Писатели и их читатели

Позёр.

Душный класс.

Алгебра.

Иксы, игреки и прочая лабуда.

Девочки о чем-то хихикали на задних партах, а мальчики, как всегда, травили примитивные анекдоты и гоняли в карты, изящно спрятав их бедрами.

А я, завернув рукава до локтей, скучал. Скучал безмерно.

Еще смотрел в окно, ожидая, что в этом безвкусном, но величественном, урбанизме, в этих столбах многоэтажек, плесени кустов и круговоротах труб найду капризную дочку любого творца - вдохновение.

Этот метафизический зверь все не может пробудиться.

От этой неловкой, конфузной ситуации мне уже как-то неудобно. Я чувствовал себя выжатым, хотя и не писал уже больше двух месяцев. Ни строчки. Ни названия. Даже документа в Ворде так и не создал.

Здесь я ощутил весь хомут этой невыносимой в своей парадоксальности иронии: устал от безделья. Оглох от внутреннего затишья.

Я четко осознавал и часто себе напоминал тот факт, что я школьник. И моя литература - это проба пера. Неказистого и неуклюжего. От меня не требуют Толстовского размаха, Чеховского остроумия и чувственности Бунина.

Меня хвалят за то, что у меня в прозе есть смысл. Хоть какой-то.

Мне прощают всякое. “Главное - это мысли”, сказал мне один друг.

- Кислый? - сверлила ворчливая математичка.

Я, недоуменно хмыкнув, развернул голову к ней.

- Что я сказала? - подловила она меня, своего любимого из юродивых учеников, штампованной фразой.

- Я не слышал. - честно ответил я - Простите. Задумался.

- Хорошо, Кислый. Будь внимательнее.

Через пять минут я снова покосился глазами в окно и тихо хихикнул. Те, кто сидели спереди от меня, с вопрошающими взглядами проскользили по мне.

- Чего смеешься? - интересовались они.

- Ничего. Потом расскажу.

“Потом”, на мое счастье, понятие растяжимое. Тем более, подобная их реакция - это, скорее, рефлекс, чем проявление живого любопытства. И к тому же никто не знает мою творческую сторону. Мой тайну, заключающуюся в том, что в декорации сумерек я строчу свою беллетристика, которая не настолько окупаема, чтобы компенсировать мои страдания от собственной некомпетентности и творческой импотенции.

Я так радуюсь этому, потому что никогда не объясню им всю иронию, которую я разглядел в этой маленькой сценке с учителем.

Когда я писал, то ощущал себя королем мира. Как писал Кобо Абэ (точную цитату не помню, но смысл примерно такой): “В мире, где все марионетки и всех дергают за ниточки, писатель, дергая за ниточки своих героев, чувствует себя меньшей марионеткой.”

И то, как просто и бытово осаждает “короля мира” сорокалетняя чванливая женщина, меня сильно забавляет.

Но это лишь меньший из всех возможных признаков моей ничтожности.

Я - неудачник.

Величайший неудачник.

За два года ни грамма признания.

Я знаю, что признание - это тоже нечто метафизическое, что измерить проблематично.

Как измерить признание?

Количеством фанатов?

Нет, потому что у тебя может быть миллионы бестолковых и глупых читателей, которые, как хомячки, готовы взять за щеку все, что ты напишешь, даже если в этом нет художественной ценности.

Наличие национальных премий?

Здесь еще сложнее, ведь часто награды выдаются не талантливым или трудолюбивым авторам, а актуальным, послушным и ручным, если так можно сказать. Тем, кто либо в очередной раз напишет про Соловки. Или тем, кто снова обсосет “Синего кита” или выставит чекистов уродами.

Если это все и признание, то таким оно мне не сдалось.

Однако наград, откровенно говоря, сильно хочется. Опять же, я в курсе, что это малодушное желание, но мне так надоело быть везде белой вороной.

Это проклятие началось, как мне кажется. в конце четвертого класса, когда мне не удалось получить главный диплом за отличия в учебе. В тот день я разрыдался от горя. И, начиная с этого дня, любая моя деятельность будто обречена на провал. Чем бы я не пытался заниматься - все тщетно. Причем независимо от стараний, независимо от потраченного времени.

“Та самый слабый в группе.”

“Твое выступление было одним из худших.”

И прочее.

Сколько подобных формулировок я наслушался.

И литература выглядит как мой последний шанс хоть как-то устроиться в жизни. Уж если не писателем мне быть, то можно попробовать редактором.

Но история опять повторяется.

Даже в самых фиглярских конкурсах, где кажется, что побеждают все, кто способен открыть Ворд, случались пролеты.

Ох, а сколько этих конкурсов было. Не сосчитать.

У меня нет представлений, как к этому относится. Что до меня вселенная жаждет донести? Что пора всё это бросить? Или что это испытание, которое нужно пройти, стиснув зубы?

Как мне поступить?

Пока учительница объясняла что-то про интегралы, моя голова скучающе, но не без груза всей внутренней тревоги, опустилась на руку. Как бы сказал бывший трудовик: “Кислый, ты там мозги что ли сушишь?”

- Простите за опоздание - врезал успокаивающей тишине по почкам Гена.

- Входи, Чупакабрин.

Ненавижу его.

Как всегда, внешне лощеный. В плаще, когда на улице +25. В черной шляпе с огромными загнутыми полями, словно лепестки розы. Каждый жест - театр, каждая эмоция - пафос, каждое слово - патетика.

Сам Гена утверждает, что он поэт и один из вестников нового “Серебряного века”.

Однако, я слышал его стихи и, несмотря на замыленность моих глаз прозой, услышал в его стихах (низкопробных, конечно), скорее, отголоски раннего романтизма, нежели, например, футуризма. Хотя квадратность рифм отдавала кубизмом, а скудность содержания - примитивизмом.

И сейчас он вел себя точно также, как и во все остальные дни.

Развязной походкой, широким шагом он прошел в чащу парт и, воображая себя то ли пианистом, то ли Нео, откинул низ плаща так, что тот красиво взмыл в воздухе, и манерно воцарился за парту.

Не успел он вынуть из потертого советского портфеля учебные принадлежности, как его руки сложились в замок и надменный взор устремился на доску. Хоть шляпа и скрывала тенью его лицо, я его себе прекрасно представлял.

Плоский острый нос, словно камбала, вечно поджатые губы, будто он силой лицевых мышц нивелировал свой слабый словарный запас, и маленькие хитрые глазки.

Первое время, насколько мне известно, преподаватели осаждали и развенчивали его эпотажный образ, но Гена настолько непреклонен, что позже вся коллегия педагогов сдалась.

Поэтому на уроках он тихо сидит - и школа его не трогает.

- А кто написал “Леди Макбет”? - спросил вдруг учитель.

“Лесков” - ответил я про себя, но вслух столь очевидный факт высказывать не решился.

Зато Гене решимости хватило…

Он засверкал глазами, широко расставил руки, поставил ногу на парту и вскинув руку прокричал:

- Пушкин!

Я так и трахнулся головой об стол.

Этот плюгавенький поэтишко даже не в курсе, кто написал “Леди Макбет”.

- Да? - потупилась математичка. Литература, наверное, давалась ей тяжелее квадратных трехчленов.

Меня разрывало изнутри. Хотелось биться головой об стол, чтобы лишь не думать о том, насколько этот мир мне показался ужасным в этот момент. Несправедливым, глупым, слепым.

- Кислый, с тобой все хорошо? - обеспокоился педагог.

- Все отлично! - выпалил я.

В ответ она недоверчиво прищурила глаза. Однако допрос прекратила.

Сместив весь гнев на кнопку автоматической ручки, я продолжил внимать знания об интегралах.

***

Перемена.

Девочки воздыхали, как астматики, когда смотрели на Чупакабрина. А Гена с псведоинтеллегентынм снобизмом игнорировал их недуги.

"Жрёте, миазмы, сушки!

Ломаете русским душки!"

Декламирова поэтишка, поджав губу так, словно он прятал в нижней челюсти жабу.

И тут весь мой гнев забурлил, зарычал и быстро распространился во всём теле. Кулаки захрустели и закостенели, зудя от желания потереться об чьи-нибудь скулы.

Ноги мои обрели самосознание и, несмотря на свежесть свежеобретённого разума, быстро осознали всю халтурность строк Чупакабрина, поэтому они двинулись к моему однокласснику. После примеру нижних конечностей последовали верхние и, когда расстояние между мной и Геной скоратилось до необходимого расстояния, побледневшие от злости пальцы потянулись к воротнику пальто. Я даже не заметил, как потягивание к ткани перешло к тому, что я держал за горло Чупакабрина, а на меня с изумлением смотрела Наталья Евгеньевна, наш завуч.

***

- Подумайте о своём поведении! - приказала завуч и ушла, хлопнув дверью.

Меня и Гену оставили в затхлом небольшом классе, где самое интересной была пыль, что просвечивались в свете из окон.

- Ох.. - выдохнул Гена, снимая щляпу - Как же душно в плаще! Наконец-то, его можно снять.

Я собирался промолчать, но связки сами завибрировали в горле:

- А зачем ты его носишь тогда?

- Глупый вопрос, мой друг. Для образа.

Такое откровение заткнуло мне рот.

- Кто же так просто раскрывает свой образ?

- А почему нет? - рассмеялся Гена, повесив пальто на спинку стула - Ты не из тех, кто растолкует об этом факте всему свету.

"Проницательно." - подумал я.

Пауза.

Я всматривался в спину Гене. Остыв и подумав, я начал замечать в нём нечто привлекательное. В статике Гена выглядел спокойным и обаятельно обычным. Поэтому я задавался вопросом:

- Почему бы тебе не снять всю эту мишуру?

- Без неё я никому не нужен. - обречённо ответил Гена.

- Знаешь. - улыбнулся я - Лучше быть одиноким, нежели окружать себя пустыми идиотами. Словно ты рухнул в коробку с надувными куклами.

- Падать в пустую коробку не сильно веселее. Куклы хотя бы смягчают падение. - остроумничал Гена.

И здесь мне стало грустно. Все привыкли думать, что за личиной скоморохов и чудаков скрываются пустые люди. Но злая ирония в том, что эти чудаки как раз таки подстраиваются под пустых людей. Людей, мыслящих ярлыками.

Наверное, где-то и смалодушничал, проявив высокомерие к Гене. Подозреваю, что именно по этой причине моё литературное творчество стагнирует. И пока я не отцеплюсь от наград и призвания, я дальше не продвинусь. Если я сам не стану лучше и добрее, чего ждать от моей прозы?

- Может, будем дружить? - предложил я.

- Хм? - нахмурился Гена.

- Зачем нам эти пустышки? Уж лучше мы будем вдвоём, но наша дружба будет плодотворной и содержательной.

Гена развернулся ко мне и задумчиво прижал указательный палец к губам.

- Падать в коробку с металлическим манекеном? - продолжал он издеваться над придуманным мной образом.

- Да. - выпалил я.

- Звучит, как план. - добродушно улыбнулся Гена Чупакабрин, с этого момента мой лучший друг.

Живи.

Катя - проститука во втором поколении и уже десять лет доставляет мужикам удовольствие разной степени специфичности.

В квартиру, где она жила еще с шестью коллегами, забежала главная из девочек, Анфиса.

- Поступил заказ от… - Анфиса назвала с восхищенным придыханием фамилию одного известного столичного драматурга.

Все куртизанки, за исключением Кати, привстали со своих прокуренных сальных матрасов и, кокетливо теребя безвкусно-красные боа, защебетали ласковыми голосами.

- Тот самый!

- Вот это да!

- Круто!

- Девочки. - гаркнула Анфиса - Я вас сильно разочарую, но никто из вас не поедет к нему.

- Неужто он вас захотел? - ехидно пискнула одна из девочек и тут же получила кулаком по башке.

- Для того, чтобы хотеть меня, у него слишком дурной вкус! - гордо заявила Анфиса, набрала слюни в рот и смачным харчком попала точно в сливное отверстие - Да я, кашолки, женственность во плоти!

- И кто тогда поедет? - хором простонали бабочки.

- Ну, формулировка заказа такая: “Мне нужна обычная женщина.”

- Так это выходит, что к нему Катька поедет? - предположила одна из девочек.

Катя, которая все это время молча сидела в углу, вытянула свою короткую шею.

- Катька, как тебе повезло! Он самый известный драматург!

- А ты слышала, что он сказал не “девочка”, а “женщина”? Значит, галантный!

- А еще у него, наверное, такие хоромы!

Девочки засияли противно-мечтательными физиономиями.

- Собирайся, Катюш. Я сейчас звякну Грише. Он тебя отвезет. Через пятнадцать минут будь готова. - приказала Анфиса.

***

- Кать, как же тебе повезло! Он офигенный чувак! Я посмотрел вчера фильм по его сценарию… Блин, не помню уже, как называется. Короче, фильм шикарный. Знаешь, он такой жизненный. И со смыслом… - лепетал в приступе эйфории Гриша.

Катя меланхолично смотрела в окно и не понимала всех этих радостей и восторгов.

Она не первый год в этом ремесле и прекрасно знает, что ее заказывают только для того, чтобы пробовать всякие извращения. Катя просто-напросто дешевле стоит.

***

- Удачи! - улыбнулся Гриша и уехал.

Катя стояла напротив огромного стеклянного дома.

У обычного человека от такого вида все бы внутри трепетало, но Катя повидала кучу таких домов. Войдя внутрь, она увидела все тоже самое, что и в других жилищах такого типа. Высокие потолки, крутые лестницы, шикарные лифты. Все до омерзения и горечи во рту знакомо.

Катя доехала до самого высокого этажа, прошла до конца коридора и постучала в дверь, которую сию же минуту отворил молодой мужчина лет тридцати. Лицо его покрывала страшная седая щетина. Маленькие глазки прятались от свисающих жирных волос под выпирающим сморщенным лбом.

Мужчина сглотнул и сипло произнес:

- Вы по заказу?

Он весь покраснел и сконфузился.

