, да… Ладно, что уж теперь. Спасибо, устроилась почти что в Москве, жилье есть, Васька подрастает, работа несложная, но ответственная — диспетчером вычислительного центра.

Постучится в окошко какой-нибудь вот такой же дятел, математик так называемый, сунет колоду перфокарт, в журнал записать надо, его расписаться заставить, да чтобы разборчиво, да построже. Потом, когда посчитают задачи эти никчемные, — позвонить, вызвать за распечаткой. «Иванова, Петросяна, Аникина, Козыреву — за задачей!» — четко командовала в трубку Света и сразу отключалась, поскольку доводилось иногда слышать, как на том конце провода ее команду повторяли с пояснением: «Овчарка зовет…». Наконец, распечатку выдать, тоже под расписку, — вот и вся работа. Вроде бы просто, но важно, потому что порядок должен быть. И где-где, а в диспетчерской порядок всегда образцовый. И пошли они все — поголовно! — понятно куда.

Математики, тряпки жухлые, ее боятся и не любят. Пятачок у окошка диспетчерской у них прямо с языка не сходит. Хамят им тут, видите ли. Овчарка, понимаете ли. А ты не заикайся, не мямли, орлом будь или хоть соколом, расписание соблюдай, расписывайся четко, а когда и улыбнись, пошутить исхитрись — и не будет к тебе претензий.

Господи, что ж за мужики такие, с отвращением думала Света, входя в проходную и становясь — первой, как всегда, — перед турникетом. Через минуту за ней начала выстраиваться очередь.

Мужики, мужики… Тьфу, ну хоть бы одного нормального…

Ровно в семнадцать часов Света крикнула:

— Открывайте!

­— Без двух, — равнодушно прозвучало из динамика.

— Часы проверять надо! — взбеленилась она. — По «Маяку»! Работнички, чтоб вас!

Очередь загалдела. Динамик сказал: «Да провались ты!», и красная лампочка турникета погасла, а зажглась зеленая.

Света вылетела из дверей проходной, далеко опередив всех остальных. Во-первых, никого не хотела видеть — вот именно, чтоб они все провалились, — а во-вторых, ближайшая электричка на Москву отходила через пятнадцать минут. Двенадцать — добраться быстрым шагом, почти бегом, до станции, две — подняться по лестнице, пройти по мостику над путями и спуститься на платформу, одна — купить билет.

Мощно и часто работая ногами, Света продолжала все дальше отрываться от осточертевших сослуживцев. Медленно, расслабленно, якобы в утомлении от рабочего дня, как все вон те бездельники позади, — это не для нее. Доехать до Москвы, метнуться в универсам за продуктами — тоже еще в очередях стоять, — и обратно. Дома шаром покати, а Васька кушать хочет. Девять лет, растущий организм, к тому же на продленке, известное дело, кормят не фонтан.

Да ей и самой тоже жрать требуется. Так, между прочим.

И не только жрать. Тоже между прочим. Но этого в универсаме не купишь.

Эх, мужское плечо… Прислониться бы, только где его возьмешь, при такой-то жизни? Тут бы хоть на часок мужика заиметь, ужас ведь до чего хочется. Но только — настоящего. Со всякими убогими, которых кругом пруд пруди, с ними-то какие бы проблемы, но это же — себя не уважать.

А Света себя уважала.

Нету настоящих мужиков, ну почти что нету. То ли дело в те годы в спорте. Вот тогда было все: полная исступленного труда, хорошей ярости, вообще до краев полная жизнь. Команда, с отчаянной взаимоподдержкой и притом с бешеной ревностью друг к другу. Тренировки, сборы, соревнования, поражения, победы, слезы, боль, счастье. И, конечно, Александр Петрович, Саша… Исключительно в мыслях «Саша» — обратиться к тренеру просто по имени в голову прийти не могло.

Ах, какой был мужчина! Повезло ей с первым. И не только ей — всем девчонкам в группе. Нет, никаких, боже упаси, групповых упражнений. Это художественницы пусть вгрупповую... А если серьезно, то партбилета жалко. За разврат-то партия наказывала беспощадно.

Вот никакого разврата и не было. Все чинно и скромно, и все всё знали, и ревновали друг к другу, не без этого, но — принимали. Потому что одна семья. И потому что тренера любили, как… как бога, что ли. Ну, и он их всех любил, само собой.

И еще потому принимали, что — нужно.

Здоровая половая жизнь, объяснял Александр Петрович, повышает спортивные результаты. У женщин. У мужчин не повышает, а у женщин очень даже. И строго добавлял: неопровержимый научный факт, поняла?

Не бойся, девочка, говорил он в тот первый раз. Не стесняйся, говорил он позже, это не только полезно, но и приятно. И вот так… И вот так тоже… И вот этак… Умница, девочка моя. Ну, одевайся, иди.

Приохотил, что уж там. Кому как, а Свете нравилось. Очень-очень. И по этой части тоже научилась у тренера многому.

Да, славные были годы.

