Письмо к Матильде

Глава 1

Здравствуй, Матильда.

Здесь очень одиноко. Я не слышал своего голоса уже два месяца — не с кем поговорить. Это письмо я пишу тебе, проговаривая каждое слово вслух. Язык отвык от движения, а рот будто наполнен кашей.

У меня так давно не было собеседника, что стало сложно совладать не только с языком, но и мыслями. Они разбегаются, норовят перекричать друг друга. Их сложно приструнить, выстроить в шеренгу и связать одной канвой. Канвой столь очевидной, сколь и зыбкой — словно состарившееся на солнцепёке кружево. Можно лишь наблюдать, ведь малейшее прикосновение обратит его в прах.

Каждый день здесь — брат близнец предыдущего. Черный дым, раскалённый металл, стук молотков, скрежет вагонеток. Грузишь, толкаешь, тянешь, выгружаешь. И снова. Так изо дня в день. Поначалу ты страдаешь от шума, жары, кашляешь от едких паров. Надеешься, что всё это временно, строишь планы, мечтаешь, чтобы лязг скорее прекратился.

Со временем ты уже не человек с планами и надеждами, ты — автоматон. Монотонно выполняешь свою функцию, резонируя пустой головой в такт лязгу металла. Поразительно, как мало в тебе остаётся от человека и как много появляется от машины.

Тщетно я искал способ бороться с тьмой этой закольцованной повседневности. Ночами, лежа на кровати в своей жалкой комнатушке, я рыскал в пустоте своей головы, искал хоть искру желания, мысли, надежды, сожаления — хоть что-нибудь. Раз за разом, услышав отдалённое эхо, стремглав бежал в ту сторону, но обнаруживал лишь исчезающий след. Всякая мысль, даже маломальски значимая, убегала из-под моего наблюдения, как чешуйница под внезапным светом фонаря.

Но я оказался настойчив и достаточно мудр, чтобы перестать гоняться за ними, как мальчишка за голубями. Я решил терпеливо ждать, и вскоре она пришла сама. Я прислушался: “Почему ты так одинок теперь?”

Матильда, ты помнишь, как мы были детьми? Помнишь, как выбежали на площадь после переезда, ещё никого не зная, но чувствуя, что друзья где-то совсем рядом? Помнишь, как легко было заговорить, начать играть вместе, веселиться до упаду и счастливым отправиться домой на ужин? А потом рассказывать маме взахлёб о новых лучших друзьях, даже не зная их имён.

Мы интересовались одним и тем же — кто быстрее, кто сильнее, куда ползёт жук, кто громче и смешнее издаст непристойный звук, положив ладошку под мышку. Так мало различий и ожиданий. Мы все были на одном жизненном этапе, в самом начале пути.

Но потом мы обросли слоями опыта, как стены ратуши слоями белил; опытом горьким и не очень. Мы встретились с ложью и предательством, принуждением и отпором, несправедливостью и карой.

И вот ты уже почти взрослый. У тебя куча забот. На самом деле пока ещё кучка, но ты об этом не знаешь. Учёба отнимает много времени: лекции, занятия в лаборатории, ночные бдения над конспектами и нескончаемые попытки переварить результаты труда великих умов. Нигде не успеваешь и мало спишь.

Случайная встреча, и ты вновь в компании школьных друзей. Смех, танцы, веселье, табак и дешёвый алкоголь. Какое облегчение, какая беззаботность, как тогда, в далёком детстве! Изрядно пьяный, ты обнимаешь за плечи своего старого приятеля, клянешься ему в любви, и он отвечает тем же; говорит, что горы свернёт ради тебя. Расходитесь под утро, искренне веря в чувства и обещания.

Время идёт своим чередом, ты вновь встречаешь школьного друга. Вы делите дорогу до университета.

— Ты видел вчерашний матч? — с горящими глазами спрашивает друг.

— Ммм, — неуверенно киваешь ты, припоминая вчерашний гам на улицах. Вероятно, речь идёт о футболе.

