Последний рейс

Глава 1

Осень в тот год стояла долгая и сырая. С середины сентября над рекой по утрам висели туманы, такие густые, что противоположный берег вовсе пропадал из виду. Только часам к десяти, когда слабое солнце всё-таки пробивалось сквозь белую муть, из неё сперва выступали мокрые вершины ветел, потом песчаная коса, а после и весь заречный край. Пахло прелым листом и горьким дымом: где-то за огородами жгли ботву.

В молодости Тимофей Кузьмич осень не жаловал. Время скучное: урожай убран, а до снега и саней ещё далеко. Только на седьмом десятке он полюбил этот жёлтый, прощальный свет над берегами и тишину над засыпающей водой — время, когда птица уже улетела, а лёд ещё не встал.

Паром через реку ходил испокон веку. Тимофей Кузьмич принял его от отца тридцать восемь лет назад, в тот самый год, когда женился на Марье. С тех пор и шла его служба: летом возил дачников с вёдрами клубники, осенью мужиков с картошкой. Зимой, когда река вставала, паром всей деревней вытаскивали на берег и укрывали брезентом, а по весне спускали снова. Тимофей Кузьмич, стоя по колено в ледяной жиже, каждый раз крестился и говорил одно и то же:

— Ну, здравствуй, кормилец.

Нынешней осенью паром вытащат на берег в последний раз. Спускать по весне будет уже незачем.

В полутора верстах ниже по течению за одно лето вырос мост. Настоящая громадина из серого бетона, со стальными пролётами и электрическими фонарями, каких в их краях отродясь не видывали. По нему уже пустили автобус. Бабы, что прежде спешили с корзинами к паромному причалу, теперь шли по обочине к новой остановке и на старую переправу даже не оглядывались.

Тимофей Кузьмич всё равно выходил на берег каждое утро. Садился на скамью у причала, отполированную не одним поколением штанов, курил и смотрел, как течение несёт жёлтые ивовые листья. Изредка кто-нибудь ещё приходил: охотник с собачонкой, срезающий путь, или деревенский мальчишка с велосипедом — переправиться на пароме на тот берег было куда интереснее, чем крутить педали в объезд.

В один из таких дней к причалу спустилась женщина с девочкой лет десяти.

— Здравствуйте, дядь Тим, — сказала женщина, кутаясь в шерстяной платок. — Мы вот на утренний автобус опоздали, а следующий только через час. Переправите нас?

Тимофей Кузьмич всмотрелся в её лицо. Вроде незнакомое, а вот как голову набок наклонила, как от света сощурилась — что-то до боли знакомое, родное.

— Постой-ка... Ты не Настина ли дочка будешь?

— Настина, дядь Тим, Настина! А я вас сразу узнала. Вы ж меня в школу возили, каждый день… Помните?

— Да как не помнить-то!... Ты ж всё за перила цеплялась — боялась, как бы паром не качнуло.

— Я и теперь воды боюсь, — засмеялась она и тут же осеклась, невольно поглядев вниз по течению, туда, где за пожелтевшими ивами белели опоры нового моста. — Мы теперь всё больше по мосту. Так-то надёжнее.

— Известно, надёжнее, — согласился Тимофей Кузьмич.

Он отвязал мокрый канат и помог им ступить на палубу. Девочка с изумлением оглядывалась вокруг, то и дело опуская взгляд на скрипучий настил, сквозь щели которого плескалась вода.

Отчалили. Плыли молча.

Женщина глядела на берег, узнавая и не узнавая места детских лет: ивы разрослись, у соседа завалилась крыша, а на месте старой баньки торчал остов чьей-то недостроенной дачи.

— Дедушка, а вам… не обидно? Что мост построили? — вдруг тихо спросила девочка, дёрнув его за рукав.

— Катя! Как тебе не стыдно! — укоризненно шепнула мать.

Старик и не думал сердиться. Упёрся шестом в дно, оттолкнул паром. Трос над головой заскрипел.

— Обидно?.. Сперва, может, и скребло на душе, не без этого. А только мост — вещь нужная. Зимой по тонкому льду ходить теперь не надо, судьбу испытывать. У меня вон сосед под лёд ушёл… царствие ему небесное. Так что мост — это правильно.

— А паром как же? Он теперь совсем-совсем не нужен?

— Паром?.. Паром своё отслужил, милая. Пора и на покой.

Девочка притихла.

Тимофей Кузьмич смотрел на редеющий туман над той стороной, откуда вставало солнце, косое, неяркое, октябрьское.

На пристани женщина потянулась было за кошельком, но он махнул рукой.

— Да убери, убери! Какие деньги... В последний раз ведь вас везу.

— Как… в последний?

— До ноября вот доработаю — и всё. Спишут, надо полагать. Мост-то теперь есть.

Она поглядела на него иначе — не как на перевозчика, а как на человека, у которого отнимают дело всей его жизни. Не со зла, а просто потому, что оно больше никому не нужно.

— Дядь Тим... Как же так? Жалко-то как…

— Жалко не жалко, а время в кулаке не удержишь. Ну, ступайте, ступайте, а то и правда на автобус опоздаете.

Он долго стоял, глядя, как они поднимаются по тропинке туда, где начинался ровный асфальт. Обиды в душе не было. Только тяжёлая усталость, какая бывает после долгого трудового дня.

