После чёрного дождя

До

«Мама, расскажи мне о дожде…»

Многое из того, что рассказывала мне моя мать, было ложью. Удобной неправдой. Мы не всегда в ответе за то, что с нами происходит. Не всегда можем это контролировать.

И не обязательно должно произойти что-то плохое, чтобы было плохо.

И эгоизм — не самое страшное качество. Это когда выбираешь себя, а не других, мама. Ты многое знаешь об этом.

Почти все, что говорила мне моя мать, было ложью.

Мать. Чужая взрослая женщина, претендующая на меня, на какую-то близость меж нами. Когда уже и не нужно (и нужно до боли сорванного высохшего на ране бинта). Она, эта женщина, говорила и продолжает говорить мне многое. И это умные, взрослые вещи. А потому — путанные и лживые. Просто удобные ей настройки.

Но когда-то она была другой. Мама. И иным было то, что она открыла мне в детстве. Успела рассказать, прошептать, напеть. И вот это было правдой. «Не верь Синей Бороде, у него же — синяя борода!»

«Не открывай дверь незнакомцам!»

«Не иди короткой дорогой через лес, моя маленькая девочка...»

И я так старалась не ошибиться дорогой, что перестала идти вовсе.

Почему же ты допустила? Почему отпустила, мама?

И та песня про дожди, что ты мне пела. Какие бывают дожди — жёлтые, синие, серые. Самые разные. Но самый страшный из них — чёрный.

И ты обещала защитить, обещала, что он не придет никогда…

Но почему сейчас я лежу на полу в таком своем и чужом доме? Мысли такие ясные, но такие тягучие. Потолок качается брезентовым пологом, на нем отсветы фар машин. Как рано наступил вечер. Как близок конец… Дня?

Я лежу на полу, а в стёкла стучит, словно в панике, ветка тополя, знакомая с детства. И ещё этот шум… Беспощадный, непрекращающийся. Чёрный шум чёрного дождя. Он заливает город, он смоет его к рассвету… И ничего не будет?

Нет, это только кажется. Всё будет.

Не будет только меня.

Облизываю сухие губы. Только на это и хватает сил. А смерть всё ближе. Я её знаю, а потому узнаю. Она пришла за мной. Кого я обманываю? Она и не уходила отсюда. Ждала. Вот только не знала, что имя моей смерти будет А...

Что-то прикасается ко мне, я закрываю глаза. Не хочу смотреть. Могу я позволить себе эту слабость?

Ах, мама! Чёрный дождь мне не пережить. Красная шапочка так и не вернулась домой… А я его так и не покину...

На мою шею ложатся грубые сильные руки.

Почти нежно.

Вот и всё.

Косой

Погода не радует. Косые струи так и метят в меня. Я стою под козырьком крыльца и ловлю капли дождя лицом. Улица стремительно опустела и, кажется, теперь упоительно безлюдной. Словно больше никого в этом городе не осталось. Над головой шумят тополя, я знаю, что одна из веток сейчас бьется о стекло кухни. Мне как-то предлагали ее срубить, но я отказалась. Хоть по ночам она и напоминала порой руку, что тянется открыть мое окно.

Раздается недовольное мяуканье. Из подвального окошка выглядывает знакомая наглая черная морда.

- Привет, Кот!

Как хорошо, когда никого нет рядом — можно делать все что угодно. Могу говорить с местными котами, а могу запеть, как диснеевская принцесса, и даже сделать шаг с крыльца, туда, под дождь, льющий и зовущий. И отправиться в путешествие... Путешествие? Кого я обманываю?

- Прости, но я ничего не захватила, - говорю я Коту, и он скрывается в своем убежище, презрительно пофыркивая.

- Разговариваешь с котами?

Я вздрагиваю. Не заметила. Наверное, вынырнул из-за угла дома. И может даже какое-то время стоял и смотрел. Он делает шаг и поднимается на ступеньку. Их у нашего крыльца три. Но заходить в подъезд не спешит.

- Привет.

Надо ответить. Это не просто незнакомец. Это сосед. Правда, въехал каких-то полгода назад. Но все-таки…

- П-привет. - Нет, я не заика, просто он даже стоя ниже на две ступени возвышается надо мной. И я смотрю в его плечо, в потемневшей от дождя джинсовой куртке, и молчу. Что ему надо?

- Можно? - тянет с улыбкой. Ее я не вижу, но чувствую по голосу. Я умею многое определять по голосу. Научилась. Профессиональная деформация?

- Что? - спрашиваю напряженно. Глаза чуть поднимаю. Подбородок с тенью щетины. Не успел побриться?

- Пройти можно? - теперь улыбка явная, громкая, бьющая меня наотмашь.

Я идиотка.

- Конечно! - делаю шаг влево, освобождая путь к двери. Он поднимается на крыльцо, но в подъезд так и не заходит. Встает рядом, и мы застываем - две едва различимые полинялые фигуры за стеной дождя. Он начинает хлопать себя по карманам, достает пачку сигарет и довольно вздыхает «не промокли». Металлический шорох зажигалки. Он затягивается, и от этого всего — отчетливого звука, с которым губы обхватывают сигарету, от шума дыхания, а точнее выдыхания, от запаха, какого-то мятно-вишневого, — от всего этого мне как-то странно и тревожно. Меня ведет, и я неловко обхватываю себя левой рукой.

- Ничего, что курю?

Спохватился...

- Ничего, — почему-то отвечаю я и продолжаю всматриваться в дождь.

- Ждешь кого-то? - спрашивает, а я борюсь с желанием сбежать, не ответив. Но, конечно же, отвечаю.

- Курьера. Домофон не работает.

Проклятая вежливость, впитанная вместе с детской смесью. Когда уже научусь отвечать «не твое собачье дело»? Теперь и вторая моя рука не висит без дела, и вот уже я вся в замке собственных рук. Так гораздо лучше. Только я забываю, что в руке был зажат кошелек, и он падает. Не успеваю удержать. Застываю, ведь наклониться за кошельком — разомкнуть надежное кольцо рук. А не поднять — странно. Ощущаю движение рядом, перед глазами — кудрявая русая голова, длинные пальцы, в которых мой смешной кошелек с нарисованными на нем желтыми цветами, кажется совсем маленьким и нелепым. Он встает — не кошелек, а сосед — и протягивает мне мою потерю. Пауза. Вздыхает, а потом просто всовывает кошелек мне в ладонь.

Если раньше он мог только догадываться, что со мной что-то не так, то теперь, наверное, твердо уверен.

Упрямо сверлю взглядом улицу. Дождь потихоньку стихает, в лужах начинает пузыриться, а в просветы листвы заглядывает солнце.

Догоревшая сигарета летит в урну у лавочки. Красиво летит, дугой, в самый центр. Потом он поворачивается, чтобы уйти, но снова не уходит. Я не вижу, но чувствую его изучающий взгляд.

- Так странно видеть тебя на улице, - говорит он. - Думал совсем не выходишь.

- Я выхожу, - просто отвечаю я. Хотя, наверное, и на это можно было бы не отвечать.

- Ладно… - звук размагниченного замка, массивная дверь поддается, отсекая его. Разделяя крыльцо и нас на две половины. - Про домофон.. это... давай я зайду позже и посмотрю.

- Ты мастер? - удивляюсь и тут же ругаю себя, конечно мастер, он же всем соседям компы чинит. И мне ноут чистил. Я помню этот день. Почему-то помню.

- Типа того. - Усмешка, и дверь, покоряясь доводчику, с гулким лязгом захлопывается.

- Типа того... — повторяю. Слышу мелодичный перезвон и вижу в конце улицы желтую фигуру на велосипеде. А вот и мой заказ. Оплачиваю, забираю, благодарю.

Первая остановка — то самое подвальное окошко. Оставляю там специально заказанный корм. Хорошо, что Кот так близко — идти сейчас во двор я просто морально не готова. Вторая остановка происходит на пролете второго этажа, там, на подоконнике, кто-то давно уже оставил горшки с цветами и записку с указанием: забирайте или выкиньте.

Я не забрала. Чтобы «спасти котика», или никому ненужные растения, нужно для начала спастись самой.

Поливаю цветы из полторашки, что стоит там же, и пустую забираю с собой, чтобы наполнить. В дырках почтового ящика что-то белеет. Очередной заказ пришел? Или счет за электричество? Открываю ящик, забираю. Приходится немного задержаться, чтобы переложить кошелек и конверт в пакет. А теперь — в путь.

Я живу на самом последнем, пятом этаже. Чем выше, тем лучше, кажется? Ну, в доме без лифта, это не так очевидно. Шагаю через ступеньку, а потому добираюсь вдвое быстрее и почти не запыхавшись. Неплохое дополнение к йоге по утрам (без фанатизма — раза два в неделю от силы).

Четыре двери. Моя самая первая, за лестницей на вечно закрытый чердак. Рядом — дверь того самого соседа, мастера, в четвертой сейчас никто не живет, хозяева — в отъезде, а вот в третью дверь — единственную деревянную я стучусь.

- Иду-иду, - раздается за ней, слышу шаркающие, чуть прихрамывающие шаги. А потом недоверчивое:

— Кто?

- Соседи! - кричу чуть ли не в скважину.

- Какие соседи?

- Это я, Лида, из семнадцатой. - Отступаю, чтобы попасть в обзор глазка.

- Лидочка! - щелкают замки. Два поворота верхнего. Лязг второго, а чуть позже скрежет третьего. Скользит цепочка. Наверное, это открывание двери изнутри напоминает сцену из «бриллиантовой руки».

Дверь наконец распахивается.

- Здравствуйте, Лина Дмитриевна. Я вот - вам принесла.

- Заходи, через порог нельзя передавать.

Делаю шаг и останавливаюсь в тесной прихожей. Лина Дмитриевна живет здесь, сколько себя помню. Я даже не знаю ее возраста. До последнего времени она была бодрой, иногда даже излишне активной. И старостой по подъезду, и переговорщиком с обнаглевшей управляющей компанией, и тем, кто собирает деньги по различным поводам. Но после операции — что-то с ногами — все больше сидит дома. Как и я.

- Здесь то, что просили. Молоко, хлеб, конфеты. Я взяла «марс». Он без орехов.

- Это что за зверь еще? - недоверчиво переспрашивает соседка.

- Ну, помните, шоколад такой был? Теперь вот конфеты есть. Вы же просили к чаю, - неловко объясняю я. - Там не было того, что вы называли.

- Бог с ним, пусть Меркурий этот! — Лина Дмитриевна забирает пакет, но не открывает и не проверяет, а смотрит на меня и улыбается. — Неужто гуляла? Румянец, платье красивое.

- Обычное, — отмахиваюсь я. - Курьера ждала.

- Ой, ли! Часто выходить стала, неужели кто появился? — игриво подмигивает мне соседка. - Блондин?

- Брюнет. С зелеными глазами и вредным характером! И хвостом!

- Шутишь! Так и останешься одинокой, как я, - вздыхает Лина Дмитриевна и кладет деньги на тумбочку: из рук в руки нельзя.

- Да не надо, - говорю я про деньги. - Там всего ничего.

- Как это не надо, бери, там сто рублей сверху, тебе за труды. Заказываешь, таскаешь, все равно морока. Если бы Сташенька смог, я бы и не просила.

Сташенька — это хамоватый сын Лины Дмитриевны, у него какое-то мудреное русское имя, которое ему категорически не подходит. Он приезжает обычно раз в месяц, просит у матери денег. Хамоватым я считаю его, еще и потому, что говорит он с матерью всегда грубо и небрежно.

- Да мне не трудно, себе же тоже заказываю, — я все же беру деньги, но сто рублей оставляю лежать там, тороплюсь уйти.

- Ох, молодежь упрямая, — ворчит соседка, заметив мой маневр. — Лидочка, но ты хоть чай ко мне заходи попить. С конфетами. Я, силы будут, схожу до продуктового, куплю хороших. Посидим: Линочка и Лидочка. Бабушку твою помянем.

- Как-нибудь, — выдавливаю из себя и, наконец, выныриваю в нутро подъезда.

Поворот ключа — замок я закрывала только один, и я дома. Улыбаюсь и закидываю цепочку. Да, она у меня тоже в наличии. Эту цепочку сделали очень давно. Она пережила смену двух замков. И только она внушает доверие. Только ее можно открыть изнутри.

Первым делом бросаю бутылку в раковину на кухне. Хочется повторить изящный полет окурка, но куда там. Координация – не мое. Можно было, конечно, сразу наполнить, но возвращаться в подъезд сегодня уже не хочется.

На часах 17.15 а это значит, что пора вернуться к работе. Именно тогда, когда большинство людей ее либо заканчивают, либо начинают поглядывать на часы, моя – в самом разгаре. Заливаю «полный бак бензином» — кофе из кофеварки в кружку — и сажусь за рабочий стол. Дождь снова начинает накрапывать, бегло постукивая по стеклу. Пишет роман? Если про меня, то он обречен на провал. Такую серую жизнь еще поискать. Хотя о чем еще писать дождю как не о чем-то сером?

На экране ноутбука мигают два сообщения. И хотя очень тянет открыть второе, нажимаю на чат с названием «Леди Босс».

Немного странное обозначение для Жанны, моей непосредственной начальницы. Нет, босс ей вполне подходит. А вот леди… Это скорее для красного словца.

«Лидия, я жду текст с правками сегодня до часу дня. По нашему, по Мскве»

Как официально. Ну, хоть не госпожа Жданова. Раньше называла и так. Мы первое время приноравливались друг к другу.

Я перечитываю сообщение и понимаю, что опоздала. И что сообщение отправлено в 12.50. Ох, в этом вся Жанна. Склонность к контролю, вечные попытки поймать. Вот и сейчас, написала за десять минут до истечения срока. Ею же и придуманного. Изначально сроки были другие. Я знаю, что пора бы уже сменить работу, может быть даже найти что-то в офисе. Я смогу, думаю, что уже готова. Почти.

А Жанна! Знала, что не успею. Тогда зачем? Проверяла, на месте ли я?

Хмыкаю, да, здесь. И текст готов. Тебе меня не поймать.

Открываю давно уже готовый и ужасно скучный текст об оборудовании для открытия автосервиса с целью перепроверить. Не удержавшись, пишу боссу, что срок был по московскому времени другим, и переключаюсь на мессенджер.

Моя теневая жизнь. Мое «гилти плеже».

Здесь я не я, здесь я другая. И больше я, чем где-либо еще. Не то чтобы прям смелая, дерзкая и знающая о своей привлекательности. Нет, это скорее о какой-то героине современного ромфанта. Но все же – это моя другая сторона, оборотная. Если бы я могла выбирать, разве выбрала бы я ту Лиду Жданову, что и слова сказать не может, стоя на крыльце, не решаясь, сделать лишний шаг? Кто знает, может моя вторая половина просто схватила бы рукав этой джинсовой куртки и затащила это длинной тело в недра своей квартиры?

Представляю себе эту картину и улыбаюсь. Отпиваю кофе. Он горчит, добавляя драматизма. Но любой кофе немного горчит.

Жизнь она как кофе. Чем не новый статус?

Жизнь как кофе — некоторые предпочитают подслащивать, смелые пьют черный.

Или так: жизнь как кофе, любое зерно перемелет кофемолка судьбы. Прыскаю. И тут же чувствую тень горечи настоящей. Разделить мое веселье мне, как обычно, не с кем. Или есть?

Открываю окошко мигающего чата. Так и есть. Написал.

Archer: Что там шепчет?

Lidocainum: Ты хотел спросить кто?

Лидокаин — это я. Пальцы застывают над клавиатурой. Он онлайн! Неожиданно. Наши графики обычно не совпадают, подозреваю, что он живет в каком-то совсем другом поясе.

Archer: Что?

Аааа

все правильно — что

Я пропустил погоду

Недоуменно смотрю на экран. Жду. У него необычная манера общаться. Сейчас файлы подгрузятся.

Archer: Что там шепчет погода?

Баг найден.

Lidocainum: Очень рада, но разве правильно не бэг? Ты потерял клюшки?

Пауза. Гуглит) или яндексит.

Archer: )))))))))))))))))))))))))

забавно, мне нравится…

и

ты

нравишься

Вот как. Ну зачем?

Откидываюсь в кресле. Стучу пальцами по столу, словно шаман вызываю дождь. А то что-то тихо стало.

Перехожу в рабочий чат, где внимательно и раздраженно маячит аватарка Жанны – мопс в короне. Открываю файл со статьей, пробегаю глазами. Ничего не различаю, закрываю и отправляю как есть.

Пальцы зависают над недавней перепиской. Нет, это не стратегия, даже не тактика, я просто не знаю, что отвечать. Я уверенно отбриваю пошлые подкаты, даже могу поддержать острый флирт на грани (при условии полной анонимности и краткосрочности такой беседы). Но разве моя грань пролегает там? Нет, моя острая и осыпающаяся под ногами — вот такие простые слова от собеседника, что успел приблизиться. На расстояние коварного удара?

Lidocainum: Погода не шепчет, а стучит в окно

Это не попытка сменить тему (это конечно она), к тому же правда. Снова начинает накрапывать. Вот зарядили дожди. Дожди-пистолеты.

Чувствую, все движется к неминуемому концу.

Встаю и закрываю окно, отсекаю этот уже ставший навязчивым ритм. До меня успевают долететь холодные капли. Какой-то он совсем не теплый — этот летний дождь.

Archer: Зовет гулять. Может выйдешь?

Этот детский вопрос! Не хватает только мальчишки с мячом под окном с запрокинутым и радостным лицом. Я так отчетливо вижу его — почему-то кудрявого, беззаботного, в пыльных кедах, футболке, из которой летнее солнце забирает весь цвет, оставляя свет, тепло и следы травы. Я так ярко это представляю, что мне больно. Физически больно от этого вопроса. Никто не звал, а сейчас я бы и не пошла.

Lidocainum: Если только в это самое окно

Отправляю и тут же пугаюсь, как-то не похоже на меня. Меня ту, в сети, с аватаркой смешной крылатой кошки. Но сообщение прочитано. Я вижу, что он что-то печатает. Снова печатает. И снова. Но ничего не приходит.

Я закрываю чат, не просто сношу вниз, а как вампира — крестиком убираю. И вовремя.

От Жанны приходит сообщение. Невольно сжимаюсь, ожидая разноса. Не то чтобы я его заслужила. Но каждое замечание вбивает гвоздь в удерживающую меня на месте конструкцию. Только мне начинает казаться, что я готова к вольному плаванью, что опыта достаточно и можно не хвататься судорожно за эту работу…

Жанна может быть нудной, въедливой, но зато она человек не злой. А главное – предсказуемый и надежный.

И я, конечно, сейчас не ожидаю крика, но и сорокаминутного разбора не хочется.

Но я ошибаюсь.

Включаю аудио и сразу понимаю, что Жанне от меня что-то надо что-то надо. Уж больно заискивающий голос.

- Лида. Это «Конструктор». Что-то там в рекламном тексте их начальника не устраивает. Свяжись с клиентом. Он – невозможный. И требует только тебя. Я пыталась выяснить, но… В общем, выясните все вместе и устраните.

Замечательно. А зачем я отдаю процент с каждого заказа? Как раз для решения вот таких ситуаций. Я же никто, - гострайтер, призрак, меня просто нет. А есть очень успешное агентство «Со-творим», в котором никакого сотворчества нет от слова совсем. Есть только посредники, что ищут нам клиентов, и безликие исполнители. Мне еще удается балансировать на уровне выполнения вот таких заказов. А кто-то пишет автобиографии, оформляет несвязные блоги в единый текст, рассуждает о том, о чем и понятия не имеет в популярном нынче нон-фикшн. И самое ужасное, на мой взгляд, пишет художку.

Я как-то попыталась. Еще в самом начале вынужденного «фрилансирования» это казалось отличной идеей. Я собрала свои черновики, планы, идеи. А вдруг пригодятся? Вот только… Не пригодились. Ни мне, и никому.

И, видимо, не пригодятся. Писать за кого-то хорошо я не смогла — было мерзко. А писать плохо или никак, не отдавая всю себя, я просто не умела. И еще эта гадостная мысль — почему не пишешь за себя? Почему?

И второй вопрос, не менее гадостный, а почему перестала писать совсем?

Но на эти вопросы у меня не было осмысленного ответа. Просто перестала. Как и без острой необходимости выходить из дома.

Как и… жить?

Вот и нахожусь теперь в нише сугубо деловых текстов и клиентов, которые почему-то побрезговали обычными копирайтерами и обратились в наше агентство за чем-то более оригинальным. Ха! Деньги я получаю смешные, но на основное хватает. И это мой выбор.

Открываю письмо от этого самого недовольного «конструктора». Сразу представляю себе этакого советского инженера в очках, хотя, скорее всего, там молодые менеджеры в новеньких костюмах и кежуале по пятницам.

Ситуация в принципе штатная. Просто странно, что претензии возникли на таком позднем этапе. Текст для фирмы «Конструктор» был обсужден с их начальником, выверен, сдан без единого замечания.

Так, что здесь?

Перед глазами мой текст, просто пестрящий красным маркером и окошками примечаний. Издаю такой громкий стон, что рискую создать у соседей социально-низко-ответственную репутацию.

Лучше с таким не затягивать. Внизу нахожу контакт. Ни имени, ни фамилии. Только должность. Директор по развитию. И скайп фирмы. Надеваю наушники с микрофоном и ввожу konstructdir87. Вот и он. И снова никаких данных, даже фото нет. А вот я максимально и непривычно не анонимна. На аватарке — мое лицо в профиль. Я помню этот снимок. Сделан несколько лет назад, на даче друзей. И там я такая веселая, беспечная. Такая до... Надо бы сменить. Но на что?

Я пишу необходимое вежливое первое сообщение. Дословно: «Здравствуйте. Это из агентства «Со-творим» по поводу текста. Вы просили связаться с вами». На что мгновенно приходит — «через семь минут наберу».

Мило.

Что-то противно шуршит рядом. Телефон. Ползет ко мне, мерзко подрагивая. «Мать»— высвечивается на экране. Прекрасное дополнение к сегодняшнему дню. Общение с мамой. Я бы даже назвала это сеансами. Вот только, кто из нас пациент, а кто психолог? Я нажимаю — принять вызов. Как же геройски это звучит. Это действительно вызов для меня.

- Я хочу повеситься, — начинает маман нашу беседу, и я выдыхаю. О, сегодня такой режим. Отлично. Гораздо хуже было бы, если… - То есть могла бы, ведь когда я звоню дочери, чтобы рассказать ей о своих проблемах, она недоступна.

- Я была занята.

- Чем ты там можешь быть занята?

- Я… работала.

- Работают нормальные люди на работе. С восьми до пяти. Как я. Я встаю в пять утра, а прихожу домой выжатая как лимон…

- Может, с этим как-то связано и твое желание повеситься? - бормочу я, но она конечно не слышит.

- Почему я должна мучиться, а ты нет?

- Ты хочешь, чтобы я мучилась? - не знаю, зачем спрашиваю, на какой ответ надеюсь.

- Ерунды не говори. Не цепляйся к словам. С тобой невозможно стало общаться.

- Мам, ты зачем звонишь, что-то срочное? - не выдерживаю я.

- Узнать, как твои дела, тебе же мои не интересны!

- Интересны, - покорно отвечаю я.

- Вот я сегодня с утра… - а дальше, хочется сказать, что все слилось в единый белый шум, но это будет прекрасным преувеличением. Я ставлю на громкую связь, иду мыть кружку, заодно немного прибираюсь на кухонной стойке. Выпиваю стакан воды — говорят, это полезно.

- Ты меня слушаешь вообще?

- Да, слушаю. И могу во всех подробностях и мелочах пересказать этот разговор. – И это действительно так. Хотелось бы соблюсти клише комедий, где чью-то болтовню ставят на фон и игнорят, но я так не умею. И.. это ведь тоже социальный контакт, пусть и порождающий во мне глубокую социопатию.

- Могла бы и приехать! — Бросает она напоследок. Я поднимаю глаза на окно. Стекла буквально расплываются от струй воды.

- Там дождь, - тихо говорю я. - Помнишь, как в той песне, что ты мне пела?

- Не помню. Могла бы взять зонт! Как же я устала от твоей инфантильности! В твоем возрасте уже пора бы и о матери позаботиться.

- Мне клиент сейчас позвонит, мам, давай потом наберу.

- Не надо, я рано ложусь, ты же знаешь.

- Знаю. Тогда… до завтра?

- До завтра.

И самое смешное и горькое, что завтра я так же возьму трубку. Ведь это самый родной человек в этом холодном дождливом городе. Больше никого нет. Она живет в пятнадцати остановках, но это расстояние стало непреодолимым. И если остальным я показываю хоть кусочек себя, ей я не даю ничего. Но ей и не надо. Она ведь тоже живет в мире собственных представлений. Красная шапочка в сказке после всего так и не вернулась к матери. А что же с ней стало?

От невеселых размышлений меня отвлекает звук входящего сигнала скайпа, и я спешу к столу.

Отключаю камеру, для разговора это необязательно. У директора по развитию тоже включен только звук.

- Добрый день. Мне передали, что у вас какие-то вопросы по тексту? - Я проглатываю просящееся на язык «с какого-то хрена».

- Можно сказать и так. Вы же видели мои пометки? — голос мужской, но какой-то мягкий, вкрадчивый. И еще он вызывает резкое инстинктивное желание оборвать связь.

- Видела, но… - Я пытаюсь сформулировать, облечь свое недоумение и раздражения в подходящие слова. - Но вы просто почти все вычеркнули, не уточняя, что именно вас не устроило, или что необходимо добавить. Ваш руководитель…

- Передал все полномочия мне, — перебивает меня директор по развитию. — А так как я не участвовал в обсуждении изначально, то придется вам еще поработать. За такие деньги хотелось бы больше рвения и профессионализма.

Я молчу. Вот она эта грань, между одной версией меня и другой. Другая я продолжает кипеть, другая я готова высказать все: и то, что это не моя проблема, и то, что он не имеет никакого права говорить мне такие вещи, и…

Но есть первая, я бы даже сказала, нулевая версия меня. Те базовые настройки, что мне никогда, наверное, не сбить. И эта первая нулевая я с отрешенным лицом — я вижу его в затемненном углу ноута – просто слушает это.

Я проглатываю ком стекла в горле — он остро ударяет обо что-то в пустой груди — и отвечаю:

- Я еще раз просмотрю все ваши замечания и набросаю новый вариант.

- Ну еще бы, ты этого не сделала. - Раздается вдруг в наушниках.

- Что? - Мои губы еле шевелятся, вопрос остается неуслышанным.

- Все такая же. Хорошая девочка Лида.

- Кто это? - Тонко и громко произношу я.

- Не узнала? Говорят, богатым буду.

И смех. Такой знакомый смех.

Моросящий

Отключаюсь. Сдергиваю наушники. Какое-то время просто сижу, глядя перед собой. Белый экран монитора с синим значком законченной конференции превращается в расплывчатую картину. Какое-то время просто дышу, концентрируюсь на том как две тонкие струйки воздуха скользят в ноздрях. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Руки лежат на столе. За окном дождь. Есть только это. Только это.

Почти получилось.

Я резко вытираю набежавшую влагу со щёк и смотрю в окно скайпа. Молчание. Никакого пояснения, никакого вопроса. А значит... Значит, это не игра моего воображения, не психоз нагрянувший из-за долгого прибывания в четырех стенах.

Вздрагиваю всем телом. По мне будто прошлись чужие влажные руки и остановились на плечах сжимая их и не давая пошевелиться.

А я этого испытывать этого больше не хочу. Я не даю себе в этом утонуть, резко выныриваю, вытаскиваю себя.

Получилось, уже без почти.

Открываю браузер, сайт компании «Конструктор» у меня в активных вкладках: приходилось внимательно изучать их деятельность при написании текста. Но вот на надпись «наша команда» я никогда не кликала. И делаю это сейчас.

Ожидаемо. Вполне ожидаемо. Неужели я всерьез рассчитывала ни разу не пересечься с ним в нашем городе? Честно? Надеялась! А если ещё честнее старалась не думать об этом вовсе. И вот беспощадное: «директор по развитию, Власов Александр Юрьевич». И знакомое лицо на фото. И я уверена, что оно свежее. Как и это лицо.

Перевожу взгляд на затемненный угол экрана. Но поправлять ноутбук не спешу. Подкрадывается вечер, зона затемнения расширяется, мое бледное лицо уже можно опознать. Я понимаю, что придумываю, что это просто игра тени и света, но я так четко вижу себя сейчас — волосы неряшливо на лицо, губы сжаты до мелких морщин, глаза с настойчивостью безумца глядят в никуда.

Как легко меня достать, как легко сбить, лишить равновесия. Я думала, что справилась, забыла, переживала и пережила. Но, нет — звонок человека из прошлого, и мне уже требуется терапия.

Александр Юрьевич. Надо же. Ему так больше идёт. Даже несколько лет назад, когда он был человеком моего настоящего, а не прошлого. Даже тогда никто не называл его Сашей. Только Александром. Чем-то он неуловимо напоминал героя старого советского фильма «Ещё раз про любовь». Холёный, с тяжёлым взглядом, обволакивающим низким голосом, склонностью к широким жестам и большим машинам. Слабых презирал. Сильным завидовал. К женщинам относился снисходительно. Малознакомым. Открывал им двери, отодвигал стул, целовал руки. И был, по мнению большинства, человеком вполне положительным.

А по мнению моей матери - вообще исключительно замечательным. И мне не забыть наши не менее замечательные разговоры об этих отношениях. Точнее о разрыве. Не курит, не пьет, не бьёт. Еще и терпит такое недоразумение как я. Как можно не ценить? Может, поторопилась?

Что я могла возразить? Звучало так правильно. А потому ложно.

И вот он снова проявился. Чтобы что? Неужели опять выслеживал? Выжидал? Почему сейчас? Почему снова? Почему...

Хватит. Хватит придумывать, надумывать, что-то приписывать. И себе, и другим. Это всего лишь человек. Всего лишь клиент. Так почему бы Александру Юрьевичу просто не перестать им быть?

Открываю на телефоне контакт Жанны, хочу набрать тут же, но понимаю, что внятного диалога не получится и записываю голосовое. Получается с третьего раза. Оно очень короткое, всего минута. Но очень важное.

Пока сообщение висит не отвеченным, я встаю и подхожу к холодильнику, открываю и внимательно скольжу взглядом по полкам. Надо что-то съесть. Хотя… Кому надо? Продукты из доставки заменяют те, что пропали до них. Но я продолжаю имитировать нормальную жизнь. Тогда есть ощущение, что справляюсь. Хотя гораздо честнее про меня — это роллы с пивом на ужин и неделя самобичевания после.