Впрочем, одернула себя Света, нечего сопли распускать. Ну, голеностоп. Ну, грудь вылезла откуда-то, прямо вымя какое-то, торчмя торчащее. Сальто уже не крутанешь, со стороны смотреть на такие пируэты тошно, и вообще. Ну, конец карьеры. Так некоторым гораздо меньше повезло: и с брусьев головой об пол, и в шпагат на бревне, да мимо. Брррр…

Нет, не о чем жалеть, убеждала себя Света. Благодаря — можно так сказать — обрыву карьеры она все-таки и замуж вышла, да за москвича. И Ваську родила.

Москвич, правда, оказался липовым — не из Москвы никакой, а из Подмосковья, пусть и недальнего. И вообще козлом оказался. Во всех отношениях, кроме интимного. В смысле, что в этом отношении любой козел ему сто очков дал бы.

Зато при двухкомнатной квартире. Развелись, разменяли на однушку и комнату, и шел бы он куда подальше. Алименты платил бы, вот и ладно.

Ваську рожала кесаревым — таз узковат, — но это тоже к лучшему: ничего у нее не порвалось, не растянулось, а способности к этому делу даже улучшились. Да ведь еще и гибкость профессиональная, и сила мышц, причем буквально всех, включая заповедные!

Эх, знали бы эти уроды, какую мастерицу упускают. Один только Фёдорыч мог бы оценить, только где ему. Такой же засранец, как все, даром, что начальник. Отказать начальнику Света как-то и помыслить не могла — дисциплина есть дисциплина, — но правда же, упырь натуральный. Выпивши почти всегда, слабый, дряблый весь какой-то, да и стоит у него плохо. Вообще-то, было бы там чему стоять… Так что толку от Фёдорыча нуль.

А хочется. Порой так, что хоть кричи. Мастурбация — она, конечно, помогает, но только физиологически. А морально — наоборот. Чем больше, говоря русским языком, дрочишь, тем хуже. Совсем погано делается, всех бы поубивала.

Мужики, мужики, додумывала Света, резво взбегая по лестнице над платформой. Хуже баб. Всего только трое нормальных и есть на ее горизонте. Один, Аркадий, с нее ростом, говорят, что половой гигант — это бывает, весь в корень ушел. Ее, Свету, не шугается, чего ему шугаться, тоже ведь начальник, хотя и небольшой. Так и говорит: я мелкий начальник. С юмором мужчинка. Правда, зануда, но это бы не страшно, вот только на Свету внимания не обращает. Наверно, ему, карлику, высокие нравятся.

Впрочем, ей тоже крупные по душе. Вот как второй и третий.

Второй — Боря Аникин. Из этих он, из математиков, но расписывается всегда разборчиво, никого, кажется, особо не боится, улыбается обаятельно. Все бы хорошо, одно плохо — смотрит сквозь. Такой не от мира сего. Одни задачи у него на уме. Девки-операторы из смен на БЭСМе — а там настоящие красотки есть, причем вполне на все готовые, бляди, короче, — его и так, и этак, выходи, мол, Борька, в ночь, уж посчитаешь от души. В четвертой смене они особенно бойкие… Нет, не реагирует Боря.

Третий — вообще мечта. Военпред. Слава Пересвитченко, майор. М-м… Чуть ли не два метра, выправка гвардейская, волосы густые, брови черные. Сам бравый, сильный, веселый. Вот в ком ни страха нет, вот кто не блеет, не заикается, не пасует. И не только потому, что задач он никаких не считает и вообще отношения к вычислительному центру не имеет. Нет, просто — вот такой мужик. Настоящий.

А отношение, пожалуй, все-таки имеет: как раз к четвертой смене, бывает, на ночь в гости заглядывает. Вроде как дежурит он ночью по военпредству и, значит, заглядывает. Ага, дежурит… Девки рассказывали — прямо за шкафами БЭСМа. На паре ватников, чтобы помягче дежурилось.

Женатый, конечно, и бабник редкий, но это преодолимо. Зацепить бы, а там уж она расстарается: позабудет Славочка и жену, и операторов четвертой смены, и кого угодно. Вот только как его зацепишь?

Света ссыпалась по лестнице на платформу, устремилась к билетной кассе. Электричка уже подходила, ее фары — или они прожекторами называются? — уже взрезáли полотно, уже слышался нарастающий гул. Сейчас покажется из-за поворота. Ничего, еще секунд сорок есть.

— Один до «Ждановской», — почти не нагибаясь, крикнула Света в окошко кассы и сунула туда рубль.

— Без сдачи давайте! — сварливо ответили из окошка. — Где я на вас мелочи наберу, рожаю я ее, что ли?

Электричка между тем уже скрежетала тормозами.

— Билет давайте и сдачу! — рявкнула Света. — Не мое дело, где вы мелочь наберете!

— Вот же ж бестолочь! — возмутилась стерва-кассирша. — Говорю: нету мелочи! Вас много, а я одна! И нечего тут орать! На мужа своего ори!

Света аж задохнулась.

— Овчарка! ­— яростно бросила она в окошко и осеклась. Это что же, я — такая же в моем окошке?! Ну нет, я-то по делу, а эта…

Из кассы все неслись истеричные визги. Черт с ней, решила Света, без билета поеду. Она еще крикнула в окошко: «Дура старая!» — всего-то одно мгновение потратила. Но как раз его, этого мгновения, и не хватило. Двери вагона с шипением закрылись перед Светой, электричка дернулась и отчалила.