***

Домой он вернулся уже в сумерках. Такая пора случается лишь глубокой осенью: пяти ещё нет, а на улице темень, в окнах изб зажигаются жёлтые огоньки, и над деревней стоит запах печного дыма.

Жена его, Марья Степановна, второй год хворавшая ногами, из избы почти не выходила и ждала мужа у окна. Так повелось ещё с тех времён, когда переправа была для села делом жизни, а не будничной подробностью.

— Кого сегодня возил?

— Да Настину дочку. С девчушкой.

— Настину?.. Надо же. Ты её ещё помнишь, Настю-то?

— Отчего ж не помнить, — сказал он, садясь к столу. — Они ж у меня все на глазах выросли. Сколько я народу перевозил — не сосчитать. Сперва малых в школу возишь, с бантами. Потом на тот берег, к жениху, с гармонью да песнями. А потом...

Он замолчал. Покрутил в пальцах ложку, посмотрел в тёмное окно, где не было видно ни реки, ни лугов — только собственное отражение, усталое и сутулое.

— А потом и на погост, — тихо сказал он. — Гроб на настил поставишь — и толкаешь шестом молча. Только вода под бортом журчит.

Марья Степановна ничего не ответила.

— Теперь вот по мосту возить будут, — продолжил он. — Оно и к лучшему… чего уж там. По мосту вернее. Надёжнее.

Марья Степановна долго смотрела на него. Не стала ни спорить, ни утешать. Подошла, держась за край стола, и положила сухую, тёплую ладонь ему на плечо.

***

Ноябрь ударил резко: с крепкими утренними заморозками, с хрустким ледком по лужам. Листва облетела почти вся, оголив ивы до самых веток. Только старый дуб у причала всё ещё цеплялся за жизнь, удерживая на себе несколько пожухлых листьев.

Из района прислали бумагу с печатью: В связи с вводом в эксплуатацию моста информируем вас о прекращении работы паромной переправы.

Просим вас сдать вверенный инвентарь по акту приёма-передачи, а также обратиться в отдел кадров для начала процедуры оформления пенсионных документов.

Тимофей Кузьмич перечитал бумагу дважды, будто надеялся, что слова со второго раза переменят смысл. Потом сложил её и убрал во внутренний карман ватника.

В свой последний рабочий день он вышел на причал ещё затемно. Туман стоял такой плотный, что моста не было видно — будто его никогда и не строили. Только звук с той стороны шёл иной: прежде на заре перекликались петухи да скрипели тележные колёса, а теперь слышался ровный гул автомобильных шин по асфальту.

Он отвязал мёрзлый канат и оттолкнулся от берега, хотя возить было некого. Просто хотелось ещё раз почувствовать, как течение подхватывает палубу, как скрипят под ногами тёсаные брёвна, скрипевшие ещё при отце.

Сухие дубовые листья кружились над тёмной водой и падали на настил.

На середине реки он остановился, опёрся руками о борт и долго стоял, вглядываясь в белую мглу.

Когда солнце поднялось выше и туман начал редеть, на берегу показалась маленькая фигурка.

Девочка, Настина внучка, стояла у самого края причала, кутаясь в пальтишко, и махала рукой.

— Дедушка! Дедушка-а! — донёсся через воду её звонкий голос. — Меня мама отпустила! Я прокатиться хочу! В последний раз!

Тимофей Кузьмич невольно улыбнулся. Запомнила.

И повернул паром к берегу.

— Прокатиться, значит, — сказал он мягко, подавая ей руку. — Ну, заходи, доченька. Прокатимся.

Плыли молча.

Он неторопливо толкал шестом, а девочка сидела на лавке и смотрела, как одинокий бурый лист — последний с того упрямого дуба — плывёт у самого борта.

— Дедушка, а вам очень грустно? — тихо спросила она, когда паром вышел на середину реки.

Старик ответил не сразу. Толкнул шестом. Паром качнулся, скрипнул трос.

— Да как не грустить, милая... Столько лет вместе. Паром мне за эти годы будто живой сделался. Только мост-то не назло построили. А чтоб люди в ледяной воде не тонули, чтоб «скорая» скорее доезжала. И правильно, что построили. За паром душа болит, а мосту я всё равно рад.

Девочка притихла.

Она смотрела на приближающийся причал, на потемневший от дождей, покосившийся столб, к которому старик столько лет привязывал канат.

— А я ваш паром никогда-никогда не забуду, — вдруг сказала она с той серьёзностью, какая бывает только у детей. — И вас тоже не забуду, дедушка!

— Ну и... славно, — выговорил он, чувствуя, как перехватило горло, и сухо кашлянул, чтобы скрыть это. — Значит, не зря возил.

Причалили.

Девочка спрыгнула на настил, обернулась, помахала рукой и побежала по тропинке вверх, туда, где ждала мать, где начинался асфальт и возвышался новый мост с жёлтыми фонарями. Туда, в новую, быстро текущую жизнь, где парому уже не было места.

Тимофей Кузьмич остался один.

Течение медленно относило паром от берега. Канат натянулся и тихо скрипнул.

Старик поглядел на правый берег, потом на левый. Достал из кармана мятую папиросу, чиркнул спичкой, прикрывая огонёк ладонью от сырого ветра, и закурил, глядя, как сизый дымок сносит по течению туда, где за излучиной угадывался новый бетонный мост.