- Деньги вперед. - грубо и решительно отрезала она.

Мужчина сконфузился еще больше.

- Да, конечно. Сейчас.

Он заерзал на одном месте и принялся копатья в дырявых карманах махрового халата. Не обнаружив денег там, стукнул себя по лбу и побежал к куртке, откуда достал кошелек. Он вынул пару тройку купюр и протянул проститутке. Та, находясь в легком недоумении, взяла деньги и положила их в сумку.

- Проходите. - промямлил мужчина, сдела шаг в сторону.

“Накуренный что ли?” - думала Катя, заходя в комнату.

Типичная люксовая квартира. Безвкусица. Панорамные окна. Широкая кровать. Кухня с барной стойкой. Под ногами пищал робот-пылесос, словно жалуясь на свой каторжный труд.

- Пройдемте к кровати. - вежливо попросил мужчина.

Катя молча пошла к своему рабочему месту.

Ей не было тревожно, однако мысли ее посещали дурные. Сейчас все будет, как всегда. Она ляжет на кровать. Он стянет с нее чулки. Она прикусит нижнюю губу, изображая лукавую страсть. Потом они сольются в безэмоциональном продажном поцелуе. А дальше секс со всеми извращениями. Возможно, Катю наручниками прикрепят к кровати. Возможно, заставят носить реалистичную резиновую маску с лицом бывшей жены или первой подростковой любви. Возможно, заставят делать минет вверх головой.

- Слушай, может тебе налить чайку? Или кофе? - предложил мужчина робко, в слегка трясущихся руках пытаясь удержать огромный металлический чайник.

- Н-н-нет. - заикаясь, пролепетала Катя - Спасибо.

“Мне что-то предложили, кроме очередной вариации БДСМ?” - поразилась она.

- Как хочешь. А я вот выпью чашечку. Ты можешь пока полежать. Кровать хорошая, мягкая.

От него веяло невероятной добротой. К такому Катя была не готова, поэтому вся съежилась на матрасе. Стыд и куртизанка - это параллельные прямые, которая чудом иногда пересекаются.

- Удобно?

- Да. - неуверенно кивнула Катя.

Мужчина налил чай в чашку с фотографией Далтона Трамбо. По комнате расплылся приятный запах малинки.

Тепло пронзило девушку с головы до пят.

Драматург, как провинившийся мальчишка, натирал ладонью затылок. Глаза его смотрели куда-то далеко в угло.

- Можно вас попросить… раз.. раз.. раз….

Последнее слово не могло вылезти из его уст, застревало где-то между зубов.

- Я вас поняла. - рабочим тоном констатировала Катя и разделась.

Мужчина выдохнул и отвернулся.

Катя не сразу поняла этого жеста.

“Чего он стесняется? Он же меня заказал.” - недоумевала она, стягивая натирающие чулки.

Для нее стесняться проститутки это тоже самое, что прийти в ресторан сытым.

- Все? - спросил мужчина.

- Да.

Он резко повернулся и, опешив, не знал, куда ему деться. Глаза его забегали. Пальцы нервозно теребили волосы и щетину.

Катя, действительно, не отличалась особой привлекательностью, но в ней, как и в любой женщине, было что-то завораживающее и манящее, поэтому писатель все же бросил на нее взор истинного наслаждения.

- Отлично. - балдея, протянул мужчина, взял ноутбук, подтянул к себе стул .

Катя все еще плутала в фрустрации.

Открыв глаза, мужчина яростно застучал по буквам на клавиатуре. Глаза его жадно и любяще смотрели в экран.

“Он… Что-то пишет.” - поняла Катя - “Неужто, я его муза?”

Иногда мужчина переводил взгляд с текста на ее тело.

Никто грубо не мацает ее. Никто не собирается натягивать на нее страшные костюмы или связывать. Катя просто лежит на мягкой постели, как Клеопатра в ложии.

Она вдруг осознала, что улыбается. От этого ей захотелось улыбнуться еще сильней.

- Закончил! - фыркнул драматург в сторону, складывая ноутбук - Осталась корректура, редактура и можно в печать отправлять. Отлично. Уми…

Мужчина не успел договорить. Он схватился за живот. Выпучил глаза. И убежал в ванну.

Катя перепугалась и поднялась с кровати.

Из ванной доносился густой звук того, как какая-то плотная жидкость бьется об чугун.

- Прости. Со мной такое иногда бывает. Ты не пугайся. - виновато улыбнулся он.

Катя успокоилась и присела на край матраса.

- А что дальше? - спросила она, боясь, что весь этот райский мирок ее сейчас рухнет.

- Ничего. Ты свободна. - рассмеялся драматург и кинул в стакан с водой таблетку.

- Что? - не поверила Катя.

- Да. Сколько я вам должен? - оживился мужчина.

Катя стояла столбом.

- Сколько я вам должен? Пять тысяч по-моему? Подожди, или десять? Ладно, держи пятнадцать.

Мужчина протянул Кате три пятитысячные купюры.

- Вы… - прорезался голосок у куртизанки - ...нам ничего не должны. Вы заплатили до того, как я вошла.

- Да? - спокойно отреагировал он - Все равно, держи. В эту профессию идут не от лучшей жизни. Так хоть чем-то помогу.

Катя хотела вернуть деньги, но мужчина ускакал к стакану с шипящей внутри таблеткой и, поморщившись, поднес его к губам.

Девушка положила деньги в сумку. После натянула на худые, немного кривые ноги трусы, взяла в руки штаны и застыла.

До нее дошло, что она сейчас покинет его и вернется в свой привычный мир, где Анфиса и девочки будут донимать ее вопросами и она будет спать на прокуренном матрасе, из которого торчит пружина.

Катя не хотела сейчас туда.

Сильно не хотела.

- Можно… Я пока останусь у вас.

- Конечно. - кивнул мужчина - Можно я тогда поговорю с вами?

- Можно. - охотно согласилась Катя. Она вдруг поняла, что действительно хочет узнать об этом человеке побольше - Как вас зовут?

- Коля. А тебя как?

- Катя.

- Милое имя.

Катя засмущалась.

- А вы давно пишете?

- Сколько себя помню.

- Вам нравится это дело?

- Очень. Благодаря нему, не так страшно уми… - Коля вдруг стих.

Катя начала додумывать эту фразу, но ее мысли перебил Коля.

- Может, все таки выпьешь чашку чая? - задорно спросил он.

- Давайте.

- Перестань ко мне на “Вы”. Мы же примерно одного возраста.

Проститутка беззвучно рассмеялась, как может только профессиональная кокетка.

Коля достал чашку.

- Черный? Зеленый?

- Зеленый.

Через десять минут чашка с приятным черничным ароматом грела Кате руки.

- Давно ты… занимаешься этим?

- Почти десять лет.

Как давно она ни с кем нормально не говорила. Как давно!

- А почему ты вдруг встала на этот…кхм... путь?

- У меня мама была проституткой. Вот я и пошла по ее стопам.

- У тебя не было других альтернатив?

Катя покрутила головой.

- Школа? Образование?

- Откуда? - горько рассмеялась Катя - Мы каждый месяц меняли город, чтобы полиция не накрыла. Я бы не смогла учится. Хорошо, что девочки научили меня писать и читать.

- Ясно. А какие у тебя планы на будущее?

Катя промолчала.

- С чего такой пессимизм?

Коля подсел к Кате и протянул ей шоколадку. Она с удовольствием надломила плитку.

- Не знаю. У меня нет образования. Нет паспорта. Нет здоровья. Куда мне? Кому я нужна?

- Мне кажется, ты сильно ошибаешься.

Коля не терял глуповатой улыбки.

Катя вопрошающими глазами посмотрела на него.

- Образование можно получить. Паспорт можно получить. А здоровье стабилизировать. Другой вопрос: готова ли ты потратить на это кучу сил и времени или ты предпочитаешь оправдываться до смерти?

Катя задрожала от злости. На кого она злилась больше: на себя или Колю - и сама не понимала.

Чуть позже гнев испарился и остался только конденсат слез.

Коля снисходительно хмыкнул, приобнял девушку и погладил по спине, приговаривая: “Я помогу тебе.”

- Как ты мне можешь помочь?

- У тебя есть номер… начальства?

Коля старательно избегал слова “сутенер”.

- Да, конечно. - она достала из сумки старенький кнопочный телефон, потыкала в него и протянула Коле.

- Его зовут Арсений Павлович.

Коля переписал номер в свой телефон и позвонил.

- Алло? - сказал он и утоптал в сторону ванны.

Катя ерзала на кровати. Не могла найти себе места.

Из ванны доносился глухой неразборчивый бубнеж.

“Вдруг, он что-то не то ему скажет? Боже, лишь бы ничего не случилось.” - переживала она за своего нового друга.

Минут через пятнадцаь Коля высунулся из дверного проема и подошел к Кате.

- Вдохни этот воздух! - радостно воскликнул он.

Катя замешкалась, но все же рефлекторно напрягла мышцы носоглотки.

- Что чувствуешь?

Катя пожала плечами.

- А это свобода, Катюш. Твоя свобода!

Катя закрыла глаза и попыталась переварить эти слова, но ее мозг выдавал лишь картинку с надписью “/Ошибка/” и заламывал уши неприятным писком.

- Ты свободна! - сладко повторил Коля.

Катя начала понимать, что происходит. Ее стиснул ужас, из-за чего на подорвалась и закричала:

- Что ты сделал?

- Выкупил тебя.

- Как? - не верила Катя - За сколько? Они должны были заломить минимум несколько миллионов. Откуда у тебя такие деньги?!

- Катя, я так много работал, что просто-напросто заработал их - успокаивал ее драматург - Родственников у меня не осталось. Помогать некому. А мне эти деньги уже не нужны.

Он снова схватился за живот. На его лбу монструозным рельефом проявились вены.

Катя подскочила, приобняла его и пролепетала с испугом:

- Что с тобой?

- Не переживай! Скоро пройдет. - сквозь зубы выдавил он из себя - Положи меня на кровать, пожалуйста.

Он все еще не терял улыбки. Этой чертовой улыбки.

Катя с женской самоотверженностью затащила грузное полумертвое тело на кровать. Спустя минуту оно с облегчением выдохнуло и распластало конечности.

- Лучше? - легла она рядом с ним.

- Намного.

- Значит, прошло?

- Да это тут причем! - весело рявкнул Коля - Мне почему-то хорошо, когда ты рядом.

Писатель смущенно отвернулся. Он привык делать выдуманным девушкам комплименты , но в реальности у него практически не было такой возможности.

Катя звонко захохотала.

- Чего смеешься? - с ироничной обидой спросил Коля.

- Впервые вижу, чтобы мужчина был таким неуверенным.

Коля хмыкнул.

Катя медленно подползала к нему и… поцеловала его в щечку. Из-за работы она ненавидит поцелуи, но сейчас посчитала нужным побороть разок это отвращение.

- Это моя благодарность за свободу.

Кате вдруг стало грустно. Она понимала, что никогда не сможет отплатить за эту доброту.

Коля слегка приобнял маленькие хрупкие плечи.

Они просто лежали и смотрели то в потолок, то друг на друга.

- Вау! - балдел Коля - Так вот что это такое. Я столько об этом слышал, но никогда не доводилось попробовать.

- Ты про что? - глупо хлопнула глазами Катя.

Коля немного расстроился.

Он не знал, что Катя занята своим делом не такая скромная и милая, как обычная Катя.

- Не важно. - буркунл он.

Катя не сразу заметила, как драматург, который острым словцом способен обидеть любого, так переживает из-за такой мелочи. Но, когда обратила внимание, нежно прошептала:

- Ты хороший человек, Коля.

Коля встрепенулся, взбодрился, заерзал в бурном приступе неистового удовольствия. Только женская похвала так будоражит мужское сердце и стимулирует ум.

- Мне кажется, я влюбилась… - робко, почти беззвучно, сказала Катя, смотря мечтательно в потолок.

- Не влюбляйся в меня. Пожалуйста. - мрачно и вязко попросил Коля.

Только сейчас он низвёл свою лучезарную улыбку до розовой полоски на лице.

- Почему? - шутливо промурлыкала Катя и приобняла Колю за плечи.

- Не надо!

Коля резко поднялся и хотел было подойти к барной стойке, как упал, схватившись за брюхо.

Катя ринулась к нему.

- Все нормально! - успокаивал ее Коля - Уже прошло.

Девушка в потоке гнева заходила по комнате. Она размахивала руками и злобно мычала.

- Что случилось? - беспокоился Коля.

- Да что с тобой такое? Что у тебя за проблемы с животом? Ты уже три раза чуть не умер у меня на глазах! Расскажи мне, что с тобой не так?

- У меня рак желудка. - густым дерьмом выбросил он эти слова в угол.

- Боже… - удивилась Катя - Почему ты раньше не сказал?!

- Ну, а что ты сделаешь? У меня последняя стадия. Послезавтра - я умру!

Коля резко замолчал.

А Катя замерла в бесполезной надежде, что осколки стеклянного замка, что сейчас разбился вдребезги, не заденут ее.

- Вот поэтому я тебя не понимаю. - прорезался из тишины голос Коли.

Катя понимала, о чем он говорит, но демонстративно промолчала.

- Мне нет и тридцати пяти, а меня уже скоро не станет. Тебе нет и тридцати - у тебя вся жизнь впереди! Тем более, у тебя есть свобода. Иди - куда хочешь. Занимайся тем, чем хочешь! Паспорт тебе сделают в полиции, объяснишь ситуацию. Да, с бумажками придется повозится. Кстати, у меня же есть знакомый юрист. Он однажды вытащил меня из одной передряги. Толковый парень. Он тебе со всем поможет. Я тебе дам его контакты. Скажешь, что от меня. Только - живи! Живи!

Катю захлестнули эмоции. Она соврала бы себе, если бы пыталась убедить Колю, что не хочет попробовать пожить нормальной человеческой жизнью. Но ей было страшно. Как это? А вдруг не получится? Она только нашла опору , но и этот столб, как выяснилось, с трещиной.