Возвращаюсь к столу. Касаюсь ладонями в поисках опоры. Оглядываюсь. Мои четыре стены добровольного заточения. Хотя почему четыре? Их даже больше, но все равно слишком мало чтобы поддерживать иллюзию, что здесь можно заплутать. Тут даже спрятаться особо негде. Две комнаты. Но гостиная соединена с кухней. Самая широкая большая и светлая комната. Мой кабинет, мой фитнес-зал, мой ресторан. Хотя кого я обманываю — готовлю я редко. Скорее уж фуд-корт. Вторая комната — по идее спальня, но советские архитекторы сделали ее такой узкой, что поставить там нормальную широкую кровать не получится, влезет, конечно, но…

«Да и зачем тебе двуспальная?» - слышу голос матери в голове. Действительно. Непозволительная роскошь. Я дальнюю комнату использую скорее как склад. Там шкаф и комод, полки книг, вещи, оставшиеся от бабушки. Чаще всего дверь плотно закрыта.

Я понимаю, что в шаге от того, чтобы завести кота, а то и двух. Может подобрать того чёрного бродягу? А что потом? Не захочется ли дом с белым забором, собаку и мужа с детьми? Встряхиваю головой, прогоняя заманчивые образы из рекламы деревенского майонеза: радостные крики детей, лай воображаемого лабрадора. Нет, моему фильму нужен совсем другой саундтрек. Например, высокий и резкий голос матери, требующий отчета о моей личной жизни. И песня из финала «бойцовского клуба» на фоне.

Блям.

Как мыльный пузырь лопнул. Сообщение. Но не от начальства. И — выдыхаю — не от директора по развитию.

Включаю лампу на столе, падаю в кресло и открываю позабытый чат.

Archer: Всё хорошо?

Почему он это спрашивает? Читает мысли? Не люблю такие совпадения. Печатаю быстро, резко, но интонацию это не передает. А она точно с легким наездом.

Lidocainum: Почему ты спрашиваешь?

Ответом — задумчивый стикер. А потом он просто пересылает мне мое последнее сообщение. И стикер с Шерлоком. Невольно улыбаюсь. И ледяное острое стекло в груди начинает рассасываться.

Lidocainum: Извини, настроение не очень. Ерунду написала. В окно не пойду.

Archer: А по крышам гулять?

Ого. Это флирт? Пальцы замирают, мысли мечутся.

Lidocainum: Нет. Боюсь, что упаду.

Archer: Да, одной нельзя. Надо, чтобы рядом был кто-то, кто подхватит.

Это он - флирт. Не то, чтобы его совсем не было за эти два месяца общения. И не то, чтобы я не отвечала, не играла словами, не кидала намеки, но… Сейчас это ощущается совсем ущербно. Почему?

Я кружусь в кресле, отталкиваюсь от пола, снова кружусь. Калейдоскоп фрагментов складывается в очевидный ответ. Окно, за которым моросит дождь, пустой горшок на подоконнике, в котором когда-то цвели фиалки, фигурки диснеевских принцесс на полке, стопка книг на этот месяц, с утра немытая кружка с надписью «promise me».

Какая глупая надпись и какая глупая я! Вот уж точно, хорошая девочка Лида. Которая точно плохой вариант.

До этого я спокойно чатилась, представляла себя такой девушкой, что способна дать отпор, написать, что думает. Анонимность давала мне безопасность. В переписках с незнакомцами я чувствовала себя легко, заряжалась определенным драйвом и мне этого хватало. Раньше я любила завести аккаунт на сайте знакомств с тщательно обработанной фото какой-нибудь звезды Голливуда сороковых годов. Потусоваться там, пообещать свиданий, даже словить пару дикпиков. И спокойно удалить страницу, возвращаясь в стены собственной раковины.

Мне было легко, я не хотела этих мужчин, они не были для меня кем-то конкретным. А Стрелок… Кажется так переводится его никнейм? Нет, не стрелок — лучник.

Так вот, этот Archer никуда не целился, но в меня попал. Просто интересный собеседник, ни к чему не обязывающая переписка — я отсчитала по календарю — почти два месяца. И он до этого дня не переходил черту (о которой наверное и не знал, я никаких запретов не устанавливала, но поначалу была настороже, ожидая любого намека). А теперь что-то изменилось. Он сделал шаг, а я вместо того чтобы отпрыгнуть по привычке, вильнув хвостом, вдруг поймала себя на том, что… хотела бы.

Хотела бы узнать, увидеть, услышать — и еще много других «у». Чудесных букв «у». Угостить, угадать , улыбнуться. Увериться. Увериться хоть в ком-то! Но в этой сказке не будет долго и счастливо. Эту красную шапочку не спасти.

Я вижу, что он еще онлайн. Ждёт? Или я снова придумываю? Я смогу. Есть такое волшебное слово: сама. Моё привычное состояние. Пора в него вернуться. И я отвечаю:

Lidocainum: Слишком сопливо.

И отправляю следом блюющий смайлик.

Я почти успокоилась. Пока жду ответа, смотрю на свои руки на столе. Видимо, снова заземляюсь. Неосознанно. Тоже из советов психолога. Могу уже сама этим заниматься. А что? Не психологом, но коучем вполне. Буду учить людей, как быть здоровыми и гармоничными личностями. А ночью выть в подушку.

Многообещающий звук входящего сообщения.

Archer: Да, если сопливо... Лучше не рисковать. Тем более в проливной дождь.

Очередная игра слов? Мастер удобных трактовок и расстановок? Окей.

Lidocainum: Он скорее…

Думаю, ищу определение.

Lidocainum: моросящий. Не люблю такой.

Archer: Почему?)

Набираю ответ. Знаю, что он легко его поймет. А потому какое-то время не отправляю. Сомневаюсь. А потом нажимаю.

Lidocainum: Потому что не люблю навязчивость. В любом виде.

И закрываю чат. В шаге от того, чтобы смахнуть его в архив.

Буквально заставляю себя открыть проект, над которым сейчас работаю. В конце концов - сроков никто не отменял. Но сама напряженно прислушиваюсь, и темный экран телефона все время в поле моего зрения — в уголке правого глаза. Я жду всего. Возможного ответа от Жанны, невозможного ответа из скайпа, хоть какого-то от Лучника.

И еще когда проклятый дождь закончится.

А текст передо мной требует вдумчивости и внимательности. Как же это тяжело — писать! Дурак тот, кто этого не понимает. И как тяжело сознавать, что эти слова, эти ровные гладкие, но цепляющие где надо фразы — они уйдут в никуда, осядут на чужих сайтах, в чужих отчётах.

«Просто такая работа» — говорю себе.

И продолжаю. Всё-таки я умею это делать. В какой-то момент вся ухожу в работу, а потому звук входящего сообщения застает врасплох. Я беру свой китайский вариант «черного зеркала». Экран уже погас, но я по звуку понимаю, что это сообщение из рабочего чата. Тоже голосовое. Ну что же...

- Что значит, ты не будешь с ними работать?! - Кажется вся моя притихшая за день квартира вздрагивает от резкого голоса Жанны. - Это несерьезно! Я не знаю, что там не устроило их в твоём тексте, но косяк за тобой. Я говорила с их дирпоразом….

Тут я невольно хмыкаю - начальница обожает придумывать новые слова - но тут же напряглась. Говорила? С ним? А он... Что он говорил про меня??

- Он настроен очень позитивно, сказал, что вы обсудили все необходимые правки. Был доволен контактом…

Ах, вот как. Доволен контактом. Меня начинает тошнить. Может, от голода?

- Так что жду от тебя как всегда качественной работы, ты же такая моло...

Нажимаю на стоп, не дав договорить еще несколько секунд. Знаю по медоточивому тону, что концовку Жанна решила смазать и подсластить. Мне это не нужно. Сейчас точно нет.

Чуть заторможенными движениями открываю злополучный файл. Пробегаюсь теперь совсем иным взглядом. Просто красный маркер. Как сигнал — осторожно, стой на месте. Как цвет буйков, предупреждающих об опасности. Пометки хаотичны. Это просто рандом. Ни одного комментария. Но были же заметки. Щелкаю по первой: «Посредственно». По второй: «Ожидал большего». По третьей: «Предсказуемо».

Теперь уже это точно тошнота. Я сглатываю набежавшую горечь. Пытаюсь уцепиться за проблески гнева внутри. Это то, что поможет. То, что нужно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

И выход. Он обязательно найдется.

«Контрл а» на текст. Снимаю все выделения и заметки, на всякий случай чищу формат, пересохраняю и переназываю файл. «Исправлено». Тут же открываю скайп и отсылаю документ. Вот так.

Я. Не буду. С ним. Работать!

Сразу захлопываю крышку ноута, отсекая все вероятности обратной связи. Не хочу ее, и, если честно — боюсь. И сама себя за это ненавижу. Всё. На сегодня всё. Хватит.

Мою мою (как забавно звучит) многострадальную кружку. Обещаю ей и себе, что перестану пить так много кофе. Засунув в рот кусочек сыра, подхожу к окну и какое-то время позволяю себе просто всматриваться в сумеречную мглу. Пусть этот день закончится. Пусть закончится.

Правда, тогда начнется новый. Старый новый день. Такой же как и череда предыдущих. С той же рутиной утра. И ритуалами вечера. Всё, чтобы жизнь казалась заполненной, настоящей. Вот и сейчас - время для душа и души. А ещё для трёх-этапного умывания, лимфодренажного растирания и, умащения кремами и массажа унылого лица. Чистка зубов просто теряется во всем этом многообразии процедур.

Уже чистая, облаченная в пижамные шорты с енотами и майку, разбираю диван. Телефон молчит, он уже в спящем режиме.

Интересно, а что поделывает Александр? Готовит, наверное мне на завтра какие-то подлости. Всё, не думай о нём! Встряхиваю головой и заодно покрывало и что-то белое падает на пол. Поднимаю? Конверт? А! Письмо из ящика. Совсем забыла.

Открываю. Но вместо белого листа, испещренного буквами и цифрами, вытягиваю что-то странное. Сначала даже не понимаю, что это. На ладони у меня лежит цветная фигурка из бумаги. Моих скудных знаний хватает, чтобы определить, что это не древнее искусство оригами. Фигурка сплетена из отдельных кусочков зеленой бумаги. Это лягушка. Лягушка? Как странно. Наверное, розыгрыш. А может и какая-то акция. Новый зоомагазин открывают по-соседству?

В любом случае, эта нелепая поделка меня не радует, а скорее вызывает тягостное ощущение чего-то упущенного. Ну, и напоминает, в какое болото превратилась моя жизнь. Отбрасываю фигурку в сторону стола, но и на этот раз моей ловкости не хватает и бумажная поделка плюхается на пол. Чёрт с ней. Завтра. Всё завтра. Выключаю свет. Ныряю под одеяло.

Мои глаза слипаются, я на грани, там за этой гранью уже плещутся сны. Нужно только… Нужно только...

Коридор кажется таким длинным, может потом, что я очень медленно двигаюсь? Веду пальцем по стене, она вся в бугорках, палец цепляется, но боли я не чувствую. Мой взгляд прикован к светящемуся прямоугольнику двери. Что это? Вход? Выход? Как знакомо.

Вход-выход.

Вдох-выдох.

Я слышу голоса. Женский и мужской. Они такие громкие, но слов я разобрать не могу. Кажется это уже не разговор, а крик. Я пытаюсь идти быстрее, но ноги вязнут в чем-то холодном. А крики все громче. Я уже почти рядом. Отпускаю стену и протягиваю руку к двери, замечая что ладонь вся в крови. Но боли нет, есть только страх, он сковывает мои ноги, он сжимается стенами, он…

Крики смолкают, и слышу тяжелые шаги.

Он уже близко!

Я делаю рывок, распахиваю дверь, и падаю в...

Лето. Все золотое и зелёное. Тёплое и безопасное. Я слышу голос, отчетливо слышу голос. Он совсем другой, мальчишеский, звонкий. Обещающий праздник, предвещающий чудо.

- Лида! Лида!

Меня зовут. Но кто? Ты? Я выбегаю на балкон, выглядываю вниз, челка, косо срезанная под ворчание бабушки, падает на лицо.

- Лииида!

Резко открываю глаза. Темнота. Тишина. Квадраты окна полны слёз.

И заснуть уже не получается.

Затяжной

Утро начинается неожиданно. Я вздрагиваю от странного мелодичного звука и какое-то время непонимающе пялюсь в потолок.

Лим-дим-дим-дим, Лим-дим-дим-дим

Определить сразу, что сейчас день не так-то легко. Комната погружена в полумрак, за окнами — лениво поворачиваю голову — серая хмарь неба. Не то чтобы я фанат солнца, но затянувшаяся непогода начинает давить на виски. Или это последствия бессонницы? Черт. Только не снова. Это только звучит романтично — бессонница. Это только у Мандельштама она с Гомером и тугими парусами.

У меня она проходит иначе. Когда нет сил ни на что, но и уснуть не можешь. Когда зависаешь, как муха на липкой нити паутины. И трепыхаться вроде можешь, но вот освободиться — нет. А еще бессонница — это все звуки этого старого дома, тени по углам и тусклый свет по стенам, противное тиканье настенных часов, отмеряющих мое одиночество.

Не надо. Уже проходила. Перепробовала все от мятного чая до таблеток, прописанных онлайн-терапевтом. Больше не хочется.

И не хочется того, что когда-то эту бессонницу вызвало.

Снова слышу повторяющийся звук откуда-то из глубины квартиры. Похоже на звонок. Недоуменно кошусь на смартфон, оживляю его прикосновением, снимаю блокировку отпечатком (хорошо не поцелуем, но кто знает, до чего еще дойдут разработчики) и понимаю, что уже почти полдень. И звук, что я слышу, издает вовсе не мой телефон.

Лим-дим-дим-дим, Лим-дим-дим-дим

Понимание приходит неожиданно. Но я так давно не слышала этот звук! Нашариваю ногами шлепки и иду в закрытую комнату, долго разгребаю вещи на кресле, и, наконец, нахожу источник. Это старый пожелтевший стационарный телефон с трубкой на проводе-спиральке и настоящим дисководом. Я совсем забыла, что так и не отказалась от услуг стационарной телефонной связи. Мама настояла. На случай — а вдруг… Что там вдруг? Конец света? Неужели, это он?

Сдергиваю трубку и даже вспоминаю придуманное когда-то Эдисоном слово:

- Алло.

Какой-то гул и молчание.

- Алло!

Гудки.

- Наверное, ошиблись, — сообщаю в пустоту комнаты и кладу трубку на место.

Жду, может, перезвонят. Но аппарат молчит. Оглядываю комнату. Когда уже до нее дойдут руки? Хотя, при чем здесь руки? Скорее дело в голове, в отсутствии желания. Обитательницы этой комнаты нет уже несколько лет, а в комоде все еще хранятся вышитые полотенца и скатерти, на полках стоят книги и фарфоровые фигурки. И множество фотоальбомов. Где такое живое прошлое. И никакая магия не нужна, чтобы заставить изображения двигаться. Мне кажется, что в них гораздо больше света, правды и смысла, чем во всей моей реальности.

Телефон молчит, и я покидаю комнату полную воспоминаний, плотно прикрыв дверь. Может, действительно, стоит продать уже эту квартиру? И закрыть дверь уже навсегда? Этот дом был моим убежищем в детстве, приютил меня разбитую взрослой жизнью, а сейчас… А сейчас кажется ловушкой. Островом нимфы Калипсо, на котором не двигалось время. Вот только Одиссей смог его покинуть. И вернуться в родную Итаку. А мне бы вперед сдвинуться.

Из-за плохой ночи и почти пропущенного утра, день получается каким-то скомканным. Я вспоминаю, что из-за вчерашних форс-мажоров, почти не сделала привычную норму. А это не есть хорошо. Поэтому оказываюсь за рабочим столом сразу, толком не умытая, в той же пижаме, но с домашней кофтой сверху. Наш кирпичный дом быстро теряет тепло, а вместе с дождем в город пришла и прохлада.

За окном – серое небо августа. Передо мной – сияющее окошко скайпа. От директора по развитию (моей паранойи, не иначе) ни привета, ни ответа. Мой документ висит последним сообщением. Брошенной костью. Но зверь не спешит хватать ее. Или кусать меня в ответ. Но сейчас, при свете дня, даже не очень ярком, мне кажется, что я только зря себя накрутила. Просто случайная встреча. Столкновение. Такое бывает. Волк подул на дом, подул и пошел дальше. Дом-то кирпичный. Улыбаюсь.

- Все будет хорошо, все у тебя, Лида, будет хорошо, - шепчу в свою кружку с кофе. «Promise me» - обещай мне – требует она в ответ.

Пообещать я не успеваю, слышу знакомый блямк, словно лопается пузырь, и на экране телефона и ноута одновременно всплывает сообщение.

Archer: Как оно?

И почему-то сегодня мне, прогнав все вечерние и ночные страхи, уже не хочется обрывать это общение. И я отвечаю.

Lidocainum: Книга классная, но затянута. Сериал супер. Новая версия хороша только на половину)))

Archer: Я про Йоко)))

Шлю серию смайликов и ответ.

Lidocainum: разогнано!

Знаю, что поймет. Мы так и начали общаться, комментировали что-то на одном из многочисленных каналов, посвященных юмористическому контенту. (Ведь жить стало, если не здорово, то безусловно веселей.) Потом списались в личке. А теперь…

Archer: так все хорошо?

Lidocainum: Ты так часто это спрашиваешь) Начинаю думать, что произвожу впечатление кого-то, у кого всегда все плохо.

Archer::Не придумывай. Ты любишь придумывать) ты не писательница?

Задумываюсь. Ответить «да» я не могу, это будет неправдой. Ответить «нет» — могу, как и отшутиться по привычке, заметая следы. Но почему-то ощущаю скребущее изнутри — как проказливый котенок — желание открыться.

Lidocainum: Писала раньше.

Archer: Ух-ты! Круто! А что именно? Стихи?

Lidocainum: Угу, и прозу, даже драму пробовала)))

Archer: А сейчас почему не пишешь?

А этот вопрос в саму точку, в самое яблочко. И что же я ожидала, ступая на эту тропу? Что напишу про «не пишу»? Не хочу? Не могу? Это никому не надо?

Но я не знаю, как правильно.

Lidocainum: Мне надо работать!

Archer: И мне!

Lidocainum: Иди работай!

Archer: Я за рабочим столом!

Lidocainum: Тогда сиди и работай!

Archer: Покинь чат!

Lidocainum: Нет, ты первый!

Улыбка у меня уже самая настоящая. Хоть какой-то просвет в этой дождевой пелене. Чат молчит. Но зеленый огонек светится.

Lidocainum: Тебе меня не обмануть

Archer: Думаешь?

И смешной стикер с ехидно улыбающимся Дином Винчестером. Еще один наш общий интерес.

Lidocainum: Все, ушла

И действительно ухожу в работу, выключая чат и отправляя телефон в режим полета. Текущий проект забирает все мое внимание на ближайшие три часа, с одним перерывом на туалет и променадом за кофе. Ставлю последнюю точку, крайне довольная собой. Пробегаю по тексту взглядом и даже нигде не спотыкаюсь. Все, можно отправлять первый вариант на утверждение.

Включаю телефон. Два пропущенных от матери. Это подождет. Голосовое от Жанны. Вот тут снова напрягаюсь. Сначала все-таки делаю себе перекус и со вздохом завариваю чай. Не люблю его, но повторения бессонницы не хочется. Прихлебывая зеленоватый кипяток, нахожу силы прослушать сообщение. И снова возбужденный голос начальницы встряхивает сонную тишину моей квартиры.

- Лииида! Ты – мозг! А еще язык и самые быстрые пальцы Техаса! Как ты в такие сроки все успела? Конструктор, ну этот его директор, в восторге. Очень хорошо о тебе отзывался. Сказал, что у них есть еще заказ, а может даже серия! И работать хочет только с тобой! Сорвала ты джекпот! А то я даже представить не могу, на что ты там живешь. Ладно, на связи.

И первое, что мне хочется — ответить в запале, как вчера «я не буду с ним больше работать».

Но деньги нужны. И потом, разве то, что он принял заказ, не говорит о том, что понял, что не прав? Что хочет начать все заново?

Не будь дурой, Лида.

Один раз ты могла ошибиться, выбирая дорогу через лес. Но сделать это во второй!..

Поэтому тут же, пока не передумала, пока вечно испуганный вопросом пропитания и выживания ум не накинул на меня сети своих логичных доводов, набираю ответное. Текстом.

«Утро! Рада, что все приняли. Но дальше на заказы от них меня не ставь»

Вот. Всё. На волне уверенности и взмывшей самооценки перезваниваю маман.

- Ну, не дозвониться, - начинает она вместо приветствия. – А сама и не наберешь, выяснить, жива там мать, не жива.

- Ну вот звоню, - привычно спешу оправдаться. Кружку ставлю на подоконник и начинаю бездумно собирать капли на стекле. Да, я знаю, что они только с той стороны. Бессмысленность этого занятия как нельзя больше подходит моменту.

- А почему звонки мои сбрасывала?

- Я не сбрасывала. – Палец издает жалобный писк, а капля даже не дрогнула. – Я выключаю, когда работаю. Ты же знаешь.

- Работаешь, - фыркает она, но в этот раз тему не развивает. – Ты хоть выходишь иногда на улицу? Надо дышать свежим воздухом.

Точно. Открываю окно. Дождь радостно врывается своим шумом и прохладой, бьет меня в грудь и лицо. Он здесь, и он настоящий.

- Ты меня слушаешь? – Искаженный динамиком голос так странно воспринимается. Может, это нейросеть? Я бы не удивилась. Это сейчас они все — приятные и нейтральные женские голоса, но скоро линейка станет разнообразней. Голос заботливого мужа Олега. Голос страстного Арсена. Может, кому-то понадобится и вот такая мать. Кофе без кофеина, пожалуйста, с растительным молоком и сахарозаменителем. Да, и нейромать включите.

- Лида! Ты здесь? – В голосе упрек.

Закрываю окно, отрезая слишком реальную реальность мира.

- Здесь-здесь. Я все слышала. Ты была на работе. Ехала по пробке, очень устала. У тебя снова давление. Завкафедрой ваш гад последний. А твои коты радостно встречали тебя у порога. Я ничего не пропустила?

- И все-таки с тобой невозможно разговаривать. – Мама недолго молчит, а потом неожиданно спрашивает. — У тебя все хорошо?

Я теряюсь на миг. И на тот же самый миг успеваю испытать соблазн, рассказать не только о тревогах вчерашнего дня, но и последних месяцах. И понимаю – да, все в тот же растянувшийся на века миг – что все уже давно не хорошо. Как бы я не пыталась делать вид. Как бы мне не казалось, что справляюсь.

- Я… - но не продолжаю. Этого и не нужно.

- Потому что у меня не очень. И если бы ты хоть сколько-нибудь интересовалась жизнью матери...

Дальше идет подробный рассказ о перипетиях рабочего дня в педагогическом коллективе. Если послушать, там не доценты и кандидаты, а змеи и тарантулы работают. Я дослушиваю до конца, а потом, воспользовавшись образовавшейся для перевода дыхания паузой, торопливо выпаливаю:

- Ладно, мне пора, там кто-то в дверь стучит.

И не обманываю, кстати. Сбросив звонок, подхожу к двери. Стук повторяется. Звонок сломался очень давно, а я не стала вызывать мастера. Ко мне почти никто не ходит, а звонок раздражал.

- Кто? - Спрашиваю погромче. Дверь у меня как надо — тяжелая и толстая. Не пробить.

- Сосед.

Смотрю в глазок. Он выдает только высокую тень, которая странно качает головой. «Хватит в каждом видеть маньяка, Лида», — говорю себе и открываю замок. Давлю инстинктивное желание оставить цепочку. Это будет уже совсем дико. Распахиваю дверь и смотрю на соседа — а это действительно он — и резко осознаю две вещи. Первое, странные движения были попыткой отряхнуть волосы. Он только с улицы, и обычно волнистая челка потемнела от воды. Как и куртка. Как и сдернутый капюшон толстовки. И ткань на груди. На этом я себя одергиваю, и поднимаю взгляд. Второе осознание, что приходит следом, — я все еще в дурацких пижамных штанах с енотами, старой вытянутой кофте и чем-то лохматым на голове. Ах, да, это мои волосы.

Мило. Но почему меня это должно тревожить?

- И? - Резковато от смущения спрашиваю я. Он тоже хорош. Стоит и молча смотрит.

- Звонок тоже не работает?

- В смысле, тоже? – Резкость только усиливается, я запахиваю кофту и хмурюсь.

- Как и домофон, - все так же спокойно объясняет он. - Давай, я все-таки посмотрю, что можно сделать?

- Сейчас? - Немного теряюсь я. Что за удивительный внезапный сервис?

- Можно позже, - улыбается. Осторожно так, краешком губ.

А я снова злюсь почему-то.

- С чего ты решил, что я еще не вызвала мастера?

Теперь уже улыбается не скрываясь, а я замечаю каплю скатившуюся ему на кончик носа. И стараюсь смотреть только на нее, а не на раздражающую меня улыбку раздражающего соседа.

- Я там внизу доставку впустил. Как я понимаю, к тебе.

Доставка? Я вроде не ждала. Я уже хотела сказать это вслух, но изо рта вылетает совсем другое:

- А почему он не поднимается?

Сосед, наконец, решает прервать этот поистине тарантиновский диалог и поворачивается к своей двери. У него всего один ключ, а замок похоже остался еще после прежней хозяйки. Как там говорят? Царство ей небесное. Вот такой это дом. Дом, где доживают свои жизни въехавшие полвека назад жильцы, где бродят тени их воспоминаний.

Замок щелкает, но я все равно отчетливо слышу, как сосед негромко говорит:

- Я попросил подождать. Ведь ты, кажется, не любишь…

- Чего? - спрашиваю растерянно. И уже скрываясь за дверью, он бросает через плечо.

- Пускать кого-то к себе.

Хлопок двери. Я на площадке одна. Хочу ли я думать о его словах? Нет. Даже не знаю, что меня больше напрягает. То, что он, похоже, следит за мной, раз знает мои привычки. Или то, что имеет наглость считать, что что-то обо мне знает. Не люблю пускать к себе. Да! Даже ноутбук я отдавала на площадке, а потом на ней нервно же дожидалась результата.

Чуть было не возвращаюсь в квартиру, забыв о курьере. Да что там может быть?

Плюю окончательно на внешний вид - кофта достаточно длинная - и спускаюсь вниз. Дверь, конечно, за собой закрываю. Кошелек не беру, в твердой уверенности, что это какая-то ошибка.

На пролете между первым и вторым этажом, у почтовых ящиков, действительно стоит курьер, правда понять, кто он можно только по большому свертку и планшетке с листочком бумаги в его руках. А так — просто совсем молодой парень. Наверное, подрабатывает. Хотя, есть ли курьеры, кто прям карьеру строит?

- Лидия Жданова? - деловито спрашивает он. Его волосы совсем сухие, и я замечаю под мышкой у него зонт, который скользит по коже куртки и норовит упасть. Я киваю в ответ, мне уже интересно. И что принесли, и справится ли курьер с задачей, рассчитанной на профессионально жонглера.

- Распишитесь.

Всё так же удерживая одной рукой сверток, протягивает руку с планшеткой, и зонт закономерно падает. Я расписываюсь в получении, и курьер с видимым облегчением вручает мне сверток, поднимает зонт и начинает спускаться.

- А от кого? - кричу вслед, практически прижимая к себе эту нежданную для Ждановой радость.

- Там открытка.

Звук размагниченного подъездного замка. Металлический глухой удар. И тишина.

Ну просто день открытых дверей.

Я, сдерживая порыв, поднимаюсь на родной пятый. В голове почему-то бьется назойливая мысль о данайцах. Но скорее всего, это та самая посылка от тети из Волгограда. Странно, конечно, что вот так — на дом. Но, может пока я уныло пряталась в своей башне, почта России достигла небывалого уровня сервиса?

Оказавшись дома, я ставлю сверток на кухонную стойку и сразу начинаю рвать пергамент. Верхние его слои немного темные от воды, но упаковано на совесть. Я снимаю последний и замираю. Передо мной букет цветов. Ну, или что-то вроде букета. Больше похоже на то, что в крышку от торта натыкали цветов. Это белые лилии. И когда я их вижу, мозг получает какой-то сигнал — комнату буквально затапливает их удушливый сладковатый аромат. Я медленно, словно передо мной не прекрасный букет, а что-то гадкое и опасное, протягиваю руку и достаю кусочек картона, торчащий между бутонов. И читаю:

«Я снова рядом. А.»

Я не тороплюсь. Собираю обрывки бумаги. Она такая жесткая, что приходится приложить усилие, чтобы утрамбовать ее в мусорном пакете. Потом я беру эту круглую коробку с цветами и выношу на балкон. Он у меня тоже старый. Без всякого остекления. Именно здесь я любила проводить время летом в детстве, дожидаясь, пока придет мама с работы, пока не позовут гулять, и бабушка не отпустит, скормив предварительно порцию супа с добавкой. Балкон казался мне тогда лодкой в море городского шума, моей личной открытой кабинкой на колесе обозрения, именно на таком принцесса ждет принца, а Джульетта ждала Ромео. Им очень повезло, что они умерли до того, как узнали друг друга и неизбежно разочаровались.

Сейчас это просто узкий, старый балкон. Я ставлю букет на бетонный пол, вздрагивая от капель забежавших за шиворот. Ныряю обратно в дом. Смотрю какое-то время, как вздрагивают белые лепестки под долетающими каплями. Мне их жалко. Но себя больше. Они все равно обречены, как и все такие цветы. Их жизнь лишена смысла.

«А твоя?» — по змеиному шипит внутренний голос.

Я разрываю открытку на мелкие кусочки, затем подхожу к ноутбуку и открываю скайп. И пишу.

«Это Не Смешно».

Закрываю крышку ноута и вздрагиваю в какой уже раз за этот день! В дверь снова стучат. День открытых дверей в нашем доме продолжается.

Я встаю и тихо выхожу в коридор. Стук повторяется. На секунду приходит мысль, что это может быть Александр. Пришел полюбоваться своим букетом на моем балконе.

- Кто? – спрашиваю я погромче. Ведь дверь из толстого железа. Не пробить. Славливаю дичайшее дежавю.

- Я, — отвечает голос. Так, словно я кого-то жду. А я ведь жду. Потому и открывать не спешу. В глазок вижу только тень. Но тень уже знакомую.

- Кто - я? — я чувствую себя просто дурой, демонстрируя такую паранойю. Но это просто вырывается само собой.

Я явственно слышу вздох.

- Сосед, - отвечает все же этот мастер на все руки. Кажется, я все-таки бормотнула что-то утвердительное на предложение посмотреть домофон.

Я еще сомневаюсь немного, но домофон все же нужен. Даже нужён. Доставка приходит ко мне часто. А еще… Это точно предупредит меня о нежеланном госте. Из двух нежеланных гостей, выбираю этого.

Я решительно проворачиваю все свои замки и распахиваю дверь. Глаза сразу упираются куда-то в район груди. На этот раз вместо синей толстовки меня встречает хлопок обычной футболки. Переоделся. Логично.

- Я зайду?