Следующая — через двенадцать минут. Всегда переполненная. И сотруднички сейчас подтянутся. И в универсаме дольше в очередях стоять придется. И вообще.

Светины нервы не выдержали. Вся ее броня вдруг оказалась как будто бумажной. Все заклинания — у меня все хорошо, вот еще бы мужика для полного счастья, а так все даже очень хорошо, — увиделись жалкими и постыдными.

Еле сдерживаясь, Света отошла к перилам, отделявшим платформу от грязного темного снега улицы, неожиданно для себя ссутулилась — и заплакала.

Она плакала беззвучно, только, наверное, плечи выдавали, подрагивая. Господи, билась в голове единственная мысль, господи, что ж за жизнь такая?!

Большая ладонь легла ей на плечо.

— Ты чего? — спросил кто-то.

Знакомый голос. Света перестала плакать и замерла. Пересвитченко. Ох, позор какой…

— А я по лестнице спускаюсь, — сказал майор, — слышу, шумят у кассы, лаются. Пригляделся, а это ты. Забавно, да. Роли поменялись. И как оно тебе — с этой стороны окошка? Да ладно, Светлан, я ж по-доброму, не высверкивай, а то боюсь-боюсь.

Он засмеялся и легонько сжал Светино плечо.

Света почувствовала тянущую тяжесть внизу живота, между ног стало тепло и влажно. Она резко повернулась к Пересвитченко и уткнулась лицом в его грудь.

— Ну-ну, — майор похлопал ее по спине. — Ты давай, соберись. Ничего страшного, бывает.

— Устала, — глухо сказала Света. — Как лошадь устала.

Военпред снова засмеялся:

— Эх, зверюшка! То тебя овчаркой называют, то сама себя — лошадью… Какая ж ты лошадь? Разве что пони… Ну ладно, будь здорова, мне к первому вагону, сейчас супруга подойдет. Бывай.

Он аккуратно отстранился, подмигнул ей и пошел по платформе.

Безнадежно, сказала себе Света. И больше ни о чем, кроме насущного, думать не стала. До самой ночи.

А ночью, когда накормленный, обруганный, обласканный, в общем, обихоженный Васька уснул, она легла и сама, погасила свет, снова задумалась. Может, все еще устроится. Он все-таки хорошо с ней поговорил. Насмешливо, но хорошо. Даже подмигнул. И назвал — пони. Ласково так.

Мастурбируя, она воображала, что не одна. Что ее — да, ее! — Слава с ней. Время от времени наплывали воспоминания о тренере, и образы двух мужчин сливались в один.

Кончив, Света повернулась набок, хотела было заплакать — но удержалась.

Может, хоть что-нибудь да сбудется.

Царица

ЦАРИЦА

Есть женщины в русских селеньях

Поскользнувшись на заляпанной грязью ступеньке, Ольга Ивановна едва не выпала из автобуса. Но удержалась, благополучно выбралась на тротуар и заторопилась домой. Сумки от­тягивали руки, ноги болели, особенно правая, так что по-настоящему быстро идти не получалось. Но все-таки она старалась.

Да, не молодая. Не старая, конечно, — сорок два в наше время не возраст. Поизно­силась, вот что...

В зеркало Ольга уже много лет заглядывала только, чтобы прибрать волосы, ставшие тонкими и ломкими. Пакля, а не волосы. То ли дело в молодости — это были во­лосы! Тяжелая пепельно-русая грива, мужики заглядывались, подружки завидовали. А к этим волосам — большие серые глаза под тонкими бровями, точеный нос, высокие скулы, неяркие, но в меру пухлые губы, твердый подбородок; а к этому лицу — осанка как у балерины, тонкая талия, сильные бедра, крепкие, красивые ноги… Русская красавица, аутентичный образец, как говорила классная руководительница Елена Гри­горьевна. В школе Ольгу так и называли — Царица. Фамилия, конечно, влияла — была она тогда Царькова. Но не только фамилия, нет.

Эх, где это все?..

Поскорее бы домой, да чтоб дома без шума, без скандала, без хлопот лишних. Ус­тала. Сесть перед телевизором, посмотреть, ни о чем не думая, «Кривое зеркало», а уж потом — сготовить, Сережку накормить, ну уж и Василия, если, конечно, домой придет и если ужинать станет. Посуду перемыть, простирнуть того-сего, в квартире убраться — и все, можно спать. Мертвым сном. До полседьмого.