- Я так не могу! - проревела она - Мне кажется, что теперь я не могу без тебя!

Коля раздраженно потопал к панорамному к окну, прислонил локоть к стеклу и горько произнес:

- Это моя вина. Нужно было просто заняться с тобой сексом и отпустить.

- О чем ты?

- Я в этой жизни добился много, кроме главного - любимой женщины. Я никогда не пробовал женское тело. И как бы это не было мерзко, я всегда этого хотел. В юности, когда это желание было особо острым, девочки не воспринимали меня А в старшем возрасте я поклялся, что работа и карьера будут для меня превыше простой похоти. Но вот мне скоро всем телом затекать в гробу, и я осознаю, что не могу покидать этот мир без познания, как выяснилось, одного из самых сильных удовольствий, что возможно в этом мире. И для этого я вызвал тебя. Посмотрел на тебя и… влюбился. И тут я понял такую простую и великую вещь. Дело не в сексе или поцелуях. Секс это так, однообразная процессия. Дело не в нем. Не в нем! Дело в тебе, Катя. - Коля незаметно вытер слезу с лица - Я написал столько пьес, а что-то путное сказал только сейчас.

- То есть весь этот спектакль с клацаньем по клавишам - галимая фикция?

- Ну, почему “галимая”? Ты же в нее поверила. - иронизировал Коля.

- Подлец ты, конечно. - горько хмыкнула Катя.

- Да, я подлец. - смеялся Коля, скрывая за звонким и размашистым хохотом тоску и ненависть к себе - Но это не отменяет того, что ты не должна бросать свою жизнь на самотек.

- Как?! Как? У меня, скорее всего, не получится! Я же ничего не умею, не знаю. Кому я буду нужна в этом мире без тебя!

К этому времени Коля лег на кровать. Рядом с ним расположилась Катя, которая уткнулась лицом в его волосатую грудь и глухо рыдала.

- Все у тебя получится. Ты обязана сделать так, чтобы у тебя получилось. Назло мне, умирающему подлецу. - Коля по-отцовски поглаживал ее по голове.

Он сохранял присущее харизматичным писателям циничное чувство юмора. Но ему было ни разу не смешно.

- Почему ты просто не сделал это со мной?

- Не смог. Просто-напросто не смог!

Катя хотела что-то сказать. Но не сказала.

Когда женщина не может говорить - она плачет. Женские слезы - это особый диалект, который ни одному филологу не понять.

- Все будет хорошо. - убеждал ее Коля.

***

Через десять часов Коля умер.

Последние два часа прошли для него в муках.

Катя до последнего бегала вокруг него. Вытирала пот со лба и колола обезболивающее. Находясь в бреду, он повторял лишь одно слово: “Живи.”. Назойливо, как комар летом, он талдычил эти четыре заветных буквы, в которых силы и смысла больше, чем в любом гениальном тексте.

Катя любила его так, как только могла. Благодаря этому прославленный драматург умер счастливым человеком.

“Он запрыгнул в последний вагон поезда “Любовь”.” - говорил один из героев его пьесы.

Катя еще долго не могла отойти от него. Ей казалось, что его дух обвил ее. Но потом ей пришлось позвонить в администрацию.

- Моему молодому человеку плохо! - играла она в трубку роль инженю.

Администрация прибежала, но обнаружила только тело, которое держало в руках ключи от номера.

Катя в это же время уже шла вдоль многоэтажек. В сумке лежали деньги на первое время и офисный стикер с телефонным номером и надписью “Юрист”.

- Надо жить! Надо жить! Ради него… Надо жить! - повторяла она.

У нее еще нет веры в саму себя, но Катя уже готова сделать все, чтобы жить и верить.

Бесцельное целеполагание.

Шла вторая неделя, как Стёпа тосковал в больнице.

Попал он туда после того, как с друзьями катался на машине, и та вдруг вылетела в кювет. Степе машина упала прямо на ноги. Остальные не пострадали.

Юноше лежал и смотрел уныло в окно. На улице весна, а ему даже не подойти к окну, чтобы всей грудью вдохнуть бодрящий воздух, заправленный запахом цветов.

Его тело на койке. На этой дурацкой койке!

- Все будет хорошо. - успокаивали его врачи, друзья и родственники.

Но парень понимал, что им легко говорить, ведь они СТОЯТ перед ним, а он ЛЕЖИТ.

- Вчера я еле успела на автобус. Бежала, как сайгак. - рассказала ему Даша, его подруга.

Бежала.

Стёпа стонал в подушку: “Ей есть, чем бежать!”

В его жизни не осталось ничего, кроме белых стен, борща без свеклы и пожелтевших бинтов.

Запах цветов, маминых котлет и духов любимой сменился на удушающий и удручающий смрад медицинского спирта и хлорки. А потолок теперь экран его мыслей. Белый когда-то холст портили разъедающая плесень и потрескавшаяся штукатурка.

***

Через месяц Степе сняли швы и отправили домой.

Дома он чувствовал себя лучше, но ощущение безысходности все равно першило где-то в горле и изжогой заседало в груди.

Татьяна, его мама, бегала вокруг него, пыталась замотивировать к жизни, но Стёпа лишь презрительно фыркал на все ее возгласы о “Новой жизни” и грузно отворачивался к стене, чьи почерневшие обои вынуждали его ностальгировать о палате и койке.

Юноше бесцельно и очень бестолково существовал. Как опарыш или муха.

Хотя дома он старался не скучать. Читал книжки, играл в компьютер и смотрел сериалы. Но все это Стёпа делал скорее по инерции от старой жизни. В такие моменты ему ненадолго удавалось забывать о том, что он… теперь другой.

- Сыночек, может я тебя на улицу выведу? - поинтересовалась как-то Татьяна, катая взад-вперед инвалидное кресло.

"Сыночек" промолчал и вернулся глазами в телевизор.

Иногда к нему заходили его близкие друзья: Паша, озорной весельчак и неутомимый оптимист, и Даша, рыжеволосая нимфа с веснушками.

- Пойдем гулять! - звали они его.

- Нельзя тухнуть дома! - утверждал Паша.

- Я скучаю. - нежно, как может только женщина, шептала Даша, когда приходила к Степе одна.

Но тот лишь угрюмо пялился в окно и молчал. Молчал противно, неприятно.

***

Прошло полгода.

Степино состояние ухудшилось.

Нет, шрамы от ампутации давно зажили и перестали гореть.

Проблема состояла в том, что парень обозлился на всех. Даже на друзей и маму.

- Ненавижу тебя! - сердечно орал он на нее.

Татьяна плакала и терпела.

А с Пашей и Дашей Стёпа вообще перестал общатся. Удалил их из "друзей" и перевел телефон в авиарежим.

***

Солнечно.

Очень солнечно.

Стёпа играл на компьютере. Бегал по уровням, истреблял врагов и прыгал по платформам. Персонаж в чреве старенького пузатого монитора был ловок и проворен.

Юноше смотрел на эти пиксельные ножки и мечтал о том, как сам будет прыгать по платформам, собирать монетки и побеждать врагов. Но на коляске такого не сделать. На этом двухколесном ужасе ты сумеешь доехать до края первой пропасти, предварительно сглотнув, посмотреть в бездонную глубь и либо забиться в угол от страха, либо броситься к чертям в эту пропасть, чтобы навсегда в ней сгинуть.

- Мааам! - окликнул он Татьяну.

- Что, родной? Тебя на постельку закинуть?

Стёпа качнул головой и с презрением к самому себе стиснул зубы.

Татьяна обхватила его за пояс и потянула вверх, тяжело выдохнув. От напряжения все ее лицо вздулось и покраснело. Она потащила ребенека и закинула его на матрас.

- Спасибо, мам.

- Не за что. - весело отвечала его мама и уходила к себе.

Стёпа слышал стук дверцы тумбочки и ему все становилось понятно.

“Мама взяла из аптечки мазь для спины. А мне с утра скажет, что её продуло.”

Стёпа не мог об этом не думать.

Мысль о собственной ненужности бродили в голове и сводили с ума.

***

- А? - крякнул Стёпа.

Его лицо обдувал теплый ветерок.

- Что? - вздрогнул он - Где я?

Его коляска тихо поскрипывала и двигалась вдоль парка.

- Проснулся? - ласково промурлыкала Даша. Именно ее хрупкие ручки толкали коляску вперед.

- Что происходит? Почему я еду?! - Стёпа закрутил головой и увидел свою подругу - Даша? Куда ты меня везешь?

- Успокойся. Все хорошо. - Даша широко улыбнулась - Я и Паша вывели тебя на прогулку.

- Что? Как? Почему я не почувствовал, как меня сажают на коляску?!

- Ну, мы схитрили немного. - кокетливо хихикнула она.

- Снотворное... Так я и думал! - злобно фыркнул юноше - Дура!

Даша звонко рассмеялась.

- Еще та!

- А сообщник твой где?

- У фонтана. Мы сейчас к нему едем.

- А что он с нами не пошел?

Тон Степы вдруг сделался мягким, даже дружеским.

- Я его попросила. Хотела, чтобы мы вдвоем, как в старые-добрые, вот так просто прогулялись по парку.

- Какая глупость! Надо было оставить меня в моей комнате… Таскаешься еще со мной, как со старым дедом или малышом обосранным!

Даша не растерялась и не убрала с лица лучезарной улыбки.

- Тем более, ты же уже давно не со мной…

- Не бузи! Сам же сказал - это было давно. Не надо мусолить наше прошлое.

Стёпа хотел что-то съязвить, но тут же одумался.

Даша везла его вдоль памятных мест, которые для Стёпы значат очень много. Первый поцелуй. Гулянки. Свидания. Концерты. Всего сейчас и не упомнишь. И все эта красота замурована в простых медных памятниках, в рельефах которых с трудом узнавались наши прадеды, и зарыта корнями деревьев в почву.

Стёпа радовался, вспоминая все, что с ним здесь произошло.

Он крепко сжимал подлокотники. Так, будто собирался сейчас встать и убежать куда-то далеко. Но он не мог…

- Не могу. - стонал Стёпа - Зачем ты это делаешь? Ты же знаешь, что я всю жизнь останусь в этом кресле! Я сплю и вижу, как хожу, как бегаю, но когда просыпаюсь, то эти два куска мяса… - мальчик схватился за ноги - ...болтаются двумя грузами, ни на что не годные!

Стёпа резким движением вырвался из слабеньких девичьих рученок, отъехал метра на два, повернулся к Даше и продолжил:

- А сейчас ты и Паша привезли меня сюда, чтобы я смотрел на это все и еще больше осознавал, что никогда здесь больше не побываю!

Даша опешила. Сдутым шариком она вся вжалась внутрь, не зная, куда ей податься, куда сбежать.

- Ненавижу вас! Твари! - крикнул парень ей в лицо.

И заплакал.

Беззвучно, как мужчина.

Даша медленно подошла к нему, присела, положила его горячую голову себе на плечо и погладила ее рукой.

- Все будет хорошо! - шептала она.

А Стёпа раненным зверем стонал, проливая слезы.

- Прости меня, Даш.

- Ничего, Степ. Я все понимаю.

- Просто… Я абуза! Абуза… - горьким шепотом повторил он - Мама каждый день надрывает спину, чтобы посадить меня на кресло, а потом чтобы меня с этого гребанного кресла снять! Я слышу, как она по ночам втирает мазь. А днем она пашет за двоих, потому что надо что-то жрать! И для вас я абуза. Разве не так? Возитесь со мной, а зачем? Я не встану вдруг под эпичную оркестровую музыку, как в тех глупых ванильных фильмах! Бросили бы меня и жили своей жизнью… Я страдаю из-за этого. Засыпать с мыслью о том, что ради поддержания твоей бестолковой жизни вокруг тебя вьется столько людей, которым жить да жить! Моя мама молодая еще, ей бы мужика хорошего найти и завести новую семью, где не будет сына-инвалида. Про вас с Пашей я вообще молчу.

Даша стояла напротив него, склонив голову и крепко сжав свои кулачки.

- Не говори так… - грозно прошептала она - Не говори!

Стёпа опешил.

- Ты подлец! Подлец! - кричала она, еле сдерживая плач - Как ты не можешь понять, что мы с Пашей любим тебя. Мы знаем друг-друга чуть ли не с пеленок! Ты меня утешал, когда я не сдала экзамен в музыкальной школе! Ты в свое время вытащил Пашу из алкогольной зависимости! Ты помог нам с деньгами, несмотря на то, что я ушла к Паше! И как ты теперь прикажешь бросить тебя? - Даша все таки зарыдала - Ты подлец. Подлец! Сначала сделал так, что мы к тебе привязались, как котята к кошке, а потом хочешь, чтобы мы сделали вид, будто ничего между нами не было!

С каждым ее словом Стёпа вжимался в кресло, потому что ее слова грубо, но эффективно, как стоматолог сгнивший зуб, вытаскивали тот кол неуверенности в себе, что плотно засел у него в сердце.

Он взял себя в руки, приподнял уголки губ, медленно подъехал к девочке и сказал:

- Поехали к фонтану. Я его уже год его не видел.

***

- Хорошо погуляли? - интересовался Паша, который вез Степу после прогулки. Солнце уходило за горизонт, как медная монетка в музыкальный автомат.

- Неплохо. - с приподнятым настроением протянул Стёпа.

- Хорошо. Я уже и забыл, что ты умеешь улыбаться.

Стёпа рассмеялся.

- Думаю, мы будем так регулярно выходить на прогулки. Тебе полезен свежий воздух. Кислород стимулирует мышцы.

- Паша, я не встану...

- Заткнись! Даже если не сможешь, ты и на коляске сможешь добиться многого.

- Да я ничего не могу без ног!

- Не умаляй заслуг Стивена Хокинга. - иронизировал Паша.

Стёпа замолчал. На такой аргумент он ничего не мог ответить.

- Завтра отдыхай. А послезавтра будем ставить тебя на ноги.

- Было бы на что ставить! - грубо отрезал Стёпа.