Такой простой вопрос. Надо решаться.

Вижу свою руку как чужую. Она бледная и сжимает ручку двери. Рука — ручку. Какое странно рукопожатие. Улыбаюсь. Даже больше — издаю нервный смешок. Не иначе, потихоньку истерика подкрадывается.

- Что смешного? - Слышу сверху.

И просто говорю свою последнюю мысль.

Рука ручку… что?

Время для рука-лицо.

Снова я делаю это. Снова я — я. Нет, после сегодняшнего общения, сосед окончательно уверится, что зря меня не называют «сумасшедшей из первого подъезда».

Слышу в ответ хмыкание и так удивляюсь, что поднимаю глаза. Аж до подбородка. Все такого же небритого. До рта. Рот улыбается.

- Забавно, - говорит он.

И я делаю шаг назад, впуская его. Впуская кого-то впервые за очень долгое время.

Коробочка домофона совсем рядом с дверью. Я вижу на ней пыль и, пока он склоняется над рюкзаком, видимо, с инструментами, проскальзываю в ванную и хватаю влажные салфетки. Великое изобретение человечества. Успеваю. Он поднимает глаза, как раз когда я уже комкаю грязную салфетку в кулаке.

- И давно?

- Что? - переспрашиваю, салфетка липкая и неприятная, но уйти не решаюсь. Так и стою со сжатыми кулаками.

- Давно не работает?

- А, не знаю. Дня два, наверное.

Он ловко вскрывает коробку домофона, вручает мне корпус — держу только левой рукой — и что-то смотрит, перемещает, нажимает. И все молча. И я молчу.

Меня не угнетает это молчание. Не заставляет что-то лихорадочно придумывать. Так даже проще.

Я могу себе позволить просто рассматривать его. Волосы отросли — он периодически убирает их со лба длинными пальцами. Хмурится чего-то. Мой домофон его расстраивает.

Мне он совсем не нравится. Сосед, не домофон, конечно. Совсем. Потому что он наверняка меня осуждает.

- Менять ничего не пришлось, контакт один отошел, вернул его. - Он говорит это улыбаясь, но не поворачиваясь ко мне. Хорошо.

- Хорошо, - говорю.

- Мне не нравится это. Два дня назад еще и пробки вылетали.

Я пожимаю плечами, не помню такого. Он не смотрит, но видимо чувствует это мое движение.

- Вылетали. Я проверял щиток и включил, ты могла и не заметить.

Снова пожимаю плечами. Но немного напрягаюсь. Да, счетчики у нас на площадке — дурацкая система.

- Я бы рекомендовал проверить проводку. – Он протягивает руку, и я, попялившись на нее совсем не позорные несколько секунд, протягиваю ему пластиковый корпус.

Он легко ставит его на место. Что-то щелкает.

И у меня.

- Они же закрыты на ключ! – Говорю резко.

- А?

- Как можно случайно проверить и включить чужие пробки?

- Я не случайно. - Теперь он поворачивается и, видимо, смотрит на меня. Я упорно сверлю взглядом подбородок. Мне терять нечего. Я и так странная.

- А как же тогда? — Мой голос становится выше на полтона. И мне неловко, но я запрещаю себе беспокоиться об этом. Из двух страхов я выбираю самый сильный.

- Так там ключ один. – Его кадык движется в такт слов – этакий метроном. – То есть не один, одинаковый.

Замечательно. Все кажется логичным. Но после этих двух дней, одного букета и плохого сна, я просто не могу, не могу, не могу быть нормальной. Как бы мне не хотелось.

- Спасибо за домофон, - говорю тихо, но твердо, - сколько?

- Что? А… Нисколько, я просто…

И тут я поднимаю голову и смотрю прямо ему в глаза. Первый раз.

- С-сколько? – Слово мерзко скользит из губ, смотрю, не моргая. И посылаю сигнал — уходи.

Уходи-уходи!

- Двести, - говорит он явно наобум.

Киваю. А потом замираю — не то чтобы до этого я двигалась — от мысли, что налички у меня дома просто нет.

Тянусь к телефону в заднем кармане.

- Скажи мне свой номер, я переведу.

Таким тоном, что за флирт это при всем желании не принять.

Диктует.

Записываю.

- Наберешь? - спрашивает он, но я только недоуменно поднимаю брови, вынуждая его продолжить. – Я бы сохранил на всякий.

- Нет, - качаю головой.

Пауза. Телефон издает неловкий, как все это общение, бульк. Перевод совершен. Демонстрирую зелено-белый экран.

- Ну, всё?

Это даже не намек. Он наклоняется и убирает что-то в свой рюкзак. Отвертку, кажется.

- Проверить бы надо. Я могу спуститься.

- Не надо, - упрямо качаю головой. – Сама проверю.

- Ну, если что, номер есть.

Он открывает дверь — оказывается, она все это время была незаперта – и выходит.

Я проворачиваю замок. И слышу, как в ответ щелкает замок соседней двери. Мне неловко. Мне мучительно. Мне непривычно. Замечаю, что в руке что-то есть и поднимаю ее. Комок уже сухой грязной салфетки.

Пока мою руки, думаю о том, что глаза у него серо-зеленые.

Кровать принимает меня холодно и неласково. Может, ей не нравится, что я все также в пижаме? Может, я нарушила какой-то наш с ней договор? Из-за непогоды квартира все больше выстужается, хотя по календарю лето, и я дополняю наряд носками с мопсами.

Какое-то время лежу, пытаясь согреться, но меня продолжает колотить. Странно, ну не так уж и холодно. За окном еще серо, я легла пораньше: сказалась бессонная ночь и события дня.

«Все пройдет», - повторяю себе. - «И это пройдет».

Закрываю глаза, натягиваю маску для сна. А в воздухе все еще отчетливо тянет лилиями.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. И мы теряем любимых... Откуда эта строчка? Какая-то песня. Глупая. Можно ли потерять тех, кого и не было никогда? Можно ли?

Можно… ли...

Лида… Лида…

Лим-дим-дим-дим, Лим-дим-дим-дим….

Я резко сажусь на кровати, темнота и духота пугает. Я стаскиваю маску с глаз и облегченно выдыхаю – вокруг темно, но по контурам я узнаю свою квартиру.

Лим-дим-дим-дим, Лим-дим-дим-дим

Да что же это? Теперь я узнаю этот звук. Я уже слышала его утром. Так звучал старый телефон в старой комнате.

Встаю и, пошатываясь со сна, — слишком резким было пробуждение — иду на звук. Теперь нахожу аппарат легко, подсвечивая себе фонариком смарта. Торопливо срываю трубку.

- Да? Кто?

И сквозь шипение и потрескивание различаю шепот:

- Тебе понравился мой подарок?

Полосовый

Мне хватает трёх дней, чтобы понять, что так продолжаться не может.

Я почти не ем, почти не сплю, никуда не выхожу. С того ночного звонка я все никак не могу вернуть свою жизнь в прежнее — давно высохшее, но всё же — русло.

Ночи. Ночи становятся проклятием. Я слышу каждое движение, гул голосов, скрип полов. Любой стук напоминает звук удара. И мне кажется, что я различаю даже чьё-то дыхание. Прямо рядом с собой. Болезненно жёлтый, с каким-то оранжевым оттенком, ночник становится незаменим. И я не представляю, что будет, когда перегорит его лампочка. Вроде их хватает надолго. 50 тысяч часов. И мысль о том, что я буду так же судорожно метаться под этим больным светом такое долгое время, заставляет меня мычать в подушку.

Утренний свет не помогает, не спасает, не отменяет ни-че-го. Небо всегда серое, всегда нависает грозной сталью карающего меча. Я ощущаю бродящую вокруг моего дома опасность. И закрываю все окна в мир — пишу начальнице, что заболела, выключаю звук чата с Archer и, конечно, блокирую Директора по развитию в скайпе. Злополучный стационарный телефон просто вырываю из розетки.

Меня нет.

Никого нет.

Зверь походит вокруг и уйдет.

Но и внутри дома мне нет покоя. Сумрачные дни я провожу в кровати, перемежая дремоту с чтением книги. Это томик любимого мамой Чехова. В первый день передо мной расстилается «степь». Второй — я ныряю в «овраг», а сегодня нахожу себя в палате номер 6. Тупо смотрю на вязь букв и знаков, а они ленивой одурманенной мошкарой расползаются в стороны. И я понимаю, что не помню ни слова из прочитанного. Может дело в книге?

Тянусь к полке возле кровати. Пальцы скользят по корешкам и тянут самый потрепанный. Я удивленно распахиваю глаза. Это не книга. Это мой старый ежедневник. Я листаю и удивляюсь, что все страницы заполнены. Обрывки мыслей, наброски стихов, строки из чужих полюбившихся, идеи для рассказов. Нет даже одного чистого клочка. Ни одной страницы. Это очень старый ежедневник. Времён, когда я реально еже и дневно. Когда я ещё не… Сдалась?

Рывком сажусь, тру воспаленные глаза. Так не пойдет. Ему не сломать меня снова!

Достаю телефон, который в эти дни использовала только для одного — отправляла успокаивающие эсэмэс матери.

Типа: «Устала. Сплю. Не звони»

И сегодня: «Простыла. Лечусь. Не приезжай»

Я пишу хоть и знаю - не приедет. У нас так не принято. Но и сил на эти выматывающие односторонние беседы не нахожу.

Но сейчас мне нужно другое. Я пробегаю по списку контактов до буквы «П» и нахожу искомое. Психолог. А ниже инициалы. С. А. С ужасом понимаю, что забыла имя-отчество психолога. Светлана? Нет, там что-то заковыристее. А отчество простое, но Александр с Алексеем там точно рядом не стояли. Чёрт.

Открываю нашу переписку, но и там нет подсказок, поэтому пишу максимально безликое и нейтральное:

«Здравствуйте! Мы с вами работали два года назад. Вы еще принимаете?».

Перечитываю и в последний момент меняю «ещё» на «сейчас».

Пока дожидаюсь ответа, впервые за эти дни включив звук сообщений, ставлю чайник. Его шум, как нельзя кстати. Оживляет. Некоторое время я даже колеблюсь, поглядывая на колонку, не «врубить ли рок в этой дыре», но не решаюсь. Вдруг, не услышу сигнала.

Заварив проклятый всеми ценителями чая пакетик зеленого, иду в ванную, захватив телефон с собой. А вдруг. И не ошиблась. А может и ошиблась. Телефон блямкнул, когда я пыталась то ли освежиться, то ли утопиться в ладонях, полных ледяной воды.

Наспех отряхнув руки и вытерев об одежду — хуже ей точно не будет — хватаю телефон.

Но это сообщение совсем из другого чата.

Archer: Отзовись!

Archer: Все хорошо?

Archer: Просто напиши, что все ок

Мой лучник. Получается, единственный, кто беспокоился. Эта мысль согревает больше чая, который я осторожно прихлебываю, вернувшись на кухню. Из еды — пшеничный слайс с луком. Мне же не целоваться. Больше никогда.

Lidocainum: «Привет, извини, были дела»

Тут же печатает, будто ждал!

Archer: Надеюсь, это были приятные дела.

И вот что тут ответишь?

Lidocainum: Просто нужно было кое-что сделать.

Ага, просверлить дырку в потолке взглядом.

Archer: Я думал, ты писала…

Кому? Или что? Выбираю...

Lidocainum: Что писала?

Archer: Ну, свою книгу, как раньше.

Как раньше. Почти угадал. Только действием ошибся. Спряталась, как раньше. «Спряталась, забилась в угол, испугалась неживых пугал» - всплывает вдруг в голове. Что-то из того ежедневника?

Lidocainum: Нет, пока...

Так, звучит неплохо. «Пока» всегда обнадеживает, главное не пропустить, когда оно настанет.

Archer: Пока что?

Lidocainum: Пока не появится стоящей идеи, не хочется писать ничего банального.

Archer: То есть сказки о прекрысных принцах не твое?

Archer: *Прекрасных

Lidocainum: Только если, именно о прекрысных)))

Отправляю серию смайликов с толстым забавным крысом.

Archer: то есть, все... путём?

Улыбаюсь. Отвечаю.

Lidocainum: всё тропинкой!

Archer: Главное, чтобы не дорожкой...

Теперь смеюсь. Может, так и психолог не понадобится. Как это назвать? Это теплое улыбчивое чувство внутри? Если бы у чувств был цвет, это был бы оранжевый. Нет, не стоит подбирать слов. Как-то только я что-то назову, оно станет реальным. Я просто привыкла. Да, хорошее нейтральное слово. Я просто привыкла к своему Лучнику. Нет, что за глупости. Не моему. Просто Лучнику. Кстати!

Lidocainum: почему Archer? Это же в переводе «лучник»?

Archer: почему лидокоин?

Прилетает тут же в ответ. Надо же.

Lidocainum: почему бы и нет?

Archer: почему бы и нет?

И смайлик в темных очках. Как мило, что это? Игра вопросом на вопрос?

Lidocainum: ладно… Считаю этот препарат очень важным/закончила мед/ ношу с собой в ампуле на крайний случай/просто игра слов. Нужное подчеркнуть.

Archer: ух, ты сколько вариантов! Пожалуй выберу последнее.

Телефон мягко дрожит и снова лопается пузырь - «блямк». Я понимаю, что это ответил психолог, но не спешу открывать сообщение. Мне снова кажется, что все нормально. Даю себе время. Ставлю бутылку набирать воду — совсем забыла о растениях на площадке! Им-то дождь до лампочки. Подъездной. А сама набираю упорное:

Lidocainum: Так почему Лучник?

Archer: Ну… просто у меня есть цель…

Lidocainum: Если не секрет, какая?

Archer: Ты узнаешь. Но позже

Я зависаю и вглядываюсь в эту фразу. Я не хочу видеть в ней угрозу, но это просто слова, как там, игра слов… Я...

Вода, до этого поднимавшаяся так медленно бурной струей вырывается наружу, а я ничего не делаю, просто смотрю в экран.

Блямк.

Archer: Эй, я чувствую возмущение силы. Почему молчишь? Я ответил как лучник. У него всегда есть цель. Это база.

Выдыхаю. Выключаю воду, закручиваю крышку и только потом печатаю.

Lidocainum: Уф

Archer: правильно — ауф

Улыбаюсь. И позволяю себе немыслимую откровенность.

Lidocainum: я испугалась.

Archer: Я тоже.

А это что значит? Он-то чего испугался? Шлю вопросительный знак. Мелькают три точки. Печатает, долго печатает. Может решиться и перейти с ним в режим голосовых? Archer единственный, кто никогда не предлагал переместить общение в скайп, или использовать видео, или созвониться. Таких я сразу блокировала. А если бы предложил сейчас? Может быть я…

Блямк.

Archer: Кажется, тебе я могу написать всё что угодно. Но это всегда прогулка по минному полю.

Вот и ответ. Кому нужно такое общение? Сворачиваю чат, по привычке ничего не отвечая.

Иллюзия. Сплошная иллюзия. Безопасности. Доверия. Возможности счастья. Что за жестокое течение треплет мое обглоданное тело, то забирая себе, то разбивая о камни берега? Это даже не качели между хорошо и плохо, это амплитуда — нормально-ужасно. Это сводит с ума.

Я открываю сообщение психолога.

«Здравствуйте. Принимаю. Вы хотите он-лайн или лично? И напомните, пожалуйста, ваше имя и с какой проблемой были».

«Он-лайн. Жданова. Обращалась после смерти бабушки».

Пауза. Интересно, есть ли у С.А. картотека? И как там сгруппированы клиенты? По проблемам? Я на «с»? На «б»?

«Помню вас. Но там, кажется, не острое горе, а что-то другое?»

Не острое горе? Мило. Оценка чьего-то горя, видимо этому и учат психологов.

И я пишу ей, чтобы она открыла, наконец, нужный ящичек (почему-то я вижу ее картотеку как в старой библиотеке. И это тоже напоминает игру. Вам на букву «п», уважаемая С.А. Крутите барабан!)

«Преследование»

Пишу и жду.

«Лидия! Есть окно сегодня вечером, в 18.00. Вас устроит?»

Да!

«Да».

До назначенного часа не так уж и много времени. Тем более с моей скоростью депрессивной осенней мухи. Открываю окна - проветрить. Слушаю дождь. Мне кажется, или теперь он другой? Капли крупные, редкие, а за соседними домами светлеет полоса почти безоблачного неба. Может, скоро что-то изменится?

Меняю постельное белье, закладываю стирку — еще один звук в моем доме — собираю мусор, но стянув завязки пакета, понимаю, что к серьезным рывкам пока не готова. Ставлю его у входа.

Но что-то всё же могу.

Морально готовлюсь к рывку. Смотрю на себя в зеркало. Раньше такое вешали напротив входа. Чтобы отражало негатив. Мне бабушка рассказывала. Но эти икеевские квадратики, приклеенные на стену, отражают только меня. И картинка выходит не очень. И смотрю я на себя словно впервые за долгое время. Так, как меня смог бы увидеть тот, кто не видел давно. Психолог. Бывший. Одногруппники. Одноклассники. Хотя последние вряд ли вспомнят. Да и я себя уже почти не узнаю. Только по чертам. Это как в плохом романе, где из описания героя только цвет волос и цвет глаз. Они как раз прежние. Тёмные глаза, русые волосы. Лицо никогда и не отличалось румянцем или загаром, так почему себя не узнаю? Словно кто-то добавил акварелью теней и разводов — под глаза, поперёк щёк, в уголках губ. И что-то убрал. Не помню, что. Смешинку из глаз? Вопрос из излома правой брови? Гордость из кончика носа?

Какое никакое лицо.

Не трачу времени на переодевание, все равно в планах душ. Только провожу расческой по волосам, чтобы не испугать кого-нибудь. Неужели я рассчитываю много кого увидеть в подъезде?

Нет, ведь я буду очень спешить, чтобы этого не случилось.

Какое-то время стою у двери, позволяя всем иррациональным страхам пройти через меня, побурлить в голове, побиться встревоженным сердцем. Днем в подъезде мне точно нечего и некого бояться, - повторяю себе.

Три поворота ключа, чуть запоздавший лязг цепочки. Осторожно открываю дверь. Никого.

Я прикрываю дверь, так будет удобнее. Затем, легко ступая, выглядываю за перила на этаж ниже.

Никого. А кого я ожидала? Александра с новым букетом и старым хищным выражением лица?

Прислушиваюсь.

Дом внезапно отзывается далёкой от меня, но какой-то настоящей жизнью. Я различаю запах жареных овощей. У кого-то, кажется у Лины Дмитриевны, играет ретро и яблоки там снова на снегу. Спускаюсь. На четвертом слышу спор на повышенных тонах, но он совсем не кажется пугающим. Я знаю этих жильцов — там живет Дарья с двумя сыновьями-подростками, и, судя по низкому голосу, что-то сейчас ей высказывает старший. Подумав о Даше, тут же проваливаюсь в самобичевание. Так бывает, когда в самом не успешном и уязвимом состоянии, встречаешь почти ровесницу. У неё совсем другая жизнь. У Дарьи. Она рано вышла замуж, дом - полная чаша, или как там говорят? Мы только киваем друг другу при встрече, говорили от силы два раза, с тех пор как я здесь живу. Нет, у нас ничего общего, но иногда я читаю в ее взгляде ту же загнанную усталость. И мне хочется выпить с ней чаю или мартини. И узнать, разгадать секрет чужой непонятной мне жизни.

Что-то из области «а если?».

На втором этаже я достигаю цели. Перехватываю полторашку, что держала под мышкой, а потом поливаю цветы. По сухой земле понимаю, что о них никто не вспоминал. В который раз мелькает мысль, что стоит забрать их домой. Тут же одергиваю себя. И проговариваю мысленно голосом матери: «Ну что за глупости, Лида. Ты не способна позаботиться о собственном благополучии. Какие тебе растения? А что дальше? Заберешь кота и дашь ему имя?»

Мысль о коте вызывает чувство вины. Но выйти сейчас из подъезда, даже на несколько шагов, кажется немыслимым. Здесь безопасно. В доме всегда безопасно. Главное, не открывать незнакомцам дверь.

Кстати, о незнакомцах.

Пока я изображала из себя работницу ботанического сада, за одной из дверей первого этажа послышались голоса.

Я узнаю ещё одну нашу «старожилу», ужасную сплетницу, и поспешно встаю так, чтобы меня было не видно. Кто-то явно собирается выходить, вот и пусть себе идёт.

Деревянная дверь тем временем распахивается.

- Ой, спасибо, сынок. Выручил, а я внука прошу-прошу. А он все занят и занят. Тебе может денег дать?

Ответа я не слышу, только какое-то бурчание. Видимо отрицательное, так как соседка продолжает:

- Ну, спасибо, спасибо, Антош. Ты всегда был хорошим мальчиком.

Меня так смешит последняя фраза, что я даже не слышу конец разговора. Просто, то же самое всегда говорили мне. Хорошая девочка Лида… А нас таких тут два. Двое.

Дверь хлопает. Слышатся шаги. Вот только, они направляются не вниз, а вверх. Я почти не удивляюсь, когда передо мной вырастает знакомая долговязая фигура. Значит, он - Антон. Этот новый сосед. Странно только, что Ильинична приняла его за кого-то знакомого. Ну, она уже в том возрасте, когда можно и напутать.

Смотрит удивленно. Кивает. Я киваю в ответ, пустая бутылка издает предательский щёлк в напрягшихся руках.

Он молчит, стоит напротив, почему-то не идёт дальше по своим делам, я напрягаюсь ещё больше. Подъезд вдруг затихает. Где все эти живые звуки?

- Что? - резко спрашиваю я. Это голос страха и смущения. Я презираю себя за это.

- Ничего. - Моргает чуть растерянно, и опять улыбается. Я так жалка и смешна? - Просто ты прям у моего ящика встала, а там, кажется, счёт за коммуналку пришёл.

Бросаю взгляд на глазки ящиков — они действительно предательски белеют. Делаю шаг в сторону, но было бы глупо бежать сейчас наверх. Ключ от ящика я, конечно, не взяла, поэтому засовываю пальца в щель своего — бутылка возмущенно трещит — и пытаюсь вытащить белеющий бланк.

Он встаёт рядом, и я с трудом заставляю себя остаться на месте, потом открывает свой ящик, достает, закрывает. Смотрит на мои потуги и, вздыхая, протягивает ключ.

- Попробуй мой.

- У тебя и к ящику моему подходит? - скорее раздраженно, чем испуганно спрашиваю я. Забираю ключи. Пальцы у него горячие, и давно позабытое ощущение другого тела потрясает меня. А когда замок послушно щелкает, хрипло добавляю, — Какой-то ключ от всех дверей.

- Классный фильм, - отвечает он, пока я поспешно забираю содержимое ящика и закрываю его. - Смотрела?

- Нет, - бросаю я вместе со связкой и начинаю подниматься вверх.

- Зря. Там про девушку, что оказалась в страшном доме. И доверилась не тому.

Мы идём, я ускоряю, шаг, я ухожу, нет, бегу от него. Этого чужого незнакомого мне человека.

Это трудно. С его длинными ногами и широким шагом. Но он не спешит обгонять. Уже у самой своей двери, чувствуя себя в безопасности, не выдерживаю:

- И чем там все кончилось?

- Она попала в ловушку.

Здорово. Только таких фильмов и разговоров мне и не хватает.

Как это ни странно, но прогулка — тут я усмехаюсь, если это можно считать прогулкой — идёт мне на пользу. А после душа я чувствую себя… нет, еще не человеком, но хотя бы прежней версией себя. Версией двухмесячной давности. Кажется. Или раньше? Когда там в моей жизни появился Лучник? Когда я стала выползать из своей раковины?

Да что же это! «Чувствовать человеком», «прежней версией», «выползать из раковины». Сколько клише. А мне ещё говорят – пиши. Не говорят. Он говорит.

Единственный, кто сейчас знает хотя бы немного меня. Маленький кусочек, краешек, выступающий из-под плотной завесы. Он не знает, как я выгляжу, где я живу. Но знает, как я пишу, когда грустно, как шучу, мой слог, мои интонации, моё слово. Пусть не голос, но слово. А что знают, так называемые, близкие? Те, кто поблизости. Этот раздражающий сосед наверняка уже сделал выводы о моей вменяемости. Да и черт с ним! Почему это должно волновать? Для соседей я – бабушкина внучка, которая такая вежливая, но такая одинокая. Хорошая одинокая девочка Лида. Мама, мне кажется, видит не меня, а свои представления. Всё ждёт какую-то другую дочь. Удобную, благополучную, нормальную. А получает другую. Потому и держится на расстоянии. Хотя считает, что дистанцию держу я. Не зову её в гости.

А я и не зову. Не зову, потому что приедет не мама, а снова какая-то чужая женщина, что подменила её в какой-то момент. И мне эта женщина не нужна! Не помню, чтобы Красная Шапочка, после неприятностей с волком, вернулась обратно домой. Как сказала бы С.А.: «вы хотите поговорить о вашей матери?»

Не хочу. Есть проблема посерьёзнее.

После душа одеваюсь поприличнее — рубашка и джинсы. Не хочется выглядеть жалко. Достаточно того, что мне в принципе понадобилась помощь.

Ещё 15 минут.

Снова подогреваю чайник, завариваю кофе в кружке. Турка у меня есть. Но она большая. На компанию или хотя бы на двух человек. А у меня нет этих двух человек. Варить в ней кофе для себя просто не имеет смысла. Иногда мне кажется, что его нет ни в чем. Смысла.

Хватит. Смотрю на часы. 7 минут.

Подхожу к окну. Полоса тёмного неба постепенно отступает. Это знак? Скоро и мне станет лучше?

Закрываю окно, чтобы шум с улицы не помешал. Размешиваю кофе, добавляю сливок и сахар. В самую горечь – самую сладость.

Я готова. Взгляд на часы. 3 минуты.

Да, пора.

Конференция у нас по зуму, и я рада. Ещё одного напряженного захода в скайп я просто не выдержу.

Убираю напряжение из позы, делаю самое нейтральное лицо.

Словно из ниоткуда выскакивают воспоминания о наших сеансах. Я всегда так по-разному себя ощущала. То как на исповеди, то, как на безумном чаепитии у Шляпника. Что же сегодня?

Передо мной появляется картинка. С.А. не изменилась. Такое, знаете, типичное лицо психолога: обрамлённое каре, в прямоугольных очках. Они, наверное, нужны им для того, чтобы скрывать выражение глаз. Может, это даже прописано в официальном документе международного сообщества психологов. Есть же такое?

- Добрый день, Лида. Я могу к вам так обращаться? - спрашивает, а сама даже не смотрит, пишет что-то. Возможно, стенографирует. А может, рисует круги.

- Да, вы же так и обращались. Раньше.

- Ну, прошло много времени.

- Почти два года, - отвечаю.

Она поднимает глаза и внимательно смотрит. Я ощущаю остроту этого взгляда даже через расстояние и два монитора.

- Да, это очень большой срок. Как у вас сейчас обстоят дела?

- Всё хорошо, - на автомате отвечаю я. С.А. выразительно поднимает брови.

- У меня редко бывают те, у кого все хорошо. Но почему бы и нет? - улыбается она, и вдруг меняет тон, спрашивая совсем по простому. – Что-то случилось, Лида?

И я с ужасом ощущаю, как во мне поднимается волна. Я не сразу понимаю что это, даже пугаюсь, принимая за тошноту, но нет. Это слёзы. Но не вода из глаз как у клоунов, а жгучее, очень больно перехватывающее грудину, сухое дыхание. Я пытаюсь, пытаюсь его подавить, но делаю только хуже. Я слышу, как заботливый женский голос говорит что-то успокаивающее, звучит так необычно нежно. Этот голос просит меня дышать. И я дышу.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

И постепенно воздух начинает выходить судорожными хрипами. А потом появляются слова.

И я говорю и говорю. Сначала про последние два года. Что всё-таки не справилась. Что предпочла продолжать прятаться, что почти перестала выходить. А карантин только всё усугубил. Про то, что привыкла к такой жизни, и всё было хорошо. Казалось, что хорошо.

А потом про события последних дней. Столкновение с бывшим, цветы, звонок…

К концу моего сбивчиво монолога замечаю, что лицо мокрое. Слёзы нашли выход. Вот бы и мне.

Замолкаю. Нахожу в себе силы вытереть щеки тыльной стороной ладони, а потом занять эту беспокойную руку кружкой кофе. Ощутив тепло, как спасшийся из ледяной воды пассажир Титаника, хватаюсь уже обеими руками. Отпиваю. И отпеваю все свои попытки сохранять невозмутимость. С.А. тоже молчит, ожидая, наверное, когда я приду в себя.

- Извините, не знаю, что на меня нашло.

- Это хорошо. Очень важно позволять себе проживать такие состояния, а не подавлять их. Скажите мне, Лида, у вас есть кто-то, с кем вы можете поделиться своими мыслями и ощущениями? Вы с кем-то близко общаетесь?

Вопрос ставит меня в тупик.

- Конечно, общаюсь. У меня хорошие отношения с начальницей. Я помогаю соседке на площадке. С мамой созваниваюсь регулярно. С подругой встречаюсь иногда.

Тут я немного лукавлю, со школьной подругой за пресловутые два года получилось встретиться от силы три раза. Я успокаиваю себя тем, что живёт она далеко, в пригороде, в центре бывает редко. А что и по телефону говорим раз в месяц… Ну, это нормально. Взрослая дружба она такая...

- Спрошу по-другому. - С.А. улыбается, но блеск ее очков словно говорит «меня не проведёшь». - Кому из этих перечисленных людей вы рассказали о ваших страхах и подозрениях? О том, что как вам кажется, происходит?

Я уже готова покорно и виновато признать, что никому (а разве сама психолог не в счёт?), но последняя фраза цепляет мое внимание и заставляет поставить кружку на стол.

- О том, что мне кажется происходит? - переспрашиваю я. Отнимаю эту функцию психолога - многозначительно переспрашивать. Но паузы не выдерживаю. Иду в наступление. - Вы мне не верите? Считаете, что я всё придумала?

- Я верю вам, - спокойно, как ребенку объясняет С.А. - Верю в то, что вы видите это так и переживаете именно так. Но давайте просто перечислим факты. Правильно ли я вас поняла?

Киваю. Мне одновременно и хочется вот этого спокойного рассудочного разговора, и не хочется.

- Первое, вот это «столкновение» с вашим бывшим молодым человеком произошло случайно, правильно?

Снова киваю. Это так. Вряд ли Александр устроился на эту должность в надежде, что я могу там аутсорсить.

- Дальше, он, имея основания, предъявляет требования к вашей работе...

- Необоснованные! - не выдерживаю тут я, но С.А. так просто не сбить.

- Пускай и необоснованные, но так уж ли редко клиенты просто чем-то недовольны?

- Часто.

- Часто, - довольно кивает С.А. – Как вы среагировали на его замечания?

- Я… - осекаюсь. Теперь, со стороны, мне всё кажется каким-то абсурдным спектаклем. – Я отправила ему текст без изменений, написала, что не буду работать с ним.