Да, хорошо бы успеть. Петросяна Ольга уважала. «Аншлаг» — так, не очень, Ре­гина эта ее раздражала. А «Камеди клаб» — вообще не любила. Кривляются, ржут без причины…

А вот успеет или нет — это зависело от того, где сейчас находится Василий. Обычно он по вечерам сидит изваянием на одной из двух скамеек — либо около своего подъезда, либо около соседнего. С утра нажрется, днем проспится — и снова выходит. Как на работу. У соседей деньги клянчит. Дай, мол, стольник, с получки отдам. Ну хоть полтинник дай, отдам же с получки. Все знают, что никакой получки у Василия давно уж не бывает, и не отдаст он никогда ни копейки. А некоторые все ж дают, чтоб только от­вязаться. Стыдно перед людьми…

Насшибает — и в ближний магазин, а там ему продавщица Люська вынесет бутылку паленой, в газету завернутую… Так и живет муженек. «На работу» ходит в гаражи. Там армяне авторемонт держат, нелегальный, наверное, вот Василий и ходит — вроде как помочь, подержать что-нибудь, больше-то ему не доверяют. А ведь раньше классный шофер был. Да и не только шофер, а вообще мужик классный. Высочен­ный, широкоплечий, сильный. И по характеру — самостоятельный, не боялся ни черта, прямо бесшабашный.

А потом, мало-помалу — покатился… Прав лишился, устроился слесарем в авто­сервис, так и оттуда выгнали. Пьяницы, сказали, не нужны, да еще на руку нечистые.

А армяне — то ли скандалов не хотят, то ли еще что — не гонят. Подержит Васи­лий ключ какой-нибудь, посуетится, совет даст никому не нужный — ему рублей пятьдесят или даже сто. Вот на маленькую и заработал. А то, глядишь, в тех же га­ражах из соседей кто-нибудь нальет.

Выгнать бы его, пусть вон к матери переезжает, в Солнцево. Жить-то куда как легче станет. Нельзя, пропадет ведь… Хоть сантехником устроился бы, в ЖЭК, что ли. Все какая-никакая, а работа, какие-никакие, а деньги. Правда, вымогать с жильцов станет, а то и прямо воровать… А что заработает, то и пропьет…

Ничего не поделаешь. Ладно, сдюжу, сказала себе Ольга, силы есть пока еще. Се­режку бы только успеть поднять. Денег вот не хватает, надо все-таки гараж сдать. Машины-то уж давно нет, разбил ее Василий полтора года назад. Разбил, на запчасти продал за тысячу, которую, конечно же, пропил. Ольге только сто рублей дал, и на том, как говорится, спасибо.

А гараж можно, наверное, тысяч за пять сдать. Ну хоть за четыре, все подспорье, и немалое.

Так, на скамейке у подъезда Василия нет. Значит — у соседнего. И слава Богу, не будет у нее деньги выпрашивать. Успела, стало быть, на Петросяна.

Ольга вошла в подъезд, вызвала лифт, поднялась на свой тринадцатый этаж, от­крыла дверь в квартиру. В нос сразу ударил тяжелый запах. Так и есть, мужнина тело­грейка тут, в прихожей, на полу валяется. Это как понимать? А Сережки, наоборот, нету. Ну, это как раз не загадка: с пацанами баклуши бьет, на семнадцатом этаже или, может, на восьмом. Интересно, уроки-то хоть сделал?

Ольга разделась, сунула ноги в разношенные шлепанцы, отнесла сумки на кухню и прошла в большую комнату. Василий, одетый, в грязных стоптанных ботинках, разу­меется, пьяный, лежал, похрапывая, на расхристанной кровати, и было ясно, что он ус­пел настрелять денег еще до прихода жены. Чтобы это понять, не требовалось даже видеть то, что Ольга увидела не сразу: пятисотенная бумажка, три сотенные и не­сколько полтинных валялись на полу около кровати, очевидно, выпав из кармана брюк.

— Господи, — простонала Ольга, — это-то откуда?

Ей стало страшно. Ограбил, что ль, кого? С него станется… И так жизнь не в радость, так теперь милицию жди, и от соседей совсем уж позор. А Сережке-то как?..

А может, не ограбил? Может… нашел? заработал? Ох, вряд ли…

— Вася, Вася, — позвала Ольга.

Василий что-то промычал и отвернулся к стене.

— Вася, проснись! Снова напился? Где деньги взял, Вася, а Вася? — Ольга трясла мужа за плечо, потом попыталась перевалить его на спину, но где там… Ел Василий в последние годы совсем мало, видать, доставало ему калорий, какие в водке есть, но все равно тяжел был. Кость такая, плотная кость.

Ничего не получалось. Ольга, некстати подумав, что «Кривое зеркало» ей нынче улыбнулось, заплакала и побежала на кухню. Набрала в стакан воды, вернулась в ком­нату, склонилась над Василием и прыснула ему в лицо, на поросшую седой щетиной левую щеку.

Не сразу, но подействовало. Василий неразборчиво выругался, повернулся на спину, открыл глаза и тупо посмотрел на жену.

— Сукабля… — просипел он. — Чо те? Чо плюешься? Щас вот угандошу в лобеш­ник…

— Я тебе угандошу! — плачущим голосом закричала Ольга. — Я тебе угандошу, ирод прокля­тый! Только тронь, горло ночью перережу! Гад ползучий!

Василий опять завел было глаза, но Ольга выплеснула ему в лицо остаток воды, проворно подняла с пола деньги и закричала еще пронзительнее:

— Говори, откуда деньги? У кого украл?

Василий, борясь со сном, пробормотал:

— Дура, блядь… Украл… Дура сраная… Гараж я сдал, поняла?

— Гараж сдал?… Кому? За сколько? Да что ж за наказание на мою голову?!