- Поставим, поставим. - пробубнил Паша - Послезавтра поставим.

***

Послезавтра наступило.

Мальчики ехали в центр.

- Куда мы едем? - позевывал Стёпа.

- Узнаешь. - интриговал Паша.

Когда они приехали, таксист помог посадить на коляску Степу.

- С вас я не возьму денег. - буркнул краснолицый таксист и уехал.

А Паша и Стёпа смотрели на здание мединститута, которое когда-то Паша бросил из-за финансовых проблем в семье.

Стёпа вопрошающе склонил голову на бок.

- Поехали. Сейчас все узнаешь.

В мединституте ребят встретил парень в белом халате.

- Так вот, кто наш больной! - весело прозвенел он.

- Да, Степ, знакомься - это Вася. Он и поможет тебе.

- Ну, не факт, что ты прям встанешь, но да, у меня есть кое-что для тебя.

Стёпа молчал и не без интереса слушал.

***

Кабинет его оказался небольшим. В центре стол, на котором валялись инструменты, и лежала большая металлическая емкость, закрытая тканью.

- Вась, расскажи хоть Стёпе, что у тебя за проект.

- Да, конечно! - учёный стянул ткань - Вот, благодаря чему ты начнешь ходить!

Он показывал на странную конструкцию, которая состояла из цветных трубок и металлических соединений.

- Что это? - поразился Стёпа.

- Это протезы! - самодовольно улбынулся Вася.

- Но подождите, протезы это же дорогое удовольствие. Я не смогу за них расплатиться!

- Не переживай. Во-первых, я тебе предоставлю их бесплатно. А во-вторых, главная их особенность заключается в том, что у них низкая себестоимость.

- Бесплатно только сыр в мышеловке. - угрюмо произнес парень.

- Ты прав. Но я и не за бесплатно помогаю.

- Так все таки деньги!

- Не горячись. Дело в том, что это очень экспериментальный проект. Я могу уверенно заявлять, что в теории они еще и рак лечат, и бесплодие. Но мне не поверят инвесторы, если я не докажу это на примере. И вот ты, если все действительно получится, станешь тем самым “успешным примером”, который я покажу потенциальным спонсорам.

Вася стлал свою речь со страшной, даже дьявольской заразительностью и верой в свои силы.

- Давайте что ли напялим их на меня! - вдруг включился Стёпа.

- Вот это правильный настрой!

Вася покрутил гаечки, натянул ремешки и, оценив общую картину, отошел назад.

- Попробуй встать. - предложил Паша.

- Рано! - вклинился Вася - Рано еще. Для начала он должен научится на них стоять.

- Понял.

Паша встал напротив Степы, наклонился к нему и, схватив за пояс, поднял.

- Стоишь?

- Нет! Очень странное вообще ощущение...

Паша отпустил его из-за нехватки сид, и Стёпа плюхнулся обратно.

- Не все сразу. - успокаивал студент - Никто не говорил, что будет легко.

“Я встану на ноги!” - убеждал себя Стёпа.

Паша стряхнул руки и выдохнул.

- Попробуем еще раз.

Попробовали - результат был тот же.

Потом еще раз - все еще провал.

- Тяжело… Давай сделаем последнюю попытку и все. - умолял Стёпа, тяжело дыша.

Паша кивнул головой, сосредоточился, закрыв глаза, и подтянул Степу к себе.

От напряжения и боли Стёпа вспотел и покраснел. Стиснув зубы, он держался за друга. Вдруг в ногах почувствовались опора и равновесие.

- Отпусти! Кажется, я стою! - заистерил взволнованно он.

Паша испуганно убрал руки.

- Я стою!

Парень действительно стоял.

- Ты стоишь! - воскликнул Паша и запрыгал в приступе эйфории.

- ОЙОЙЙООЙ… - Стёпа потерял равновесие и упал на седушку.

- Для начала - неплохо. - констатировал учёный.

- Я буду ходить! - просиял Стёпа.

- Будешь. Обязательно будешь. - улыбался Паша.

***

Через пару лет Стёпа и вправду пошел.

Но это далось ему с трудом.

Поначалу он делал мелкие шаги. Один, два, три. С каждым днем все больше и больше.

После медленно и осторожно он гулял по комнате.

Далее парень вышел на улицу. Это испытание оказалось особенно непростым. Первый выход получился не шибко удачным. Стёпа чуть не свалился с лестницы в парке. Но постепенно и с этим он освоился.

Все это время его поддерживала мама и Паша с Дашей.

Так Стёпа и сам не заметил, как вернулся к обычной жизни.

***

- С праздником! - встретил Стёпу как-тот раз дома хор - Сюрприз!

Мама стояла в коридоре с сочным тортом в руках, в центре которого горела свечка, оранжевым пламенем освещаавшая счастливое лицо женщины.

Парня переполняли эмоции. Слезы радости веселым и дружным строем выходили из глазниц и щекотали лицо.

- Вы лучшие… - промямлил он, расставляя руки для обнимашек.

Все обнялись. Крепко и душевно. Такие сцены принято фотографировать и держать на самом видном месте в рамочке в форме сердечка.

- Что же мы стоим? Пойдемте праздновать! - призывал Паша, и все радостные сели за стол.

Праздник начался!

...или нет?

Паша вдруг развернулся к Даше, встал на колено, вынул из кармана красную бархатную коробку и чуть неуверенно сказал:

- Выйдешь за меня?

После приоткрыл коробку. Кольцо на крохотной подушке блестело.

Даша молча смотрела то на кольцо, то на Пашу. Ее веснушки вновь загорелись, а улыбка причудливой птицей раскинулась на ее лице.

- Конечно! - с особой страстью поцеловала она новоиспечённого жениха.

Татьяна и Стёпа аплодировали и скандировали: “Ура! Поздравляем!”.

Стёпа искренне поддерживал Пашу в этом решении, но какие-то стенки в его сердце слиплись, от чего ему стало не по себе. Чтобы не обращать на это внимание, он заткнул рот куском торта.

***

Стёпа сидел на банкетке возле кабинета. Его успехи в освоении протезов демонстрировали потенциальном спонсорам Васиного проекта.

Безумный изобретатель с нарочито нейтральным выражением лица вышел из кабинета.

- Ну, что? - волновался Стёпа.

- Нас… - Вася выдержал драматическую паузу - Будут спонсировать!

- Ура!

- Да! Для меня это успех. - учёный протянул Степе ладонь - Спасибо. Если бы не ты - все бы этого не было.

- Тебе спасибо. Что будешь делать дальше?

Стёпа чувствовал, что они, скорее всего, больше никогда не встретятся, поэтому всячески оттягивал расставание.

- Просто буду делать свое дело. Послезавтра финальное обсуждение и подписание контракта. Далее открытие производства, найм рабочих и прочая бюрократия. Надо будет все это проконтролировать. - Вася романтично уставился на лист , который залетел случайно в окно - Потом хочу все таки завести семью... А ты чем займешься?

В первые секунды раздумий Степе не показался этот вопрос таким уж страшным, но, когда он задал его себе, в ответ прозвучала оглушающая тишина.

Стёпа не знал, чем он займется дальше.

Единственное, что он знал точно: нужно обеспечить маме старость. Татьяна уже достаточно потрудилась и заслужила отдых и ответную заботу.

- Буду помогать маме. - неуверенно и сбивчиво сказал Стёпа.

- Понятно. У меня еще дела есть здесь, так что ты свободен. Будь счастлив, Стёпа.

- Обязательно.

Стёпа на прощание качнул головой, развернулся, махнул через плечо рукой и ушел.

Больше он никогда не встретит Васю.

***

Стёпа периодически гонял в голове вопрос о своем будущем. И вправду, чем ему заняться?

Вопрос любви и отношений отпал сразу. Капризный моногам внутри него не давал ему кого-то полюбить, кроме Даши.

Карьера? С образованием повара-кондитера особой карьеры не построишь. Фундамент из взбитых сливок и бисквита не очень-то устойчивый.

Получить второе образование? Вася ничего особо не любил. Математика ему не давалась, а творчество ему не претило. Поэтому и этот вариант отпадает.

Спорт? Возраст не тот для профессионального уровня. А с любительским уровнем особо много не заработаешь.

В детстве Стёпа мечтал о простой семейный жизни. С их общими с Дашей детьми и домиком где-нибудь в деревне.

Но с тех пор, как Даша ушла от Степы, эти мечты разбились. Ни Стёпа, ни Даша не виноваты. Просто так сложилось.

Сейчас он скачет вокруг своей мамы и ухаживает за ней. Последнее время ее здоровье ухудшилось. Сыграли старость и бешенные стрессы в последние годы.

Работает он на двух работах: продавцом в местном супермаркете, а по выходным подрабатывает уборщиком в ТРЦ.

Но мама рано или поздно умрет. А Стёпа останется. И что ему делать? Для чего жить? Для кого?

Стёпа потряс головой и вернулся к супу, который варил для Татьяны.

***

Две недели назад Татьяне стало худо. Совсем ослабла бедолага. Ходить почти перестала. За это время она засохла и сморщилась, как чернослив.

Поняв, что дело совсем дрянь, Стёпа вызвал врача. Скорая в этот же день увезла Татьяну в больницу.

Там ей сделали все возможные и невозможные анализы.

Молодой врач в один из дней подозвал к себе Степу и, с трудом сохраняя нейтральное выражение лица, вымолвил:

- Татьяне остался жить в лучшем случае год.

Стёпа кивнул головой и вышел из кабинета.

Он ничего не чувствовал. Ни боли, ни страдания.

Ему даже стало стыдно о того, что он такой сухарь.

***

Через десять месяцев Татьяна умерла.

Оставшиеся девять месяцев она провела дома. Умерла она так, как хотят многие люди - безболезненно и в окружении близких людей.

Те девять месяцев она сохранит в мертвой памяти, как самые счастливые в своей жизни, ведь все эти дни с ней рядом был ее любимый сын. Стёпа отдал маме все, что мог, и даже больше.

Паша и Даша тоже были рядом по мере возможности. Татьяна даже успела увидеть их совместного ребенка.

***

Стёпа, наконец-то, проводил маму в последний путь. Похороны прошли, и можно вернуться к обычной жизни.

Но Степе некуда было возвращаться. У него не было нормальной жизни.

Обитал мужчина в маминой квартире.

Работу уборщика Стёпа бросил за ненадобностью. Да и в супермаркет он ходил с великим нежеланием. Если бы пособие по инвалидности было немножко больше, то он бы мог сидеть дома.

С Даше и Пашей он редко общался. Им было не до него. Ипотека, ребенок… Семейный быт, в общем.

Они иногда созванивались, но все их телефонные разговоры проходили как-то так:

- Привет. Как дела?

- Хорошо. А у вас?

- Тоже хорошо. Пока

- Пока.

На удивление Стёпа не чувствовал себя одиноким, бесполезным или ненужным. Он просто-напросто не знал, что ему делать с этой жизнью.

В поисках за ответом он ударился в паломничество по винным магазинам.

Стёпа запил.

Нет, алкоголиком он не стал. Он запил.

Каждый будний вечер, после работы, он покупал бутылку пива или вина и, придя домой, распивал ее в гордом одиночестве. Когда Стёпа пьянел, то смотрел на протезы. Стёпа и сам не понимал, что к ним испытывает. Ни злости. Ни симпатии. Он их воспринимал как друга, который хотел помочь, но сделал только хуже.

И заканчивалась все это всегда одинаково - переполняемый эмоциями, Стёпа начинал затылком биться об стену, словно это действие помогло бы ему привести в голове все в порядок, и когда-то давно слетевшая с пазов деталь встанет на место.

***

Так он просуществовал пару лет.

К тому моменту он совсем перестал общаться с Пашей и Дашей. Даже их созвоны прекратились. Иногда Стёпа заходил на страницы Даши в соцсетях. Ничего необычного он там не находил: обычные семейные фотографии.

“У них все хорошо.” - понимал Стёпа - “Образцовая семья.”

Держа это в голове, он не решался позвонить Даше или написать ей.

“Зачем?” - размышлял он - “Чтобы услышать, что у нее все прекрасно? А потом врать, что и у меня все зашибись? Лучше не напоминать ей бо мне…”

***

Стёпа вернулся с работы. Как обычно, в пакете у него брякали бутылка вина и баночка пива.

На улице дул страшный ветер. Его гул показался Степе уж слишком унылым, поэтому включил телевизор и прибавил громоксти. Взяв в руки пиво, он уселся в кресле напротив и тупил в экран.

По телевизору показывали интервью с каким-то ученым. Тот что-то активно тараторил про удешевление комплектующих для протезов. Стёпа даже заинтересовался.

- Знавал я одного человека, который говорил о том же. - протянул он.

Тут инвалид вгляделся в телевизионные помехи и узнал в мешанине пикселей старого знакомого.

- Вася! - удивился Стёпа

Возбужденный любопытством, он сделал еще на несколько “палочек” громче и прислушался.

- Чего вы добились за эти пару лет? - с хитрецой в глазах интересовался журналист.

- На самом деле, много. - спокойно отвечал учёный - Открыли несколько производств в Подмосковье. Моя команда и я еще усовершенствовали нашу модель. Это пока не тот идеал, которого мы хотим, но мы к нему стремимся и делаем в этом направлении успехи. Также мы недавно начали разработку протезов для тех, кто лишился рук. Думаю, в конце года представим спонсорам тестовую модель.

Стёпа слушал его и злился. Злился так, как никогда до этого. Он крепко сжал в ладони пульт.

- А как потом ваши клиенты отзываются о вашей продукции? Они действительно возвращаются к обычной жизни?

- Да, конечно. Большинство людей, которые выбрали наш продукт, смогли вернутся на работу. Были даже прецеденты, когда спортсмены возвращались в спорт благодаря нашим “ногам”. - Вася по-театральному разгибал два пальца, показывая кавычки.

Стёпа не заметил, как оскалился. Руки его тряслись от гнева.

- А что у вас с личной жизнью?

