После Пикассо - только Бог

Глава 1

Пролог.

Париж, 1945 год. Клиника Сент-Анн. 2:47 ночи.

Она лежала на узкой койке, привязанная к металлической раме. Её руки, когда-то державшие самую дорогую камеру в Париже, теперь бессильно свисали вдоль тела, обмотанные бинтами, но не для красоты, чтобы не расцарапать себе лицо.

Её звали Дора Маар.

Палата была выкрашена в белый цвет. Грязно-белый, как старая простыня, с которой не отстирали кровь. Пахло карболкой и страхом. За стеной кто-то кричал, но крик был монотонным, механическим: крик человека, который забыл, зачем он кричит.

Дора смотрела в потолок. Её глаза — некогда чёрные, как обсидиан, способные увидеть тень там, где другие видели пустоту, — теперь были мутными. Зрачки расширены, пульс редкий. Она вспоминала. Не по порядку, а, как плёнку, разрезанную на куски.

Вспышка.

Ей двадцать пять. Она стоит на мосту Нёйи и фотографирует тени. Камера «Rolleiflex» тяжело висит на шее. Ей холодно, но она улыбается. Она — одна из самых ярких звёзд сюрреализма. Ман Рэй называет её «охотницей за призраками».

Вспышка.

Рука в кожаной перчатке касается её плеча. Дора оборачивается. Это он. Маленький, коренастый, с глазами, которые прожигают одежду насквозь. Пабло Пикассо. У него во рту сигарета, и дым вьётся вокруг его лица, как нимб.

«Вы умеете видеть то, чего нет», — говорит Пабло. Его голос — хриплый, как у старого кота. — «Хотите увидеть то, что есть на самом деле?»

Вспышка.

Дора лежит на полу его студии в улице Гран-Огюстен. Повсюду разбросаны маски, африканские идолы, бычьи черепа. Пабло стоит над ней с кистью. Он пишет её лицо. Не таким, какое оно есть. Он пишет её распавшейся на куски.

«Ты — не женщина, — шепчет Пабло. — Ты — катастрофа. Самое прекрасное кораблекрушение, которое я когда-либо видел».

Вспышка.

Электрошок. Медсестры в белых халатах прикоторое Дору к столу. Резиновый кляп во рту. Разряд. Вся вселенная сжимается до точки белого света, а потом взрывается болью в затылке. Ей кажется, что она слышит, как лопаются её нервные окончания, как рвутся фотоплёнки памяти. Она кричит. Но звук этого крика, как в замедленной съёмке: низкий, толстый, похожий на рёв быка на арене.

Когда Дора приходит в себя, её лицо мокрое от слёз. И она вдруг ясно видит: на стене, аккурат напротив койки, висит репродукция. «Плачущая женщина». Её лицо. Искажённое, разорванное на геометрические осколки, глаза текут, как расплавленный воск.

Она шевелит губами. Слова приходят не сразу. Но они приходят.

«После Пикассо, — шепчет Дора пустоте, — только Бог».

И в этом шепоте нет ни мольбы, ни отчаяния. Только констатация факта. Как если бы она описывала погоду.

Часть первая. Фотограф, которая не боялась темноты

Париж, 1935 год.

Дора Маркович — так её звали тогда, до того, как она взяла псевдоним «Маар», который звучал как удар хлыста, — не была похожа на других женщин своего времени. Короткие волосы, мужские брюки, резкие движения. Она носила очки в чёрной оправе, за которыми прятала глаза, способные видеть мир вверх ногами и находить в этом красоту.

Её фотографии были жестокими. Она снимала трущобы Барселоны, бродяг, искалеченных ветеранов войны, детей с пустыми глазами, которые уже не ждали чуда.

«Почему ты не снимаешь цветы, Дора?» — спрашивали её коллеги.

«Цветы врут, — отвечала Дора, заряжая камеру. — А я хочу честность».

Её называли «чёрной феей сюрреализма». Она была музой для одних, соперницей для других. У неё были деньги, слава, свобода. Дора могла уехать в Марокко завтра, бросить всё и начать заново. Ей никто не был нужен… А потом появился он.

Они встретились в кафе «Дё Маго» в дождливый вторник. Дора сидела за столиком, просматривая контактные листы. Напротив неё упала тень. Дора подняла глаза… и замерла.