— Этому, сука, как его… ну его нах, чо ты прилипла, манда тупая? Иинахх, дура толстожопая, дай поспать, устал я…

Он снова повернулся лицом к стене и захрапел.

Ну, слава тебе Господи, подумала Ольга, хоть не украл и не зашиб никого. Пла­кать она перестала, однако, если подумать, хорошего было мало — надежда по-нормаль­ному сдать гараж таяла.

Зазвонил телефон. Кого еще черт несет?

— Слушаю, — глухо сказала Ольга в трубку.

— Ольчик, привет, это я, — раздался голос Ирки, подруги и соседки. — Давай поку­рим, а? Угощаю.

— Давай, — вздохнула Ольга. — У тебя на этаже.

Перекурить сейчас было в самый раз.

С Иркой они дружили с детства: учились в одном классе, да и жили в одном подъ­езде, только Ольга — на тринадцатом этаже, а Ирка — на шестнадцатом. Жизнь у Ирки сложилась получше, чем у Ольги, — и муж нормальный, и работа непыльная с неплохой зарплатой, и детей двое, всегда прилично одетых, и вообще…

Ирка уже ждала ее около лифта. С площадки этажом выше доносилось бряканье гитары и голоса подростков. Точно, и Сережкин голос вроде бы слышен.

Ирка, в джинсиках и свитере — все в обтяжечку, — с модной короткой стрижкой, протянула Ольге тонкую сигарету и щелкнула зажигалкой.

— Ну и видос у тебя, — заметила она, выпустив струйку дыма. — Не виделись — сколько, недели две? — я уж и отвыкла от тебя. Оль, ты бы все-таки хоть чуток за со­бой следила.

— Да что видос-то? — возразила Ольга. — Обыкновенный…

— Вот именно, что обыкновенный, — с напором сказала Ирка. — Ты посмотри на себя: кожа дряблая какая-то, волосы — даже и не говорю, ужас один, талии нет, сиськи до пупа, задница обвисла, ноги отекшие. Кошмар! А что это за кофта, а? Оль, ну вспомни, в школе я с тобой рядом вообще никто была. А сейчас? Что ж ты с собой дела­ешь? Это все урод твой, так решаться же на что-то надо. Ну зачем он тебе, можешь объяснить? У него и не стоит давно, уверена, так что и там у тебя паутиной все за­росло…

— Решаться, — вполголоса откликнулась Ольга. — На что ж мне решаться, мне бы Сережку поднять…

— Тьфу ты, вот же ты дура! — повысила голос Ирка. — И как, скажи, пожалуйста, ты его с этим уродом поднимать собираешься? Ишачишь шваброй своей на двух рабо­тах, старухой стала в сорок лет, получаешь — это не деньги, это слезы, на Сережку ни сил, ни времени у тебя не остается, а он на папашу глядит — а чего, нормально! Учиться не надо, работать не надо, сшибай по мелочи у соседей да пьянствуй по-черному. Ничего, баба вытянет! Урод захребетный, а ты дура и еще раз дура! Кормишь его, обстирыва­ешь…

— Да вы что ж, сговорились? — обреченно сказала Ольга. — И он мне «дура тол­стожопая», и ты туда же!

К ее горлу подкатил ком, в голосе опять зазвучали слезы.

— Он тебе?! — возмутилась Ирка. — Да он вообще молчал бы, урод уродский! Да ты хоть знаешь, где он сегодня деньги взял, чтоб пропить?

— Знаю, — сказала Ольга. — Гараж он сдал. Только не говорит кому и за сколько. А что он меня объедает, это ты, Ирка, не права, — торопливо вставила она, — он и не ест почти. Вот Сережке, тому много надо, растет же, и одевать-обувать его надо, как же мне не работать-то на двух работах, я б и на трех работала, только Сережку тогда совсем заброшу, а надо ведь…

— Погоди, Ольчик, не части, — прервала ее Ирка. — Гараж он сдал Прохоренке, зна­ешь его? Ну, Виталий, из второго подъезда, такой в очках, симпатичный, на «Ниссане» ез­дит. За трешку в месяц. Я как раз с Лариком возвращалась, он там, у подъезда, унюхал что-то, долго нюхал, так что вся сделка, можно сказать, при мне произошла. За две штуки, поняла? Нет таких цен, хоть лопни, а ему-то, уроду, по барабану! А ты дура и есть, что терпишь!

— За две? — растерянно проговорила Ольга. — Я-то думала за пять сдать, а он — за две…

— Ну, пять — это ты, положим, махнула, — сказала Ирка. — А четыре, это реально. Вполне. Только тебе-то что? Он эти две все равно пропьет…

Постояли, помолчали. Потом Ирка сказала:

— А насчет Сережки — вот послушай меня. Ты его, может, и поднимешь. Школу кое-как окончит, в армию пойдет, если, конечно, в тюрьму не загремит. Ага-ага, что ты на меня уставилась? Ты его компанию видела? Вот то-то. Ну, предположим, обойдется. Отслужит. Может, и там обойдется, почки не отобьют или что там… А дальше? Как папаша? Оль, заниматься надо сыном, за-ни-мать-ся, а не просто кормить-одевать!