- Ох, хороший вопрос. - рассмеялся Вася - Ну, сейчас у меня никого нет. Но в ближайшее время я думаю кого-нибудь подыскать.

Стёпа зарычал и бросил пульт в телевизор. Экран того рассыпался на радужные осколки. Гул ветра за окном заменил Васин бодрый голос.

Стёпа схватился за голову и скрючился. Вставая, он задел бутылку вина и та разбилась. Пластиковыми ногами Стёпа даже не почувствовал, что оно разлилось на полу.

Он доковылял до ванны и уставился в зеркало. В бездушном черном лице Стёпа не смог узнать того юноше, что когда-то признавался Даше в любви и прыгал с гаражей в сугроб.

Он тихо взвыл и ударил по раковине.

Его распирал гнев.

- БРЕД! - заорал он, обращаясь к своему отражению - Бред, бред. Все это бред! Какая к черту нормальная жизнь? Откуда? Зачем тебе она, если у тебя ничего нет! Когда все это только случилось, я мечтал лишь об одном - встать на ноги. Снова ходить, бегать, прыгать! И я жил этой мечтой! Однажды мне представилась возможность исполнить ее. И я заново зажил. Заново! Все в этом мире заимело смысл. И в моей жизни появился смысл. То, ради чего стоит пожить немного. И вот.. Я сейчас стою на ногах. И что мне с этого! ЧТО?! И что мне с этим делать дальше? Лучше бы я всю жизнь пытался встать на ноги - тогда до конца моих дней у меня был бы повод жить и работать. А сейчас ничего..

Стёпа протаранил головой зеркало.

В тускло-желтом освещении он разглядел крупный осколок стекла, лежавший в раковине. Кривая полоска крови, стекающая по щекам, отражалась в нём.

Стёпа вытер кровь затхлым и вонючим полотенцем.

***

Стёпа поднялся на крышу.

Он слабо понимал, что творит, и лишь плыл по своему помойному течению, которое вело его к обрыву.

Ноги сами шли к краю. Глаза пусто смотрели вперед.

На краю Стёпа глянул вниз. Ни трепета. Ни страха. Ни злости. Ничего уже не волновало его грудь.

Всего один шаг. Один порочный шаг.

Перед ним он еще раз оглядел свои “ноги”. Цветные трубочки будто выцвели, а гайки заржавели.

Постояв еще десять секунд, Стёпа закрыл глаза, криво ухмыляясь, и сделал столь желанный им шаг.

Низкосортный бурбон.

Тони курил сигару, держа в руках телефон.

Трубка предательски молчала, из-за чего он сильно раздражался.

- Да куда он делся? - спрашивал Тони у потолка. В ответ он получил каплю, что медленно сползла с черного влажного пятна на нем и чмокнула его ребристый лоб.

- Красноречиво. - иронично подметил Тони.

Он жевал свои губы, будто наказывая себя за каждого плохое слово, что он сказал тому, кого сейчас так мечтал найти. Его красное лощеное лицо нахмурилось.

- У него через час встреча с фанатами. - буркнул он.

После подпер грузную голову и прикусил грифель карандаша. Тони не ел со вчерашнего дня.

- Я столько сделал, чтобы пропихнуть его роман в издательство, а он, булыжник полый, прохлаждается где-то. - он бросил взгляд на ту редкую книгу, которую купил исключительно для личного ознакомления - Лучше бы я был агентом Роберто. Он не пропадает в самый неподходящий момент.

- Босс, мы нашли его. - бодро доложил секретарь.

- Где он? - оживился Тони.

- В баре “Закат трезвой жизни”.

- Боже… Опять пьет.

Представив его, Тони цокнул языком.

***

Тони стоял напротив яркой неоновой вывески. Мигающая стопка и кубики льда так и отталкивали безвкусностью. Для полноты картины не хватало купальника и двух скрещенных пальм.

- Не мог в “Маргариту” пойти. - жужжал Тони - Там хотя бы бурбон на мочу не похож.

Чтобы не замараться об чернь падших людей, он спрятал руки в карманы брюк.

Внутри Тони встретил весь базовый набор “дрянного бара с бюджетной выпивкой”: запах низкосортного табака, чащи пьяных тел, которые, казалось, уже мертвы, и тусклый свет ламп, половина которых разбиты либо в бессмысленных мордобоях, либо в ходе игры в бильярд. Агента всегда забавляло то, как местные посетители с удивительной легкостью попадают в стеклянные лампочки в пяти метрах над полом, но в лунку в расстоянии меньше полуметра промазывают раз за разом.

За барной стойкой скрючилась черная фигура, которая иногда вскидывала зловещую щупальцу, чтобы позвать бармена.

- Серхио...

Леший чуть испуганно зашуршал, заерзал на высоком стуле и нехотя, скрипя, развернул голову, показав тоскливые глаза, зажатые веками, больше напоминавшие опухшие гнойные синяки.

Когда Тони воображал встречу с Серхио, он собирался было наорать на перспективного романиста, но, увидев его, застыл, разжал кулаки. Все же агент понимал, что злоба ничего не решит. Тем более именно она привела Серхио в “Закат трезвой жизни”.

- О, Тони… - поднял писатель стопку - За тебя дружище! - опрокинул он стопку и бесцветно улыбнулся.

- Что ты делаешь? У тебя скоро встреча с фанатами.

- Как скоро? - уточнил Серхио, бесцельно болтая жидкость в бокале.

Тони закатал рукава и немного наигранно посмотрел на часы, хотя время он и так знал.

- Сейчас. - ехидничал Тони.

- О-поз-дал. - шутливо пропел писатель.

- Не то слово. - сдерживаясь, кивнул агент - А что ты тут делаешь?

Вопрос безусловно глупый, но Тони не знал, как еще можно начать разговор.

- Пью! - весело выпалил Серхио, размахивая бокалом - Упиваюсь!

Глаза его были закрыты, а улыбка дрожала, выдавая свое лукавство.

- Почему?

- Не видишь? Мне весело!

Прозаик даже попытался исполнить простенький танец. Хотя в баре стояла абсолютная, всепоглощающая тишина. Изредка лишь пьяницы сопели, похрапывая.

- Серхио… Мы с тобой знакомы уже пять лет, и я вижу, что ты нездоров. Расскажи, что случилось?

Серхио во время танца чуть не упал на пол к другим, но за плечо его удержал Тони.

- Я весел! - возмутился писатель - Мне ужасно хорошо!

- Не хочешь говорить - не говори. Когда проспишься - позвони. Надо будет организовать новую встречу с фанатами.

Тони поставил ногу и решительно привстал.

- Постой… - прошептал Серхио - Я хочу тебе кое-что сказать.

Тони озарился краткой улыбкой, исчезнувшей настолько же быстро, насколько она и появилась.

- Ты, наверное, ждешь какой-то удивительно трагичной и проникновенной истории, но.. - Серхио внахлест одолел две стопки - В общем, я прочитал новую книгу Роберто. И она… боюсь этого говорить…. гениальна. Когда я осилил этот восьмистастраничный шедевр, то обжигал щеки слезами активнее, чем страстная женщина стучит кастаньетами. - писатель схватился за голову и тихо всхлипнул - Ты меня знаешь, я человек толстокожий, но новый роман Роберто растрогал меня. Тысяча быков врезались мне в душу, оставив глубочайший след. - Серхио умолк, но после паузы добавил - Ты читал рецензии на книгу Роберто?

- Да. - почесал затылок Тони - Говорят, что эта книга заочно вошла в ряды мировой классики. Роберто даже метит на Нобелевку.

- Вот! - ринулся к нему Серхио - В этом-то и дело! - он схватил Тони за воротник рубашки - То-то и есть… Роберто младше меня на год, да и литературный опыт его значительно меньше, чем мой, но он сумел написать что-то вечное! Смысл мне творить и жить, если я не могу сделать нечто великое?

- Что ты переживаешь. - ободрял Тони - Напишешь еще свой “магнум опус”.

- Ты не понимаешь… - горько выдохнул Серхио - Спустя даже пару веков никто не вспомнит какого-то Серхио, а вот Роберто и его новый роман будут почитать. Даже если наши могилы будут впритык, никто не положит мне цветок и не смахнет могильную грязь с плиты. Все заслуги уйдут Роберто.

- Ты завидуешь ему? - Тони нашел взглядом бармена - Можно воды?

- И да, и нет. - задумался Серхио - Да, это определенно зависть. но, знаешь, другая…

- “Другая”? - смочил Тони горло.

- Другая. Как по мне, есть две зависти: когда ты считаешь идиотами других, и когда идиотом считаешь себя.

- Дай угадаю. Ты считаешь себя “идиотом”?

Серхио беспомощно кивнул и оглянулся назад. Куча алкашей, которые уже вряд ли сегодня поднимутся. А он еле-еле сидит, готовый от малейшего дуновения рухнуть и присоединиться к их уютному лежбищу. Одна часть Серхио очень хотела пасть, потому что ему больно сидеть, а другая... Серхио не понимал, чего хочет другая его часть.

Тони и сам невольно обернулся, но не сумел долго на все это смотреть и отвернулся, поморщившись.

Еще с минуту Серхио смотрел вглубь бара. Вглядывался в темноту, частью которой он себя четко ощущал.

- Может,… - осторожно подвинулся Тони - ...тебе к психологу походить? Я поговорю с издательством - оно оплатит издержки.

- Ненавижу психологов.

Агент тихо охнул и отпрянул от писателя.

- А что так?

- Ну, вот у тебя особенно прекрасное настроение. Ты любишь весь мир. Любишь каждого человека. И даже самого себя. Ты всем улыбаешься и тянешься руками к солнцу, чтобы обнять его и после поделиться его теплом. - Серхио вскинул руки к потолку, будто действительно собирался обнять солнце - Но тут из кустов выскакивает психолог и, размахивая ручкой, докладывает: “Ну, это прилив эндорфинов. Через час все это закончится” или что-то около того. - Серхио оперся на стойку - А я то думал, что это особая энергетика вселенной проходит через меня… Но все прозаично - это просто эндорфины. Маленькие, обычные эндорфины. - Серхио отхлебнул из бокала - В общем, психологи страшные люди, которые развеивают магию жизни.

Лицо агента немного вжалось внутрь. Его вдруг нахлынули воспоминания о том, как они впервые познакомились и неожиданно воспрянул духом.

- А что такого в том, чтобы быть посредственностью? - спросил Тони с хитрецой.

Серхио молча, но агрессивно, замахал руками. Алкоголь придавал его движениям рваность и сумбурность.

- Тони, друг мой, я боюсь смерти. Смерти, которая каждый день идет за мной по пятам. И мой единственный шанс сгладить факт неизбежного - написать что-то великое. Что-то такое, что будут читать и перечитывать веками. - писатель налил в бокал бурбон - Я знаю, что это в какой-то степени самообман, но чем такая сладкая ложь плоха? Живешь с ощущением, что осколок твоей души, в котором теплиться твое “Я”, будет храниться в библиотеках, интернете и на полках простых людей спустя еще тысячи лет, а потом умираешь. Попадаешь в темное и холодное “ничто”. Тогда уже и нет значения: правда это или ложь... В итоге эти красивые декорации уйдут Роберто. Врать не буду - заслужил чертяка.

Тони мысленно развел руками и безысходно качнул головой.

- В любом случае, ты подписал контракт, так что явись в следующий раз на пресс-конференцию. И на фан-встречу. Иначе будут проблемы. Не хочу за тебя отчитываться перед начальством.

- Будет сделано! - Серхио неуклюже приставил ладонь ко лбу, изображая известный армейский жест - Хотя я терпеть не могу все эти мероприятия.

Тони бросил на него вопрошающий взгляд. Он поразился. Сколько, оказывается, всего он не знает об этом человеке.

- Все тебе объяснять надо. - улыбнулся писатель - Скорее всего, меня журналюги будут донимать вопросами из разряда… - Серхи выбросил вперед одну руку, а другую уткнул в бок, изображая карикатурного репортера с микрофоном - “А о чем ваше произведение? Про что оно?”. Подвох в том, что я все то дерьмо из головы и души завертываю в слова и образы, потому что мне стыдно эти мысли сказать кому-то в лицо. Мне нужен посредник. А пресса вынуждает меня говорить то, ради умолчания чего я занялся литераторством.

Тони понимающе кивнул и уже было развернулся, но сново придался воспоминаниям о встрече с Серхио, увидав ту самую сцену.

- А помнишь, как мы познакомились? - закурил Тони, чуть улыбнувшись.

- Конечно. Один из самых лучших дней в моей жизни.

- Я ведь тебе так и не рассказал, каким образом в тот день я забрел в это не самое приятное место?

Серхио задумался. После замотал головой.

- Так я и думал. Значит, слушай…

***

Сверкающее солнце целовало лучезарную улыбку Тони.

Он уже несколько месяцев литературный агент одного очень известного драматурга, по чьим пьесам даже в Голливуде снимают фильмы.

Сейчас у него в жизни есть все: деньги, здоровье… любовь.

Тот проклятый день начался для Тони рутинно. Подъем, завтрак… Ничего сверхординарного.

В районе полудня Тони встретился с драматургом, чтобы решить один вопрос.

Клиенту Тони предложили отличную работенку: слетать в Лос-Анджелес и написать там историю для прославленного во всем мире кинорежиссера.

Но это означало покинуть страну на полгода.

Для писателя это не было проблемой, но для агента…

- Я не могу! У меня здесь девушка. Вы так не переживаете, я буду все вопросы решать по телефону. - успокаивал Тони драматурга.

- Но Тони… - скулил писатель - ...без тебя я там пропаду. Нужно будет назначать кучу встреч чуть ли не каждый день! С продюсерами, режиссером, актерами. Позже, возможно, с членами киноакадемии, если ты понимаешь, о чем я.

- Простите. Я не могу. Как же я оставлю мою прекрасную Луизу? Пока я буду в Элей я уведут быстрей, чем я успею испугаться.

Драматург поднял голову и солнце осветило все его морщины, впадины, мелкие шрамы и складки.