- Иными словами — стали защищаться. В этом нет ничего плохого, но вы должны понимать, что сразу восприняли его как угрозу, как опасность.

- Но у меня были на это основания! Вы же знаете! Ведь тогда, я вам рассказывала! – Нервно дергаю рукой, толкаю кружку. Она неприятно скрябнув, скользит к краю, но не падает, а роняет какие-то документы на пол. Я провожаю их взглядом, стараясь успокоиться.

- Я помню, и, конечно, подняла сегодня свои записи. У вас были непростые отношения. Судя по вашим характеристикам, ваш бывший молодой человек использовал против вас методы психологического насилия, пытался контролировать, подавлял, всё верно?

- Да!

Какие скупые слова, разве такими надо описывать мою историю? Подавлял, методы… Он пожирал, он ел меня, обглодал так, что остался один скелет!

- Но руку на вас не поднимал, не бил, агрессия проявлялась только вербально?

- Вы как моя мать, — разочарованно выплевываю я. Психолог — это точно было хорошей идеей? - Не пьёт, не бьёт, где ещё такого найдёшь?

- Давайте оставим вашу маму в стороне, хотя там, безусловно, есть с чем работать. Вернемся к вашему прошлому. Конкретно к тому, что тогда случилось. Как закончились ваши отношения?

- Я… ушла.

Сбежала, сюда, в эту квартиру, к единственному человеку, кто меня любил. К бабушке, чтобы через год ее похоронить.

- И это очень важно. Вы ушли. Вы закончили эти отношения. - С.А. конечно не слышала моих мыслей, но голос немного повысила. Хотя нет, не так — усилила, в нём появился напор, почти нажим, и я вся напряглась, покрываясь бронёй защиты.

- Что? Могла бы и раньше? - выплевываю я.

- А могли и позже. Вы сделали это тогда, когда было правильно для вас.

У нее что «правильно» любимое слово? Или слово-паразит? Молчу. Она продолжает:

- Какие действия последовали от … - она замялась и опустила глаза в свои записи. Значит, действительно «подняла» их. - Александра?

- Он несколько раз звонил, один приходил, - вспоминаю я, всё уже как в тумане, я тогда была не в лучшем состоянии.

- И?

- И всё, - отвечаю я. И это правда. - После этого я видела его только на похоронах, спустя почти год.

- Тогда вы ко мне и обратились. С жалобами на…

- Я помню, — резко перебиваю я. - Он тогда… А я была…

Я поворачиваюсь на кресле, словно пытаясь догнать и собрать слова и мысли. Мой взгляд упирается в темнеющий в сумерках провал двери дальней комнаты. Я словно бездумно гляжу в полумрак своей жизни. Она умерла не тут, в больнице, прощание устроили в поминальном зале. А потом был печальный, но деловитый вынос. Я снова вижу, как гроб выплывает в двери зала, потом в малый квадрат коридора. Узкий прямоугольник в квадрат. Какая странная геометрия. Я стою на крыльце у двери, распахнутой. В куртке. Тоже распахнутой. Зима. И я снова одна. Смотрю и удивляюсь этой странной картине. Этакой вариации черного квадрата. Вдруг чувствую твёрдое пожатие — даже хватку на плече. Мама? Оборачиваюсь. Нет, там он. Пришёл поддержать. И меня затапливает ужасом.

- Лида? - вырывает меня из воспоминаний участливый голос.

Мама? Нет, конечно, оплаченный на час психолог.

- Да. - Кручусь на кресле, совершаю полный оборот и возвращаю взгляд в монитор. – Я помню. Он пришел тогда на похороны и поминальный обед, возил желающих на своей машине, спрашивал, не нужно ли чего. Деньги предлагал. А мне от него ничего не было нужно!

- Вы сказали ему об этом?

- Что?

- Вы сказали ему, что вам ничего не нужно тогда?

- Нет. Я была.. не в состоянии. Потом он стал звонить.

- И тогда вы сказали ему?

- Нет, я сменила номер.

- И что потом?

- Мне стало казаться, что я… Нет, я точно видела его машину возле дома, и кажется… нет, точно, встречала его в магазине, ещё где-то. Мне было страшно, я перестала спать, а если спала, мне снились кошмары...

- И что вы сделали?

- Я… - понимаю, что все это время сидела вытянувшись и замерев как на допросе. Не хватает только лампы в лицо. - Я обратилась к вам.

- Ко мне. - С.А. выглядит так, словно выиграла в лотерею. - Не в полицию. А к психологу. Как и сейчас.

- На что вы намекаете? На то, что я сама не считала угрозу реальной?

- Подсознательно - нет.

- Это всё ваши игры. Опасность была. И есть. Александр тиран и манипулятор!

- Не спорю. Но преследователь ли? Вы были в состоянии острого горя, от вас ушёл родной человек, которого вы привыкли считать своей защитой. Ваша реакция тогда была вполне естественна. Человек из прошлого, с кем у вас был такой неприятный опыт, стал триггером.

- Но же звонил! Приходил!

- Ещё раз. Он мог всё это делать. У него свои мотивы и логика. Но как ему понять ваши? Вопрос не в его действиях, Лида. А в ваших границах. В вашем умении сказать нет.

- Точнее в неумении!

Теперь очередь С.А. кивать.

- Моя задача, не упрекнуть вас в чем-то, а успокоить, снять напряжение.

- Пока выходит не очень, — хмыкаю я.

- Нет. Очень! Вы сопротивляетесь, вы показываете свой дискомфорт, вы высказываете, пусть пока не впрямую, мне свое недовольство. Вернёмся к настоящему. Вы игнорируете замечания клиента. А Александр сейчас именно в этой роли. И демонстративно отсылаете ему тот же самый вариант. Как он отвечает на это?

- В своей манере - манипулируя всеми!

- Только факты, Лида.

- Он хвалит меня перед начальницей. Отправляет цветы. А потом звонит! И это я себя накручиваю?

- Посылает цветы, звонит. В звонке он оскорбляет вас?

- Нет.

- Угрожает вам?

- Нет… — я чувствую, что проигрываю партию. Моя паранойя её проигрывает. - Он спросил, как мне подарок.

- А вы?

- Бросила трубку.

- Вместо того, чтобы сказать ему, что вам не понравился подарок, вместо того, чтобы попросить больше вас не беспокоить?

- Я писала. После цветов. Писала.

- Что именно, если не секрет?

- Что это не смешно.

- Не смешно. Это не о чётких границах, Лида. Вы же понимаете, что эта фраза может расцениваться как продолжение общения?

Разбита в пух и прах. Я сижу опустошённая, почему-то усталая. Словно пришел строгий редактор и разобрал мою повесть по составу, найдя все нелогичности.

- Значит… Вы считаете, опасности нет?

- Её полно! — Там, за много километров от меня, С.А. откидывается в кресле, зеркалит мою позу. – Реальной. Но мы говорим о навязчивом страхе. Он захватывает голову, диктует нашим эмоциям, влияет на поведение. Контролирует жизнь. Вы ушли из отношений, не желая подчиняться, жить в ограничениях. А теперь сами загнали себя в ловушку страха. Встреча с бывшим — это встреча с прошлым. Для вас прошлое почему-то равно злу. Но в нём наверняка было и что-то хорошее. Правильно?

Молчу. Но это не отрицающее молчание. Это молчание согласия.

- Потому я и спросила вас, есть ли тот, кому вы доверяете? Кому можете всё рассказать? Страх лишает нас доверия к себе, к другим, к миру. Вы ведь всё ещё на фрилансе?

Киваю.

- Как часто вы выходите из дома?

- Не часто.

- За последние три дня? Выходили?

- Нет.

- Нет. И это понятно. Мы живем в мире представлений. Вы хотите видеть угрозу, а для этого нужны подкрепления, подтверждения вашей теории. Букет, звонок — только усиливают это состояние. Я не могу убрать все ваши страхи, но могу предложить аргумент против самого последнего. Каким бы человеком не был ваш бывший, все эти годы он знал, где вас найти. Но не искал. Возможно, вы запустили в нём какую-то реакцию, разбередили незавершённый гештальт отношений. Но вы всегда можете сказать нет. Только чётко. И у нас все наладится.

Мне нравится это у «нас». Эта милая, шитая белыми нитками, попытка присоединиться ко мне. Признаюсь, раньше мне этого даже хотелось. С.А. по возрасту и даже внешне, напоминает мою маму. Какой она могла бы быть, если бы сделала вынос чужих мозгов своей профессией. Но видеть в психологе родителя неправильно, это мне объяснила сама С. А. Ещё на первом сеансе два года назад.

- Я не выписываю рецептов, но могу рекомендовать лёгкое седативное и снотворное. Как у вас со сном?

- Хорошо. То есть плохо.

- Напишу вам в нашей беседе, что и как лучше принимать.

- Спасибо! - машинально отвечаю, а сама пытаюсь вспомнить, что ещё надо сказать. - Знаете...

С.А. молчит и ждёт. Она не знает. А для меня это что-то важное, но ещё не сформулированное окончательно. И когда вслух произношу, сама удивляюсь.

- На самом деле, у меня есть тот, кому я могу довериться.

И я впервые пытаюсь поверить в то, что говорю.

Слепой

- И что ты делаешь сейчас?

- Не поверишь, готовлюсь к выходу.

- Ничего себе!

- Это сарказм?

- Ну что ты, после всего, что ты рассказала. Я так рада, что ты позвонила. Я думала о тебе, собиралась позвонить, но все как-то…

- Я понимаю. Я так же.

- Давай, когда соберусь в город, напишу тебе. Нет, прям позвоню накануне, договоримся и встретимся.

- Обязательно!

- Договорились тогда!

- Тогда… Пока?

- Да, беги, давай, расскажешь потом, как прошло.

- Угу.

- Лид...

- А?

- Хорошо, что позвонила.

Нажимаю отбой и еще какое-то время улыбаюсь. Всё-таки замечательная была идея, позвонить подруге. Старой доброй — так, кажется, говорят? Ворваться в чужую жизнь, дёрнуть, вовлечь человека в свою. И пойти жить жизнь дальше. Перед глазами мелькают воспоминания, разделенные на двоих: школьная линейка, улыбка в облаках белых бантов и несменяемый девять лет (до самого её колледжа после девятого) локоть у моего локтя. Парта, школа, иногда ручка — одна на двоих. А после… Жанр поменялся. Сериал о двух школьницах сменился на два совершенно отдельных произведения. И в моём фильме эта героиня просто Подруга. Старая, добрая… Второстепенный персонаж в моей психологической драме. Как и я в её семейном ситкоме.

Стою какое-то время посреди комнаты, беспомощно оглядываюсь. С утра в голове был чёткий план. Непременно ведущий к новому стилю жизни. Где нет места надуманным страхам, неврозам и так далее. Одним из пунктов плана имени-новой-меня как раз и был звонок подруге. А что там дальше? А, это. Ну… Что же...

Мне нужна пауза, передышка. Хоть что-то. Я уже готова даже сама, первая, позвонить маме, как слышу звук входящего сообщения на ноуте. На телефон приходит тоже, но с секундным опозданием.

Открываю мэсенджер. Это просто картинка. Смешной кот, сидящий на подоконнике, но хвостом и всей пухлой филейной частью к стеклу. И надпись: «Чего я там не видел?»

Как в тему. Как вовремя.

И я начинаю писать.

Lidocainum: Привет! Абсолютно согласна с этим мудрым животным. Я бы даже сказала КОТегорически

Archer: Приветствую тебя, путник!

Lidocainum: Ты там в какого-нибудь «ведьмака» играешь?

Archer: Играю? Ведьмак — это стиль жизни.

Lidocainum: Это когда охотишься на нечисть? Как братья Винчестеры?

Archer: Ого. Вот ты и спалила свой возраст.

Lidocainum: Что?

Archer: С учетом, сколько идет этот сериал, тебе уже наверное лет… сто?

Lidocainum: Очень смешно. Ты так меня разозлил, что я даже перестала волноваться.

Archer: Перестала волноваться? О чем?

Lidocainum: О сущей мелочи…

Archer: О сущей???

Lidocainum: Сдержи свой каламбурный порыв!

Archer: Хорошо. Ты правда волновалась?

Lidocainum: Да.

Archer: О чём?

Lidocainum: У тебя бывает так, что-то нужно сделать, а ты откладываешь?

Archer: Ты описала всю мою жизнь. И что это? Если не секрет.

Lidocainum: Не секрет, но глупость. И писать не буду. Если написала бы, ты бы точно…

Не нахожу подходящего слова и отправляю так. Какое-то нелепое жеманство, сама понимаю — говорю, но недоговариваю, хочу чего-то в ответ…

Archer: Я бы? Не придумывай за меня. Ты можешь написать мне все, что хочешь.

Lidocainum: Прям всё?))))))))

Archer: Всё.

Вот так. И никаких скобок, смайликов, стикеров. Так хочется поверить. Ведь он единственный, кому могу доверять. Ха! Самой смешно. Это точно что-то на больном. Доверять человеку, которого в глаза не видела? И он со своим «всё». Реально, всё?

Lidocainum: Какое заманчивое предложение! А если я напишу, что неделю не выходила из дома?

Archer: Предположу что ты неравнодушна к Бродскому.

Lidocainum: Ого! И ты?

Archer: Только если к бутербродскому. Но эти строки знаю. Продолжай.

Lidocainum: Что продолжать?

Archer: Ну это ведь не всё. Испытай меня. Что ещё ты делала всю неделю? Писала роман?

Lidocainum: Нет

Archer: Сдавала проект?

Lidocainum: Нет

Archer: Вышивала? Изобретала вечный двигатель? Пересматривала «друзей» с первого сезона? Пела песни и кормила птиц на балконе?

Я поднимаю глаза к прорези балконного окна — дверь скрыта шторой.

Lidocainum: Птиц? На балконе? Что за странная фантазия

Archer: Ты похожа на человека, что кормит птиц.

Lidocainum: Я кормлю котов

Archer: Надеюсь не птицами

Lidocainum: Мне пора

Archer: Я что-то не так написал?

Lidocainum: Нет, но мне пора сделать то, что откладывала

Archer: Это явно что-то серьезное. Удачи.

Lidocainum: Я просто собираюсь пройтись до соседнего двора. Шли свои ржущие стикеры.

Archer: И не подумаю. Почему ты ждешь от меня смеха?

Серьёзно, почему он продолжает это общение? Он — мазохист? У меня же вечное настроение расстроенной гитары. Всё не в ладах с собой.

Lidocainum: Потому что это реально полная чушь.

Archer: Но для тебя – нет.

Lidocainum: Для меня – нет.

Закрываю чат. Первая обрываю диалог. Нет, вовсе не из глупого желания зацепить собеседника, как рекомендуют знатоки манипуляций и великие коучи. Просто так меньше шансов выдать что-то не то. Я и так чувствую, что нарушаю мною же придуманные правила. Забила на все другие форумы и чаты, оставила только эту беседу. Пишу о себе так откровенно. И это уже тревожный знак. Или… Или это мой ответ на вопрос психолога?

«Есть ли тот, кому вы можете рассказать о себе?»

Смогу ли? Покину ли эту страну полунамеков и ничего незначащих бесед, напишу ли свое имя? Открою, кто я? Да и что писать, знаю ли ответ на этот вопрос сама?

Представляю такое сообщение.

«Дорогой Лучник! На самом деле мне за тридцать, я с трудом справляюсь с жизнью, а в людях вижу проблему или угрозу. У меня было сложное детство, но я старательно его забыла и считаю, что оно — сука-сука-сука — ни на что не влияет. Мои единственные серьезные отношения закончились полным фиаско, а еще недавно я решила, что мой бывший – маньяк. А с тобой я общаюсь, потому что ты ничего обо мне не знаешь, а стоит мне хоть на секунду в тебе усомниться, я удалю наш милый чат и добавлю тебя в чс. Давай дружить!»

Бред! Может, действительно прекратить это общение? Ни к чему оно. Просто заблокировать без объяснений.

Какая трусость!

Как и во многом другом. Я встаю, со вздохом потягиваюсь и выхожу в коридор. У двери меня встречают укоризненными зевами стянутых горловин, все те же пластиковые пакеты. Они готовы к походу. Мусор оделся в самые лучшие черные блестящие одежды и ожидает торжественного выноса. Тянуть дальше бессмысленно.

Да, это и есть та самая мелочь. Могла бы я кому-то в этом признаться? Точно нет. Ненавижу себя за эту слабость. Жаль, что служба доставки есть, а вот такой службы нет. Как бы она назвалась. Сервис отставки? Отсылки? Выставки?

Чёрные мусорные пакеты. Словно трупы, ждущие избавления. Кого-то небольшого, моих иллюзий? Выходить всё еще не хочется, я и до последних событий (хотя можем ли мы считать событиями то, что происходило преимущественно в нашей голове?) избегала этого как могла. Доставка, курьеры, минимизация контактов, отсутствие домашних животных. Мусор – раз в неделю. Поэтому, у меня и есть в наличии эти большие мешки.

Но откладывать больше нельзя. Я так решила. Я решилась попробовать. И вернуть себе свою жизнь. Не то её подобие, что было до этого, а еще ту, прошлую, которая была до Александра.

Это имя срабатывает как триггер. Букет! Вспомнив предположение Лучника в диалоге, беру мешочек с угощением и выхожу на балкон.

Несколько минут трачу на то, чтобы оглядеться по сторонам, вдыхая как можно глубже. На улице явно распогодилось. Нет, дождь то и дело накрапывает — сыплет муравьями за воротник — но зато так много солнца.

Наконец-то! Я снова улыбаюсь, мне не нужно даже концентрироваться и ловить себя в этом пресловутом «здесь и сейчас». Я чувствую это по-другому. Чувствую, что я есть. Просто я. Этот балкон, словно капсула времени, он не менялся все эти годы, я гляжу через перила, как когда-то в детстве. И словно прикасаюсь к той себе. Словно могу сейчас позвать ее — себя — и она — я — услышит. Скажу ей, что все хорошо, предупрежу о грядущих опасностях. А взамен попрошу кусочек себя прежней. Той — до…

Опускаю взгляд вниз и в сторону. Полусгнивший букет когда-то белых лилий. И вроде солнце то же, дождь редкий и теплый, и я есть… Но что-то неуловимо меняется. Да, надо быстрее избавиться от всего этого. Вытряхиваю крупу в старый цветочный ящик, привинченный еще когда-то дедом к боковой части железных перил, несколько семечек – на сами перила. За столько лет птицы знают сюда дорогу, но все-таки...

Вынимаю прихваченный биоразлагаемый пакет и, стараясь не вдыхать, погребаю в нем букет. Потом, вернувшись, решаю пройтись еще раз по квартире, собирая свежий мусор. Обертку от чайного пакетика с кухонной стойки, две коробки из-под лапши-вок, подумав, безжалостно сметаю почти пустую банку из-под арахисовой пасты — дурная привычка хранить до последнего. Задерживаюсь у стола, собирая так называемый канцелярский мусор — уже ни к кому не клеящиеся стикеры, какие-то обрывки бумаг. От моих движений оживает ноут и приглашающе мигает заставкой. Придет и твое время, дружок! Информационного мусора тоже довольно много. Замечаю какие-то листы под столом, не ленюсь, наклоняюсь — счет от электрокомпании, реклама, местная тонкая газетка какой-то политической партии, а в белом конверте… цветная птичка…

Что?

Разглядываю фигурку. Что-то такое уже было, да, лягушка! Теперь птичка, снова тот же способ — она словно состоит из цветных блестящих кусочков голубого и серебристого цвета. И снова — ни надписи, ни адресанта, ничего. Верчу ее немного в руках, а потом бросаю в раскрытый жадный зев пакета.

Но снова, как на балконе, внутренности скручивает то ли тоской, то ли тошнотой. Я так и не научилась их различать.

Ставлю пакет в коридоре и медлю. Снова сдаю назад?

Как назло, в нашем доме нет мусоропровода. Чтобы избавится от следов жизнедеятельности, необходимо выйти, завернуть за угол, пересечь двор, пройти между гаражами.

Выйти! Выйти!

Хватит. Достаю кроссовки. Любимые, белые. Сколько уже служат мне? Отличный метод сохранения обуви — перестать её использовать. Обуваюсь. Натягиваю ветровку. Не потому что боюсь замерзнуть, просто в её глубоком кармане всегда лежит пакетик корма. И не один. Хватаю пакеты, но решительный порыв портит необходимость открыть дверь. Один замок, четыре поворота. Цепочка. Выхожу в полутемный и прохладный, как грот, подъезд. Как тихо. Раньше постоянно шумели соседские дети. Иногда мешая спать. Никогда не понимала, во что можно играть поздно вечером? От кого бежали эти дети? От каких чудовищ спасались?

И вот ещё вчера, когда спускалась вниз, подъезд был полон запахов и звуков. А теперь тишина. И я ей совсем не рада.

Волочу пакеты вниз, стараясь не задевать ступени. Тут же проваливаю эту попытку. Щёлкает замок, из просвета выглядывает фрагмент лица соседки. Этакий пазл, который, кажется, не подходит остальной картинке.

- Здравствуйте, - смиренно говорю я, замирая посреди пролёта.

- Лидочка! Ой, здравствуй, здравствуй, моя хорошая… А мой мусор не захватишь?

- Давайте! - поднимаюсь обратно, только потом понимаю, что мешки можно было оставить на ступенях.

- Ты зайди, зайди.

Точно, нельзя же через порог! Вздыхаю и, оставив всё-таки мешки, делаю шаг через порог. Соседка вручает мне маленький жёлтый пакет, а потом тянет руку и сует что-то в карман ветровки.

- И счёт там, наверное, принесли! Ты захвати на обратном. А это – в благодарность.

Судя по круглой форме — какой-то фрукт. По объему — мандарин? Проверять рук нет.

Выхожу, соединяю пакеты. Великое единение мусора…

- Много у тебя своего-то. Не ленись не копи, чаще выноси. – Очень доброжелательно доносится мне вслед.

Ничего не отвечаю. А что тут скажешь? Мне легче промолчать. Когда я пыталась обозначить свою проблему маме, она назвала это инфантильностью. Но я её не виню. Я виню себя за попытку быть с ней откровенной. Чего ждать от совсем чужого и чуждого человека?

Спускаюсь. Немного стою перед подъездной дверью. Потом касаюсь пальцем кнопки и под странную музыкальную автоматную очередь (именно это напоминает мне «та-та-та») выхожу наружу.

Три шага по ступеням, не отвожу от них взгляда, вижу каждое каменистое пятнышко, каждую неровность. Если кто-то захочет сделать реконструкцию нашего крыльца, я стану лучшим экспертом.

- Мряяя… - басовито и требовательно.

Кот ждет меня, словно знал, что приду. Сидит у нашего подвального окошка, куда я и кладу обычно еду. Когда приближаюсь, оставив шуршащую поклажу у подъезда, он сразу юркает в темноту, вижу только внимательные жёлтые глаза.

- Ждёшь, когда уйду?

- Мряяя.

- Сейчас, не торопи.

Надрываю пакетик и слышу утробное жадное мурлыкание. Кот тут же забывает про свою недоверчивость и чуть ли не тыкается в пахнущие пальцы. Но я не глажу, не сокращаю дистанции. Хотя очень хочется почесать за чёрным ушком.

- Приятного, - распрямляюсь, опустошенный пакетик отправляю в мусорный мешок. Удобно. Лезу за влажными салфетками в другой карман и нащупываю странный круглый предмет. Точно, соседка! Достаю маленькое желтое яблоко с мятым боком и темными, словно пигментными, пятнами. Хмм… Поколебавшись, я все же решаю быть честной перед самой собой, и яблоко следует за пустым пакетом.

И именно в этот момент я чувствую на себе лезвие чьего-то взгляда. Кот? Нет, он увлечен своим обедом. Смотрю по сторонам — на крыльце никого, какая-то женщина в конце улицы, но её прячет от меня ярко-красный зонт — странно, зачем он, дождя в кои-то веки нет. Несколько припаркованных машин. В одной кто-то сидит. Точно мужчина. Его лицо в тени, но может…

Хватит. Не хочу этого снова. Прокручиваю все разумные доводы, что привела мне на сеансе психолог. И шепчу классическое - «тебе это просто кажется». Хватаю мешки и, огибая крыльцо, сворачиваю за угол дома.

Иду, в глаза врезается каждая мелочь. Словно я готовлюсь запомнить всё на месте преступления. А дотошный следователь будет выяснять странные факты. С какой стороны светило солнце? Справа. Что за растения росли по бокам от дороги? Тополя, чертополох, мелкая трава, где погреба — вьюн по забору, где соседский дом — цветы в полузаброшенном палисаднике. Петуньи, люпины... и другие персонажи детской сказки. Пространство смыкается. Я захожу в тень. Только что светило солнце, а между домов стыла голубая полоска неба, осколок. Небо чистое. Дождя почти нет. Но вот я захожу в пространство между домом и погребами. Царство полумрака.

Допрос продолжается.

Почему именно сюда, Лидия? Почему вы носите ваш драгоценный мусор к приписанным именно к вашему дому зеленым проржавелым бакам? Это же не единственная мусорка в ваших окрестностях. Или это тоже часть терапии? Возвращаться сюда? На место… возможного преступления? Это же было где-то здесь? Ваша последняя перед расставанием встреча?

«Заткнись», — говорю я следователю в моей голове. И продолжаю идти.

Где-то вдалеке шумит город, живут люди, а я здесь, в этом тоннеле. Выход из которого не свет, а всего лишь просвет… мне туда, в него.

А какой марки была машина?

Машина?

Шарахаюсь влево, чуть не проваливаясь в черёмуху. Мимо, почти не притормаживая, проезжает митцубиси. В ней играет музыка. Довольно громко. Да и сама она немилосердно шуршит по камням и ямам. Как я могла не услышать? Как могла пропустить? Несколько секунд дышу и на автомате вспоминаю, что у Александра была когда-то митцубиси. Но вряд ли он до сих пор ездит на такой.

Глубоко вдыхаю и выдыхаю, а потом быстро прохожу оставшийся путь. Уже у самых баков выныривает какой-то мужчина, по внешности которого можно сразу сделать какие-то выводы. Но меня интересует только одно — опасен или нет? Но, кажется, больше интереса у него вызывает содержимое моих пакетов. Я бросаю их, не дойдя до бака. Попадаю! Вот такой незамысловатый дворовый баскетбол. Разворачиваюсь, чтобы уйти. Иду медленно, в кулаке ключи, а спиной чувствую задумчивый взгляд бомжа. А может и бездумный. А может, он ждёт, когда я удалюсь, чтобы как следует проверить пакеты? Но меня в этих уравнениях с неизвестным волнует только одно — пойдёт ли следом?

Я ныряю в уже знакомый тоннель полумрака. Теперь дом с цветами по правую руку, погреба слева. И снова звуки стихают, а мир словно гаснет. Вот поэтому я люблю зиму. Белую, с древесными черными росчерками стволов и ветвей, открытую и голую… Только если не выходить вечером. Но я этого и не делаю. Сколько уже не выходила? Сколько уже?

Бегу теперь и от этого вопроса.

Бегу от осознания, что как героиня какого-то жуткого фильма, основанного на реальных событиях, оказалась заперта в одном помещении на годы. Но в отличие от героини, никто не мешает мне выйти. Кроме меня самой. И моих страхов. Чем же закончилась та история? Вышла ли девушка? Спаслась ли? А вдруг вышла, оказалась в новой истории и, как Красная Шапочка, выбрала неверную дорогу?

Мысли стучат, мысли сбивают дыхание, мысли гонят вперёд, я миную «тоннель», выбегаю в междомье с осколком голубого неба над головой и не успеваю отдышаться, как вдруг чувствую руку на плече.

Я не знаю что на моем лице. Но поворачиваюсь очень медленно. А потом он, разглядев что-то, поняв — или мне просто очень бы этого хотелось — так же медленно снимает руку с плеча.

Не бомж. Не Александр. А мой Сосед.

- Извини. Ты бежала. Хотел спросить, всё ли в порядке.

За этим вопросом ничего и в то же самое время всё. Как много зависит от контекста. Если бы близкий человек спросил меня об этом…

Или любой человек спросил два года назад, когда я мучилась от бессонницы и нескончаемый ужас шуршал по углам.

Но всё уже лучше. Мне уже лучше. И потому, я, снова глядя куда-то в плечо, отвечаю.

- Нормально.

А значит, не отвечаю ничего. И это правильно. Ни к чему это, ни к чему сокращать дистанцию. Мне это не нужно.

Разворачиваюсь и иду к спасительному подъезду. Мне снова кажется, что я чувствую на себе чей-то взгляд. Может, даже его. Нельзя оборачиваться. В мифах это плохо заканчивается!

- Лида!

Я резко останавливаюсь и только тогда понимаю, насколько поспешен был мой шаг. Меня ведет вперед, и я чуть не падаю. Я оглядываюсь, и именно в этот момент солнце становится невыносимо ярким, делая из всего засвеченную старую пленку. Старую пленку. Как в моем «кодаке». Мы называли такие фотоаппараты мыльницами. Где-то лежат эти ленты — сброшенная кожа змей прошлых дней. Мама там молодая, улыбается, я маленькая, дед еще жив. Бабушка тоже жива, ее глаза полны лукавства, они светятся, она там еще не знает, что скоро останется одна. И я не знаю. И где-то там, среди кусочков, а точнее — кожуры прошлого, срезанной с самой сердцевины, есть и воспоминание об одном лете, что я провела в этом доме. Особенном. Именно его я считала лучшим, настоящим приключением. Меня звали гулять, я выбегала, и мир преображался. Он словно становился более ярким, цветным, громким. Иногда жутким — ведь во дворах были погреба от которых веяло холодом, заросшие высокой травой пустыри, незакрытый старый колодец. Но эта жуть только делала все интереснее.

Как я могла это забыть? И вот из-за такой мелочи… Моего имени сказанного этим голосом.

Я щурюсь. Он стоит там же, где я его оставила. Странный высокий сосед. Я не вижу его лица, оно в тени. Как и вся подсвеченная по контуру фигура. Солнце делает из него негатив. Солнце путается в его волосах. Но меня больше не запутать. Я прозрела и вижу ясно. Потому что...

Вспомнила. Я его вспомнила. Но разве это что-то меняет? Медленно качаю головой. И ухожу.

Это ничего не меняет.

Ноги сами несут меня домой. Уже в подъезде я вспоминаю, что соседка просила принести ей счет, благо он просто торчит в щели, как и все остальные. Достаю и свой тоже, на ящик гляжу напряженно, почему-то в памяти всплывают цветные фигурки. Но там ничего больше нет – облегченно вздыхаю.