Она затянулась, резко выдохнула и тихо спросила:

— Вот скажи мне, подруга дорогая, чего ты хочешь? Так, по-крупному. Так и бу­дешь все терпеть? На себе крест поставила, сына, того и гляди, потеряешь… Чего ради? Почему ты его, урода твоего, не прогонишь раз и навсегда?

— Чего хочу? — переспросила Ольга. — Сережку поднять хочу. Ничего больше не хочу.

Она аккуратно положила сигарету в консервную банку, стоявшую на батарее, и добавила:

— Нет, еще хочу. Чтобы этот ­— сдох, наконец. А пока жив, тянуть буду. Пропадет он без меня. Я, может, сама виновата: не уследила. Он ведь раньше хороший был…

— Хороший… Жлоб он всегда был, — ответила Ирка. — Ну тебя, живи как знаешь. А насчет гаража — я тебе, значит, рассказала.

— Спасибо, — сказала Ольга. — Ну, пойду, надо еще Сережку покормить. Пока.

Ирка ушла к себе, а Ольга выглянула на лестницу и крикнула сквозь шум:

— Сергей!

Секунд через тридцать Сережка неторопливо спустился на полмарша и угрюмо спросил:

— Чего?

— Ты уроки сделал? И ужинать иди!

— Нам не задавали, — ответил Сережка. — Ужинать потом буду, сейчас не хочу. Оставь на кухне, я тут пока.

— Серый, твоюматьблянах! — заорал кто-то невидимый. — Сколько тебя ждать, бля?

Раздался звон разбитого стекла, заржало несколько голосов, среди них два или три девчоночьих.

— Да иду, иду! — закричал Сережка и, не глядя на мать, кинулся вверх.

Ольга вздохнула и отправилась домой.

Василий по-прежнему спал. Ольга стала готовить ужин, размышляя тем време­нем, что очкастый Виталий поступил нечестно. Он ведь наверняка знает, сколько нынче стоит снять гараж. Надо будет к нему сходить и поговорить. На этот-то месяц уж ладно, а со следующего, скажет она, четыре с половиной платите. А то съезжайте, я дру­гому сдам. А он скажет, я, мол, не у вас снимал, Ольга Ивановна, а у мужа вашего. А я ему скажу, совести у вас нет, Виталий, не знаю как вас по отчеству, обманули вы Васи­лия, вот что. А он мне…

Что-то нескладно выходило. Ладно, решила Ольга, утро вечера мудренее, завтра додумаю да и поговорю. Все равно сегодня уже сил никаких нет.

Она поела немного, выпила стакан жидкого чаю, перемыла посуду, оставила Се­режке ужин под салфеткой, убралась на кухне, в прихожей и в Сережкиной комнате, подстирнула по мелочи.

Посмотрела на часы. «Кривое зеркало» давно закончилось. Можно «Дом-2» по­смотреть, только телевизор-то — в большой комнате, а там Василий храпит, и дух там тя­желый.

Она вытащила из кладовки раскладушку, поставила ее в прихожей, постелила, принесла будильник, проверила — все правильно, на полседьмого, — и легла спать.

Спала, как всегда, без сновидений.

Ноготь

Ноготь

Вот может мне кто-нибудь объяснить, для чего человеку ногти? Ну то есть на руках — еще понятно: занозу, допустим, зацепить, в носу поковырять (святое дело!), почесаться, в конце концов. Эстетика опять же, не стану отрицать. Хотя как вспомню эстетику эту… пурпурную… сантиметра три длиной, не меньше… и костяной стук по клавиатуре, с утра до вечера, кроме перерывов на макияж, чай и треп по телефону, не считая обеда… аж содрогаюсь... А уж той же эстетикой — да через всю щеку, сверху вниз, от всего юного горячего сердца… больно, между прочим… и следы остаются… дома потом скандал безобразный, чуть не до развода…

Ну да ладно. Как бы то ни было, на руках ногти в основном функциональны и даже приятны на вид. Иногда.

А вот на ногах — это чистый атавизм, ей-богу. Толку ноль, даже меньше. Красоты столько же. Гораздо изящнее смотрелись бы этакие цилиндрики ровненькие. Имею в виду, конечно, на женских ногах. На мужские-то мне смотреть по-любому тошно.

И вред от ногтей этих случается просто нереальный. Бывает, что прямо-таки до разрушения старой мужской дружбы доходит, не говоря уж о распаде семьи.

Взять, например, Владика: приспичило ему шкаф перетащить из одного угла спальни в другой. А из того в этот, наоборот, трюмо передвинуть. С каких пирогов Владику такое приспичило, да еще в воскресенье, — это у него спрашивать не стоит. Это лучше у Галки спросить, у жены Владикиной. Она легко и охотно объяснит, что дизайн интерьера спальни у них безнадежно убогий, что по уму тут вообще все надо местами поменять, а заодно и любимую Галкину картину с красными маками (кисти неизвестного художника с Крымской набережной) на противоположную стену перевесить, а на ее место отретушированный фотопортрет Галкиной мамы присобачить, только повыше, повыше, говорю же, повыше, а люстру снять, и соорудить потолок подвесной, а в него девять лампочек ввернуть, а еще… В общем, только втянись.

