Полет

Глава 1

Я не знаю, сколько пролежал в чехле. Похоже, целую вечность.

Я помню, как аккуратно меня складывали, краешек к краешку, стропы уложили петлей. Тот, кто делал это, действовал медленно и тщательно, словно боялся ошибиться. Потом затянул тесемки, и стало темно.

Я лежал в темноте в дальнем углу сарая и запоминал все, что можно запомнить. Я не хотел запоминать, но, когда так долго лежишь без дела, ничего другого не остается. Я выучил запах керосина и прелого сена, мог отличить на слух, как мышь точит угол мешка и как дождь стучит по крыше сарая, знал, когда начинают ржаветь инструменты, сложенные у двери и как волнуется море. Я не видел, но иногда слышал шум волн, разбивающихся о скалы, а иногда, когда оно было спокойно — тихий плеск, касающийся песка.

Черепаха жила под сараем. Она была старой и неповоротливой, ее панцирь был в глубоких трещинах, а по краю шел шрам, будто от когтя. Она выбиралась из своего лаза на рассвете, когда трава еще была холодной. Она подползала к краю обрыва и смотрела на море. Я так думаю, что смотрела. Я не видел, слышал только, как ее брюхо скользило по песку и как она отталкивается лапами, подползая к обрыву, но, если бы я был черепахой, я бы точно смотрел на море, а как иначе?

Птица упала в бурю. Она ударилась о скалу и упала недалеко от сарая. Я помню, как доски жалобно трещали и скрипели, а в щели дул пронзительный холодный ветер. Стриж был молодым, еще с мягким птенцовым пухом на груди. Черепаха нашла его утром, в мокрой траве, где он лежал, неуклюже распластав крыло и полузакрыв глаза. Она обошла его с другой стороны и ткнула клювом в здоровое крыло. Он то ли притворился, что мертв, то ли у него не было сил даже возмутиться. Тогда она ухватила его за хвост и потащила к сараю.

Дважды в день она приносила ему еду — жуков и червей, которых выкапывала крепким клювом из влажной почвы. Треснувшая раковина собирала достаточно дождевой воды, и черепаха медленно и осторожно толкала ее клювом до своего жилища.

Стриж поправлялся долго. Почти каждое утром он пробовал взлететь, и каждое утро падал. Он зло косил глазами-бусинами, кричал, бил здоровым крылом по стенке сарая, а потом затихал и подолгу смотрел в щель, где было видно небо. Черепаха лежала рядом и молчала.

В одну из ночей она вылезла из-под сарая и направилась к дальней стене. Я услышал, как скрипнула дверь, давно держащаяся на честном слове, и как зашуршал брезент. Она долго возилась, потом ухватила меня клювом за лямку и потащила. Ей было очень тяжело, и каждые пару метров она отдыхала, но лямку не бросала.

Она приволокла меня к лазу и снова завозилась, пытаясь ослабить тесемки. Наконец она освободила меня из брезентового плена, и я впервые за долгое время увидел свет. Нейлон был еще чистый, с желтоватыми разводами по кромке, еще достаточно прочной, прошитой двойной строчкой, и лунный свет серебрил ее края, на миг сравнив мою поверхность с водной гладью.

Черепаха подползла ближе, зацепилась клювом чуть выше кромки и начала меня рвать — медленно, упрямо, полоса за полосой, стропа за стропой. Мне не было больно. Скорее, странно. Я всю жизнь ждал, что меня раскроют в воздухе, что купол надуется, ловя воздушные потоки, что кто-то повиснет на мне и останется жив. Я готовился к этому, это было то, ради чего меня сшили. А вместо этого меня рвали на полосы в лунном свете, и нейлон рвался с тихим треском.

К утру от меня остались только ленты. Разной длины и формы, с неровными краями, они лежали на холодном песке огромным ворохом. Черепаха ухватила одну лентуклювом и, придерживая край сломанного крыла лапой, начала его обматывать — медленно, слой за слоем. Получалось некрасиво, но прочно. Стриж проснулся и попытался вырваться, но она боднула его клювом в здоровое крыло, и он затих.

Через несколько дней он попробовал встать на крыло. Пролетел пару метров и кубарем упал на песок. Вскочил, взъерошил перья, зло зыркнул. На следующий день он попробовал еще раз. И еще. И еще.

Черепаха молча наблюдала за этими попытками и ничего не говорила.

Через пару недель он подошел к краю обрыва и снова попробовал взлететь. И полетел. Криво, низко, но полетел. Мои нейлоновые ленты на его крыле блестели на солнце, и я подумал, что, наверное, мой купол блестел бы в его лучах точно так же.

Черепаха стояла у края обрыва, переминаясь на лапах, и долго смотрела ему вслед, как будто ожидала, что он вернется. Потом повернулась и полезла под сарай. Больше она не подходила к обрыву — ни на рассвете, ни вечером.

Я был сшит в сорок четвертом, в мастерской у реки, старой женщиной, которая плохо видела и торопилась так, что проколола палец. Она дважды зашивала один и тот же шов и дважды распарывала. Того, кто меня складывал, звали Виктором. Он так и не прыгнул — ни в ту весну, ни в следующую, ни через несколько лет. По-моему, он просто боялся. Я помню, как дрожали его руки, когда он меня складывал. Он не хотел прыгать. Может быть, боялся высоты, а может — смерти. Он прожил длинную тихую жизнь, умер в своей постели, и меня увезли в этот сарай, к морю. Тут никто не прыгал, и обо мне просто забыли.

Но я все-таки полетел. Над морем, на рассвете, в десяти метрах от воды. Кусочками, лентами, на чужом крыле. И это было уже больше, чем я мог мечтать.

Иногда нас спасают не те, для кого мы предназначены.