Почти разворачиваюсь, когда взгляд падает на почтовый ящик с номером той самой двери, за которой скрывался уже не раз мой сосед. Из него тоже выглядывает белое скрученное тело счета. Осторожно тяну за край и читаю. Номер квартиры. Имя и фамилия. И что? Имя я уже знала, квартиру тоже, а фамилия ничего и не дает, почему же тогда…

Звук подъездной двери, нет у меня уже рефлекс какой-то. Отдергиваю пальцы и быстрым шагом поднимаюсь вверх. Шум внизу скоро затихает — обрезанный дверным хлопком. Значит, не он. (А в голове — неужели, это он?) Почему не заходит? Снова курит у подъезда? И почему меня это волнует? Ничего не изменилось.

Я слышу предупреждающий сигнал домофона и устремляюсь наверх. Я знаю, кто это может быть, и не хочу больше неловких встреч. Я почти добегаю до своего этажа, как в детстве шагаю сразу через ступеньку. И этот кто-то — я совершенно точно знаю кто — делает тоже самое. Я поддаюсь настроению, это уже всерьез. Словно репетиция чего-то. Отработка быстроты реакции, мой плоский ключ просто влетает в щели, поворот, второй, зажав конверт в руке, второй с усилием притягиваю дверь. Успела. Перед тем как тяжелый металл отрезает от меня площадку, вижу его удивленный взгляд.

Да, ты не ошибся. Ты предупрежден. Я теперь странная. Я нелепая. А потому — совершенно неподходящая.

Неподходящая для чего? Если бы могла видеть, свою улыбку, она показалась бы мне самой горькой.

Стою в прихожей, под спиной холод двери. Выдыхаю только тогда, когда слышу хлопок соседней двери.

Сухой

Выхожу на площадку через мучительно-длительные десять минут. Звоню в дверь через одну. Шаркающие шаги. И осторожное «кто»? Неужели я стану такой же в будущем? К этому всё и идет. С моей паранойей.

- Это я, Лина Дмитриевна! Вы просили!

- Да, да! Сейчас! - Щёлкают замки, брякает цепочка. Нет, надо точно снять свою. Вот вернусь сейчас домой, отыщу отвёртку и выдерну с мясом этот дверной атавизм! Есть ли у меня отвёртка? И так ли уж мешает мне эта цепочка? Можно и потом… Как только всё (я) окончательно успокоится.

- Заходи, Лида, заходи!

- Да я только счёт…

- Через порог нельзя!

- Точно!

Переступаю порог, Лина Дмитриевна ласково улыбается и вдруг приближается так близко, что я начинаю чувствовать её запах. Чего-то сладкого. Я не успеваю среагировать и отпрянуть, а она уже щёлкает замком за моей спиной и отстраняется.

- Разувайся. И проходи!

- Но…

- Отказа не приму.

Мне не очень хочется сейчас каких-то разговоров, но как тут возразишь? «Только на минутку» - обещаю себе. И — скорее в сужающиеся, но безопасные стены моей квартиры. Защищённые замками и старой доброй цепочкой.

Снимаю кроссовки, пятка о пятку. Идти далеко не приходится. У соседки однушка, а коридор, как и во всех хрущёвках мал. Одно название.

- Я чай налила, ты всё время мне помогаешь, а денег не берёшь, гостинцы не берёшь.

- Бабушка учила не брать, — внезапно откровенничаю я.

- Интересная она была женщина. Всегда ею восхищалась, — цокает языком Лина Дмитриевна. - Такая она была… Молодая всегда, бодрая…

Я усаживаюсь на предложенный мне стул — деревянный с цветными вставками из ткани, будто из книги Ильфа и Петрова — и только киваю. Оглядываю стену с ковром, диван накрытый пледом, телевизор — не шучу - под кружевной салфеткой! И саму хозяйку квартиры.

Моя бабушка до последнего красила волосы, носила брюки, маникюр, путешествовала. Знаю, что ее не то что интересной, а даже странной считали. Понимаю, что Лина Дмитриевна гораздо больше похожа на то, что представляешь себе, когда слышишь «бабушка». Платье-халат в цветочек на пуговицах впереди, седые волосы собраны в пучок, морщинистые, с пятнами и голубыми прожилками под пергаментом кожи, руки. Которые очень ловко поднимают большой заварочный чайник расцветки гжель.

- Давайте я!

- Не придумывай, это ноги у меня слабые, а на руки со времён завода не жалуюсь.

- Спасибо, — придвигаю кружку с чаем. Он красный. Мда. Не люблю такой, но как отказать? Делаю сипающий глоток, не очень прилично, но так больше воздуха, чем обжигающей жидкости.

- Печенье бери. Конфеты.

Не люблю ни то, ни это… Видимо она замечает мое замешательство и спрашивает:

- Не хочешь?

- Хочу… Но не сейчас, недавно ела, — быстро отвечаю я. - Извините…

- Ну что ты, Лидочка… Ну хоть один пряник съешь.

- Но...

- Без но! — грозно качает пальцем Лина Дмитриевна, а я киваю. Откусываю от пряника, благо он маленький и оказывается мятным, запиваю чаем, он оказывается не кислым, как я ожидала, а почему-то сладким.

- Ты если доедать не хочешь — не давись, - усмехается соседка. - Я потом птицам скормлю.

Мда. Пожалуй, бывают истории, когда принцесса так и остаётся в башне. Больше всего я боюсь, что сейчас меня заставят смотреть фотографии в альбоме, а там на них будет кто-то удивительно похожий на меня прежнюю. Молодой, с горящими глазами. Ещё не подозревающий, что будет дальше. Точнее, не будет дальше. Поднимаю взгляд.

Но Лина Дмитриевна просто смотрит на меня и улыбается.

- Ты, наверное, думаешь, вот привязалась старая дура. И что ей надо? А мне признаться, поговорить и не с кем. Подруга была, так уехала в Германию к детям жить. Присылает мне открытки с соборами ихними, католическими, да ёлкой на площади. Что у нас ёлок нет? С соседками из второго раньше общалась, а как нога сдала, так выходить перестала…

- А сын? — осторожно спрашиваю я.

- Не до того ему, - вздыхает Лина Дмитриевна. - Вот хоть ты помогаешь, да Антон. Славный. Жаль, уедет скоро.

- Уедет?

- Да сразу вроде собирался, как в наследство своё вступил, от Натальи, что осталось. Рилетор даже приходил.

- Риэлтор? - поправляю и переспрашиваю одновременно.

- Ага. Он. Рилетор. А потом как-то затихло всё. Я решила, что передумал. Обрадовалась. А вчера опять гляжу — рилетор выходит, с папочкой, уточняет что-то.

- Глядите? - уточнила я.

- Случайно в коридоре была, да выглянула, — Лина Дмитриевна лукаво подмигивает мне. Я же почему-то не могу перестать думать о новом соседе, который конечно уже не новый, а скоро станет бывшим. Соседом.

- Нравится?

- Кто? - уже договаривая, понимаю, что всё это как в глупом старом анекдоте или советской комедии. - То есть, что?

- Чай, - отвечает Лина Дмитриевна, но я вижу по дрогнувшим губам, что мою оплошность она заметила.

- Очень вкусный, — вежливо отвечаю я, и она внезапно хмурится.

Сама соседка чай не пьет, одна рука рассеяно гладит клеенчатую скатерть, собирая крошки, вторая — подпирает щёку. Эти руки похожи на руки моей бабушки, которая была на много лет старше, только без маникюра, и более широкие. Они тоже многое делали, пробовали, наверное, много работали. Они истёрты временем, обварены им…

Лина Дмитриевна словно читает мои мысли:

- Времени не так много, не трать на ложь. Даже вежливую. Кто-то с жизнью воюет, а кто-то в неё играет. А время ровняет всех. И я когда-то была как ты. Хотя нет, не была. Я больше о себе думала.

- Я о себе думаю. - Возражаю я, по какой-то инерции, словно мне всегда важно убедить в чем-то собеседника.

- Ты хорошая девочка, Лида. Но это не очень хорошо для тебя.

Я ставлю чашку на стол, стараясь не стучать. А ведь хочется.

- Я пойду.

- Обиделась?

- Нет, что вы. Просто дел очень много.

- Если обиделась, так и скажи, - продолжает Лина Дмитриевна. - Не молчи, не терпи. А то привыкнешь.

- К чему? - дёргает меня кто-то — ну точно не ангел — за язык.

- Терпеть. Тут ведь как… У каждого своё. - Голос Лины Дмитриевны вдруг меняется, звучит откуда-то из самой глубины. - Я вот всегда была уверена, что смогу всё сама. Выучилась сама, выросла без родителей, гордилась этим, сына растила сама. А он ушёл. Сразу, не задерживаясь, как можно дальше. Сначала в общежитие, потом - другой город, а сейчас даже в другую страну хочет уехать. Тоже, на ёлки чужие любоваться!

Она поднимает на меня глаза — блеклые, невидящие — и продолжает:

- А я всё крутилась, бегала. Дела придумывала. А тут нога… И я поняла, что значит, сама. Испугалась!.. А потом… привыкла. И не знаю, что страшнее.

И вдруг взгляд проясняется, смотрит неожиданно строго и остро, а потому и тон слышится необычно холодным.

- Тебе так не надо, Лида.

Я киваю. Мне так странно слышать всё это. Всегда казалось, что соседка просто пожилая женщина, которой нужна физическая помощь. Принести что-то, купить, переставить, прибраться. И я делала это по-возможности, но в остальном Лина Дмитриевна казалась мне навязчивой, её комментарии — сплошными жалобами. Не думала, что она может сказать что-то, что сможет меня зацепить. Или просто совпало?

- Спасибо за чай, - говорю и неловко встаю. - И за совет. Наверное.

- Торопишься? Это правильно. Лети. - Лина Дмитриевна с трудом поднимается на ноги. - Соберу тебе гостинец.

Открываю рот, чтобы отказаться, но потом смиряюсь. Делаю всего три шага и уже в коридоре. Ложки для обуви там почему-то не наблюдается, с кроссовками приходится повозиться. Когда распрямляюсь — Лина Дмитриевна уже стоит надо мной и протягивает бумажный кулек.

- От зайчика.

Киваю, беру, уже поворачиваюсь к двери, когда на мое предплечье ложится рука и крепко его сжимает.

- Будь осторожнее, Лида.

Я замираю, поворачиваюсь, ищу в светло-голубых с трещинками как старый фарфор глазах ответ.

- Что? - И в голове стучит то же слово. Что? Что она знает? Что имеет в виду? Что мне грозит?

- Да что с тобой? - Лина Дмитриевна убирает руку и тревожно всматривается в ответ. - Ты побледнела.

- Почему вы, — выталкиваю эти тяжелые и острые, как гравий, слова, — сказали, будь осторожнее?

- Ох, да всегда так сыну говорила. Раньше. Чего-то вспомнилось. Меньше других слушай.

- Хорошо.

- И если что… - она не уточняет что, просто договаривает, прежде чем закрыть дверь. — Ты заходи.

Я возвращаюсь в квартиру. Она встречает меня так, словно ждала. Вспыхивает светом, вздрагивает стёклами от отдалённого гула улиц, но больше выжидающе молчит. И смотрит на меня своими полными вещей, но совершенно неуютными стенами и углами. Моё убежище. Или страж моей паранойи?

Слова, сказанные мне соседкой, тихо, но настойчиво, как ветки за окном, бьются на уровне сознания. Просятся внутрь. Какие именно? Сказано было много. Да я за всё наше знакомство столько от неё не слышала! А теперь что-то не даёт мне покоя.

«Будь осторожнее»? Да. «Так тебе не надо». О чём это вообще было? «Уедет скоро». Глупость полная, какое мне дело. Нет, что-то ещё.

Может, дело не в словах? Я подхожу к окну, разбавляя по дороге тишину квартиры шумом чайника. За окном постепенно темнеет. Не рано ли?

Или уже поздно?

Я про небо? Или про искажённое отражение, страшную проекцию, что видела в лице Лины Дмитриевны? Там уже поздно. В той, другой, такой же молчаливой квартире. А здесь? А что насчёт меня? Я тоже одна. Неужели, так будет всегда? Нет! Кто-нибудь! Ну хоть кто-нибудь!

Словно отзываясь на мой внутренний крик, телефон издаёт булькающий звук. Вот. Я уже не одинока. Это ведь знак?

Я снимаю блокировку и, видя заветную первую «А», на миг замираю. И тут же от. Archer. Да и кто еще мог написать? Остальные мужчины на «А» лишены такой привилегии — писать мне лично и в любое время. Номер одного я когда-то стёрла. Второй записан как «сосед».

Открываю сообщение.

Archer. Всё удалось?

А дальше два эмодзи — змея и олень. Видимо, читать как: удав и лось. Забавно. Палец зависает над реакцией… Но есть ли у меня ответ? Всё ли удалось? Наверное, он спрашивает про поход на улицу. Ведь ему неизвестно про моё утреннее обещание себе начать жить нормально. С чистого листа.

Чайник угрожающе свистит, спешу его успокоить, а сама задумчиво сжимаю телефон. Осталось одно дело. Самое важное. После которого можно поставить ржущий смайлик, нет, смело ставить подмигивающий, а может просто ответить словами через текст.

И я решаюсь. Написать. Кое-кому другому.

Звонок или сообщение? Вот он — гамлетовский вопрос 21 века. Написать, позвонить, записать гс? Что из этого лучше? Как эффективнее послать человека?

Или не делать ничего, как подсказывает мне моя заячья душа? Нет, это точно не вариант. Снова ждать, вздрагивая и шарахаясь от всего? Не живя, даже не начиная жить...

Выбираю голосовое. Благо, в скайпе они тоже есть. Нечто среднее, компромисс между сухим текстом и втягивающим в ненужное общение звонком.

Набираю воздух и записываю:

- Привет. Ты, наверное, не ждал звонка…

А это не звонок! Чёрт. Сброс. Не сохраняю.

Попытка номер два:

- Привет!

Зачем это «привет», вообще? Слишком дружелюбно. Сброс.

- Александр, здравствуйте…

Глупо. Словно мы не знакомы. А если делаешь так, когда вы знакомы, то это уже игра. А я не хочу… Меньше всего хочу, чтобы это было принято за игру.

- Александр. Нам надо поговорить, напиши, когда тебе будет удобно.

Вот так. Без этой всякой ерунды. Без слабости, в лицо. Ну или в самое ухо, если он выберет «звонок другу».

Ответ приходит почти сразу. И я вздрагиваю, содрогаюсь всем телом, что оказывается, до этого как-то скрючилось на кресле. Словно не мое. И только тогда понимаю, как не хотела этого ответа. Но я решила это сделать. Потому что обещала себе, потому что даже нашелся человек, что поддержал меня. Безоговорочно. Я должна это сделать. Чтобы старое ушло и забрало все мои страхи. И не оказалось поздно.

«Пиши свой номер»

Вот так. Что это? Новая ловушка? Игра с его стороны? Он наверняка узнал мой номер у Жанны. Или нет? И потому звонил на домашний?

«Звони из приложения. Так удобнее» - отвечаю я.

Удобнее. Ну да.

Он звонит не сразу. Намеренно? Снова манипуляция?

А когда звонит — на экране застывает его аватарка — обычное лицо, нос чуть длинноват, губы сжаты, карие глаза прищурены, на фоне — дорогое авто, точно новое. Теперь уже подвисаю я, но не потому, что хочу потянуть время. Просто.

Ладно, это как пластырь. Срываю его вправо, туда, где зеленая трубка.

- Лиида, — тянет он. Вот так, начинает сразу, не церемонясь. — Не ожидал. Думал ты теперь заблокируешь меня везде, и дверь, конечно, не откроешь, если приду, и на порог…

- А ты собирался? - выдыхаю я.

- Что?

- Ты на мой порог собирался?

- Ну, после стольких лет… Или как там в мемасе?

Мемас, неужели, мне чуточку легче.

- А зачем?

- Что?

- Зачем тебе все это, Саш?

Имя вырывается само, каким-то полузадушенным шипением. Оно как-то так вовремя, что попадает в цель. Именно вот это обращение — я звала его Сашей раньше и никогда после. Я слышу, как тон его меняется.

- Зачем? - хмыкает, вальяжная тягучесть исчезает. — Да чёрт его знает. Как-то…

- Как-то что, Саш? - пробую снова и попадаю, он отвечает через паузу, но отвечает.

- Я увидел твою фамилию, имя спросил. И загадал. Чтобы ты. И одновременно, чтобы не ты. Тогда бы выдохнул. Но, видимо, судьба.

- Не судьба, просто город маленький, просто случай.

- Случай и есть судьба. Значит, зачем-то это было нужно. И тебе, и мне.

- Ты думаешь, мне действительно это нужно? Цветы? Серьезно? И это твоё совершенно некорректное поведение?

- Скажешь, нет?

- Я говорю — нет.

Смешок. Он не верит?

- Я серьезно.

- Это просто букет, к чему истерики? Ты всегда была склонна преувеличивать.

- Нет. Неправда. Я не принимаю это на свой счет. Ты ничего обо мне не знаешь, чтобы так говорить.

- Какие фразы… Наслушалась тренингов? Это сейчас модно. Только вот что. Я могу поставить даже свою тачку на то, что знаю тебя.

- Нет.

- Я уверен, ты живешь одна.

- Это можно сказать про любого.

- И не просто одна, ты избегаешь всех и прячешься.

- Да? Из-за кого, интересно?

- И ты прячешь себя. Работаешь на такой работе. Я когда увидел... Не удивился, но признаюсь, задело. Я помню, как ты писала, помню твои тексты. И не говори, что перестала это делать из-за меня.

А я и не говорю, слушаю, отчаянно желая, чтобы не продолжал. Он, конечно, продолжает.

- Это ещё одно, в чём я уверен. Ты винишь всех — меня, свою мать, издательский рынок. Но ответ прост — делай то, что хочешь, будь тем, кем хочешь. Вот тут и проблемка-проблемочка, да, Лида? Кто ты такая? Чего ты хочешь?

- Может, — мой голос дрожит, надеюсь это слышно лишь мне. – Может, я ещё этого не знаю. Но точно знаю, чего не хочу. Тебя, твоего внимания, твоего мнения. Никаких цветов, даже деловых переписок. И перестань звонить на городской и молчать.

- А как же прощальный подарок? - Голос такой издевательский.

- Это всё, Александр.

Я сбрасываю. И блокирую. Но потом возвращаю. Иначе как я пойму, что он мне не пишет?

И вроде цель достигнута. Но где там. Я не чувствую облегчения, я содрала пластырь вместе с волосами и кожей. Его злые, но чего уж там, правдивые слова, больно отдаются во мне. Это никак его не оправдывает, но всё же.

Я рывком поднимаюсь и начинаю ходить туда-сюда по комнате, мне нечем дышать, я распахиваю — не окно на этот раз, к чему эти полумеры — дверь балкона, на мгновение становится легче. Но только на одно. На улице удушающе жарко. Кто там проклинал дожди и призывал зной? Ловите. А я не хочу. Нет даже недавних дневных редких капель. Но небо мрачное, предгрозовое, это небо оставляет мне надежду.

Я закрываю глаза, вслушиваюсь в шум улицы. Редкие машины, людей почти нет. Что за день? Ах, да. Суббота. Все в коматозе или на дачах. Этого шума мало, чтобы заглушить эхо его слов в моей голове.

Мне не достаточно. Я бужу ноут, нахожу папку с музыкой. Не той, что включаю иногда в наушниках, когда работаю. Не чил-аут, нет - старую папку с любимой альтернативой. И комната заполняется голосом солиста Disturbed. Вывожу звук на колонки. Да, они у меня есть. Но ведь я обычно не пользуюсь. Как ты там сказал, Саша, прячусь? Держите крепче.

Но и этого мало. Мысли не пропадают, они бегут вереницей страшных ряженых в скалящихся масках.

Мне недостаточно.

Я иду к шкафу под кухонным окном. В хрущевках у нас и не такое сыщешь. Там между каких-то старых банок — ну когда-нибудь я разберу это все, обещаю - стоит бутылка водки. Откуда она у меня? Всё просто, осталась с поминального обеда на годовщину. Интересно, у водки есть срок годности? Потому что у меня нет уже. Нет срока.

Я достаю её, но тут же морщусь, эффекта хочется, но вкус точно не мой.

Из недр холодильника добываю остатки лимонада. Мда, коктейль будет убийственным. Белый русский нервно курит в стороне.

Какая-то искаженная, давно подавляемая часть меня выходит на поверхность. Сразу после первого глотка. Да, и когда смешиваю коктейль, уже криво улыбаюсь. Её улыбкой. И я готова к встрече. Ведь она, эта другая я, кажется мне странной. И страшной. У неё острый язык, она строчит в блокноте свои заметки, она уверена в своём таланте, когда ей говорят о нём — довольно вздергивает нос, она нравится парням, но не привязывается пока ни к кому. Потому что очень молода, потому что верит, что много чего впереди. А ещё она романтизирует смерть и слушает тяжелый рок.

И ей никогда не понравилась бы такая как я.

А то, что я — это она в будущем… Это открытие привело бы ее в ужас.

Играет « Lights Out» от Breaking Benjamin, второй бокал оседает внутри меня. И мы с этой той, другой Лидой сливаемся в одно, трясем одной головой, танцуя по комнате. Чтобы там ни было, всё закончено. Я сказала нет, пусть не так категорично, как видела это, представляла. Но всё же…

Довольная «прежняя я» легкой, чуть раскоординированной походкой, ведёт нас к зеркалу. Мы довольно усмехаемся нашему отражению. Её рука, не моя, распускает пучок волос, треплет их, смахивает в бок, ее зубы закусывают губу, её глаза прищуриваются. Она - это я? Я снова — она?

Ещё нет. Бледная тень. А тень должна быть чернее тьмы. Мне становится безумно смешно, я отыскиваю в комоде длинную чёрную рубашку, а в другом ящике чёрную подводку для глаз. У меня есть подводка для глаз? Ничего себе...

Перед тем как приступить к таинству, смешиваю ещё один коктейль. И даже ловлю чуть не выпавшую бутылку. Да я бармен!

Переодеваюсь и подкрашиваюсь. Подводка дрожит в руках, но я лишь смеюсь и мажу гуще. Кто меня здесь увидит?

А впрочем…

Дефилирую к столу, открываю на ноуте чат. Тот, что в избранном.

Там меня всё ещё ждёт сообщение. Меня ждут! Ждут! Хотят…

О, что-то ещё написал.

Archer: Чего молчишь? У тебя всё в порядке?

Ох, уж этот вопрос. Он вообще умеет общаться без вот этого всего?

Lidocainum: лучшене бывает, а у тя?

Archer:Тоже ничего. Ты странно пишешь, тебе плохо?

Lidocainum: Мне оч хорошо, а станет еще лучше. Как насчет того, чтобы встретиться онлайн?

Пауза, нетерпеливо стучу пальцами по столу. Ну же, давай…

Archer: Прямо сейчас?

Lidocainum: Нет, через месяц. Сечас, конечно. Хочу тебя увидеть. Думала, это взаимно.

Archer: Ты решила свое важное дело?

Lidocainum: Да! Потому и пишу… так ты как?

Палец скользит по тачпаду и зависает над знаком трубки. Ничего себе, какая я. Это всё не я, это она! С меня гладки взятки. Или взятки гладки. Не помню.

Archer: Я за. Я очень за, но давай на свежую голову. Завтра я напишу тебе, и если ты все еще будешь этого хотеть...

Lidocainum: В смысле… на свежую?

Я сердито щёлкаю, но не значку трубки, а по значку звука, вырубая музыку. Кажется там что-то пели Korn.

Archer: Ты поняла о чем я

Lidocainum: Нет

Archer: давай все обсудим завтра

Lidocainum: прошел к чёрту

Захлопываю ноут.

Ещё один! Залез мне в голову. Они, такие, самые опасные. Допиваю коктейль.

Мне снова недостаточно. Я чувствую странное желание взять и выбежать в сгустившуюся за окном темноту. Пройти по темному двору, выйти и крикнуть что-нибудь безумное. Что-то вроде — выходи! Выходи и что?

Я иду к двери, щёлкаю замком, дёргаю дверь и чертыхаюсь. Проклятая цепочка, да когда уже я ее ликвидирую. Вот прямо завтра этим и займусь. Вынимаю её и распахиваю дверь. Но площадке мирно горит свет, в подъезде тихо. Я делаю шаг, потом понимаю, что в носках, но делаю ещё шаг. Их оказывается пять — один лишний на месте, неуверенный - я тянусь к звонку. Этот точно работает. И точно. Дзыть.

Шаги. Раз, два, три четыре, пять.

Спросит, кто?

Что я отвечу? Отвечу — «я».

Он не спрашивает, просто распахивает, мой взгляд упирается в район груди, в простую футболку хаки. Да я скоро весь гардероб изучу.

- Что... — начинает он, но я (нет, кто-то внутри меня) властно поднимаю руку и приставляю к губам палец.

Мдаа, после максимальной дистанции, когда и взгляд лишний не бросишь, такой смелый шаг. Испуганно отдергиваю, но та, другая я, вызванная силами алкоголя, отчаянья и желания жить, та другая я не сдаётся. Палец скользит по щеке, по её небритой шероховатости. Почему-то в памяти всплывает стена из моего сна, и палец отдаёт пульсацией, словно испытывая фантомную боль, словно посылая мне сигнал — ты снова поранишься.

Но Лида с чёрной подводкой и под водкой не хочет этого знать. Она толкает его в грудь. Я толкаю. И он поддаётся. Отступает назад, я ныряю следом. Переступаю порог, переступаю себя. И завтра — нет. И страха — нет. Главное, чтобы молчал, главное – чтобы не отталкивал. Мои руки скользят вверх по рукам — и снова эта электрическая текстура чужого тела. Как давно я её не ощущала. Как давно я не ощущаю ни-че-го.

Он выше меня. Мне это нравится. Ему не разглядеть так просто моих испуганных пьяных глаз. Я встаю на цыпочки и смыкаю руки на его шее. Теперь мои пальцы вплетаются в волосы на затылке. Это приятно. Но… Только мне? Поднимаю голову. В его прихожей тоже полумрак, какие-то сине-зелёные отсветы из зала. Мы словно в футуристическом фильме. И смотрит он на меня, как на робота, который внезапно сошел с ума и забыл свою программу. Так же растерянно глаза мечутся по лицу, словно пытаясь что-то понять. Мои губы растягиваются в улыбке, из безрассудной она уже через миг станет жалкой. И когда я открываю рот, чтобы что-то — даже не знаю что — пробормотать, его руки обнимают меня. А потом...

Он наклоняется и целует меня.

Грозовой

Он целует меня.

Целует.

Его губы прохладные, дыхание мятное, но сквозит горчинка табака. И мне становится так хорошо, так спокойно, так «ненапрасноэтовсё», так достаточно… Что…

Внезапно раздается оглушительный грохот: я вздрагиваю, он тоже. Контакт разорван. Не сразу я понимаю, что это за звук.

- Чёрт. Подожди, я сейчас. - Он отстраняется и скрывается где-то в глубине своего сине-зеленого сияния. Вытянув шею и скосив глаза, я вижу стол с двумя огромными мониторами. Пока он над чем-то там колдует, склонившись над столом, я слышу новый раскат грома. И меня пробивает разряд невидимой молнии. Мои руки, нелепо замершие в воздухе, падают.

Что я делаю?

Я взяла и пришла поздно вечером к соседу. С которым до этого максимум на один акт пьесы наговорила. С которым отчаянно держала дистанцию.

И он меня поцеловал!

Он ли? Или всё это результат моей навязчивости? Пришла, «рассыпалась клоками, повисла...» Как тут ещё реагировать? Он же молодой мужчина, а тут в руки приплыло. Такое. Несуразная соседка. Экзотика, экстрим, сорт кринжа. Будет, что рассказать? Но можно было выгнать...

А он меня поцеловал!

Меня ли?

Может, всё ещё проще — он целовал не меня, а ту, которой давно нет. Которую видел впервые. Вот такая я ему зашла? Только это не я! Давно не я.

Какая глупость. Пошлость. Жалость. И все другие слова на «ость».

Он возвращается, когда я привычно отступаю к самой двери — она оказывается захлопнутой (и когда только успела?) – чтобы сбежать. К себе. Вернуться к себе прежней. К своей прежней жизни.

- Надо было сохранить данные, на всякий. У меня конечно ибэпэ, но и он не гарант. В этом доме ужасная проводка. Хорошо что… - он не договаривает, останавливается напротив.

«Хорошо, что я скоро перееду», — договариваю за него мысленно. Ему, наверное, и слова не скажу. Не посмею. Хотя нет, приходится.

- Открой! - Я отворачиваюсь к двери.

- Подожди, не уходи, — говорит он мне в спину.

- Я должна, — говорю с трудом, алкогольные пары окончательно выветриваются, и я утопаю в ощущении своей ничтожности.

- Не уходи!

Это даже произносится — выдыхается мне в макушку, но я качаю этой макушкой из стороны в сторону. Снова вздох, он вытягивает руку. Я замираю, ожидая объятия, глядя на эту руку то ли как на опасную змею, то ли как на надежную ветвь дерева. Ни то, ни другое. Он касается замка, и дверь открывается передо мной.

И снова надо переступить. Через порог.

- Подожди! — Он всё-таки касается меня, у него очень сильные и длинные пальцы, но он сжимает моё предплечье осторожно. И я вдруг вспоминаю забытую детскую шалость — крапивку. Мне становится чуть легче.

А он продолжает:

- У тебя всё в порядке?

Молчу, отнимаю руку, делаю шаг. В подъезде так же тихо и светло — только лампочка смущённо моргает. Как будто у лампочек есть веки.

Когда я у своей двери — всего четыре шага на этот раз — он снова подаёт голос:

- Напиши мне, если что.

Я удивлённо оглядываюсь, он невозмутимо добавляет:

- У меня нет твоего номера, но у тебя есть мой.

Ну да, точно.

Захлопываю дверь и выдыхаю. Сейчас бы мелодраматично сползти вниз, но я слышу, как хлопает балконная дверь, и иду в комнату. За окнами уже бушует настоящая гроза. Я закрываю балкон. На автомате навожу порядок в комнате, чтобы хоть как-то собраться внутри. Обычно отрезвляющее пахнущее виной и стыдом похмелье приходит по утрам. Но я начинаю ощущать все его прелести уже сейчас. Мне плохо. Я чувствую голод, вспоминаю, что снова забыла поесть. И этот голод какой-то другой. Как и я сегодня — безумный. Нахожу кусочек сыра, маленькое яблоко, вафлю, все это жадно поглощаю. Запиваю водой. Из любимой кружки. И она снова молит меня что-то ей обещать. Что? Закусывать? Хорошо себя вести?

И это запускает настоящий парад назойливых и громких мыслей.

Зачем. Я. Это. Сделала.

И нет, сожаления мои о другом. Тоже совершенно безумные. Зачем я ушла? Чтобы что?

Я же так хотела начать жить. Разве новую жизнь начинают с понедельника? А как же «здесь и сейчас»? Где эта пресловутая осознанность, когда она так нужна? Как отличить пьяную дурь от подавленных желаний? Какая я — настоящая? Безмолвная, не смеющая возразить, тревожная, избегающая всего — как это может быть вместе — тень?