Договорились, короче, обойтись пока малым — переменой мест слагаемых, то бишь шкафа с трюмо. Ну, хоть так, сказала Галка. По крайней мере, добавила она, шкаф, как доминанта интерьера, встанет на нужном месте. Доминанта, усмехнулся довольный Владик. На двенадцати квадратах, ага. Ладно, переставлю, только это будет на сегодня все.

Он рассчитывал потом спокойно пивком оттянуться.

Только ламинат не поцарапай, предупредила Галка и отправилась в гостиную, «Квартирный вопрос» смотреть. Или «Ремонт своими руками», что ли.

С трюмо Владик справился играючи. Даже разбирать не стал — поднатужился, да и вынес в коридор. Место для доминанты интерьера освободилось.

Владик, как нормальный мужик, перекурил это дело на кухне, потом вернулся в спальню и принялся за шкаф. Побросав его содержимое на кровать — чума, сколько барахла, подумал он, и ведь, что характерно, моего, дай бог, пятая часть, — он приступил к разборке. Говно вопрос — четыре винта открутить, и верхняя часть снимается, а она не тяжелая. Да и нижняя вполне подъемная. Однако дело застопорилось — что-то там в резьбовой паре намертво заело. И в другой тоже. Владик поколупался немного, плюнул и решил обойтись.

Он еще раз перекурил, скинул тапочки, сунул босые ноги во вьетнамки, в которых обычно мусор выносил, — вьетнамки резиновые, у них трение больше, — прислушался к «Квартирному вопросу» — вроде, довольно громко, — обхватил, как мог, нижнюю часть шкафа, напрягся и потянул. Шкаф с громким противным скрипом стронулся с места. В этот же момент из гостиной заверещала Галка:

— Ламинат! Говорила же!

Она примчалась в спальню и возмущенно затараторила, словно птица, у которой гнездо разоряют. Причем довольно агрессивная птица.

— Ладно, ладно… — пропыхтел Владик. — Не разбирается он… Подумать надо…

Он снова двинулся на кухню — перекурить. По пути покосился на холодильник — пиво, холодненькое, вожделенное…

Как всегда, сигарета помогла. Вот же он, выход-то! Андрюху позвать! Ему ж только свистни — так ради того, чтобы мебель подвигать, он даже лифта дожидаться не станет, прискачет по загаженной лестнице через три ступеньки, благо живет всего двумя этажами ниже. Ох, любит Андрюха помочь-посуетиться, особенно покомандовать в процессе: «Заноси! Правее! Что ж ты, черт косорукий! Давай, давай, вот так!» Одно плохо — пердит при этом почти непрерывно, точно движок с разрегулированным карбюратором. Плюс по жизни ноги у Андрюхи… того… воняют. Как разуется — хоть противогаз надевай. Ну, да делать нечего. Больше-то все равно никого сейчас не найдешь. А пива — почти невыносимо хочется.

Андрюха, и правда, как будто ждал Владикова звонка. Через полторы минуты он уже стоял в прихожей друга — коренастый, широкий, в застиранной футболке, в трениках с отвисшими коленками, заправленных в страшноватого вида носки, и в разлапистых штиблетах.

— Да не разувайся, — сказал было Владик, но не успел.

Резко пахнýло ногами. Или носками. Галка выглянула из гостиной, повела носом, буркнула что-то в ответ на жизнерадостное Андрюхино приветствие и скрылась.

Оставляя на ламинате влажные следы, Андрюха прошлепал в спальню, посмотрел на шкаф и провозгласил:

— Этот, что ль, Анатольич? Да мы ж его враз… Ты давай-ка берись вон там! Раз-два, приподняли! Да не так, корова ты! Во, теперь правильно! Ну, понесли потихоньку!

И от души пернул.

В дверном проеме нарисовалась Галка. Она дышала через рот, но терпела. И бдила, готовая ринуться на защиту ламината, со всей очевидностью стоявшего в системе ценностей гораздо выше, чем воздух.

— Давай, давай! — азартно покрикивал Андрюха, попердывая в такт словам. — Теперь разворачивайся! Да не через левое плечо, мудень, извини, Гал, через правое давай! Опускаем полегоньку! Перехватывай!

Начали перехватывать, и в этот момент кого-то из них качнуло. Кого — теперь уж не установить. Да и не важно это. Важно то, что тяжеленький все-таки шкаф мотнулся в сторону Владика и въехал ему в большой палец правой ноги. Ноготь сорвало, хлынула кровь.

— Уауууу! — взвыл Владик, бросив свою сторону.

— Чо такое? — удивился Андрюха, удерживая свою.

— Ламинат! — завизжала Галка.

Владик допрыгал на левой ноге до кровати, сел на кучу одежды и, держа правую ногу на весу, уставился на изувеченный палец. Ноготь снесло не совсем — он держался у самого основания, торча так, как будто рос не вдоль пальца, а под прямым углом к нему. Кровь лилась довольно шустро.

— Пятен насажаешь! — закричала Галка. — Кровь не смывается! Куда ты сел?! Ты на мой выходной костюм сел! Господи, что за уроды на мою голову?!