— Двейр их засудил — у Матеуша не было фола! — разрывая воздух рукой, горячо продолжает он.

— А, вот оно что. Я ничего не смыслю в футболе, — слегка запинаясь, произносишь ты.

— М-м-м… — протягивает он разочаровано.

— Может, ты ходил на новую ленту Бозе? — хватаешься за соломинку, в надежде исправить положение.

— Не, я этой новомодной чертовщины не понимаю. Слишком уж “изысканно”, — говорит он, делая ударение на последнее слово и давая понять своё отношение.

Разговор угасает моментально. О чём бы мы не пытались заговорить — всюду нас встречают преграды: ценности, мораль, ожидания. Во всех категориях мы кажемся несовместимы. Общие темы исчерпаны даже не начавшись. Всё скатывается к поверхностным рассуждениям о погоде.

И тут, как спасательный круг, сами собой приходят на ум воспоминания о школе. Им на смену приходят бытовые новости — кто развёлся спустя пару недель брака, кого выгнали из университета за прогулы, а кто сам бросил учёбу и решил развернуть своё “дело” по чистке ночных горшков.

Подтрунивая над судьбой одноклассников, вы подходите к университету с искренними увещеваниями встретиться в самое ближайшее время.

И всё. Теперь при встрече вы больше никогда не говорите друг другу ничего, кроме дежурного: «Всё отлично. Извини, очень спешу!»

А ведь вы так старались не заметить друг друга в толпе.

Стоя у входа в университет, стараясь отряхнуть с себя гадкое чувство обмана от очередного “очень спешу”, я вспоминал летнюю встречу и мимолётное чувство свободы — чистое, искрящееся. Тогда всё было иначе, мы ощущали родство душ, были убеждены в бесконечности нашей дружбы. Почему сейчас не так, Матильда?

Недалеко зазвенели рассыпанные монеты. Я обернулся и увидел двух сильно захмелевших мужчин, что еле держались на ногах. Придерживая друг друга от падения, они мерились широтой своей души и готовностью жизнь отдать за друга.

Думаю, вот и тогда амброзия сделала своё дело. Она растворила на время все “белила”, сковавшие наши тела и души, заставляя прятаться за неказистым облупившимся фасадом.

Знакомясь с тёмной стороной мира, мы строим вокруг себя стены, копаем рвы, прокладываем мосты. С каждым прожитым годом стен становится больше, рвы всё глубже, а мосты… мосты горят. Так мы оказываемся в темнице, созданной собственными руками.

Внутри этих стен сидят маленькие дети. Испуганные, одинокие, мечтающие выбраться наружу. Мечтающие побегать с друзьями, посмеяться над глупыми шутками, не боясь быть пристыженными, мечтающие о беззаботности.

Ах, Матильда, я честно пытался вглядеться в людей вокруг. Сквозь щели в стенах своей темницы я рассматривал их, искал хоть намёк на пытливый зрачок, выглядывающий из-за трещин монолита их башен. Но наши разговоры так неловки, будто мы используем разные языки; а если языки и одинаковые, то одни и те же слова имеют разные смыслы.

При помощи бесчисленных пинт кислого эля я спасался от синдрома пришельца, после смены братаясь в баре с рабочими доков до опухших раскрасневшихся лиц и душного обморока. И это взаправду работает, только вот плата чрезмерно высока.

“Волшебная вода” освобождает не только ребёнка. Вместе с ним из лабиринта выходит и минотавр. Смесь безрассудства юности, ярости первобытного монстра и силы взрослого человека — бьёт не только по телу, но и вгрызается хищными зубами в разум, доводя до безумия.

Ох, так поздно, что уже рано — рассвет скребёт пол моей конуры первыми бликами. Я напишу ещё.

Матильда, я не смогу пока что отправлять цветы так часто, как раньше. Прости. Норма растёт, а с ней уменьшается оплата. Я скучаю по тебе и надеюсь навестить тебя хотя бы зимой.

Твой Люциан.