Пабло Пикассо смотрел на неё так, будто хотел разобрать на части, изучить каждый болтик её души, а потом собрать заново, но криво, как ему нравится.

— Я слышал о вас, — сказал Пикассо, садясь без приглашения. — Вы снимаете тьму. Но тьма, которую снимаете вы, это всего лишь отражение света, который вы боитесь включить.

Дора усмехнулась. Она не привыкла к дерзости.

— А вы, месье Пикассо, пишете женщин, у которых по три носа. Вы думаете, это честно?

Пабло засмеялся. Громко, на весь зал.

— У меня один нос, — он ткнул пальцем в свой профиль. — И мне этого достаточно. Но женщина с тремя носами, это женщина, которая может идти в трёх направлениях одновременно. Вы понимаете, о чём я?

Дора не поняла. Но она хотела понять. Это было опасно. Как приближаться к краю обрыва, чтобы посмотреть вниз.

Часть вторая. Превращение

1936–1940. Студия на улице Гран-Огюстен.

Пикассо засасывал её, как чёрная дыра. Сначала медленно, потом с ускорением.

«Дора, — говорил Пабло, стоя за её спиной, пока она проявляла плёнку в красной темноте лаборатории. — Ты тратишь свой гений на маленькие квадратики. Серебро. Свет. Химия. Это всё игрушки. Ты должна писать. Красками. На холсте. Как я».

Дора сопротивлялась:

— Пабло, я люблю свою камеру. Это мой язык. Я говорю светом.

— Ты говоришь светом о тени. Но ты не создаёшь саму тень. Ты её ловишь. Это пассивно. Женственно. А я хочу, чтобы ты творила. Божественно. Как я. Краскам.

Дора проглотила оскорбление, замаскированное под комплимент. Она купила холсты. Краски. Она начала писать.

Но каждый раз, когда Дора приносила ему свою работу, Пабло морщился.

— Слишком прямолинейно. Слишком плоско. Ты пытаешься быть мной, Дора. Ты совсем не я. Ты же моя противоположность. Ты должна писать как женщина, которая ненавидит себя за то, что она — женщина.

Пикассо взял Дору за руку, испачканную синей краской и прижал к своей груди.

— Я сделаю из тебя легенду. Но для этого ты должна умереть как Дора-фотограф. И родиться как Дора-живописец. На это нужна смелость. Она у тебя есть?

Дора кивнула. Она была готова умереть ради него. Она не знала, что Пабло просил её умереть не символически. А Пабло заставлял её позировать часами. Иногда сутками. Она стояла неподвижно, пока он писал её лицо снова и снова. Но с каждым разом её лицо становилось всё более искажённым. Сначала просто грустным. Потом истеричным. Потом — буквально разорванным, как бумага в папке для мусора.

— Ты — моя муза скорби, — шептал Пикассо, нанося мазок за мазком. — Твои слёзы — это чистый пигмент. Ты знаешь, что картина с твоим лицом стоит больше, чем вся твоя фотографическая карьера?

Дора знала. И это убивало её. Но она улыбалась. Потому, что он был Пикассо. Гений. Единственный. А она — просто Дора.

Она перестала брать в руки камеру. Её «Rolleiflex» покрылась пылью в углу студии. Вместо неё Дора сжимала кисти, которые пахли скипидаром. Но её картины… они были его картинами. Только хуже. Она копировала его стиль, его линии, его ярость. И каждый раз, заканчивая работу, она слышала его голос:

«Ещё. Ещё один слой. Ещё одна трещина. Ты ещё не достаточно сломана».

Дора начала видеть мир глазами Пабло. Кубистическими. Жестокими. Она перестала видеть себя.

Часть третья. Плачущая женщина

1937 год. Создание шедевра.

Пабло писал её в тот день, когда она узнала о его новой любви. Франсуаза Жило. Молодая. Двадцать один год. Свежая. Та, которая сказала ему «нет».

Дора пришла в студию с красными глазами. Она не плакала при нём. Никогда. Но в тот день слёзы текли сами, как вода из прорванной трубы.

— Ты не можешь, — прошептала она. — Ты не можешь просто взять и выбросить меня. Я отдала тебе всё. Фотографию. Имя. Душу.

Пабло поднял на неё глаза. В них не было сочувствия. Только холодное, хирургическое любопытство.

— Сядь, Дора. Не двигайся.