— Кровь… — прокряхтел Владик. — Бинт принеси, дура…

Галка метнулась в ванную, вернулась с влажной половой тряпкой и принялась тереть пол, приговаривая плачущим голосом:

— Пятна… испортили ламинат, идиоты безрукие… что вот теперь делать?..

— Да бинт же принеси! — заорал Владик.

— Да пошел ты… — пробормотала Галка.

Андрюха, продолжавший держать свою сторону шкафа и смотревший, раскрыв рот, на происходящее, очнулся, издал заключительный пук, аккуратно поставил шкаф на пол и не спеша подошел к Владику. Присев на корточки и внимательно поглядев на палец друга, он изрек:

— Ты, Владька, сам виноват. Нечего тяжести босиком таскать. В носках надо. Вот как я, смотри.

— Да иди ты в жопу со своими носками… — выдавил из себя Владик. — Из-за тебя все, из-за козла…

— Да иди ты к чертовой матери со своими носками! — одновременно с мужем крикнула Галка. — Провонял тут всю квартиру, козлина!

— Я козел?! — поразился Андрюха. — Я же еще и виноват?! Я что, напрашивался шкафы ваши двигать?! Сами вы козлы!

— Галина!!! — взревел Владик. — Бинт!!!

— Не ори на меня, уродина!!! Ничего сделать не может, скотина!!! Никакого толку от мужа, что есть мужик в доме, что нету!!! Жрать да срать только может!!! Да пиво сосать!!! Хоть в постели бы толк был, так тоже нет!!! — Галка почти плакала. — Орет еще!!! А ты что стоишь, глазами хлопаешь, пердила?!

— Ну, ты и сука! — сказал Андрюха.

— Ты что мою жену оскорбляешь? — зловеще спросил Владик. — А ну, пшолнах!

Андрюха саркастически улыбнулся.

— Ты, Владислав, гандон, чмо и пидорас, понял? Жену он защищает… А кто мне на той неделе на нее жаловался? Под пиво, не помнишь? Живу, мол, со стервой этой фригидной, мучаюсь… Скажи спасибо, что раненый, а то б порвал бы тебя к хренам собачьим… И ты, Галина, тоже гадина та еще… Знать вас не хочу!

Он смачно плюнул, повернулся и пошел прочь.

— Я фригидная?! — ахнула Галка, выпрямившись и вытаращившись на мужа. — Скажи, пожалуйста! Дебил импотентный! Еще с паразитами всякими меня обсуждает! Знать тебя не хочу! — повторила она Андрюхины слова и, рыдая, повалилась ничком на пол.

Владик, переполненный яростью, поднялся, пнул жену окровавленной ногой, зацепил при этом полуоторванный ноготь, ахнул, зашипел, проковылял, безжалостно оставляя кровавые следы, на кухню, нашел на дальней полочке старый, заскорузлый бинт и кое-как перевязал палец. Затем рывком открыл холодильник, вытащил оттуда полуторалитровую бутылку «Охоты крепкой», отвинтил колпачок, сделал хороший глоток (ух, наконец-то!) и похромал на выход.

— Дура позорная! — крикнул он Галке. — Нашла кому верить! Стерва! Ну и делай тут сама что хочешь!

Сунул ноги в сандалии и вышел из квартиры — на воздух, скорее, скорее из этой удушливой атмосферы! Пиво, естественно, прихватил с собой.

…Он вернулся домой часа через четыре, пьяноватый и остывший. Палец побаливал, но — терпимо. Владик даже почти не хромал. Вот на душе было хуже. Паскудно там было.

Он заглянул в спальню — Галка лежала в постели, накрывшись с головой. Как мертвая. Все драгоценное барахло она просто сбросила на пол. Пятна на полу, кстати, остались.

Владик тихо прошел в ванную, принял душ, почистил зубы и, благоухая, вернулся в спальню. Нырнул под одеяло. Обнял жену.

— Он правда врал? — спросила Галка сдавленным шепотом.

— Конечно, врал, — тоже шепотом ответил Владик. — А ты зачем про меня так? Импотентом обозвала…

— Нервы, — объяснила Галка.

— Вот я тебе сейчас покажу импотента… — посулил Владик, пытаясь добраться до Галкиной груди.

— Не сейчас, — ответила она. — Я сейчас не смогу. Давай ночью. И пивом от тебя несет.

— Ладно, — прошептал Владик. — Ты поспи пока. А я тут все уберу. А ламинат отмывается, ты не переживай.

— Да черт с ним, — сонно сказала Галка.

…Ни вечером, ни ночью у них тоже ничего не получилось. Все-таки осадок остался, и мешало это катастрофически. Хотя ламинат действительно отмылся, а шкаф твердо встал на свое доминантное место. И вещи все в нем угнездились.

И потом, позже — никуда не делся этот самый осадок. Что ж, прожили так еще с год, да и разошлись.

И с Андрюхой дружба у Владика не восстановилась. Даже здороваться перестали.

Вот, казалось бы — ноготь. А сколько вреда от него!

Правда, с другой стороны поглядеть — может, оно и к лучшему?