Он ведь просил остаться. Я могла бы рассказать ему о том, что вспомнила.

Да зачем? Он скоро уедет.

Необязательно, что далеко. А если и так… Я умею на расстоянии.

«Ты не хрена не умеешь! На расстоянии ты, потому что боишься, да и то…» – кричит и бьётся внутри моё активное сегодня альтер-эго.

И всё-таки, может, стоило остаться?

Я стою у окна кухни и смотрю на улицу — на то, что от неё осталось, окно забито каплями, ветка стучит так робко и отчаянно. Словно просит впустить.

Тук-тук-тук…

Тук!

Вздрагиваю. Это уже не в окно. Это стук в дверь. Я жду. И снова он.

Тук!

Я начинаю идти, по пути вытирая слезы — прощай подводка - приглаживая волосы, нервно поправляю рубаху. И впервые в жизни тянусь к замку, не спрашивая, не глядя в глазок. Всё это лишь ритуалы страха. Всё это прячет меня, не даёт мне жить. Я кручу замок вправо, и в этот момент понимаю, что даже не закрыла его, когда пришла. И это тоже впервые!

И цепь не накинута!

А стук больше не повторялся, неужели ушёл?

Я распахиваю дверь. Никого. Я опускаю глаза и неверяще смотрю прямо перед собой.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Я резко захлопываю дверь.

Мне показалось, показалось, показалось!

Или нет?

Я не знаю, чего бояться больше. Но я уверена, что возле моей двери, на прорезиненном коврике, что когда-то постелила бабушка, лежал мёртвый голубь.

Нет. Нет-нет-нет. Меня трясет, а во рту такое ощущение, что в язык вонзилось стекло. Еда просится наружу, но страх побеждает даже этот естественный порыв. Я лихорадочно закрываю все замки. На ощупь — квартира погружена во тьму. Накидываю цепочку. Не попадаю сразу, а когда удается вставить ее конец в фигурную прорезь, на миг повисаю всем телом на ее холодных звеньях. Проверяю цепочку и себя на крепость. Дергаю ручку двери. И снова. И снова.

Мне что-то слышится. Или это шум грозы? Я приникаю к двери, старое железо отлично передаёт звук. Что-то есть. Что-то? Кто-то! Шорох, кажется. Ещё один. Словно что-то медленно волокут по шершавой поверхности… Неясный скрежет… И ничего.

Что это, твою мать, значит?

Мёртвый голубь! Мёртвый! Но откуда? Я точно видела именно то, что, как мне кажется, я точно видела?

Я не уверена. Этот свет, резь в глазах, я смотрела всего секунду.

Или?

Или все мои страхи имели реальную основу. Неужели это твой прощальный подарок, Александр? И ты ждёшь сейчас там, когда я выйду проверить?

Нет, абсурд. Сцена из дурного ужастика.

Как понять, что правда, а что нет? Как убедиться в своём «не безумии»? Снова открыть дверь? Надо отдать себе должное — я хватаюсь за ручку, пальцы сжимают холод защёлки. Я смогу!

И в это мгновенье гаснет свет.

Я вскрикиваю и медленно опускаюсь на пол, подпирая дверь спиной. Из глубины квартиры на меня задумчиво пялится тьма. Только отсветы далекой молнии и одинокого фонаря позволяют различить контуры мебели.

Нет, я не смогу. Мне не справиться одной. Но и позвать некого. Мама? Она не поверит, а я выслушаю рассказы о том, какая я трусиха. С.А.? Боюсь, сейчас мне не поможет ни одна её рекомендация. И она, скорее всего, предпочтёт версию о моей невменяемости. Archer? Безымянный и безликий лучник — моя иллюзия, самообман. Да и чем мне поможет тот, кто, может быть, живёт на другом конце страны? Утешит?

Я одна не только в этой темноте сейчас. Я одна совсем-совсем. Закрываю лицо ладонями. Кажется, я плачу.

«Напиши мне».

Как из ниоткуда. Снова голос в моей голове. Но очень знакомый.

«Напиши мне».

Я достаю телефон из заднего кармана джинсов, он зажигается, сразу давая свет, сразу делая всё менее страшным. Надо было сразу его достать! Я открываю контакты, ищу, не нахожу… Внутри ёкает, а изо рта вырывается некрасивый полузадушенный всхлип. Не сохранила??? Секунда паники. Вспоминаю, что делала перевод. Ещё немного поиска, и вот уже копирую и выбираю «написать сообщение», благо он есть в моём любимом мессенджере. Открывается синее окошко чата, куда я сразу кидаю голосовое. Печатать просто нет сил, да и голос он мой точно узнает! Всё-таки на один акт пьесы мы наговорили.

- Это я. Погас свет. Мне кажется, что… Мне страшно. Сделай что-нибудь.

Отправить.

Закрываю глаза и начинаю ждать. Последняя фраза отзывается во мне одной старой песней из студенческого плейлиста. Я пытаюсь её вспомнить. Как там было?

«Я хочу уйти, я хочу к тебе.

Я не знаю, что мне делать,

Когда я хочу к тебе.

Сделай что-нибудь...»

Дальше не помню, повторяю последние слова, как заклинание. И на сотый, кажется, раз — зажигается свет.

Я встаю, медленно, не отрываясь от двери — как была спиной, а потому не слышу, а буквально ощущаю вибрацию двери.

Дыщ-дыщ-дыщ...

Звучит совсем по-другому, но я все равно спрашиваю «кто».

И он отвечает:

- Я.

Больше я ничего не спрашиваю, всё прозвучит странно. Я открываю замки, лязгаю цепочкой. И медленно открываю дверь. На площадке опять светло, и я сразу смотрю вниз, на коврик.

Ничего.

Я закрываю рот ладонью. Что это? Облегчение? Что-то гораздо сложнее. Что-то вызывающее спазм в горле, обжигает глаза слезами, давит на грудь.

Показалось, показалось, показалось.

Я рада этому. Пусть это что-то неправильное и тревожное обо мне. Но зато не подтверждение реальности ужаса.

Поднимаю взгляд и отступаю назад в спасительную глубину квартиры.

Он смотрит удивленно, брови нахмурены. И я вижу, что он тоже готов отступить. А я понимаю, что этого не хочу. Впервые за долгое время - не хочу.

- Спроси меня сейчас, - слышу вдруг хриплое и удивляюсь звучанию своего голоса. Убираю руку от лица, она беспомощно падает вниз.

- Что спросить?

- Спроси, в порядке ли я.

- Ты в порядке? - спрашивает он.

- Нет, - выдыхаю я. И он меня понимает. И делает шаг вперед. И мы продолжаем наш зеркальный танец. Только теперь уже он ведёт. Теперь уже он переступает мой порог.

«Он уже делал это», — напоминаю себе.

Он закрывает дверь, отрезая чуждый мир, полный страхов. Пусть не на моём коврике, но где-то там точно мёртвые птицы усыпают асфальт. И острые стёкла. Может, потому и не выхожу?

Он разувается, хотя на нем всего лишь какие-то тёмные сланцы. Мне это нравится.

Я провожу пальцем по шершавой текстуре коридора. А потом сгибаю его в забавном детском жесте. И маню — приглашаю внутрь. Внутрь моего дома. А значит, внутрь меня?

Но весь мой смелый порыв быстро сменяется, даже нет — смывается, словно дождем за окном, привычным смущением. В электрическом свете уже не страшно, уже очень обыденно. А ещё — я чувствую себя гостем в собственном доме. А вот… Антон (ни за что не произнести мне этого имени вслух!) совсем не теряется. С любопытством оглядывается, спросив разрешения, снимает толстовку, оставшись в уже знакомой футболке хаки. А после наблюдения за моими неловкими попытками поставить чайник, вздыхает, отстраняет меня и принимается за дело. Не проходит и четверти часа — я не очень уверена в точности — как я сижу на диване — хорошо, что не успела разобрать — и прихлебываю что-то горячее и сладкое из кружки.

- Чай? - спрашиваю удивленно.

- Да. - Он удивлён моим удивлением.

- Не люблю чай.

- Тогда понятно, почему я нашёл только один пакетик. Сейчас он подойдет лучше всего.

Подойдет? Странно звучит. Подойдет для чего? Полуночного сеанса терапии?

- Странно, что ты вообще его здесь нашел.

- Это моя супер способность. – Он садится на мой компьютерный стул, бросает взгляд на ноутбук, экран затемнён, но я знаю - там застыло окно чата с Лучником. Мне становится неловко, но он снова переводит взгляд на меня. Теперь мне неловко ещё больше.

- И как он? - спрашивает вполне непринуждённо, вытянув длинные ноги так, что они почти касаются моих.

- Кто? - тревожной перепёлкой вскидываюсь я.

- Ноут, работает?

- А. Да, спасибо.

Ну вот, и что дальше?

- Может, расскажешь? - прерывает он мои раздумья. Но как? Словно мысли читает.

- О чём? - машинально отвечаю я, прячась за кружкой.

- Давай без этого, - щурится он. А потом просто молчит, смотрит и ждёт.

И мне так хочется довериться.

Странно видеть его тут, внутри, на моём кресле. Было бы странно любого. Но от того, что это он… И я отвечаю:

- Я расскажу тебе… Антон.

И назвав его впервые для себя этим именем, я будто включаю его в систему своих координат, делаю реальным для меня. Все мои воспоминания и представления схлопываются вместе, соединяются в один целостный образ. Это не мой страх, не моя подавленная фантазия. Это человек. Другой в моей квартире. В моей истории.

Он молчит, он ждёт. И это поддерживает меня.

Я наконец-то говорю. Начинаю с того момента, как сломался домофон, но его взгляд, излом брови направляют меня к еще более ранним событиям. рассказываю. Странные вещи. Что когда-то писала, что больше не пишу, и всякие другие мелочи. А сквозь них пробивается ниточка за ниточкой суть моей истории. Больные отношения, расставание, страх преследования, добровольное одиночество, отчаянная попытка начать заново. Выйти. Умалчиваю только о голубе. Потому что сама ещё не знаю, как к этому относится.

Он слушает. За окном идёт своим ходом гроза. Но её выступление никто из нас не оценит. Он слушает. Я говорю. И это так невероятно. Ведь я думала, что если и расскажу кому-то о себе откровенно, то это будет другой человек. Далёкий и безопасный. Тот, что молчит сейчас на том конце чата. Но теперь…

- Это странно, - роняет Антон, когда я замолкаю, а пустая кружка неловко звякает о журнальный столик.

Я сжимаюсь от этого вердикта. В моем мире «странно» уже давно перестало быть чем-то классным, этаким вызовом, частью образа — вот, я не такая. Потому что за этим «я не такая», следует вопрос — а какая ? А ответ у меня один — не знаю.

- Да, я понимаю, что все звучит как бред сумасшедшего. Мой психолог как-то так это и объяснил… - немного резко начинаю я, выпрямляясь, готовая… Ну не знаю — резко встать и гордо удалиться в грозу.

- Я не об этом, — спокойно говорит он, игнорируя мою вспышку. - Знаешь, один великий человек, на вопрос «Это все реально или всего лишь в моей голове?» ответил: «Конечно, это в твоей голове, но почему это не может быть реальным?»

- Какой великий человек? - недоуменно хмурюсь я.

- Альбус Дамблдор, — осторожно отвечает он, явно ожидая моей реакции.

Я смеюсь. Ещё одна форма проявления облегчения. Ещё одно почти забытое удовольствие.

- Тогда, всё так. Дамблдор врать не будет.

- Крайне спорно, учитывая сюжет последних книг, но это мы с тобой потом обсудим. - Он улыбается тепло, так же тепло, как становится мне от этого оброненного «потом».

- Так что же тогда показалось странным?

- Честно говоря, многое. Может твой психолог и прав, башка дело тёмное, всякое может вытворить. Но я так понимаю, есть и реальные факты — звонок, и не один, букет вполне реален. Было ли что-то еще странное в последнее время? Кто-то вел себя подозрительно?

- Фигурки. - Вдруг вспоминаю я.

- Какие фигурки?

- Чёрт, не покажу, выкинула. Цветные такие. Я подумала, что какая-то рекламная акция — в ящики кидают.

- Мне ничего не кидали, - он хмурится.

- В любом случае, я уже все высказала. Александру. Если что-то такое ещё последует, то я обращусь в полицию. Пусть вмешается.

- Разумно. Или ты можешь попросить меня.

Я все-таки встаю. Подхожу к тёмному окну — молнии у бога грома закончились, только дождь. Снова дождь.

- Никогда никого ни о чем не просите, — бурчу я, проводя пальцем по холодному стеклу. Такому гладкому. Я вижу в отражении себя, вижу, как он встает и подходит ко мне. Вся эта сцена мне кажется такой клишированной — встреть я такое в книге, неминуемо бы фыркнула. Я поворачиваюсь к нему лицом, опираясь на подоконник, гляжу в глаза — для этого приходится задрать голову. Глаза в этом освещении тёмно-зелёные. Его. Мои — не знаю.

- Ты уже просила, - напоминает он.

- Починить ноутбук? У меня не было выбора. Я была готова заплатить.

- Другое, - он подходит совсем близко, его одежда — почти касается моей.

- Домофон? Ты сам пришел. И я настояла на оплате.

- Другое.

- Что? Ты про сейчас? - Нервно смеюсь. Он склоняется — его кудрявая чёлка щекочет мой лоб. - И что ты ждешь в награду? Поцелуй? Так предоплата уже была.

Но он удивляет меня, отрицательно качая головой — и проклятая челка щекочет меня, пробивая всю мою оборону.

- Другое. То, что ты просила там, у куста сирени.

Я напряженно вспоминаю нашу недолгую встречу во дворе, была сирень, был он, и было… Воспоминание. Именно там просто сосед, пускай и вызывающий неоднозначные чувства, стал тем самым солнечным мальчиком из моих снов, другом из детства. И что же я тогда попросила, много лет назад?

- Я просила тебя вернуться! - выдыхаю уже в самые губы.

- Точно, - и он целует меня. Антон целует меня.

И это совсем другой поцелуй, чем был там на его пороге. Потому что…

Потому что целует меня — Антон.

- И ты, — перевожу дыхание я.

- И я вернулся, - переводит он дыхание и взгляд.

- Не поздно? - серьезно спрашиваю я, но не отстраняюсь.

- Ты скажи. - Его руки приходят в движение — касаются, но не настаивают.

- Что? - и я вновь не отстраняюсь, но словно балансирую на какой-то последней тонкой грани.

- Не поздно? - Его руки подрагивают. И это делает возможным для меня сказать:

- Нет.

- Я успел? - уточняет так серьезно, но руки уже поняли всё раньше своего хозяина, они обвивают и замыкают в своём кольце. Так, как раньше это делала я, чтобы успокоиться. А теперь это другие — но уже не чужие — руки.

- Д-да, — получается совсем тихо, сбито, неубедительно. Но он слышит, и он всё понимает верно.

Мои руки всё тоже понимают раньше меня — и когда он поднимает меня, они уже давно на его шее. Я трусь о его небритые щеки, его длинную крепкую шею. Я вся не я. Но и не прошлая я. Это какая-то новая я — мягкая, игривая, а главное — доверяющая.

За окном внезапно снова гремит. Мигает свет. Но проводка выдерживает скачок напряжения.

А я нет.

Иначе, как электричеством назвать это не могу — дрожь, статическая энергия от прикосновения, потрескивание близости. Что, если выбьет пробки? Ну, кажется, рядом тот, кто с этим легко справится.

С излишним напряжением.

С… с его скачками… с… чёрт…

И снова гром. Не даёт мне забыться. А так хочется! Но — рано, рано, рано! Слишком рано и зыбко. Об этом шумит дождь, об этом по-отцовски рокочет гром, об этом предупреждает ветка дерева, колотя и царапая по стеклу. Отстраняюсь. Вдыхаю такой нужный сейчас кислород. И меня отпускают. Но остаются рядом. И мы просто стоим какое-то время, позволяя грозе отыграть свою дикую симфонию.

- Почему ты не сказал? - спрашиваю чуть позже. В комнате шумно — окно открыто, навстречу мерным каплям выдыхается сизый дым.

- О чём? - лукавит он.

- Как ты там говорил? Давай без этого. Ты знаешь о чём, - сердитым тоном произношу я, но тоже лукавлю, сердиться сейчас нет ни сил, ни желания. - О том, кто ты. О том, что мы были знакомы. В детстве. О том лете.

- Но ведь… - затягивается. Выдыхает. — Я этого не забывал. И сразу тебя узнал, и даже имя своё сказал. Но ты так смотрела, точнее, не смотрела совсем. Не говорила, убегала. Я подумал, что ты не хочешь восстанавливать знакомство. Ну мало ли, что там было раньше, в детстве.

- А потом и сам передумал общаться? - Для меня этот вопрос риторический. — Это понятно.

Он пожимает плечами. А я им любуюсь. Глупо. Но это приятная глупость.

- Я даже не знаю, почему не вспомнила. Знаешь, ведь что-то начало всплывать. Фрагменты, как кадры из старого кино. Но словно не обо мне. А потом я вспомнила. Там, во дворе.

- Я это понял, но ты убежала.

- Не могла по-другому! - поясняю я, жду упрёка, но он просто тепло смотрит, гасит сигарету о кирпич оконного проема, а потом ищет взглядом, куда бросить окурок. Это умиляет.

- Справа, - подсказываю я, там у меня напольный цветочный горшок, выполняющий роль мусорной корзины. Когда я въехала сюда, в нём ещё рос фикус, но потом он завял, как и все остальные растения. Хотя я поливала. Всё было тщетно. Я думаю это, верчу эту мысль в голове — как итальянский повар тесто на руке, а потом пропускаю через машинку для пасты, и она разделяется на длинные, тянущиеся, цепляющиеся друг за друга мысли.

Всё тщетно.

Ничто не имеет смысла.

Чтобы я не делала, всё бессмысленно.

А значит…

И то, что сейчас происходит, неминуемо обратится в пепел.

Как тот, что осыпался с кончика его сигареты.

- О чём ты думаешь? - Он переводит окно в форточный режим, возвращается ко мне предсказуемо холодный. Охладевший?

- О том, что ты много куришь, — отвожу я взгляд. При его приближении я меняю позу, поджимаю ноги, привычно обвиваю себя руками. Он замирает буквально в пяти сантиметрах от меня, потом берет покрывало и накидывает на мои спину и плечи. Потом садится на корточки и ждёт. Я не выдерживаю и смотрю на него.

- Ты хочешь, чтобы я ушёл?

- Почему ты так думаешь? - почти огрызаюсь. Стараюсь звучать уверенно и небрежно, когда продолжаю. - Тебе всё равно придется уйти.

- Я спросил, хочешь ли этого ты.

- Я много чего хочу, — отвечаю я и вдруг понимаю, что это правда.

- Чего же?

Как он так умеет тепло смотреть? Его реакция подбадривает меня продолжать.

- Я хочу купить цветок в горшке. И чтобы он не умер у меня. Хочу к воде съездить. Даже не на море — а к такой серой воде, а трава чтобы вокруг желтела. А еще хочу подобрать того кота во дворе. Вдруг он захочет иметь дом? А если не захочет, я отпущу его. Но хотя бы попробую.

- И всё? - улыбается. - А дом у озера и золотистый ретривер?

- Можно, — киваю я. – Ретрит и ретривер. Но начать лучше с цветка.

- Это всё? - спрашивает тоном услужливого официанта.

- И снова писать, - проговариваюсь я о сокровенном. - Помнишь?

- Ты сочиняла тогда роман о пиратах, рассказывала каждый день об их приключениях. Неужели, этот шедевр так и не написан?

- Я была занята.

Он кивает, становится серьезным.

- Скажи честно, ты хочешь, чтобы я ушел?

Качаю головой. Искренне. И почти равнодушно уточняю:

- Почему ты спрашиваешь? Может, просто ты этого хочешь?

- Я хочу, - вдруг говорит он и встаёт. - Там ещё дела, душ, сон. Еда. Но это не значит, что я не хочу вернуться завтра. Но я боюсь, что что-то изменится. Ты снова забудешь, передумаешь, надумаешь… Обещай, что завтра ты меня вспомнишь.

- Я, — натягиваю покрывало выше и улыбку поувереннее, — постараюсь.

- Ладно.

- Ладно.

Всё время, пока он одевается, а я в покрывале его провожаю, он то и дело смотрит на меня. На пороге я смелею, поднимаюсь на цыпочки, целую в кончик носа.

- До завтра?

- До завтра, — я убедительна как никогда. Сама начинаю себе верить.

Закрываю дверь. Немного поколебавшись, игнорирую в этот раз цепочку. Словно оставляю шанс ему вернуться, словно у него уже есть ключ.

Иду в душ, а когда выхожу, ощущаю зверский голод. И глаза слипаются — да где же моя вечная бессонница? Выпиваю бутылочку йогурта, на большее сил нет, но делаю пометку заказать продуктов. А может и сходить в магазин. И позвонить маме. Ну, нет. Моя психика еще не настолько окрепла.

Я дохожу до дивана и тут замечаю на кресле забытое красное худи. Значит, вернётся. Я, так и оставшись в коконе из покрывала, падаю на диван.

Глаза закрываются, открываются. Закрываются снова...

И дождь. Дождь. Дождь…

Ледяной

Я иду по коридору, веду пальцем по стене. Стена удивительно гладкая. И коридор светлый — заканчивается дверью, сквозь цветное окошко которой пробивается очень яркий свет. Я знаю, что там кухня. Делаю шаг и слышу звонок. Странно. Почему-то это удивляет меня. Я оглядываюсь на звук — и там тоже дверь. Другая, тёмная. И кто-то начинает стучаться, дёргает за ручку… Я отступаю и распахиваю спасительную манящую светом дверь. Солнце. Его так много, ослепляет. Но на мгновенье. Я на кухне. Старой маленькой кухне. Почему меня удивляет наличие слева стены? Но я сразу забываю о стене, потому что за столом сидит моя бабушка. И улыбается. И меня заливает радостью, как только что - солнцем. Я шагаю — неуверенно — она кивает мне. Я сажусь. Она такая молодая, глаза снова лукавые. На столе кофе со сливками, как мы всегда пили. И халва. Я её не люблю, но сейчас хочется откусить смертельно. Смертельно.

В кухне темнеет. И я снова слышу грохот. Металлическая дверь гремит, но я знаю, что без ключа не войти.

- Не хочешь открыть? - вдруг спрашивает бабушка. Не смотря на полумрак, её лицо продолжает светиться.

- Нет. - отвечаю я.

- Это твоя мама пришла. - уверенно говорит бабушка.

- Нет! - вскрикиваю я, и голос у меня тонкий и плачущий. - Это не она!

- А кто там, Лидунь? – спрашивает бабушка. Это ласковое обращение бьёт меня в самую сердцевину. Как у дерева. В лесу много деревьев, а ещё там есть...

- Чудовище. - шепчу я. - Может оно подумает, что тут никого нет и уйдет?

- Так и есть, — шепчет в ответ бабушка и вдруг улыбается. - Но когда-нибудь тебе придется открыть эту дверь.

Стук прекращается. Трель звонка. Странно. Разве он так звучал? Но я точно его слышу…

Лим-дим-дим-дим, Лим-дим-дим-дим

Я резко открываю глаза, и свет ослепляет. Я какое-то время пытаюсь поймать уплывающий сон, его зыбкие остатки. Дверь. Звонок. Коридор. Квартира до ремонта. Бабушка из моего детства. Вот так сон. А то, что было до этого? Может, это тоже было сном?

Лим-дим-дим-дим, Лим-дим-дим-дим

Снова этот звук! Но теперь узнаю сразу. Городской телефон, что я так отважно включила. Он продолжает настойчиво трезвонить, пока иду в дальнюю комнату, а потом стою и нерешительно гипнотизирую его взглядом. Хоть бы это была назойливая служба ремонта пластиковых окон!

- Да? - осторожно отвечаю я, и тут же меня сносит волной.

- Ты совсем обнаглела? - кричит трубка голосом моей матери. - То сбрасываешь, то какие-то сообщения, а теперь абонент недоступен! Ты обо мне подумала? О нервах моих? Ты хочешь, чтобы я умерла? Почему не берёшь телефон?

- Разрядился, наверное. - удаётся вставить мне в оправдание.

- Разрядился! А что нельзя это как-то контролировать? Заряжать вовремя, чтобы мать с ума не сходила? Я уже почти ехать к тебе собралась.

- Ага, конечно, — невольно огрызаюсь я, одергиваю себя, но на том конце провода сарказм мой не различают.

- Будь так любезна, на звонки матери отвечать! Ты можешь сколько угодно воображать себя самостоятельной, но пока ты живешь в моей квартире...

- Мам… - перебиваю я.

- Как просить о чём-то, так мать нужна, а как…

- Мам… - снова пробую я. Палец крутит провод, словно я пытаюсь выпрямить эту скрученную спираль.

- Что? - переспрашивает-перекрикивает она.

- Я не хотела, чтобы ты волновалась.

- Оставь. - Если бы тоном можно было отмахиваться, то он звучал бы именно так. - просто заряди свой телефон.

- Хорошо. - договариваю я уже в гудки.

Ладно. Ладно.

Я иду в комнату, сама даже не знаю зачем. Что-то начинать? Продолжать? Просто жить? А это оксюморон, ведь жить совсем не просто. А потом мой взгляд упирается в красное пятно худи, яркий след пребывания другого в этой не совсем моей квартире. Потом смотрю на так и не разобранный диван и глупо улыбаюсь. Я, конечно не вижу себя со стороны, но вряд ли человек улыбающийся дивану выглядит сильно умным. Выуживаю из-под подушки предательский смартфон и ставлю на зарядку. Сразу включаю и вижу семь пропущенных от матери. Можно уже не отвечать. Смахиваю, а потом чувствую, как глупая улыбка возвращается. Сообщение о сообщении. Или правильнее уведомление? Короче, не важно. Сообщение от «Сосед». Торопливо нажимаю. Смс? Серьёзно? Надо потом предложить перейти в какой-нибудь мессенджер. Но и это пока не важно. А важно:

«Доброе утро! Или день. Я освобожусь часам к семи. Может, встретимся?»

Всё остроумное, продуманное, оригинальное просто не желает приходить мне в голову, поэтому я отвечаю просто:

«Давай».

Ой.

«Доброе!»

Прекрасно.

Смотрю на часы — за окном так пасмурно, что сбивает с толку — уже почти четыре! Неудивительно, что мать потеряла.

Я убираю постель, потом тщательно умываюсь, даже позволяю себе маску на лицо — нашлась такая штука в ванной. Завалялась, что называется. Пока маска оказывает свое чудотворное действие, я наворачиваю по комнате круги Эйлера, наводя хоть какое-то подобие порядка.

Очень хочется кофе. И непременно со сливками.

Но я понимаю, что их дома нет. Как и многого другого. Какая череда «го»!

Какое-то время я действительно колеблюсь, не отправиться ли в самостоятельное пешее путешествие, но всё-таки останавливаюсь на привычной доставке. Долго зависаю над списком продуктов, дополняя привычный минимум. Вдруг придётся кого-то кормить? Давно я никого не кормила, кроме кота. Ага, несколько пакетиков корма. Потом вспоминаю о давней просьбе соседки и нахожу в сохранёнках месячной давности её предпочтения. Время доставки… Ну, пусть к шести, успею ещё и поработать. Так, всё, последний штрих — пометка для курьера — заберу у подъезда. Отлично. И ничего тут странного. Может я просто забочусь о человеке, чего ему на пятый подниматься?

Натягиваю привычные джинсы и футболку — гроза утихла, но на улице всё так же дождит. Просвета и потепления не ожидается. Неужели уже осень?

Изучаю себя в зеркале шкафа — тоже непривычно. Решаю, что к семи обязательно переоденусь во что-нибудь более… Обтягивающее? Женственное? Ну хотя бы более глаженое.

Бужу ноутбук. Первое, что вижу — извещение о сообщении от Александра. Голосовом. Даже не собираюсь его слушать. Во всяком случае сейчас. Вторым оживает чат с Лучником, и я вижу своё последнее сообщение.

«Пошёл к черту».

Чёрт, чёрт, чёрт.

Я пробегаю взглядом по переписке, мне становится ещё более неловко. Даже не за то, что написала что-то спьяну (хотя за это тоже!), скорее меня огорчает, что я обидела Лучника просто так. Да, это какой-то ноунейм, из другого города, а может и страны, но за эти два месяца я привыкла к нему. И даже больше. Я привыкла к свободе быть максимально собой. Смогу ли я позволить себе такую же роскошь с Антоном? Могу только надеяться. Да, он мальчик из моего прошлого, но я так мало знаю про него сейчас, даже не уверена, что он мастер по компам и домофонам. Я не знаю, что было с ним эти годы, что он любит сейчас и какие у него планы. Да он же вообще собирается в скором времени съезжать!

А Лучник такой же одинокий фрик как и я. Да я не знаю о нём всего, но знаю вкусы, фильмы-игры-музыку. А это многое говорит о человеке. Он мой принц-полукровка, только, надеюсь моложе и не убивал Дамблдора. Я хмыкаю, поминать великого волшебника в суе два дня подряд! Лучник бы понял)

Я ставлю пальцы над клавиатурой, словно музыкант, что готовится исполнить концерт Рахманинова — даже запястья сводит — и печатаю.

Lidocainum: Привет! Мой телефон временно был похищен. Какой-то странной подвыпившей девушкой. Она тебе ничего не писала?

Зелёный огонёк не загорается, но ничего. Включаю звук об оповещении, чтобы застать его в чате.

Стрелка движется к шести, электронные цифры сменяют друг друга, а я успеваю даже немного поработать над текстом. Снова клюёт мысль — а могла бы писать своё. И я не прогоняю её, просто бережно укладываю где-то глубоко внутри себя. Чтобы вернуться. А пока… Надо делать дело. Если в чём-то мама и была права, то в том, что не всякая работа должна быть в удовольствие.

Пишу вдохновенное (нет) – «общая эргономика исполнения изделия является ещё одним важным критерием» – и слышу сигнал домофона. И даже не вздрагиваю.

Прогресс!

Но на пороге все-таки замираю, прежде чем открыть дверь. На площадке сумрачно — надо будет включить внизу свет. Но больше ничего странного на ней нет. А чего я ожидала? Мёртвого голубя? Мда...

Я закрываю дверь и спускаюсь вниз.

Курьер ждет меня в предбаннике, если так можно назвать пространство между двумя подъездными дверьми, и выглядит как герой ужастика в своём жёлтом дождевике. Ему только шарика не хватает. Брр, ужастики точно больше не буду смотреть. А что тогда? Интересно, Антон любит комедии? Только бы не боевики, ну а если их, то какое-нибудь годное ретро, типа «крепкого орешка» или «смертельного оружия». Под эти размышления я забираю пакет у «Джорджи» и иду наверх. Цветы на площадке пока поливать не надо, счёт за квартиру…

Я замираю с нелепо поднятой над ступенькой ногой. А потом медленно возвращаю ее на место. Оборачиваюсь к почтовым ящикам, которые уже почти миновала. Нет, не показалось. В ящике что-то точно было.