Он взял холст. Быстро. Яростно. Он писал её в тот самый момент, когда она разваливалась на части. Он не утешал её. Он её консервировал.

— Да, — бормотал Пикассо, нанося жёлтые и зелёные мазки. — Да. Именно так. Твои глаза сейчас, как две чёрные дыры. Твой рот, как рана. Ты прекрасна в своей агонии. Ты — идеальная картина.

Дора сидела неподвижно три часа. Она чувствовала, как её лицо, её настоящая жизнь, перетекает на холст. Она опустошалась. Когда Пабло закончил, он повернул холст к ней. «Плачущая женщина».Это было её лицо. Но Дора не узнала себя. Это была карикатура на её страдание. На её любовь. На его предательство.

— Это про нас? — спросила Дора, еле шевеля губами.

— Это про всех женщин, — ответил Пикассо, закуривая сигарету. — Про тех, кто плачет. Про тех, кто не умеет уходить…

И она ушла. Не в тот день. Через год. Через два. Через три года, когда он уже перестал её замечать, как старую мебель. Она собрала свои вещи, пыльную камеру, несколько холстов, и вышла из студии на улицу Гран-Огюстен. Солнце слепило глаза. Дора стояла на пороге и ждала, что он выбежит за ней. Крикнет: «Останься! Ты же мой лучший кошмар!». Но дверь закрылась. Навсегда.

Часть четвёртая. Распад

1940–1945. Одиночество.

Дора больше не могла фотографировать. Она смотрела в видоискатель, но видела только его лицо. Она брала в руки кисть, но рука рисовала только его профиль: бык, коррида, смерть. Она перестала есть. Она спала по три часа в сутки. Она говорила с тенью на стене, называя её «Пабло».

Однажды утром она проснулась и не вспомнила, как её зовут. Дора смотрела в зеркало и видела «Плачущую женщину». Живую. Трёхмерную. Она ударила кулаком по стеклу, разбила его вдребезги, а потом собирала осколки и вдавливала их в ладони.

«Если я не могу быть его музой, — шептала Дора, глядя на кровь, — я буду его трагедией».

Соседи вызвали врачей. Её положили в клинику Сент-Анн. Диагноз: психотический эпизод, глубокая депрессия, потеря идентичности. Там, в белой палате, к ней применяли самый передовой метод: электрошоковую терапию. Разряды тока, которые должны были «выжечь» из неё демонов.

Но демоны были не в ней. Они были в холсте, который висел в музее современного искусства, и на нём плакала женщина, которую Пикассо создал и бросил.

Один из психиатров, молодой человек с добрыми глазами, спросил её однажды:

— Дора, кого вы видите в своих снах?

Она долго молчала. Потом прошептала:

— Я вижу Бога. Но он похож на Пикассо. Он стоит с кистью и рисует меня заново. Каждый раз — другой. И каждый раз — уродливее.

Доктор записал что-то в блокнот.

— А вы хотите быть красивой?

— Я хочу перестать быть его картиной, — ответила Дора. — Я хочу быть Дорой. Но я не помню, какая она.

И она заплакала. Впервые без зрителей. Впервые честно.

Часть пятая. Возрождение из пепла

1950–1960. Тишина.

Дора вышла из клиники через три года. Худая, седая, с пустыми глазами. Ей было сорок три, но выглядела она на семьдесят. Она поселилась в крошечной квартире на левом берегу Сены. У неё не было денег. Не было славы. Её фотографии, которые когда-то продавались за сотни франков, теперь валялись в пыльных коробках на блошиных рынках. Она не брала в руки камеру двадцать лет. Она перестала красить лицо. Отрастила длинные волосы, чтобы спрятать шрамы от электрошоков на висках. Она выходила из дома только по ночам, чтобы купить хлеба и молока. Соседи считали её призраком.

А Пикассо тем временем становился всё более знаменитым. Его «Плачущая женщина» висела в музеях. Пабло женился на Франсуазе, потом на Жаклин. Он старел, богател, божествел. Однажды, в 1955 году, Дора увидела его фотографию в газете. Он стоял на фоне своей новой картины. Картина называлась «Алжирские женщины». На ней не было Доры.

Дора долго смотрела на фото. Потом взяла ножницы, аккуратно вырезала его лицо, приклеила на белую бумагу и написала снизу:

«Я прощаю тебя за то, что ты не просил прощения».