Неожиданно для Тони его клиент показался ему грубым и неотесанным. Нет, он ввел себя всегда почтенно и вежливо, но было в нем что-то непреклонное. Что-то такое, обо что можно разбиться.

Улыбка низвелась до угрожающего оскала.

- Твое право, Тони - не ехать со мной. - спокойно рассудил писатель - А мое право - уволить тебя… Нет конечно, по возвращению из командировки я сново найму тебя. Ты прекрасный сотрудник. Если не найду во время работы на Западе кого получше. Шанс невелик, но вдруг. - он своим шарообразным телом выкатился вперед, ближе к агенту - Просто, не хочу заниматься бахвальством, но лучше меня, клиента не найти. Повторюсь, навряд ли что-то случиться, но, если случиться, то ваша жизнь… - массивный палец его ударил по солонке, и та упала на стол - Рухнет!

Тони вытянул шею, будто надеясь, что он змеей проскользнет сквозь столы .

- Я подумаю. - побледнел агент - Подумаю.

Когда встреча закончилась, Тони взял в руки гигантский телефон, который из-за длинной антенны напоминал больше складной нож с толстой рукоятью.

- Луиза, нам надо поговорить…

Тот разговор закончился ссорой. Юная и горячая Луиза не смогла принять столь взрослое и холодное решение.

День, как думал Тони, был окончательно испорчен.

Все свои дела на сегодня агент сделал, поэтому он бесцельно катался по городу и размышлял над обстоятельствами, которые сухими ветками окружили его. От того, куда он кинет спичку решения, зависит… А хотя от этого тогда ничего не зависело. Сгорел бы в любом случае.

С пухлой головой и свернутым в трубочку сердцем он припарковал машину и, глубоко вдохнув, сделал то, о чем жалеет до сих пор.

- Да, Тони. Ты сделал выбор? - сальный и колючий голос драматурга заставлял ухо агента ежится и потеть.

- Я не поеду. - отрезал Тони и положил трубку.

Он решил со всеми неурядицами разобраться завтра, поэтому поехал тут же домой.

***

- Луиза, я дома!

- Ты дома! - выскочила злая и завернутая в одеяло девушка - Дома?!

- О, да ты завелась, я смотрю! - игриво рыкнул Тони.

Однако из-за угла комнаты лениво выплыла фигура мужчины. Более спокойного, но не менее обнаженного, чем Луиза.

Тони спрятал руки в карманы, чтобы ненароком не врезать молодому человеку.

Он сразу узнал мужчину - мясник в лавке напротив. Тони впервые его видел без тесака в руках и свинной крови на лице.

- Ладно… - задумался он - Сегодня я повел себя по-скотски и твоя… - агент пытался подобрать слова - ...интрижка сегодня оправдана. Но у меня для тебя сюрприз - я отказался от поездки! Никуда я от тебя не денусь.

Тони расставил руки для примирительного объятия.

- Ты еще не понял? - отвела глаза Луиза - Мы расстаемся, Тони!

Тони пошатнулся - что-то внутри него падало в бесконечной яме. Что-то горячее и большое. Он сжал кулаки и поднял голову.

Луиза не без страха вглядывалась в красный лес, что притаился в уголках его глаз.

- ВОООН! - гаркнул Тони и указал пальцем в сторону двери.

- Ладно, ладно… - засуетилась девушка.

Мясник молчал.

Луиза встала на порог и ехидно выбросила через плечо:

- Ну, может хоть часы оставишь…

- Вон! - повторил Тони.

Луиза отпрыгнула от него и поскакала по лестнице вниз.

Эхо ее шагов мучительным скрежетом свербило в висках агента.

Чтобы остыть, он улегся в постель.

Но пустота в душе гноилась. Нужно было ее обеззаразить.

Так Тони оказался в “Закате трезвой жизни”.

С пустыми глазами. С равнодушными словами. И с безразличием в каждом жесте.

- Дамы и господа. Сегодня мой друг открыл свой бар и пригласил меня в честь этого события прочитать парочку своих рассказов. - дышал в микрофон Серхио. Трезвый, веселый, амбициозный.

Агент подумал о том, чтобы уйти. Литературы он сейчас хотел меньше всего. Но низкая цена на алкоголь соблазнила его немного больше.

Он прошел к барной стойке и даже возрадовался тому, что все внимание приковано к юному дарованию.

- Бурбон. - уныло проскрипел Тони.

Бармен одним ловким движением увлажнил стакан и закинул туда же пару кубиков льда.

До агента доходил какой-то бубнеж. Бубнеж с не самым халтурным словесным исполнением. Он неожиданно для себя заслушался. Тем более местный бурбон его разочаровал.

История Серхио была о человеке, потерявшем все и пытающемся выжить в своем разваливающемся мире.

Во многих моментах Тони узнал себя. Он чуть ли кричал на сцену: “Да! Да! Да!”.

Серхио прочитал три рассказа, и народ выветрился в дверях.

А Тони чувствовал облегчение.

Ему казалось, что неведомая нить связала куски его души. Конечно, для ее восстановление этого мало, но с чего-то всегда нужно начинать.

Так началась история сотрудничества одного печального и брошенного всеми агента и депрессивного писателя.

***

Серхио прильнул губами к стакану, но пить не стал.

- Я пойду. - перешагивал пьяниц Тони - Когда-то твои рассказы помогли мне. Вернули к жизни. И если ты считаешь это мелочью или чем-то недостойным, то ты и не заслужил вечной памяти.

Серхио скромно махнул ему рукой и уткнулся взором в маленький мир, что пенился в стакане. Мир, который, как он сейчас понял, ему тесен.

- Стой! - булькнул он и стукнул дном стакана об стол - Я с тобой.

Проведение.

Стекляшка с вискарем укатилась куда-то в сторону.

Роман стоял на металлических перилах, аля канатоходец в цирке, и, расставив руки в сторону, пошатывался и смотрел вниз.

Маятник качался вправо...

Рома задумывался о том, чтобы прыгнуть.

Маятник качался влево...

Рома становилось страшно - и он не прыгал...

Дождь яростно хлестал его. Мокрый халат прилипал к бедрам и спине.

Молнии шипели в пене облаков.

"Он неудачник!"

"Он все потерял."

"Почему у меня получилось, а у него нет?"

Назойливо крутились в тайфуне мыслей эти слова. Буквы крюками цеплялись в душу, и стальные цепи упорно тянули ее во все стороны, пытаясь разодрать на платки, в которые потом можно будет высморкаться. Иногда крюки отцеплялись, оставляя за собой рваные кровавые раны.

Рома хватался за сердце и кричал.

В мешках под глазами оседали мелкие слезинки.

- Пошло оно все к черту!

ВУФффф...

Теплый ветерок тряхнул тяжелые от влаги полы халата. Рома аж тряхнул босыми ногами от неожиданного наплыва тепла.

На его щеку нежно, будто рука матери, упало переливающиеся золотистое свечение.

Его взволнованному взору предстала изящная женская фигура. Дама левитировала. Ткани и пояса её бежевого балахона развевались на ветру. Рома пытался разглядеть ее лицо, но у него не вышло. Подумав, что все дело в ливне, он вытер ребром ладони лицо, но только он находил на лике четкую линию или штрих, как они начинали искривляться и сползать в другое место.

Глаза, ее изумительно притягательные глаза напоминали прозаику калейдоскоп. Миллион вечно изменяющихся цветов и форм в бесконечной трубе. Казалось, протянешь туда руку и провалишься в эту "кроличью нору".

Женщина протягивала медленно к Роме руки с горячими пальцами.

- Иди ко мне, Рома...

Нежный хор ласковых голосов окутал писателя, обнял и погладил, чуть касаясь, все его тело. Мурашки впервые за долгое время выплыли волной.

Он неторопливо поднял трясущиеся руки и успешно, пусть и неосторожно, спрыгнул с балки.

Неуклюже качнувшись, прозаик выровнял стан и осторожно поднял голову, словно одно лишнее движение - и красавица растворится в ночи, оставив блестящий шлейф. Горло и язык щекотало.

- Иди.. - повторял хор.

Миновав столь тяжелый для хмельного разума путь, Рома приблизил свои ладони к непостижимому в своей красоте лицу, но, когда пальцы его почти коснулись его, Рома отдернул свои лапы от этого чуда. Писатель чувствовал, как недостоин этого.

Рома считал, что и смотреть на нее не заслуживает, поэтому отвернул глаза, крепко зажмурив их.

Прекрасная дама, которая будто вышла из фантазий Блока, любяще обхватила писателя за шею и приложила к себе. На ухо она шептала пушистым голосом:

- Успокойся. Все хорошо.

Писатель всхлипывал, но не плакал. Стыдно разрыдаться перед ней.

- Ты же та, о ком я думаю? - прошептал Рома.

Дама многозначительно промолчала.

- Хорошо, молчи. - с жаром произнес писатель - Молчи! Не говори ни слова. В таких вещах не ошибаются. Ты та, кого я жду уже двадцать лет. - Рома выдохнул и добавил - Почему ты так долго до меня добиралась?

Женщина даже не разомкнула губ.

- Да, ты права. Я все понимаю. Я бездарь. Бездарь, какого не найти. Я все лишь прыщ на твоем лице, который нарушает всю его безупречность, как капля жирных чернил на кристально белом листе.

Женщина тихо рассмеялась и приобняла его еще сильней. Когда дыхание Ромы сделалось ровным, как посапывание ребенка, она принялась заманивающе приговаривать:

- Прости его... Просто его... Прости его...

Рома осторожно отошел от нее, устремил взгляд далеко в пыльный угол и горько констатировал:

- Я на него и не злился. - плечи прозаика затряслись, а голова скрылась в дряблых мышцах спины; дама только и могла, что слышать его шипящий тихий голос, будто где-то неподалеку играет старое радио - Я злился исключительно на себя. Столько лет, а единственное, что я научился делать - ныть и формулировать миллиарды причин своих неудач. Великое достижение, блин! - хмыкнул он - Ничтожный писака...

Женщина подплыла сзади и осторожно закольцевала ему шею руками. Бархатная кожа цвета белого золота терлась об грубую щетину.

- Ты мне нужен. - волшебно произнесла она.

- Не нужен. - отрезал Рома, сохраняя спокойствие - У тебя есть Чехов, Толстой, Аверченко, Маяковский, Пушкин... И еще много других. Какой от меня толк?

- Нужен...

- Нужен? - сардонически улыбнулся Рома - Нужен! - он вынырнул из ее объятий - Зачем я тебе?!

Рома оскалился и твердо показывал пальцем на свое неухоженное лицо. После размяк и свесил руки и голову, став похожим на тряпичную куклу.

- Прос... Ти... - сбивчиво сказал он, повернулся к панораме города и потупил взгляд. В размытых пятнах света и шуршащих листьях он ничего не видел. Иногда писатели ничего не видят в простых предметах. Рома лишь желал спрятать глаза куда подальше.

- Просто... - после паузы начал литератор - Это и есть моя жизнь? Сейчас она мне напоминает бесконечный заплыв в Мертвом море с глубокими ранами по всему телу. Каждая мелкая царапина истерична напоминает о себе тем, что адски жжется от соли. И ты плывешь в надежде на то, что вот уже через сто метров будет виден берег. Ты плывешь, плывешь, плывешь. А берега и нет. Порезы и ссадины болят все больше и больше, глаза красные и воспаленные, а нос щиплет. С каждым преодоленным километром силы покидают тебя, а если остановишься, то тут же утонешь. А ведь рано или поздно ты пойдешь на дно. И когда тебя пучина будет уносить, а ты смотреть в голубое небо, что дрожит в водной глади, тебя посетит мысль: "И зачем я покинул родной берег?". После ты, конечно, всплывешь, но уже будучи мертвым телом.

Рома поджал тоскливо губы, потер руки, что замерзли от ветра, и выдохнул.

- Ты не бездарь. - сказала дама.

- Ты всегда меня любила. - хмыкнул писатель - А я твоей любви не заслужил... Просто меня даже близкий друг сказал, что я неудачник и жалкий нытик. И даже не в лицо, а во время интервью. По началу я отнекивался, мол "легко говорить, когда таланта через край", но потом пришлось согласится. Дурак! - напряженно бранился Рома и прикусил палец - Мог бы много добиться, но все пропил и продал! Столько грубостей сказано, столько непотребств сделано. Поперся к ней пьяный, голый. На что рассчитывал? Естественно, она бросила мне этот халат и прогнала... Потом эта журналючка, которой я в лицо плюнул... Я как стеклотара: пустой и хрупкий. Как подростком был жалкой мокрицей, так ей и остался. - Рома сглотнул, чтобы не расплакаться.

Дама склонила голову, вытерла радужную слезу и та упала вниз, словно комета пролетела где-то далеко в небе.

- Ради меня...

- Что? - удивился Рома.

- Тебе надо плыть... ради меня.

- Да? Я же утону. Зачем тебе тот, кто никогда не доплывет?

Женщина просияла еще пуще прежнего и выбросила немного в сторону:

- Никто еще не доплыл...

Чем четче писатель осмысливал эти слова, тем больше его нанизывала горькая ирония.

- Прям никто? - саркастично уточнил он.

Дама снисходительно покрутила головой.

- И какой в этом тогда всем смысл? Пустая трата сил, времени... Да, чего уж там, возможностей мироздания.

Рома обреченно подобрал бутылку, что прикатила вдруг к его ноге, и покрутил ее на просвете восходящего солнца. Несколько капель весело болтались внутри.

Тут же Рома решительно открутил крышку и приложил горлышко к губам, как его тверже обычного за руку схватила дама и пропела заботливо:

- Нет. Это все не бессмысленно. С каждым новым днем пловцы все ближе к...

Прекрасная женщина умолкла и даже смутилась, словно собиралась сказать какую-то срамоту.

- К чему? - спросил Рома.

- И сама не знаю. - улыбнулась дама величественно, но в то же время не надменно - Но точно к чему-то хорошему, к чему-то, что сделает всех людей просветленными и счастливыми.

