Отец

Письмо первое

5 мая 19…

Здравствуй, родной брат.

Пишу с вестью – бабушка Настасья умерла в четверг. Ты ведь помнишь её? Помнишь, думается, ещё лучше меня: ты был старше, когда мы жили по соседству…. Ведь меня назвали в её честь. Долго не мучилась, слава Богу, только в прошлую среду занемогла. Меня звала, я уж с нею дольше всех осталась. Долго говорила она: о себе, о нас, тебя, брат, вспоминала… Говорила о матушке своей, об отце, потом вдруг так горько заплакала, вздохнула тяжко, тяжко, будто вина на ней какая, а сама молчит, только плачет. Я уж испугалась, думала звать кого, спросила, что её, сердечную, мучит. А она меня рукой к себе подозвала и шепчет: «Иди, Настенька, иди – слушай… Вспоминаются мне вдруг теперь дни детства моего… Странно, что так, не о том уж впору думать, но нет – вспоминаются, дорогая… Слёзы и теперь в глазах стоят, как подумаю о них… Но что я? Дни мои на исходе… Ты, Настенька, ты. Уж тринадцать лет тебя сиротою в селе называют… Жалко мне…». «Да что же ты, баб-Настя, о том ли теперь?» - думала я спросить, а она так твёрдо головой качает, будто и слышать не хочет «Жалко, что, может, через меня ты сиротою растёшь…» - я уж смолчала, «Григорий, что того лета утонул, Царствие Небесное, то, Настенька, тебя сиротою не сделало… А я… Одна я, да мамка твоя, знали… Знала, знала, голубушка, да сказать тебе не смогла… Теперь уж смерти самой в зеницы смотрю, мне ли страшиться? Уж Бог рассудит… Ты, как знаешь, то прими, как знаешь, решай – твоё право… Сергий… Батюшка наш… Настенька… Твой отец… Прости меня, родная, что молчала… Боялась как-нибудь через то мать вашу осрамить, да только теперь вижу, что самое, что ни на есть главное, что от тебя утаила… И будто камень с души… Прости, детка… Тебе уж восемнадцатый год… Пора знать… Время, оно ждать не станет… Иди теперь, Настенька, я уж одна полежу, помолюсь…». Я и ушла. На завтра было ей Богу душу отдать… Так оно, брат. Я уж не знаю, что на сердце теперь моём: будто и горько, будто и радостно… А, знаешь, когда Григорий утонул, прости, уж не отцом мне его величать теперь, помнится, я тогда не поверила, что сиротою осталась. Смотрю на мать глазками большими карими, да говорю одно: «Нет, маменька, не правда» А уж она плачет… Ей сказать, известно, нельзя, что я знаю. Никому, никому нельзя. Где о чём говорится, там о том знается. Что же будет? Что скажут? Мне и его жалко… Ты, ты, Петя, мой теперь один во всём советчик… Больше сказать сейчас не могу… Не понимаю ещё. Позже, позже.

Молись за упокой души её.

Напишу скоро. Настя.

Письмо второе

12 мая 19…

Прошла уж неделя.

…

В воскресенье была я в церкви. Правда, брат, теперь знаю и чувствую – всё правда. Как там хорошо! Будто душа смеется звонко-звонко, а вместе с тем тревожно ей, но тревога эта добрая. Смотрю на Царские врата, что светом залиты, и думается мне: «Как хорошо на свете!». Однако робко мне с ним. Всё в стороне держусь, поодаль. Робко, боязно. Ну и что ж? Что ещё? Отец он не мне одной – он над всеми нами отец. Ничего в нашей жизни от того не изменится. Я жизнь без него жила, так и впредь буду. А следующим летом и вовсе в город ехать, тебе на подмогу, как решено было. Вот моя жизнь.

Ты помнишь ли, Петя, какой голос у него? Я бы тебе так сейчас и сказала, какой, да нет на свете слов, чтобы точно назвать. И добрый, и мягкий, и глубокий… Никто из тех, что когда-нибудь службу вели на моей памяти, не произносили этих слов так… Так выразительно, торжественно, красиво, что и жить, и верить хочется… И как кланяется он нам, как улыбается – то сам свет и есть, так быть и должно. Ты, Петя, смеёшься, верно, с меня? Да я это не оттого говорю, а так, от сердца, оттого, что это правда.

Здоров бывай. Бог тебе в помощь.

Твоя Настя.

Письмо третье

19 мая 19…

…

Смутная пелена грядущего страшит меня, как никогда, нынче…

Думается мне, Петя, о часе моего отъезда прочь следующим летом. Думается, и сердце сжимается совершенной тоскою. Страшно. Страшно потерять всё, чем только жила все эти годы здесь, ещё с тобою и теперь… Как же всё дорого, родимо мне. И деревья, и лес, и дома, и травы – всё и есть моя жизнь. Страшно лишиться этого. А ведь только год до разлуки. Знаешь, брат мой, ведь прежде мечтала я о городе, о новой жизни, теперь только вижу: не мечта это моя – мой кошмар. Как же можно жить вдали от всего этого? Чем жить? К чему стремиться? Там, знаю теперь, одна пустота. А здесь у меня всё. Только, кажется, научилась я благодарить судьбу за всё это, как вновь, вновь тревога… Уж будто чувствую я холод и мрак чуждого неба надо мною, безразличный блеск звёзд, чуждых мне, и бесполезный свет чуждого солнца, освещающего не мою землю. Как хочется просто жить, просто иметь лишь то, что нынче имею, не больше, но и не меньше. Хочу видеть этих людей, что родом из самого моего детства, хочу чувствовать эти места, что взрастили меня, хочу, чтобы всё оставалось так, как оно есть сейчас. Неужто, пройдёт целая жизнь, и буду я, измученная и отрешённая, существовать вдали от этого?

Знаю я теперь, Петя, мою мечту. Простая она: мечтаю иметь то, что имею. И это правда. Как подумала я о разлуке, тут же и поняла, что большего моему сердцу не надобно, только бы не отбирала жизнь то, что есть. Хочу жить так!

Вот и вчера, ходила я по лесным тропам, думала, сколько шагов было сделано мною по ним от рождения моего… Как всё дорого! Люблю я наш край, нашу малую Родину – всё в ней люблю. Всех.

Сестра твоя Настя.