«Было ли что-то еще странное в последнее время?» - слышу я в своей голове голос Антона.

Было.

Всё еще надеясь на привет от интернет-провайдера, открываю ящик, руку оттягивает пакет, но сейчас мне даже нужно вот это — режущий ладонь пластик. Удерживающий меня на поверхности яви.

Вдох-выдох, вдох-выдох.

Я вижу белый конверт, и снова колеблюсь. Может если не брать, он растворится?

«Нет,» - отвечаю самой себе, - «когда-нибудь тебе придется открыть эту дверь!»

Я беру конверт, закрываю ящик — очень медленно и осторожно. А потом так же неторопливо поднимаюсь наверх. Всё нормально. Я справлюсь. Если это снова фигурка, то у меня будет что показать Антону. Если это акция детского дома, я окажусь дурой, но выдохну с облегчением. Если это делает Александр, то будет что показать полиции.

Александр! Сообщение!

Я всё-таки ускоряю шаг, влетаю в квартиру, на каком-то отточенном за годы автоматизме закрываю замки, доношу пакет с продуктами до кухонной стойки. И бросаю его там. Надрываю конверт. Белый конверт без всяких марок.

На пол падает его содержимое.

Фигурка.

Но на этот раз не яркая, и на мгновение мне кажется, что это что-то другое. Я поднимаю её с чувством гадливости и разглядываю. Фигурка снова имеет форму. И становится понятно, почему она тёмная.

Это фигурка кота.

Это ничего не значит. Ничего не значит. Ни-че-го. Ещё одно чертово совпадение. Но круговорот мыслей уже запущен. И его не остановить. Всё, что мне казалось я пережила, переборола, перевернула этой самой грёбаной страницей… Всё это снова вернулось.

Первый позыв — тошнота, вечный спутник моих тревог и страхов. Но я сдерживаюсь, сдерживаюсь, сдерживаюсь…

Лим-дим-дим-дим, Лим-дим-дим-дим

Нет, пожалуйста.

Лим-дим-дим-дим, Лим-дим-дим-дим

Пусть замолчит, пусть он замолчит…

Лим-дим-дим-дим, Лим-дим-дим-дим

И в это время начинает вибрировать мой смартфон. Я вскрикиваю. Но вытягиваю его с надеждой. Сейчас, чей-то голос вмешается, сейчас спасёт…

Я смотрю на горящий экран. На того, кто мне звонит.

«Александр. Не брать»

Лим-дим-дим-дим, Лим-дим-дим-дим

Как такое может быть? И городской, и сотовый? Достает по всем фронтам?

Л-ладно. Я провожу по экрану, перемещая шарик с зеленой трубкой. И тут же слышу голос из динамика. Он что-то говорит, но я не различаю слов. А, точно. Подношу его к уху, а сама иду в дальнюю комнату, из которой раздаётся настойчивый сигнал.

Раздавался. Терпение закончилось? Или дозвонился по другому?

- Лида? Лид, ты слышишь меня?

- Да. - говорю я.

- Ты не ответила на сообщение, я хочу…

- Да, чего ты хочешь? - мой голос звучит как из колодца. Ну или тёмного коридора.

- Я тогда сразу не ответил. Ну задела ты меня, задела. Я и сам понимаю, что зря всё это. Хотел просто сказать, что больше ничего с моей стороны не будет. Ни по работе контактов. Ни цветов.

- Саш, - перебиваю я. - Это ты звонил мне по городскому?

- Когда? - переспрашивает. — Погоди, городскому? Кто ими сейчас пользуется? Я тебе и по мобильному, в принципе, звоню первый раз.

- И последний?

- И последний, — соглашается неожиданно.

- Хорошо. - Ничего не хорошо, не верю ни одному слову.

Я уже почти нажимаю отбой, но все же решаюсь.

- Саш, а ты мне в шутку не слал никаких фигурок?

- Фигурок? Как из киндера? Нет, конечно.

- Бумажных фигурок. - Неужели, так уверенно и спокойно можно врать? Наверное, можно. Но и представить Александра, делающего из бумаги странное оригами, тоже не получается.

- Говорю же, нет. - Пауза. - У тебя точно все в порядке? Что за вопросы? Может, мне приехать?

Борюсь с искушением, всё-таки знакомый человек… Но, нет. Эту дверь я не открою больше. Мне есть, кого позвать на помощь.

- Всё хорошо, детишки соседские разбаловались.

- А… Ну, пока тогда?

- Пока.

Я не говорю пафосного «прощай», но оно звучит эхом в моей голове. Я завершаю разговор, и какое-то время просто стою с телефоном в руке. В другой руке что-то шелестит — я понимаю, что все еще сжимаю бумажного кота.

Нет, это не случайность, как бы мне не хотелось в это поверить. А если розыгрыш, то совсем не забавный. А главное, какой в этом смысл?

Может человек, что это делает и не знает меня, и так совпало…

Да уж совпало.

Позвонить Антону? Взгляд на часы — через сорок минут мы и так увидимся. И мне теперь есть, что показать! Вещественное доказательство из цветной бумаги!

«Было ли что-то еще странное в последнее время?»

Было, Антон!

Первая фигурка — лягушка. И что? Со мной нет никакой связи. Вторая — птица. И что? Что это обо мне? Иногда я кормлю птиц на балконе. Но так, наверное многие делают. И никто этого обо мне не знает. Если только… Если только, я сама не рассказала об этом.

Мысль даже не мелькает — срезает ударом острого лезвия в грудь.

Это может быть Лучник. Это может быть он. Что я знаю об этом человеке? Кажется, он мужчина. Кажется, мой ровесник. Плюс-минус. Судя по вкусам в музыке, кино. Таким совпадающим вкусам! Но это ещё не значит, что он безопасен. И этот никнэйм — Archer. Лучник. Звучит подозрительно, когда не на латинице. И он так и не рассказал, почему он у него именно такой. Чего ты на самом деле добиваешься, Лучник? Кто твоя цель? Неужели, это правда он?

«Кто-то вел себя подозрительно?»

Эта мысль болезненна. Гораздо больше, чем подозрения в сторону бывшего. Что это? Гордыня? Ведь если это Лучник, то значит я ошиблась. Значит я слепая и доверчивая дура! Значит, сама виновата!

Подпустила так близко. Открывала подробности своей жизни. Это может быть он!

Но я тут же начинаю отгонять эту мысль.

Я никогда не писала своих данных.

В мессенджере мой номер скрыт.

Первый раз мы пересеклись в многолюдном чате. Даже если он исхитрился узнать мои данные, то почему не предлагал встретиться? Не делал попыток сойтись в реале? Ну кроме этих предложений гулять по крышам.

И ещё звонки на городской… Они ему зачем? Номер Лучника также скрыт, я снова лезу в смарт и для верности проверяю. Скрыт. Он мог при желании просто звонить. Так… Или не мог? Опять же, мой мобильный скрыт. А городские есть в базе. Там имена, фамилии. Чёрт, есть же и базы сотовых номеров! Но я же не называла свою фамилию! Или называла?

Я листаю чат — сколько всего написано за два месяца! На отдельную книгу хватит. Потом издам. Главное, чтобы это не оказалось «по реальным событиям», как про маньяков пишут.

Слишком много текста! Забиваю в поиск свою фамилию. Уф, ничего. Забиваю город. Черт. Он есть. И что это значит? На доказательство совсем не тянет.

И именно в эту секунду снова раздается:

Лим-дим-дим-дим, Лим-дим-дим-дим

Ну ладно!

Я запрещаю себе передумывать, иду к аппарату и резко снимаю трубку. Внутри всё-таки есть малодушное желание, снова услышать голос матери. Пусть и недовольный.

- Кто это?

Треск, шипение, странные шорохи, я уже хочу положить трубку на место, когда слышу шёпот. Что это? Какой странный звук...

- Что? - кричу я.

И наконец разбираю:

- Кс-кс-кс...

- Кто это? - кричу, чтобы заглушить этот звук, а главное собственную панику.

- Кс-кс-кс…

Я не выдерживаю и все-таки её бросаю.

Трубка глухо щёлкает, и в это время щёлкает и у меня внутри.

Это не просто так.

И мёртвая птица мне совсем не показалась.

Я запрещаю себе думать, если начну, то это закончится плохо.

Я знаю, что могу проиграть этому ужасу внутри меня, и в любой момент превратиться в нечто жалкое и дрожащее.

Я знаю, что могу подождать тридцать — даже меньше минут - и придёт помощь. Тот, на кого я переложу все страхи и тревоги. И весь контроль.

Я знаю, что могу не верить во всё это. Легко убедить себя, что это совпадение, что мне снова показалось. Что никакой опасности дворовому коту не угрожает. Моему дворовому коту.

Я всё это знаю, но прячу в один карман телефон, в другой смятую фигурку из блестящей чёрной бумаги. А потом иду к выходу. Снимаю с вешалки в прихожей ветровку и натягиваю на ходу. Не даю себе ни секунды, просто распахиваю входную дверь.

Никого. Ничего.

Выдыхаю, но снова не позволяю себе остановиться. Хлопаю дверью и, не оглядываясь, спускаюсь. Восемь пролётов, кажется? И самый короткий внизу. Ещё одна дверь — подъездная. Внимательный датчик реагирует на человека во мне и тут же разблокирует дверь. Эту уже так не распахнёшь, нужно усилие, но я делаю и его.

И оказываюсь на ступенях крыльца. На улице хлещет дождь. Ливень. Людей почти нет. На миг приходит картинка из прошлого — я стояла на этом крыльце. Ждала кого-то. Когда это было? Не важно.

Я знаю, что любое промедление — это возможность вернуться привычным страхам. И я двигаюсь. Выхожу прямо под ледяные струи, натянутый капюшон спасает, но ненадолго. Я подхожу к подвальному окошку и тут же замираю. Возле него лежит картонка с кусками чего-то непонятного. Чего-то мясного. Кто-то ещё проникся и решил подкормить животное? Вспоминаю голубя и, поддавшись порыву, поднимаю картонку за краешек и несу к ближайшей урне. Потом возвращаюсь к окошку, наклоняюсь и вглядываюсь в его тьму.

- Кс-кс-кс, - говорю и тут же осекаюсь. Эти звуки кажутся теперь неправильными.

- Кооот, - жалобно тяну я и жалею, что так и не дала ему имени.

И будет ли у меня такая возможность?

Я гоню эту мысль из головы.

Надо двигаться.

Я распрямляюсь и иду вдоль дома, от нашего первого подъезда по направлению к четвертому. Попутно, заглядывая во все углы. Дом кончается очень быстро. Внезапно. И нужно сворачивать во двор и идти вокруг. Или вернуться назад. Туда, где крепкая дверь с цепочкой, где нет ледяных струй и оживающих воспоминаний.

Где безопасно.

Очередная иллюзия.

Я огибаю дом и оказываюсь во дворе.

И снова вижу, и ощущаю себя в безумном калейдоскопе. Только сейчас всё темнее. Я снова в том пространстве, что в прошлом означало страх. А значит, стоит калейдоскопу провернуться, и время преломится, скрипя ржавыми механизмами, провернется и пойдёт вспять.

Я иду по лабиринту деревьев и кустов, под ногами мокрый присыпанный камешками песок. Шёпот гравия. Шорох гравия. Эта песня. Это песня? Не помню…

Продолжаю фокусироваться на том, чтобы уловить чёрную фигурку… Нет, только не фигурку. Чёрный силуэт кота, моего кота… Понимаю, что это почти бесполезно. Дождь уже не мочит меня — он проходит сквозь.

Я - полая трубка из воды и слёз. В которую насыпали всякого. Тусклого, шуршащего, острого, горького и зелёного.

- Не бойся. - слышу я и понимаю, что говорю это себе сама.

И повторяю, пряча ледяные пальцы в рукава:

- Не бойся, не бойся, не бойся.

И вижу впереди уже соседний дом, то самое перекрестье. Великая и ужасная дорога к мусорке. Девочку Элли дорога вела в Изумрудный город, девочку Лиду - к мусорным бакам.

Я останавливаюсь на перекрёстке, оглядываюсь — никого. Но кто-то точно есть, я снова чувствую злобный и любопытствующий взгляд.

И понимаю, какую ошибку совершила — я остановилась!

И тут же ужас захлёстывает меня, порывом срывает капюшон, проникает за шиворот, тянет ледяные пальцы к горлу.

Картинка калейдоскопа замирает в том мрачном дне, после которого я перестала выходить. Ноги гудят от желания убежать, скрыться в убежище. Я щурю глаза - ресницы слиплись от влаги — и просто смотрю вперед.

Кусты. Мокрые, зелень совсем не зелёная, а скоро совсем облетят, и кажется, именно такими они были тогда, в день когда…

Это было случайностью. Я тогда только и делала, что сбегала. Из квартиры, полной призраков прошлых скандалов и близкой бабушкиной смерти. Сбегала от Александра, ставших невыносимыми отношений. Убегала и просто бродила. Как и в тот вечер.

Случайность. Ничего серьёзного. Пьяный, незнакомый мужик. Что-то он говорил, что-то хотел. Может, будь я в другом состоянии, не чувствуй на плечах фантома тяжелых рук Александра, не услышь в пьяном хриплом дыхании знакомое: «ты же хорошая девочка»…

Я не знаю, чего он в итоге хотел, да и смог бы. Он просто держал меня за плечи, тряс, кричал, потом вынул что-то острое… Не нож, осколок.

А я продолжала стоять. И тонуть в чём-то тёмном и вязком. Как болото. Я не сделала ничего, чтобы защититься. Я ждала смерти. И хотела её.

И это напугало меня гораздо больше пьяного мужика.

Его кто-то спугнул. Меня спросили, как я. И я ответила: всё хорошо. Я же хорошая девочка. И постаралась забыть.

Я так и не ушла с этого перекрестка.

Все ушли. Всё ушло. А я осталась.

И похоже так и закончу. У кустов сирени.

Что-то пробивается изнутри. Я делаю даже не шаг, так видимость, пытаясь двигаться, пытаясь преодолеть…

И снова. Шорох гравия.

Шорох гравия. Шёпот гравия.

Это песня. Точно песня.

И она играла из открытого окна.

Когда?

В тот день? Нет, тот день звучит для меня только белым шумом.

Это старая песня. Когда она играла?

Я снова щурюсь, и позволяю калейдоскопу прийти в движение. Если уж время пошло вспять, пусть продолжает свой обратный отсчет.

Я представляю, как кусты сирени зеленеют, а потом зажигаются яркими фиолетовыми искрами. И вижу солнце. И слышу, ясно теперь слышу, голос певицы из окна. И не понимаю ничего из звучащей песни. Потому что мне всего одиннадцать, а это какое-то старьё и попса. А я уже тогда люблю рок и мечтаю покрасить волосы в ярко-красный, но знаю, что бабушка не разрешит… Бабушка! Она ждёт к обеду, и скоро дед придёт с работы. Будет звать меня с балкона.

Но пока я стою у кустов сирени и ищу счастливый цветок. И вдруг слышу: «возьми». И кто-то высокий, худой, кудрявый, подсвеченный летним солнцем протягивает мне на ладони такой цветок. И лепестков даже не пять — семь! И я отчётливо вижу, что это слеплены два цветка, но понимаю, что это наверняка было сложно. И улыбаюсь. И беру.

Калейдоскоп внутри меня замирает и возвращается в исходное.

Я вытираю мокрое лицо ладонью, почти ощущая растворяющийся на ней цветок.

Я снова могу дышать, могу двигаться.

Потому что прошлое бывает разным. И уж если оно завладевает тобой, то можно попытаться выбрать самой, какое именно. Кажется, у меня получилось.

Ведь, так?

И тут же, как ответ, я слышу пронзительно-вопросительное «мяуф».

Ну, конечно, он там, где и прошлый раз! У соседнего дома, возле другого подвального окошка. Только сегодня навстречу не идёт — и это понятно. Не дурак же он. А я? Чего я ожидала? Неужели, мёртвого кота?

Я чувствую облегчение. Это почти счастье. Кот фыркает и скрывается в глубине своего укрытия, а я обещаю себе и ему, что вернусь сюда с едой. Разворачиваюсь и бреду к дому.

Я смогла! И теперь уже подозрение не парализует. Кончится же когда-нибудь этот дождь? Значит и этот чей-то затянувшийся злой розыгрыш закончится.

Я выхожу на улицу со стороны моего подъезда. Круг «почёта» почти завершён. Осталось только выжать себя, а потом подумать спокойно, как выжить. Снова вернулась моя способность играть словами.

На крыльце кто-то стоит. Не кто-то. Антон. Мне тепло даже под холодным дождём. Я не одна. Я вспомнила его и поняла, почему забыла. Я смогла выйти, а значит смогу и идти дальше!

Ускоряю шаг. Но он и не торопится заходить — курит, набирая что-то в телефоне.

Он легко увидит меня, промокшую и замёрзшую, если повернёт голову. Но он не поворачивает, а стучит по экрану последний раз и затягивается. Словно ждёт чего-то.

Ответа?

Блямк.

Я сбиваюсь с шага и останавливаюсь. Осторожно вытягиваю смарт из кармана джинсов - они тоже промокли, не хотят отпускать.

Снимаю блокировку и вижу уведомление мессенджера.

Стикер. Со смеющимся котиком. Чёрным котиком.

Блямк.

Archer: У тебя все хорошо?

Этот вопрос бьёт меня в переносицу кулаком, настолько очевидным он всё делает.

У тебя все хорошо?

Ты в порядке?

Наверное, я всё-таки делаю какой-то жест. Или мой всхлип слишком громкий. Он смотрит в мою сторону мельком, а потом поворачивает голову уже медленно, не отводя взгляда от чёрного прямоугольника в моих руках.

- Лида!

Окурок летит в сторону, и он спрыгивает с крыльца прямо под дождь и идёт ко мне. Медленно. Неотвратимо.

Обложной

- Это ты! Это всё время был ты! Не подходи! - вскрикиваю я, оглядываюсь. Никого, только напротив, через улицу, кто-то прячется под навесом магазина. Слишком далеко. Проезжают редкие машины. Но ведь рядом дома, в домах люди, там безопасно. Вот только… Я не дома. Я, наконец, там, где старалась не быть. Тогда, когда смогла перебороть страх и выйти. Я ведь могу просто убежать. К тем людям под навес, наперерез очередной машине, вглубь дворов… Но я не бегу. Просто не получается. Мне слишком дорого обходится моя запоздалая догадка. Непереносимо больно.

Он приближается ко мне на расстояние вытянутой руки — я выставляю вперёд телефон как защиту. Или как обвинение.

- Дай объяснить, - говорит. Дождь набрасывается на него как на свежую кость. И глушит голос, и размывает черты, когда он склоняется ко мне.

Я отступаю, он надвигается, направляет своим встречным движением к торцу соседнего дома, пока я не чувствую спиной шершавость стены. Дождь перестаёт — поднимаю голову — далекий карниз теряется в серой мгле неба. А рядом труба изрыгает из себя настоящий поток. Вода из неё кажется мне почему-то чёрной.

- Послушай, - снова начинает он, но мне в этом «послушай» слышится и «послушно», а я так не хочу. И перебиваю его:

- Нет! Просто скажи, это ты?

- Я.

Ну вот и все. Спасибо хоть за такой лаконичный ответ. Не стал тянуть и мучить.

- Зачем?

Не то чтобы мне интересно. Мне пусто. Я чувствую себя урной, в которую метко попал обжигающий окурок.

- Ты не узнавала меня, не шла на контакт, и когда вдруг выпала возможность, я подумал, а вдруг…

- Но как? - спрашиваю и тут же издаю стон. Его трудно расслышать даже мне самой — труба заглушает, задаёт какой-то дикий аккомпанемент. Мне приходится кричать в ответ, чтобы было слышно. — Я непроходимая дура! Ноутбук, да?

- Да! - Он тоже кричит. Смотрит на меня, я чувствую это, но сама просто прожигаю взглядом карман его куртки. Как в тот раз на крыльце. Он что-то говорит, я напрягаюсь и прислушиваюсь.

- ...увидел чат, пришло уведомление. Я запомнил название и твой ник. Я просто хотел общаться!

- Ну да, - мне так трудно говорить, да и глотать. Но я перемогаю боль и опять кричу, — Ты мог просто подойти и сказать!

- Я хотел! Но ты бы заблокировала меня! Ты же хотела, не раз. Признай.

Ну, вот. Вот оно. Я снова должна что-то признавать. Он такой же. Чудовище, притворившееся кем-то другим. Нет, он хуже. Не знаю почему, но хуже…

- Я хотел сказать вчера!

Дождь вдруг как-то сильно ударяет по карнизу, труба почти гудит, как и положено трубе, а я даже не вздрагиваю. Я не чувствую ни-че-го.

- Жаль, что не сказал, — я слышу себя со стороны и морщусь, но на большее не способна. Я не знаю, что он сделает дальше, что там у него за стратегия, или в чём его психоз. Я, в общем-то, готова ко всему. Отталкиваюсь от стены, шагаю к нему – он послушно отступает в дождь. Он и пришел в мою жизнь с дождём.

Мне вдруг хочется всё забыть, или спросить ещё раз и получить другие ответы. Убедиться, что всё перепутала. Или вернуться назад. Но куда? Туда, в стены страха и недоверия? Да! Потому что была права, когда искала убежище. И я задыхаюсь от этой правоты. И захлебываюсь дождём на своём лице. Он стоит напротив, всё так же склонившись ко мне. Зачем ты всё это затеял, Лучник? Я была такой лёгкой мишенью! Почему медлишь? Вынимаешь стрелы по одной из моих ран? Лучше бы сразу и насмерть.

- Кота зачем? - шепчу я.

- Что? - Он склоняется ещё ниже. Я поднимаю к нему своё лицо и повторяю:

- Кота присылать зачем?

- А почему нет? - Он вдруг улыбается, и всё внутри меня наполняется знакомой смесью отчаянья, страха и ярости.

- Это игра такая? Фигурки, звонки… Птица, боже, там же был этот голубь!!! А потом ты пришёл ко мне! А я впустила! Вот! Надеюсь, ты наслаждался! - Я достаю фигурку из заднего кармана и бросаю, он ещё ловит её, когда я, наконец, прихожу в движение и, обогнув его, шагаю в сторону дома. Он тянет за рукав. Я вскрикиваю, дёргаюсь. Он хватает меня за плечи, пытаясь остановить. Что-то говорит.

Не слышу. Меня накрывает. Я столбенею. Просто позволяю дождю размывать мир передо мной. А ему — держать меня.

Потом что-то происходит. Не знаю. Он вдруг отступает, делает шаг назад, а я отмираю. Словно начинает работать завод у механической игрушки.

Бежать.

Я бегу к подъезду. Домой! В убежище! Только это спасёт.

- Лида!

Бежать. Неважно куда, важно от чего.

Бежать. Об этом говорит мне моё тело, а ему я сейчас доверяю больше.

Бежать! - колотится в висках.

И я бегу. Он почему-то мешкает. Я нажимаю кнопки вызова домофона — все подряд, даже не глядя, сама ищу в кармане ключи. Что сработает раньше? Я вижу краем глаза, как он приближается, кажется, протягивая руку, но шаг не ускоряет.

Ключи уже в руке, когда дверь пиликает — мне открыли! И я заскакиваю внутрь. Лестница! И самый высокий этаж. Я пытаюсь перепрыгивать ступени через одну и одновременно достаю телефон. Быстрый набор! После первого же гудка мне отвечают что-то, а я просто кричу:

- Мам! Мам! - И в это мгновение слышу пищащий сигнал домофона внизу. Я сбрасываю — потом, все потом. Только бы не упасть, думаю я, и моя нога оступается. Падаю на колени, но сильнее простреливает левую лодыжку. Вскакиваю, вскрикиваю и, держась за перила, тяну себя наверх. Ключи, зажатые в кулаке, мешают, но и убрать их нельзя.

Я слышу шаги. Такие неторопливые, что мне бы стало страшно, если бы я уже не боялась. Я почти взлетаю, наплевав на ногу. И чуть не врезаюсь в Лину Дмитриевну. Она стоит самом начале лестницы, у неё тревожное лицо.

- А я к тебе, Лидочка, чай принесла, ты сказала тогда, что понравился… Стучу, не открываешь, заволновалась даже.

- Ко мне? - Выдыхаю я, стараясь выглядеть нормально.

- К тебе, - неуверенно отвечает соседка, а потом, видимо оценив наконец мой внешний вид, она восклицает, - Ох, Лида!

А я без раздумий хватаю её за руку и тяну за собой. Она идёт тяжело, я вспоминаю про её больную ногу. Сама не лучше — еле двигаюсь.

- Скорее, Лина Дмитриевна, скорее! - бормочу я.

Шаги внизу тоже ускоряются!

- Да, что... - начинает было она, но я не даю продолжить, подводя к своей двери.

Мой голос такой чужой и высокий, когда я говорю:

- Лина Дмитриевна, да не стойте на пороге, заходите!

Мои пальцы дрожат, но я удивительно ловко попадаю в скважину ключом. Проворот-проворот- провороооот!!!!.

Я почти забегаю — всем моим движениям вторят приближающиеся шаги — а потом практически затягиваю внутрь растерянную Лину Дмитриевну. Я бормочу что-то вроде:

- Пойдемте ко мне, пожалуйста, на секундочку.

Проворот замка. Еще проворот. Ещё. И цепочка. Всё. Я в безопасности.

Прислоняюсь облегченно к двери и понимаю сразу три вещи.

Я мокрая насквозь. Это раз.

В коридоре напротив меня стоит соседка и удивлённо оглядывается. Это два.

Моя левая лодыжка болит и пульсирует. Это три.

- Лида, что случилось? Ты вся промокла!

- Вы, кажется, принесли мне чай, Лина Дмитриевна?

Она кивает, потом достает из широкого кармана своего халата коробку с чаем и протягивает. Как же я рада ему, даже если это самый кислый чай на свете!

- Чай, самое время для ч-ч-ая, - говорю я, и меня перемыкает. Мокрым и тяжелым почему-то становится лицо. И я закрываю его ладонями, держу себя ими, проношу чуть вперёд, утыкаюсь в спасительное тепло. От запаха чего-то кислого и одновременно валидольно-сладкого меня немного коробит, но я даже отстраниться не имею сил.

Я просто позволяю взять меня за плечи, послушно иду — слепо спотыкаясь, словно я не в своём доме, и это Лина Дмитриевна здесь хозяйка.

- Сейчас, сейчас, — приговаривает она. — Сейчас, моя хорошая, станет легче.

Меня усаживают на стул и с усилием отводят руки от лица — к моему удивлению шея не подламывается, а голова, полная горести, не падает и не разбивается о пол.

- Полная горечи голова, — бормочу я.

Я почти ничего не вижу перед собой и на миг пугаюсь, но потом вспыхивает свет, и становится легче. Я использую ладони по назначению — вытираю глаза и, наконец, обретаю ясность.

Я на своей кухне. Сижу у стола. Низко над столом свисает лампа в фигурном абажуре. Похоже на мой последний сон, но всё как-то иначе.

Соседка возится у плиты, я слышу треск автоподжига, потом шум воды из-под крана и тяжелый стук чайника о железную решётку конфорки.

Я открываю рот, чтобы что-нибудь сказать — воду лучше из фильтра, я благодарна за помощь – сама не знаю пока что.

И не узнаю. Моя челюсть издает странный щёлк, потом еще один. И только тут я понимаю, что мои зубы стучат, а тело пробивает дрожь

Я медленно и неловко начинаю стаскивать с себя мокрую ветровку, Лина Дмитриевна замечает это и проходит куда-то мимо меня. Тяжело шагает, чуть шаркает, зачем я её в это втянула? И даже объяснить ничего не смогу. Надо поблагодарить и… Много чего надо.

Надо бы встать, надо бы в душ, надо бы … ну не знаю… в полицию?

Чтобы что? Чтобы надо мной посмеялись? Парень обманывал, писал, звонил, слал подарки. Тот еще состав преступления. Обратиться к С.А.? Да, чтобы оказалось по итогу, что я сама привлекла к себе всё это своими травмами. Нет уж…

Ветровка тяжело падает на пол, но повисает на одном рукаве, машинально подтягиваю её вверх. Достаю из кармана телефон.

И кладу его перед собой на стол. Ветровка снова шлёпает вниз, и я задвигаю ее ногой под стул, слыша за спиной шаркающие шаги.

На плечи опускается что-то тёплое, я вцепляюсь пальцами в ткань, она будто горит в моих руках, почти обжигает, пока я надеваю на себя… Что это?

- Нашла на кресле у тебя. Но лучше после чая – под горячий душ. И горчицу в носки. - Лина Дмитриевна возвращается к уже зашумевшему чайнику.

Я тереблю пальцами шнурки капюшона красного худи. Какая ирония. Следы преступления. Сброшенная овечья шкура.

- Ноги-то хоть сухие?

- Да. - Я только в этот момент понимаю, что сижу в грязных кроссовках на кухне, даже пробую встать, но ногу тут же простреливает боль. Я охаю, плюхаюсь обратно. Делаю вид, что не замечаю встревоженный взгляд Лины Дмитриевны. Нога пока стоит — не болит. Может, просто ушиб. Осторожно наклоняюсь, ослабляю шнуровку, проталкиваю пальцы внутрь и щупаю. Вроде ничего. Снимаю кроссовку, а вторую и вовсе пяткой об пол. Сил даже хватает на то, чтобы задвинуть мокрую обувь к ветровке. В подстульное зазеркалье. Выпрямляюсь и довольно бодро, как мне кажется, улыбаюсь соседке. Не смотря на то, чьё это худи, мне становится легче. Хоть и согрелась я только снаружи.

- А заварник где? - спрашивает тем временем соседка, возвращая меня в реальность.

- Заварник? - повторяю я, гипнотизируя моргнувший экран смартфона.

- Для заварки чая, — терпеливо объясняет соседка, щёлкая выключателем под свистящим чайником.

- Не знаю, нет, наверное.

- Как, а у бабушки? Был же.

Вспоминаю что-то гжелевое, но сейчас не найти. Нет, надо разобрать, в конце концов, все эти вещи.

- Там вроде в пакетиках был.

Соседка только фыркает в ответ. Я слышу стук шкафов и немного напрягаюсь, но молчу, раздаётся цоканье полное радости:

- Ситечко! - оглашает о своей находке Лина Дмитриевна. И погружается в какие-то шуршащие, звякающие манипуляции на стойке.

Телефон вздрагивает, и я поспешно нажимаю сброс. Потом смотрю на пропущенный. Мама. Перезвонить? Надо бы. Чтобы не волновалась. Ещё одно надо бы. Я выключаю звук, потому что понимаю, что просто не справлюсь с голосом — телом — эмоциями. Я обещаю себе, что напишу/позвоню/объясню. Чуть позже.