Дора повесила этот коллаж на стену, под ним она поставила свечу. И впервые за двадцать лет она снова взяла в руки камеру. Не «Rolleiflex», а старую «Leica», которую ей подарил Ман Рэй в тридцатые. Дора навела объектив на себя. На собственное отражение в зеркале. Старая, измождённая женщина с седыми волосами и шрамами на висках. Но в глазах была не боль. Усталость. Но не страдание.

Щелчок.

Дора проявила плёнку в ванной комнате, при красном свете, как в молодости. И когда плёнка высохла, она посмотрела на снимок.Впервые за сорок лет она увидела себя. Настоящую. Не кубистическую, не плачущую, не разорванную на части. Просто женщину. Которая выжила.

Дора положила фотографию в рамку и поставила на камин. Рядом с коллажем из газетной вырезки с лицом Пикассо...

— Видишь, Пабло? — прошептала она пустой комнате. — Я теперь не твоя. Я — своя.

Эпилог. 1997 год.

Могила без надписи.

Дора Маар умерла в возрасте 89 лет в своей крошечной квартире. Её нашли через три дня. Она сидела в кресле, глядя в окно, на крыши Парижа. На коленях у неё лежала старая фотография: та самая, с моста Нёйи, где она, молодая и дерзкая, держит камеру «Rolleiflex» и улыбается чему-то впереди. А рядом с креслом стояла камера. С плёнкой внутри. Эксперты проявили плёнку. На ней был один-единственный снимок: чёрное небо, ночная Сена, свет фонарей отражается в воде, и на воде — силуэт корриды. Бык. Матадор. И маленькая тень женщины, стоящей за барьером. Женщины не плачущей. Но наблюдающей.

Согласно завещанию Доры, все её картины и фотографии были переданы в Национальную библиотеку Франции. Сотрудники, разбирая архив, нашли папку с надписью «После Пикассо». Внутри папки была одна-единственная фотография. Дора, снимающая своё отражение в зеркале. И на оборотной стороне фотографии та самая фраза, написанная её почерком, который стал дрожащим от старости, но твёрдым, как сталь:

«После Пикассо — только Бог. Но до Пикассо была я. И я вернулась».

И ниже, мелким почерком, будто для себя:

«Он думал, что я умру без него. Он ошибся. Я умерла при нём. Но воскресла без него. И это искусство. Самое большое искусство, это совсем не создавать шедевры. Самое большое искусство — не дать шедевру уничтожить тебя».

Когда в музее современного искусства Парижа проходила ретроспектива Доры Маар, кто-то из критиков спросил куратора:

— Почему её работы такие тёмные? Почему в них так много боли, но нет ни одной картины, где она счастлива?

Куратор — старая женщина, которая знала Дору лично — улыбнулась и ответила:

— Счастье, это не то, что рисуют. Счастье — то, что дышит в тишине между мазками. Дора научилась быть счастливой в этой тишине. А крик… крик она оставила Пикассо. Он же так любил шум.

И куратор указала на последнюю витрину. Там лежала старая, поцарапанная камера «Rolleiflex».

— Она сказала перед смертью, — продолжила обьяснять куратор, — «Я снова люблю свет. Но теперь я люблю свет не для того, чтобы ловить тени. Я люблю свет, потому что он делает тени не такими страшными. Я перестала бояться темноты, Пабло. И ты мне в этом не нужен».

Куратор отвернулась от витрины и прошептала тихо, чтобы никто не услышал:

— Она молилась не Богу. Она молилась себе. И Бог услышал. Потому что только та, кто выжила, знает, что чудеса случаются без подписи Пикассо. Чудеса случаются, когда ты подписываешь свою жизнь сама.

Занавес.

Париж, ночь. 1997 год.

Последняя фотография Доры, найденная в её квартире: ночная Сена, коррида на воде, тень женщины. На обороте фломастером, явно уже дрожащей рукой, приписано:

«Он думал, что я — его картина. А я была его зеркалом. Он смотрелся в меня, но видел себя, и называл это любовью. Но зеркала не любят. Зеркала отражают. Я разбила зеркало. И за стеклом оказалась свобода. Это и есть моя последняя работа. Без подписи. Без даты. Просто — я».

И внизу, в углу тихая, почти незаметная улыбка, нарисованная синей ручкой.

Дора улыбалась. Наконец-то.