- Хмм... Значит, служить до конца "высшим целям"? - цинично переспросил писатель.

Дама статно моргнула.

- Понятно. - гримасничал прозаик, поджав нижнюю губу - А я так хотел быть оригинальным и дискредитировать все эти идеалы. Но ты оказалась убедительной. - грустно улыбнулся он.

Несмотря на меланхолию и усталость, Рома светился изнутри. Пусть пока и тускло, но все же какой-то огонек зажегся в нем тогда

- АААХ! - зевнул писатель и потянулся - Спать хочется.

Глаза его слипались, ноги постепенно сгибались, как у новорожденного олененка, а пальцы медленно разжимались.

- Спать хочется... - сонно повторил он.

Глаза его все же закрылись, и неведомый поток унёс его тело.

***

Рома очнулся.

Хватаясь за голову, что трещала от тяжелого похмелье, он удивился тому, что не забыл тот сон. Обычно, все сны тут же забываются после пробуждения, оставляя лишь эхо.

После подъема в голове сохраняются лишь... реальные воспоминания.

"Сон выглядел так реалистично..." - рассуждал прозаик - "Словно все было... на самом деле." - от этой идеи у него пробежали мурашки по спине - "Но такого же быть не может?"

После чашки крепкого кофе, он тряхнул хорошенько головой и задался вслух вопросом:

- Что же это было?

Несколько часов и всепоглощающая ленность не помогли ему продвинутся в этом фундаментальном вопросе. Зато он, прогоняя раз за разом тот диалог, кое-что понял.

- Пора садится за работу. - звонко и задорно хмыкнул он - Брать плот и плыть, плыть, плыть. Кто-нибудь, когда-нибудь доплывет.

После паузы он радостно пропел:

- До-плы-веееет!

Светлячок в клетке.

Ветер, что так освежал вспотевшее тело, не мог растолкать дурные мысли.

Света нет, поэтому приходиться пробираться сквозь тьму, периодически пугаясь хруста веток, что так напоминают мне истошные крики насилуемых женщин, и мелкие стуки, когда стеклянная бутылка, случайно задетая мной, катиться по рельефной плитке.

Иногда я, кстати, спотыкался. Словно ребенок без молочного зуба, наша тропинка осталась без некоторых плиток. Куда они делись - неизвестно.

Однако у ребенка вырастет позже коренной зуб. Скажи чиновникам про “коренную плитку” они лишь рассмеются, брызжа вонючей и липкой слюной.

- Может, вы еще “коренных перемен” хотите? - сказали бы они.

Но есть кое-что такое, что волнует меня больше, чем плитка и чиновники.

В моей голове кто-то тоже разбил все лампочки…

И мучаюсь я даже не от осколков, что въелись в нежную плоть мыслей, а от полнейшей темноты. Тьма, что болотом засосала все мои мечты и веру в себя.

Иногда мне кажется, что я застрял между двух миров.

Не достаточно смышленный и эрудированный, чтобы быть умным. Но в то же время и не до такой степени глупый, чтобы быть дураком.

Не друг и не враг.

Душа компании, однако и нелюдим.

Бездарный гений.

Самый честный в мире лицемер.

Целомудренный пошляк.

Дышать трудно, когда грудную клетку зажало крайностями.

Держась за голову и закрыв крепко глаза, я всматривался в ничто.

Зачем?

Не знаю…

Наверное, надеялся, что кто-то на внутренней стенке века нацарапает ответы на все мои вопросы.

Кто я?

Зачем я появился на свет?

Что мне делать с этой жизнью?

Если бы это случилось, то даже в те моменты, когда я забылся и потерялся, как сейчас, я бы мог хлопнуть веками и сново прочитать о самом важном.

Но я проклят скитаться измученным тяготами незнания.

Вдруг я увидел желтую точку в далеке.

Она… светиться?

Да, светиться.

Выходит, еще не до всех лампочек добрались стеклотарщики.

Я подбежал и не мог не возрадоваться.

Все, что накрывало желтое прозрачное одеяло, сразу обретало очертания, вид. Я рассматривал свои руки: каждую морщинку, мелкую ранку и вены на них. Я видел свою потертую одежду, камни на земле, траву, что выросла вдоль дороги.

Слегка прикрываясь ладноью, я взглянул в жерло искрящегося шара. Я всматривался и ждал, что сейчас свет оторвет меня от земли и заберет в свой маленький мир, где у всего есть смысл.

По началу все была размыто. Да и в глазах лучи рассеивались радужными полосками. Однако вскоре я сумел разглядеть получше агрегат уличного освещения. Тонкими белыми линии проявились границы стеклянной сферы, внутри которой сочился яркостью маленький сгусток света.

Похоже на… светлячка?

Точно, светлячок.

Крохотный, с крыльями и полосатыми усиками, которыми он весело виляет.

Работает, бедолага, на износ и даже не шевелиться. Все силы уходят на иллюминацию, что горящим мечом рассеивает тени.

Люди заключили его в эту клетку, из которой ему самостоятельно не выбраться.

Так и обречен он томиться и растрачивать себя попросту на малюсенький участок дороги, мимо которой изредка либо пробегают бегуны, либо шастают пьяницы.

Или нет?

Почему бы светлячку не выбраться наружу и осветить весь мир? Каждый темный уголок, каждый подвал, пещеру, дыру. Факелом указать путь заблудившемся путешественникам. Поделиться огнем с теми, чьи души и сердца тлеют угольками несбывшихся мечт и неоправдавшихся надежд.

Свободу светлячку! Свободу свету!

Я подобрал камень, что отдавал золотом из-за желтого света.

ВЖУХ!

БЫДЫЦ!

Сгусток света и тепла схлопнулся. Темнота тут же жадно поглотила все.

Я слышал, как осколки стекла бьются мелодично об плитку. Так звучал реквием по свету. Так звучал гимн теней.

В ноздри залетел резкий смрад гари. Так пахнут мертвые светлячки.

По спине пробежал холодок. Так ощущается тьма. Так гибнет свет.

Все пропало.

Точнее, я все потерял.

Лично довел до гибели светлячка, что еще минуту назад нанизывал сквозь черноту мира свои свет и тепло.

Крепко сжав кулаки, я выдохнул и побрел дальше. Без светлячка. Без света. Без надежды.

Не увлекайся экзистенциализмом.

Убираясь однажды в доме, я нашел старую книжку.

“Владимир Александрович Конев. Сказки.”

Зеленый дракошка с красным гребешком с обложки весело улыбался.

Пролистывая пожелтевшие страницы, я сразу всопмнил те бессонные ночи, что провел с этими историями. Плакал, смеялся и в конце-концов чувствовал, что могу свернуть горы.

Каждый раз, когда у меня что-то не получалось, я обращался к творчеству Владимира Конева. Его герои, полные противоречий и разочарований, находили в себе последние силы и справлялись со всеми невзгодами и побеждали судьбу.

***

После уборки я сходил в библиотеку и набрал стопку книг Владимира Конева.

“Полное собрание сочинений в пятнадцати домах.”

А до этого кратко почитал в интернете о нём.

Уже традиционная в своей прозаичности история: одинокий мужчина и талантливый писатель.

Но что меня поразило так это то, что он в середине девяностых забросил свою литературную карьеру и уехал жить неизвестно куда. После этого о нем ничего неизвестно.

***

Страницы с разными воодушевляющими историями сново, как и десять лет назад, тронули меня. Я не заметил, как пустил пару слез.

Причем порадовали не только уже знакомые произведения, так и то, что я тогда не читал. В основном позднее творчество.

С того самого момента, как ознакомился с биографией Владимира Конева, мне не дает покоя вопрос.

Почему он бросил дело всей жизни?

Если интернет не врет, то у Конева было все, о чем может желать писатель в России: признание, национальные премии, слава и нескромные авторские гонорары. Хоть он и был детским писателем - любили его везде. Он был суперзвездой позднего СССР и ранней России.

Что же случилось в 1995-ом году?

Пытаясь собрать мысли в кучу, я бестолково массировал лоб костяшками пальцев.

И тут от таза и вдоль позвоночника по мне проскользил импульс.

Надо поговорить с Владимиром Коневым.

***

Автобус остановился в Утюгово.

Небольшое мое расследование выявило, что детский писатель очень любил Утюгово. Большинство достопримечательностей города он описал в повестях и рассказах. А некоторые сюжеты навеяны местными городскими легендами.

Денег мало, поэтому у меня есть полдня, чтобы найти его.

Правду люди говорят про такие ситуации: “Черт дёрнул.”

Поехать далеко, без денег и плана действий.

Обычно, в посредственных киносценариях подобные поступки расцениваются, как романтически й подвиг. И герой, успев промокнуть под ливнем, полный отчаяния слышит заунывные дребезжания пианино и видит вдалеке силуэт той, кого он искал. Словно Фортуна лично потакает его сентиментальности, граничащей с слабоумием.

В реальном мире я, скорее всего, потрачу последние деньги и вернусь домой разочарованным.

Однако попытаться стоит.

Все таки не каждый день, неведомая сила уводит меня в провинцию с населением менее пятидесяти тысяч человек.

***

Два часа рыскаю в этой дыре.

Конева я так и не нашел, зато нашел самое поганое пиво на руси.

Горько.

Очень горько.

Причем неизвестно от чего: от разочарования или от той жижы. что местные выдают за пиво “высшего сорта”.

У меня остался последний пункт.

Кафе-бар “Кофе и сигареты”.

Как выяснилось, то заведение, которое я считал остроумной выдумкой, оказалось реальным местом в Утюгово.

Не сдохнув от едкого душка табака и дрянного кофе, я принялся ждать. У меня есть еще пару часов. На телефоне я открыл фотографию Конева, чтобы точно узнать его, если тот вдруг придет.

Чем дольше я смотрел на его лицо, тем больше мне казалось, что его улыбка лукава. Казалось, если приглядеться, то в тенях от ямочек можно было разглядеть крючки и лески, при помощи которых уголки губ потянули вверх.

Фальш в лице выдавали глаза.

Глаза самый удивительная часть нашего тела!

Они способны сказать всё о человеке. При этом как мы по ним читаем - остается загадкой. Веди они почти не меняются. По каким таким еле заметным сверкающим хрусталикам или слегка изменившемся эллипсоидам зрачка мы понимаем, что эти глаза тоскливые, эти - хитрые, а эти - веселые?

Как бы там не было - глаза писателя полны печали.

БЗЫНЬ-ДЗЫНЬ!

Прозвенели колокольчики над дверью и в кафе вошел человек, чьего появления я уже и не ждал.

Владимир Александрович Конев.

С неухоженной щетиной, в потертых джинсах, с дряблыми веками под глазами, сальными волосами, с ворсистой кофтой он подошел к стойке.

- Как обычной, пожалуйста. - скрипуче протянул он.

От того щегла из далекого прошлого ничего не осталось. Обычный депрессивный писатель, образ которого уже укоренился в массовом сознании. Для полноты картины не хватило ржавой печатной машинки, сигареты в зубах и бездонной урны с черновиками.

Я обомлел не в силах что-либо вымолвить и лишь смотрел на худощавую фигуры, чьи длинные пальцы в своё время отбивали на клавишах с буквами ритм волшебства. И я с его книгами вдыхал это истинное чародейство в мире, где не существует магии.

Владимир Александрович засмущался немного, когда заметил, что я сверлю его глуповато-мечтательными глазками.

- Все таки меня кто-то узнал в этой глуши. - буркнул он - Давайте я вам подпишу листок, который вы сейчас судорожно поднесете дрожащими руками, и разойдемся. Лады? Лады!

Не ожидал от него такого сарказма и цинизма.

- Здравствуйте, Владимир Александрович. - выдавил я.

- Черт, ты только что проснулся что ли? Зря я воздух сотрясал.

- Нет, я слышал, что вы сказали. Мне не нужен автограф. Я хочу задать вам вопрос.

- Продолжения не будет. Это все вопросы? - по-хамски перебил Конев, нахмурив брови.

- Нет. Меня волнует другой вопрос. Почему вы бросили все в девяносто пятом?

Конев заострил черты лица: на нем проступили лезвия скул. В глазах появился маленький огонь. Даже пожар. Он затрясся.

- Не твое дело щенок! - гаркнул Владимир Александрови и бросил в меня стакан с кофе. Я с трудом выбрался с зоны боевых действий. Кофейный снаряд с разрывными стеклянными снарядами пролетел мимо.

Я выбежал на улицу и сел на землю неподалеку.

***

На холодной земле я просидел около часа.

Я не мог сдаться. После всего это было бы кощунственно.

- Глянь, пацан не ушел? - хрипел чуть виновато писатель.

Из-за двери выглянул юноше и доложил:

- Да, он все еще здесь.

На том же месет появился Конев.

- Заходи. - мрачно кивнул он.

Я осторожно присел рядом с ним.

- Спрашивай, что хочешь. Стоит тебя вознаградить за твое смелость и упорство. - махнул Конев рукой - Но не обещаю, что сново не брошу в твою рожу стаканом, поэтому будь на чеку.

- У меня только один вопрос.

- Почему я все бросил в девяносто пятом?

Я кивнул.

- Сложно сказать. - вздохнул писатель - Это был порыв.

- Импульс? - вздрогнул я.

- Именно. Импульс.

- А что стало причиной этого порыва?

- Это уже второй вопрос. - улыбнулся Конев - Как-то ко мне подошла девочка. Маленькая, лет десять. С косичками и зелеными глазами. Я ей сказал шутливо: “Вам подписать книгу, миледи?”. А она нахмурила брови и плюнула мне в лицо. После крикнула: “Предатель и лжец!". Не успел я даже опешить, как она растворилась в толпе. Как выяснилось позже, на мероприятии в рамках льготной программы привезли сирот. И у эта девочка одна из них. За год до этого ее родители попали в автокатастрофу. И благодаря этому маленькому комочку искренней злобы я будто прозрел…

Конев резко умолк. Наморщил лоб и глотнул немного кофе, как бы смачивая горло.