Передо мной опускается моя собственная кружка. «Обещай мне» - всё так же просит она на чужом языке. Но я уже не смогу.

На бортике висит странная конструкция, цепляясь крюком. Словно багор, вонзенный в плоть моей кружки. И цепочка, ведущая на дно. Вода медленно окрашивается в красный.

- Я тот самый принесла, что тебе тогда понравился. Его заваривают не кипятком, я разбавила. Кипяток он вообще убивает. Эффект будет не тот, - говорит Лина Дмитриевна и ставит напротив другую кружку.

Я уже и забыла, что она есть. Темная-синяя с гравюрой медного всадника и надписью «Санкт Петербург». Бабушкина. Мы с ней хотели слетать. Так и не успели.

Лина Дмитриевна садится, вздыхает, устраивая больную ногу, но сама улыбается мне и ласково говорит:

- Ну вот, хоть румянец появился, а то напугала меня. Пей, пей чай.

Я через силу делаю маленький глоток и чуть не роняю кружку — экран телефона загорается.

«Сосед». Я не успела переименовать контакт с утра. А теперь и не надо.

Экран гаснет.

- Кто же это звонит? Неужто, тот самый? - почти весело интересуется Лина Дмитриевна.

- О ком вы? - вскидываю я удивленный взгляд.

- Так о мальчике твоём. Антоше. Я вас с балкона видела. Поссорились?

- Вы.. - я запинаюсь. Ну не говорить же ей обо всем, что произошло. В её глазах это походит на обычную домовую сплетню. - Вы ошиблись. Мне просто не понравилось, как он починил мне домофон.

- Ох ты ж. Потому мне и звонила?

- Ну… Да. - Меня осеняет догадка. - Так это вы мне открыли?

- Я, а кто же ещё.

Какая-то смутная мысль мелькает в моей усталой, всё такой же тяжёлой голове.

Раз-два-три. Надо сосредоточиться.

В этот момент экран зажигается.

Сообщение. Archer!

Нет, он издевается! Я же знаю теперь, что это один и тот же человек. Но возникает противоречивое желание прочитать сообщение. Или там новый стикер с котом, вроде того, что он прислал. Стикер. С котом.

Что-то снова скребёт изнутри. Какая-то важная мысль.

- Ишь, настойчивый какой. Но ты правильно с ним. Я уж заволновалась, что очарует нашу Лиду и увезёт. - говорит Лина Дмитриевна, прихлёбывая чай. Из кружки моей бабушки. Я морщусь, но скрываю это, отпивая два больших глотка из своей.

Какая гадость! Теперь я морщусь в открытую, хоть мне и неловко. Лина Дмитриевна привычно охает:

- Крепкий поди! Дай-ка. - Она ловко вынимает монструозное ситечко и кладёт прямо на стол. Под ним тут же расплывается кроваво-красная лужа. - Тебе бы сладкого чего съесть!

- Ой, - вспоминаю я. - Я же вам конфеты заказала.

Я оглядываюсь: был же на барной стойке?

- Тут пакет лежал.

- Да, я на окно убрала. Не вставай. - Соседка оборачивается - окно у неё за спиной, я вижу лишь темень за мокрыми стеклами - и умудряется как-то подтянуть к себе пакет. И снова шуршание. Всё-таки при всей моей благодарности, вот эта лёгкость, с которой её рука шарит в чужом пакете... Ну ладно.

- Нашла, — бодро объявляет Лина Дмитриевна, и вот уже на столе оказывается одна, вторая, третья упаковки конфет.

- Да нет, не надо, Я вам заказала, вы говорили, любите, а сын перестал привозить. - Я пытаюсь отодвинуть их, но она, конечно, не слушает, с треском разрывает пачки. Из них сыплются конфеты.

Я смотрю на это некоторое время, а потом осторожно касаюсь телефона и открываю сообщение Лучника.

Archer: Ответь!

Archer: Позвони!

И последней отдельной строчкой:

Archer: Это не я!

Всё вдруг начинает расплываться перед глазами, и больше всего я боюсь, что это снова калейдоскоп паники и ужаса, прошлого и будущего. Я боюсь калейдоскопа? Боюсь своего страха?

И эта мысль спасительным патронусом вытягивает меня из наступающей паники. Всё становится чётким, я вижу, как морщинистые руки небабушки придвигают ко мне несколько конфет в цветных фантиках. Одну, вторую, третью...

Ярко-зелёный грильяж.

Бирюзовая «Ласточка»

Чёрная с блёстками — «Маска».

Я поднимаю глаза. Напротив меня сидит моя соседка Ангелина Дмитриевна. И улыбается.

И всё обретает ясность.

Чёрный

Когда я была маленькой, то не знала, где мой дом. Я жила в разных местах, с разными людьми, все они были мне родными. Но что из этого дом? Место, куда принесли кричащий кулёк в одеяле? Или та квартира, что снимала мама в перерыве между браками? Я жила тогда с ней и до сих пор помню это место. Летом с балкона приносило пух с тополей, и он снегом ложился на крашеный пол. А еще там была панцирная кровать с сеткой, на которой я могла прыгать. И диван, на него мы ложились вместе, долго разговаривая перед сном. Мама даже откладывала книгу — а она очень любит читать — откладывала книгу и я. Иногда мама пела мне. Хотя я была уже подростком и никогда не призналась бы в этом сверстникам, но для меня это было особенное время. Время Дома. Длилось оно не долго.

Я считала своим домом и квартиру в серой хрущёвке, где проводила большую часть своего детства. С бабушкой и дедушкой. Я просыпалась в дальней комнате, окна выходили на восток, и солнце неотвратимо приходило ко мне. Тогда я любила солнце. И я играла в зале, писала, сидя на широком подоконнике первые стихи в блокнот. И стояла на балконе, ощущая себя принцессой в башне. И махала рукой мальчишке, звавшему гулять. Звавшему выйти.

Может ли дом детства, из которого мечтаешь сбежать в полную приключений жизнь, стать местом тёплых воспоминаний, местом, куда хочешь вернуться?

Вернулась бы Рапунцель в свою башню, где жила с колдуньей? Прошлась бы по каменным ступеням с ностальгией? Не знаю. Вряд ли.

Да и я немного из другой сказки.

Из сказки про Красную шапочку, какой-то неправильной ее версии. Она не вернулась к матери, так легкомысленно и жестоко отпустившей ее. Жила с бабушкой. Боялась всех волков. И думала, что здесь, в домике из серого кирпича, спрячется от опасного мира. Верила, что в безопасности.

Я смотрю перед собой и медленно — и кажется оглушительно — сглатываю.

Ярко-зелёный грильяж.

Лягушка!

Бирюзовая «Ласточка».

Птица!

Чёрная с блёстками — «Маска».

Кот…

Я поднимаю взгляд. Лина Дмитриевна всё так же улыбается, большеватые и грубоватые для женщины руки ловко разворачивают конфету. «Маску». Потом она засовывает её себе в рот и жуёт, чуть причмокивая. Меня передёргивает. Но я продолжаю смотреть. Словно она может броситься на меня. Как серый волк.

Я думаю про свою неудачную попытку резко встать несколько мгновений, нет, вечность, назад, и пытаюсь определить состояние своих ног.

- Сейчас таких не делают, - вдруг совсем спокойно и обыденно говорит соседка. - Конфет. Да и эти уже не те. Помню, раньше за ними очередь была! Или совсем не достать. Но вам откуда это знать? Вы, ваше поколение, не цените по-настоящему хорошие вещи. Вот и сынок мой…

Телефон!

Я кошу на него взглядом, и он словно слышит мою мольбу. Экран загорается. «Сосед». Антон!!! Моя рука дёргается, тянется, чтобы ответить. Я уже режиссирую продолжение: возьму, сделаю вид, что всё в порядке, а потом я подам знак, что-нибудь про безумное чаепитие, про кабинет Амбридж. И Антон поймёт, потому что Лучник — это он!

- Ну что я говорю, и телефоны эти ваши. - Внезапно прерывает меня соседка. Её рука тянется и переворачивает телефон экраном вниз.

И внутри меня всё переворачивается. Может, я зря медлю. Надо схватить телефон, броситься к двери и наплевать, что она подумает. Но как? Мало того, что нога непонятно как среагирует, так ещё и голова начинает кружиться. Нет, лучше продолжать делать вид, что я ничего не понимаю. И она просто допьёт свой мерзкий чай и уйдёт, должна же когда-нибудь? А мне нужно всего лишь продолжать играть роль Красной Шапочки и гонять по кругу вопрос про уши, не переходя к зубам.

И поэтому я говорю, равнодушно кивая на телефон:

- Не то, что раньше, когда были только проводные.

- Вот-вот! — радостно откликается соседка. - Они называются стационарные! Многие их отключают, но не я. А вдруг что случится? Все эти сотовые сгинут, а связь как держать? Вот слушай совет мой, работает у тебя телефон — и пусть работает себе дальше.

- А вы откуда знаете, что мой работает? - спрашиваю и сама понимаю, что слишком в лоб.

- Так вот же. Звонила, - отвечает Лина Дмитриевна и снова улыбается.

Я не знаю, какое у меня лицо, но внутри пробирает до костей. Она знает. Она знает, что я знаю.

Мои глаза, как камера в руках оператора ужастика мокьюментари — кадры так и мелькают. Кадр: улыбающийся старушечий рот, кадр — две кружки на столе, одна с кровавой жидкостью, вторая просто с кипятком. Почему? Кадр: прямоугольник окна, дождь его заливает. Он действительно ледяной, он действительно чёрный. Кадр: пальцы, красные, с квадратными ногтями, начинают разглаживать фантик перед собой.

И так же как кадры, мечутся мои мысли. Я даже не очень понимаю, что мне делать дальше. Гнев? Упрек? Спокойный вопрос? Я не знаю, что выбрать, потому что не понимаю с чем столкнулась. В этом просто нет смысла. Ни-ка-ко-го. Преследование бывшего — закономерно. Сосед-сталкер — неприятно, но ожидаемо. Но милая старушка, что знала тебя ещё ребёнком? И что-то внутри меня — то, что говорило всю жизнь молчать и вежливо отвечать взрослому, настойчиво убеждает меня молчать, не подавать виду, а еще лучше найти повод и уйти в ванную, желательно с телефоном.

- Лидочка.

Молчи. Молчи. Молчи.

- Ты что-то побледнела.

Просто улыбнись. Ответь что-нибудь.

- Притихла? И чай не пьешь…

Ещё не поздно сделать вид, что все нормально. Что я ничего не поняла. Ещё…

- Ты же хорошая девочка?

И от последнего вопроса внутри меня что-то встаёт на место. Брошенный ребенок, девочка с цветком сирени, девушка с блокнотом и мечтами, я - пьяная и бесшабашная, все они наконец догоняют меня и сливаются со мной.

- Я не пью ваш чай, потому что мне он не нравится, - говорю я.

- Ох, ты! Ох, ты ж, — Лина Дмитриевна склоняет голову на бок и смотрит с любопытством. У нее блестят глаза, на губах — лукавая улыбка, и руками всплёскивает. Ну, прям добрая старушка из сказки.

Мне не понять, но я всё равно пытаюсь. Разыгрывать неведение уже нет смысла, а вот тянуть время… Если бы ещё не кружилась голова!

- Это ведь вы?

- Я? - Брови изгибаются домиками.

- Вы звонили мне. И это ваши фигурки были в почтовом ящике!

- Я, мои, - с радостной гордостью кивает она.

- Но… - я теряюсь. Окончательно. Я ожидала отрицания, хотя бы попытки, я нашла бы аргументы для обвинения. А теперь они осели чем-то не до конца пережеванным во рту. Кислым осадком кровавого чая. - Но зачем?

- Как зачем? - искренне удивляется мне Ангелина Дмитриевна. - Чтобы ты заметила, конечно!

Я снова сглатываю, почему так сухо во рту? Пытаюсь запить кислым чаем, но даже кружку держать невыносимо тяжело. Или невыносимо легко? Я любила эту книгу. Книгу? Лида, соберись, соберись. Ты же хотела встать и уйти.

Я ставлю кружку на стол, она стучит так громко, что я сама вздрагиваю. Вспоминаю, что она там сказала? Чтобы заметила? И говорю:

- Я... заметила, но не поняла.

- Как! Ты должна была понять! - Она снова всплёскивает руками, может в прошлом танцевала в балете? Нет, не с такими руками. А, она же говорила про какое-то предприятие. Кто она там была? Химик, кажется? Химик?

- Чай… - шепчу я. Звуки такие шероховатые. Как та стена из моего сна.

- А что с ним?

- Вы что-то… добавили? - во рту так сухо, что слова просто продираются, выталкиваясь непослушным языком вперёд.

- Вот! Это ты поняла. Не волнуйся, там ничего такого. Просто кое-что, чтобы ты не волновалась. – И она хихикает.

Я поднимаю глаза, хотя веки так и норовят сомкнуться. Лина Дмитриевна всё такая же — пушистые волосы, сквозь которые просвечивает розоватый череп, приподнятые тонкие брови, уложенный в складки щёк всегда улыбающийся рот, блестящие выцветшие глаза. Такая же как всегда — милая старушка, соседка по площадке, женщина, у которой я проводила время после школы, когда никого не было дома, а ключ еще не давали. Но я вижу перед собой её, как она есть. Это просто сумасшедшая старуха. Но почему только сейчас? Почему я не заметила этого раньше? И зачем ей это всё? Смысл, каков смысл? Понять врага, понять его цель, ударить в намерение. Это часто повторял Александр.

Мне трудно говорить, но я пытаюсь. Зверя можно заговорить. А это чьи слова?

- Что вы хотите?

- Чтобы ты поняла, - снова твердит она.

Давай, Лида, еще одно усилие…

- Что я донять… должна... понять?

- Что мы похожи! - Лина Дмитриевна медленно опускает ногу и начинает растирать ее, я слышу шуршание кожи о кожу, представляю, как до неприличия задирается ее платье-халат, и меня снова начинает тошнить. - И нога! Это знак! Так и должно было быть. Должно. Мы похожи — Лина и Лида. Это тоже не случайно. Мне после операции говорили — ходите, ходите, иначе сляжете. Но я не ходила. Они сами-то понимали, что советовали? Врач, медсестры — молодые, наглые, глаза жадные, похотливые. Что они понимают! Какая боль с каждым шагом. И страх… Страх, что снова упадёшь, снова услышишь этот хруст. Даже не хруст — щёлк!

Щёлк… щёлк… щёлк…

Понимаю, что она перестала тереть ногу и теперь щёлкает своей красной морщинистой, будто обваренной рукой перед моим носом.

- А тут ты такая. Вернулась прибитая немного. Этим, тем, на машине. Прогнала что — молодец. Ты хорошая девочка. Молодая, но не наглая. Вежливая, даже слишком. Всегда такой была. И мне помогаешь. И одна совсем. Ты одна, и я одна. Ну, сначала бабушка твоя отвлекала немного, конечно… Ну, недолго ей оставалось. - И она снова хихикает.

А я даже испугаться не могу, но накатившая со слабостью апатия чуть отступает. Что она сказала про бабушку? Недолго оставалось? Неужели?

- Вы? Вы что-то сделали плохое? С бабушкой? - Я чувствую искру гнева где-то глубоко в себе и хватаюсь за него.

- Да ты что! - Взмахивает она рукой, и моя кружка, задетая, пошатывается, сдвигаясь на край. - Разве это плохое дело – убрать у человека боль? Да и не так просто с ней было, с бабушкой твоей. Чай она не пьёт. Не пила. Подарков не принимает. Уже потом, как слегла… Я приходила.

И правда, приходила – вспоминаю я. Сидела у бабушкиной кровати, беседовала. Я их там одних оставляла. Раза три заходила, а потом уже…

И на похоронах была. Помогала ещё, хромая ходила по подъезду, раздавая поминальные конфеты.

Вот сука!

Гнев, казавшийся тонкой струйкой алого дыма, набирает силу, заставляет чаще вдыхать, и я, кажется, чувствую покалывание в затекших ногах. Давай же, еще немного.

- И что п-п-потом? - Заставляю себя звучать так же отрешенно. Это и не трудно. Голова плывёт.

- А потом я ждала. Ты заходила, конечно. Но не так уж и часто. Но все не понимала.

- Ч-ч-чего? - жёвано, вымучено, как могу.

- Что у тебя осталась только я! Что я рядом, что нам нужно держаться друг друга. - Такие хорошие слова из такого безумного и жестокого рта. – Я даже как-то напрямую предложила, но ты не поняла или сделала вид.

Да, что-то такое было. Звучало как: «Ты могла бы оформить уход за мной». Мне тогда это показалось невозможным, особенно после бабушки. Я сделала вид, что не услышала и предложила заказывать ей продукты в доставке.

- Я предлагала тебе называть себя бабой Линой. Давно, ещё когда ты тут маленькая бегала. Матерью-кукушкой своей подброшенная.

- Хватит, — не сдерживаюсь я. Даже в таком состоянии и положении какие-то вещи причиняют привычную боль. Хорошо, что мой гнев это только подпитывает.

- А ты такая — нет, Лина Дмитриевна! Есть у меня своя бабушка. Смешная была. Как и мой сын. Пока он не ушёл… - замолкает. И у неё есть слабое место.

- Я его понимаю, — брякаю я и тут же спохватываюсь, что выдала себя, но кажется поздно.

Лина Дмитриевна замирает, склоняет голову набок, с любопытством смотрит и внезапно подмигивает. А потом… Потом начинает вставать. Я дёргаюсь, выдав себя этим окончательно. Но большего не удаётся, ноги нещадно болят — обе! Словно разряд электричества проходит по ним. Или огонь моего гнева?

Ангелина Дмитриевна тем временем встаёт и медленно обходит стол, продолжая говорить:

- Да, бедная маленькая девочка Лида. Мать бросила… Отец? Был ли он? А бабушка? Я тебе этого не рассказывала, но твоя бабушка так переживала. Из-за тебя. С твоей матерью у нее не очень получилось, и на тебя были особые надежды. Только они не оправдались. Она никогда не была тобой довольна.

- Я не верю. - Мои дрожащие руки падают на мои же бёдра. Сжимают их до боли.

- Не дёргайся, препарат сильный, можешь упасть, — звучит заботливо. – Я это точно знаю, по себе. Мне его много тогда прописали, но выдавали по несколько штук. А я перестала пить, копила. Они для сна… Для сна! Для этого-то у них есть. А для жизни?

Она подходит все ближе, теперь я явственно ощущаю её запах, вижу, как худы и непропорциональны голове и туловищу ее руки и ноги. В полумраке комнаты она кажется не человеком — паучихой. Интересно, такую фигурку она умеет делать? Фигурка…

- Зачем фигурки? - спрашиваю куда-то в район давно обвисшей груди.

- Как хорошо, что ты спросила! Умничка! — она обходит меня и останавливается где-то за спиной, вшёптывая всё в мое правое ухо. – Ты стала выходить. Куда-то недалеко. Без мусора, не в магазин. Я видела из окна, не могла понять. Потом увидела, что корм носишь. И я решила напомнить тебе.

- Что? - выдыхаю я, ощущая, как она тянет меня за капюшон красной худи.

- Что мир полон опасностей, что каждый шаг — боль. И безнадёжность. И птице лучше не покидать своей клетки.

- А первая? Лягушка? - почему-то это волновало меня больше всего, было главной загадкой. Каков ответ? Что-то про жизнь-болото?

- Да, просто, она у меня так хорошо получалась! — Она снова, уже даже как-то привычно, всплёскивает руками и кладет их мне на плечи, оставляя там.

Просто хорошо получалось. Нет в этом всем никакого смысла. Безумие, чистое безумие. И мне нужно выбираться. Помощь не придёт.

Я, не скрываясь, начинаю растирать ноги. Мысли еще путаются, но гнев выжигает весь этот морок напрочь. Я пробую наклониться, чтобы проверить стопу. Но руки на плечах тянутся за мной, на миг превращая нас в странную инсталляцию. И тут же с силой прижимают обратно к спинке стула.

- Мне почти удалось. И ты почти поняла, почти… И тут я вижу, как ты идёшь в квартиру к мужчине! И тогда я поняла, медлить нельзя. Как щёлкнуло. Только в голове. Что это только начало, что ты уйдёшь. А птицу проще убить, чем удержать. Вот так. - Она снимает руку с плеча, обвивает ею меня, а другой снова делает этот мерзкий звук пальцами.

Щёлк, щёлк, щёлк.

Дыщ, дыщ, дыщ.

Я не верю своим ушам. В дверь стучат. Кто-то пришёл! Я открываю рот, но тут же захлебываюсь стоном — рука безжалостно перехватывает мою шею.

- Если не открывать, то он уйдет. Это ведь он? - шипит она в мое ухо. - Ну ничего. Скоро и он уедет. С глаз долой…

Дыщ, дыщ, дыщ...

Что же делать? Как подать знак? А если он и правда уйдёт?

- Настырный какой… - и снова тихий смешок в ухо. - Все они… Наобещают…

Наобещают… Я перевожу плывущий взгляд и фокусирую на ярком пятне.

Моя кружка на столе. На самом его краю.

Я делаю резкий взмах рукой, и она летит на пол, гремя, но не разбиваясь. Чёртово хорошее качество!

- Ах, ты... - слышу я, меня стискивают сильнее. Тогда я поднимаю ноги и бью ими по ножке стола, одновременно отталкиваясь от него и заваливаясь назад — навстречу удушающим объятиям.

Раздаётся громкий хрусткий звон — это разбивается синяя кружка с надписью «Санкт-Петербург». Спасибо, бабушка!

А я всей тяжесть падаю назад, вместе со стулом, стараясь погрести под собой эту мерзкую тварь. И по воплю понимаю, что попала куда-то по ноге. Надеюсь, ты услышала свой щелк, сука!

В дверь нещадно колотят, я, кажется, слышу своё имя. Я поднимаюсь на четвереньки и ползу в сторону коридора. Открыть дверь — это единственный шанс, я понимаю. Дверь железная, её не взломать. Но уже одно то, что кто-то пытается, что я не одна, придаёт мне сил. Даёт мне смысл.

Я не успеваю… Кто-то – она - хватает меня за больную лодыжку и тянет назад. Я вою от боли, падаю на спину, и это моя ошибка — на меня наваливается это мерзкое паучье тело, цепкие пальцы дергают меня за ворот и с яростью прикладывают головой о пол. Я чувствую мягкую ткань капюшона, но удар все равно оглушает меня.

Я лежу на полу, а в стёкла стучит, словно в панике, ветка тополя, знакомая с детства. И ещё этот шум… Беспощадный, непрекращающийся. Чёрный шум чёрного дождя. Он заливает город, он смоет его к рассвету… И ничего не будет?

Нет, это только кажется. Всё будет.

Не будет только меня.

Облизываю сухие губы. Только на это и хватает сил. А смерть всё ближе. Я её знаю, а потому узнаю. Она пришла за мной. Кого я обманываю? Она и не уходила отсюда. Ждала. Вот только не знала, что имя моей смерти будет А…

Что-то прикасается ко мне, я закрываю глаза. Не хочу смотреть. Могу я позволить себе эту слабость?

Ах, мама. Чёрный дождь мне не пережить. Красная шапочка так и не вернётся домой… А я свой так и не покину… Охотники не придут и не убьют страшного зверя!

На мою шею ложатся грубые сильные руки. Почти нежно.

Тело продолжается сопротивляться, голова поворачивается в сторону, ноги упираются в пол, руки поднимаются, чтобы сбросить с себя то, что меня убивает, вцепляются в чужие руки. Я мешаю им или помогаю? Я всё же открываю глаза — кажется от собственного хрипа — и первое что вижу – глянцевый бок кружки. Как далеко улетела. «Обещай мне» - привычно просит она.

Что обещать? Бороться? Жить?

Прости, больше нет сил. Нет сил...

Руки падают, ноги сводит судорога, перед глазами нет ничего кроме серой пелены. И всё уходит… И заботы и страхи. И это конец.

Щёлк.

Что это? Наверное, так ломается шея… Я уже ничего не понимаю.

Щёлк.

Нет, это что-то другое. Звук со дна памяти. Когда-нибудь, когда-нибудь… что?

Щёлк.

Когда-нибудь тебе придётся открыть эту дверь, Лида!

Это звук замка! Кто-то открывает дверь с той стороны!

Я дергаюсь навстречу этой мысли, и страшная человеческая удавка разжимается. Я вдыхаю, бьюсь всеми частями тела о чужое, хриплю, молю и обещаю, обещаю кружке, себе, тому, кто открывает мою дверь...

- Лида! Лида! - я знаю этот голос, я помню его, я так давно не слышала его!

Голос становится громче, но не приближается. Почему?

Я слышу лязг. Цепочка! Она не пустит ко мне этот спасительный голос!

Другой голос. Кажется, ругательство. Потом - «Отойдите!»

И раздаётся удар.

После

В сказках бывает только долго и счастливо. И наступает оно довольно быстро. Буквально сразу после счастливого спасения.

В жизни всё по-другому. Красная Шапочка после того, как ее достали из волка, не терпела осмотр врачей и перевязку, не давала показания лесной полиции, не ловила виноватые взгляды своего охотника. Да и мама в этой сказке больше не появлялась. В отличие от моей.

Я была немного не в себе в тот момент, но снова и снова слышала её требовательное «так...» обращенное ко всем по очереди. А когда моя квартира наконец опустела, — Антон ушёл последним, обещав зайти утром — я сделала то, что хотела очень давно. Обняла маму и разрешила себе плакать.

Если бы она не разволновалась от моего звонка, если бы не решилась приехать… Антон уже пытался выломать дверь, когда она поднялась с ключами.

Иногда я думаю об этом. Иногда стараюсь не думать. Спаслась бы я без этой случайности? Сдалась бы? Не знаю. Но помню, что всё же не сдалась. Надо концентрироваться на лучшем. Так говорит мне С.А. Надо все-таки уточнить ее имя.

Всё постепенно налаживалось. За чередой августовских дождей и ливней, наконец, пришла ясная тёплая погода. Пришёл и Сташенька, точнее — Аристарх Иванович, сын Ангелины Дмитриевны. Я не знаю, чего он хотел. Открытого суда, как в фильмах не было. Расследование, в ходе которого установили, что применяемое снотворное не могло привести мою бабушку к смерти. А потом судьбу Лины Дмитриевны решила психиатрическая экспертиза. Итоги её меня, честно, не очень интересовали. Я не то чтобы простила бывшую соседку — точно нет! Или забыла то, что произошло…

Но урок усвоила.

Нельзя оставаться в изоляции, в стенах собственного страха.

Поэтому, наверное, у меня нашлись силы выслушать смятые оправдания Аристарха: «не знал», «не уследил», «она не жаловалась». И дать ему своё прощение. Ведь он приходил именно за ним. Вот только… за моим ли? Но это уже его история. Не моя.

А что моя? Чем закончилась эта версия Красной Шапочки? Лиды в красном худи?

Квартиру мы с мамой решили продать, разобрав перед этим все вещи, расставив всё по полочкам в нашем прошлом, и все точки над «и» в настоящем. Получилось не идеально, конечно. Я наотрез отказалась жить вместе. Но мы, наконец, говорили, даже больше — мы слушали друг друга.

С работы я не ушла. Пока. Но ищу что-то другое, не связанное с текстами. Писать я не расхотела. Наоборот. Захотела очень сильно. Но для себя. Один рассказ готов. Страшилка. Называется «Щёлк».

Стоит упомянуть и о Нём. Господине моей новой жизни. Все, что были до него, и рядом не стоят с этим очаровательным тираном. Я забрала его почти сразу после тех событий. И назвала Кот-Бегемот. Ведь он очень привык к первой части этого имени. И, да, сокращённо это все равно звучит как Кот.

Дворовый независимый Кот не очень воодушевлен был несвободой и теснотой квартиры. Привык выходить. Пора было привыкать и мне.

Сентябрь был тёплым и золотистым, словно компенсация за дождливый август. Хорошее время для прогулок. И мы часто выходили, бродили по улицам, говорили… А, это я уже не про Кота. В октябре мы чаще стали зависать в кофейнях, перепробовали все виды рафов и чая.

В начале ноября Антон всё-таки продал квартиру тёти и съехал.

К весне это удалось и мне.

Вещей я взяла совсем немного. Одежду, часть книг, ноутбук. Кота и его приданое. И, конечно, свою кружку. Когда я гордо водрузила её на столешницу, Антон не мог не спросить:

- Ты все-таки забрала ее с собой? Она не напоминает тебе о… Ну не знаю…

- О мерзком вкусе того чая? - улыбаюсь я и ныряю в протянутые навстречу руки. - Или о том, как я пила из нее отраву и чуть не умерла?

- Всё это, — отвечает мне куда-то в макушку, а руки на миг сжимаются чуть крепче.

- Или о том, как я пила из неё, изливая душу в чате человеку с ником Лучник?

- Эй, ну если об этом... То пусть остаётся.

Отклоняюсь и смотрю в такие уже почти родные глаза. И вспоминаю:

- Кстати! А ты тогда так и не сказал, почему именно Лучник? Не Стрелок, не Снайпер?

- Ты больше не спрашивала. - И пожимает плечами, словно разговор закончен. Ну уж нет!

- Забыла. Теперь вспомнила. Открывай свою тайну!

- Да какая тайна, - отводит глаза, неужели смущается?

- Скажи, а я скажу тебе, почему сохранила кружку. Тайна за тайну.

- Хорошо. - Тяжело вздыхает, словно расположение своих войск врагу выдаёт.

- Ну что там? Только не говори, что это твое имя в тайном БДСМ-клубе, куда в масках ходят, а в этом доме где-то в подвале красная комната? - Я шучу, но где-то в глубине, где всё ещё сидит часть прежней меня — я представляю её в виде маленькой золотистой лягушки — привычно раздаётся голосок:

«Можно ли верить? Всё ли ты знаешь? Не поспешила ли переехать?»

- Нет, - он не шутит в ответ, словно чувствует мое напряжение, и продолжает: - Это просто мой ник, очень давний. Я даже сейчас в Фортнайте так зареган.

- Где? - теряюсь я.

- Это игра такая. Не важно. Просто в одиннадцать лет мне казалось, что звучит достаточно внушительно. Ведь я мечтал быть эльфом. Как Леголас, сын Тран...

Но конец его фразы тонет в моём хохоте. Он же заглушает голосок внутри меня.

Я знаю, он утих не навсегда. И ещё долго будет возвращаться. Но если я хочу узнать, какой бывает жизнь после чёрного дождя, то должна делать то, что обещала моей кружке, а это…

Я встаю на цыпочки, цепляясь за Антона, находя в нём опору, зарываюсь в кудрявые волосы пальцами. И говорю:

- Я сохранила кружку, потому что она напоминает мне о том, что я тогда себе обещала.

- И что ты тогда обещала?

Он склоняется ниже, и я шепчу ему на ухо, как самую страшную тайну:

- Я обещала попытаться.