- Я понял кое-что. - продолжил он - Я понял, что все это время врал читателям и, что еще страшнее, самому себе.

- Почему? - негодовал я - Вы ничего такого не сделали!

Сгоряча я даже шлепнул кулачком по столу.

- Нет, друг мой. Сделал. Я соврал. - он сделал еще глоток - Подозреваю, что ты знаком с моей библиографией. А значит ты в курсе, что я всегда старался вдохновить читателя на новые свершения, дать ему сил, вернуть мечту, что родители-реалисты предательски, как мне тогда казалось, закапывают. Но не учел, что это “вдохновение” может сделать детям только хуже. Вот так ты веришь во что-то, а она не оправдывает ожиданий. А для многих из нас - это последнее пристанище. Поэтому это отравляет душу. - Конев развел руками - Я подлец. Страшный подлец.

- Почему вы подлец? Я вас совсем не понимаю.

- Потому что пытался заполнить душевные дыры ложью. - писатель ткнул пальцем в грудь и повернулся ко мне - Знаешь, что здесь? Дыры. . - он задумался, приложив палец к подбородку - Представь себе, что твоя душа - огромная несущая стена. Если она рухнет - то кабзда тебе. И, у кого какая стена - это рулетка. Повезет - не повезет. Библия умолчала о том, что божок очень любит спортивную стрельбу. Только стреляет эта скотина без разбора. Поэтому почти каждый из нас рождается с набором дырок в стене. У кого-то этих дырок больше. У кого-то меньше. Повторюсь, как повезет. Мне вот не повезло. В моей, как я узнал с возрастом, дырок очень много. Моя стена чудом стояла. Я чувствовал, как она от малейших потрясений рассыпалась, готовая пасть. И, чтобы укрепить фундамент, я заполнял прорехи в ней всякой ненужной мелочью. В юности алкоголем, сигаретами и женщинами. Позже - враньем. Враньем самому на типографском листе.

- А как же любовь? Любовь, как известно, заполняет любые дыры.

- Все не так просто. - цыкнул языком Конев - Согласиться любить другого человека - это значит подписать контракт со строй подрядчиком на снос старой и возведение совершенно новой стены. И если стены, которые нам ставят по умолчанию - это стандартные прямоугольники. Да, прямоугольник - простая и понятная фигура. То любовь - это что-то причудливое. Что-то имеющее самое неожиданное форму, потому что она неподвластна даже богам. Поэтому снова риск. Возможно она будет куда прочнее твоей души, а возможно - падет в первый же день, унесся за собой и тебя. Как правило, многие ошибаются и окончательно рушат жизни. Я не рискнул.

- Почему? - возмущался я - Почему же?

- Не смог. - горько констатировал Конев - Как ты не можешь дотянуться рукой до солнца.

Я открыл рот, чтобы поспорить, но как бы иронично это не звучало - не смог.

- Вот оно что. - развел я руками - Как же все в этом мире несправедливо. И вы, действительно, подлец.

Старый писатель снисходительно улыбнулся и склонил голову.

- Мир всегда таким был. Вот почему выражение “Сносит крышу” - имеет положительное значение? А фраза “В четырех стенах” - негативное? Стены ведь имеют большую значимость, чем крыша. Именно стены защищают нас и прячут от чужих глаз. Несправедливо.

Я усмехнулся от такого неожиданного сравнения.

- А фраза “Если тебя не затруднит.”... - подключился я - ...используется не для того, чтобы человек не отвлекался от своих дел, а для того, чтобы он подсознательно чувствовал, что его абстрактные “дела” - ничто по сравнению с вашей проблемой.

- Ты быстро уловил смысл. - поразился старик - Но мой тебе совет: не увлекайся этим дрянным экзистенциализмом. Будь проще. - Владимир Александрович чуть стыдливо рассмеялся - Он как кофе здесь: горький и в зубах застревает, но без него ты уже не можешь.

- Благодарю за совет.

- У одиноких стариков их всегда вагон и маленькая тележка. - отшутился писатель.

Я направился к выходу, но остановился в дверях.

- А кому-то укрепили фундамент ваши истории. - выбросил я через плечо - Возможно, вы бросили все это - потому что и не желали прочной стены.

Я побежал, потому что через полчаса мой автобус повезет меня домой.

Серьёзное шутовство.

Король захватил множество земель и устроил по этому поводу пир.

Собрал всю знать и угощал их весь вечер лучшими пищами и винами.

Девки в откровенных одеждах терлись неподалеку и напевали героические баллады о славном Короле.

Но любимцем гостей стал Шут, который строил забавные рожицы и насмешливо целовал знатных дам.

- Ах как мы их, наш Король! - весело рычал Ричард, генерал королевских войск и правая рука государя.

- Да, мой друг. Это была триумфальная победа! - Король поднял золотой бокал - И всего этого не было бы, если бы не ты! - он торжественно осушил бокал.

- Да что вы, мой государь? Ничего особенного я не сделал. Так, надрал зад этим слабакам! - громко рявкнул Ричард.

В недавнем сражении генерал отличился особенно. Когда враги пробили тыл, он, будучи уже раненным, протаранил две шеренги, добрался до генерала и убил его. Воины, лишенные своего лидера, воткнули мечи в землю, ознаменовав свое поражение.

- Нет, Ричард. Наш королевский род по гроб жизни обязан твоей семье и твоим будущим потомкам. - приобнял Король Ричарда - Мы для вас сделаем все, что не попросите.

- Спасибо, мой лорд. - опустил голову генерал.

Хоть он и не признавал публично свою славу, но вина он выпил не меньше, чем пролил крови за всю свою жизнь.

Опьянев, он беспорядочно водил глазами в поисках чего-нибудь интересного. В сером замке, где гости носят лишь черные или белые одеяния, хмельному глазу сложно за что-нибудь зацепиться.

Но фортуна благосклонна отнеслась к пожеланию Ричарда и пустила в поле его зрения Шута. Его сине-желтые ромбики, из которых состоит его костюм, бело-красный грим на лице, алые перчатки и золотые бубенчики тут же отразились во взгляде выпившего генерала цветастым калейдоскопом или даже фейерверком.

- Эй, шут гороховый! - крикнул Ричард - Ты чего тут все шатаешься?! Достал уже! Еще шаг сделаешь - голову отсеку!

Король и свита залились сладким и сытым хохотом.

- Не, серьезно! Чего смеетесь? Он уже у меня вот тут! - недоумевал генерал, обхватив шею - Я реально грохну его, если он не уйдет с глаз моих долой!

Первый раз Шут проигнорировал пьяные возгласы правой руки Короля, восприняв его перфоманс за глупый армейский юмор.

Но во второй раз…

Пока все в зале не прекращали давится смешком, Шут умолк и выпрямил свой удивительно величавый стан.

Тот, кто еще недавно без передышки танцевал, напевал веселые басни и частушки и шутливо кривлялся, вдруг сделался серьезней министра.

Бубенчики затихли, оставив в воздухе тихое мажорное эхо.

На его, как всем казалось, плоском лице проступил рельеф: скулы, подбородок, лоб.

Улыбка шутника утонула в этой серьезной гримасе.

- Осмелюсь вам сказать, господин Ричард. Только Король может меня прогнать. - спокойно декламировал шут. Его металлический голос и складная речь поразила всех.

- Успокойся, мой друг. - обратился к шуту великодушный Король - Ричард просто хохмит. Не злись на него.

- Раз таково ваше желание, то я его исполню, ваше величество. - изящно поклонился Шут. Не каждая леди способна на такой красивый жест.

Шут собирался было вернуть улыбчивое лицо, как ему прилетела обглоданная куриная косточка.

- Ты чего мне перечишь, клоун! - с явным опозданием отозвался Ричард.

- Ты чего, Ричард… - хотел Король утихомирить горячие пьяные порывы своего товарища..

- Помолчите, государь! - стукнул генерал кулаком по столу - Мне нужно решить вопрос с дерзнувшей мне поганной прислугой.

От этих слов у Шута щемило в груди, но браниться на нетрезвого воина он считал выше своего достоинства.

- Чего зыришься на меня, Клоун! - возмущался Ричард - Сгинул с глаз моих! - он выпучил глаза и потянулся к рукоятке меча.

- Я уже вам сказал. Я уйду только тогда, когда это прикажет сделать мой повелитель. - гордо ответил Шут - Мне уйти, ваше величество?

- Нет. конечно. - поспешил ответить Король - Ты чего творишь? - повернулся он к Ричарду. Тот его не слушал.

- АААРГХ! - завопил генерал, запрыгнул на стол, вынул меч и приставил его конец к горлу Шута.

Тот даже носом не шмыгнул. Лишь бросил на язык орудия слегка презрительный взгляд.

- Уберите меч. - сдержанно попросил он.

Звеня грузными латами, Ричард спрыгнул со стола. После схватил Шута за ткань одежды, подтянул к себе и трясущимися руками приложил лезвие к его горлу. Холод металла мурашками прошелся по спине хохмача.

- Убрать меч? - саркастично начал Ричард - Ты просишь меня убрать меч? Да кто ты такой, чтобы говорить мне, что делать! - разгневался он.

- Как минимум, человек.

Ричард многозначительно харкнул “человеку” в лицо и глухо рассмеялся.

- Кто? Кто? Пардон, я не расслышал! Человек? Да ты Шут, а не человек! Твое дело целовать пятки таким, как мы… - генерал замялся, подбирая слова.

- Героям?

- Именно! - рыгнул Ричард - Героям! Героям! Героям! - скандировал он, подняв меч.

Зрители его спектакля тихо, будто сомневаясь, повторяли за ним.

Молчали лишь Король и Шут.

Король задумчиво опустил голову. А Шут, вздернув нос, выпятил свою хрупкую грудь.

- Король, можете лишить меня головы гильотиной после того, что я скажу. Но хамство этого человека меня так оскорбляет, что я не имею сил больше молчать! - расправил он плечи.

- Говори все, что считаешь нужным. - после паузы рассудил Король.

- Спасибо, ваше высочество. - кивнул Шут, не опуская глаз - Я имею смелость заявить, что вы, господин Ричард, вовсе не герой.

- Да кто я тогда по-твоему, щенок? - оскорбленно спросил он.

- Кто вы? - улыбнулся Шут - Вы жалкий трус!

- Да что ты такое говоришь, шут гороховый? Я тебя сейчас на шутки-прибаутки разрублю и отдам на съедение придворному скоту!

Ричард замахнул меч, но, ударив, промахнулся, хотя Шут всего лишь сделал шаг в сторону.

- Бестактно перебивать тех, кто говорит, господин Ричард. - острил комедиант.

Вдоль стола проплыло робкое хихиканье.

Генерал гудел носом и злобно рычал не в силах снова поднять свой меч. Доспехи чуть ли не приковывали его к холодному каменному полу.

- Какой же я трус! Я бросился сквозь орду солдат с мечами, копьями и булавами. Одно меткое попадание - и я не стоял бы сейчас здесь. Разве так поступил бы трусливый человек! - протрезвел Ричард.

- Почему бы и нет? А что ему терять? При таком раскладе, как это описываете вы - человек только в плюсе!

- Что ты несешь, чучело?!

- Смотрите. В вашем случае то, что вы так гордо обзываете героизмом, является результатом жадного расчета. Посудите сами, господа. - обратился Шут к притихшей от страха знати - Если план будет удачным, то вы будете не успевать выплывать из океана наград, регалий, похвал… Но вы сами понимаете, что чины это уже не интересно. Прошлый век. Сейчас валютой является уважение. Кроме меня, вас уважает весь свет. Весь! Подарки, почести, премии, привилегии в тавернах и гостиницах, внимание женщин - все это сейчас окружает вас. Вы этим наслаждаетесь, господин Ричард.

- Но я же мог сдохнуть! - подметил генерал.

- Могли. Но если бы вы погибли, то вас бы до конца света помнили героем. А каждый солдат так этого хочет, не так ли?

- К чему ты клонишь, клоун?

- К тому, что вы совершили этот безумный поступок не для родины или Короля, а ради уважения свиты и придворной семьи к вам.

- Допустим. - скривил лицо Ричард - Но это не отменяет того факта, что я все таки смелый, раз решился на такое!

- Нет, вы трус, господин Ричард. Вы так боялись умереть безызвестным рядовым мечником, что решились на такой абсурдный поступок. Для вас смерть таким образом милее, чем житие без славы и уважения. А разве это не трусость? И сегодня вы только обнажили свою боязнь! Задирать Шута, чтобы убедиться, что уважение большинства позволяет тебе делать все, что пожелаешь. Неужели так поступает смелый человек?

- Тогда в чем по твоему настоящая смелость? - поднял голову Король.

- Сир, мне кажется, что истинная смелость в принятии себя и других. - отозвался Шут - Я - Шут. Я - развлекаю людей. Я это принимаю и поэтому ничего не боюсь. Даже такие, как господин Ричард меня не страшат, ведь они слабы из-за своего лицемерия. Они так страшатся потерять свою маску, что царапают людям настоящие лица.

- А что по твоему героизм?

- Героизм это отдать всего себя другим, не надеясь ни на что взамен.

Король кивнул и снова призадумался.

- Ты… Ты… Да я тебя… - рычал Ричард.

- Убью?

Генерал опешил.

- Да, ты можешь меня убить, но тогда ты навечно будешь жить с клеймом труса. - добавил Шут, осмелев.

Ричард застыл с лезвием у Шутовского горла.

После паузы он, тяжело выдохнув, отвернулся и взял меч обеими руками.

Пауза.

- УМРИ! - крикнул Ричард и с разворота отрубил Шуту голову.

Голова улетела на стол. Тело бездыханно свалилось на пол.

- Ричард! - вздохнул Король.

Повисло неловкое молчание.

Утирая кровь с лица и брони, Ричард с натужной улыбкой произнес:

- Наконец-то заткнулся, балабол треклятый!

Знать принялась аплодировать генералу, хотя и сомневалась: стоит ли?