Он не переставал болтать

Глава 1

К похоронам каждый может подготовиться технически, но я завидую людям, которые способны начать рыдать ровно в нужный момент: завывая, вопрошать, на кого покойный их покинул, рвать на себе волосы отнюдь не для видимости и с чувством опускаться на колени у подножия гроба. Как будто в человека зарядили старую виниловую пластинку и он заиграл, подобно граммофону, что-то из записей фольклористов начала XX-го века. Плакальщица, по традиции женщина, преодолевает время и нарушает целостность настоящего, чтобы приоткрыть зрителям – можно ли назвать так гостей на похоронах? – дверку в мир выразительного русского – только ли русского? – горя. Такое сейчас почти не происходит, но нет-нет и проснётся тут или там этот древний обычай. Вот выходит на свет божий столетняя старуха, видавшая, как её бабка делает что-то подобное; или вдруг молодая, со вкусом накрашенная и одетая женщина ни с того ни с сего открывает родне, друзьям и знакомым невесть откуда взявшийся дар.

Я уже своё пожил, и мне довелось хоронить и домашних животных, и дальних знакомых, и близких друзей, и родственников, которые были со мной от рождения. Только раз мне хотелось стонать на похоронах – когда хоронили Колю Чернова. Это был мой старый друг, едва ли не с детского сада. Жизнь нас, конечно, покидала, зато мы друг друга покидать и не думали. Но дела сердечные и, может быть, некоторая Колина неумеренность в красном мясе всё решили за нас – и вот настал день, когда я отпустил своего друга в последний путь. Тело, по завещанию покойного, кремировали, прах развеяли над рекой в оговоренном месте, после чего все родные и близкие собрались в поминальном зале.

— Коля всегда был прытким и даже к собственным похоронам приготовился раньше всех нас: вы все видели его «погробную речь» на странице, которую мы с тех пор законсервировали до скончания интернета…

Оратор выдержал паузу. Скорбные лица собравшихся прорядились неуверенными улыбками: все без исключения заходили на Колину страницу хотя бы в одной соцсети или показывали тем, кто до сих пор не был в ладах с интернетом. Текст последнего обновления в профиле Николая Чернова был таким:

«Моего тела больше нет.

Наверное, ещё совсем недавно оно было худо-бедно представлено плотью, костьми и кровью, всё это аккуратно обработано сотрудниками морга, чтобы не смущать гостей вонью и трупными пятнами. Нисколько не возражаю! Но без работающего мозга я отказываюсь считать этот кадавр собой. Серьёзно, посмотрите сами – разве похож? Вот хоть меня там нет, а убейте – не поверю. Не говоря уже о том, что теперь и этот физический носитель должен был кануть в небытие.

Короче, я как-то по молодости придумал один рассказ: в нём чувак пишет сам себе надгробную речь, в которой благословляет всех закопать его с богом, разогнать тоску удалой пьянкой и не держать зла на усопшего, – и чтобы эту речь читал лучший друг или жена. Но потом я подумал ещё: ну хорошо, напишу и выложу там где-нибудь у себя в лайвджорнале (кто-нить помнит ещё про них в вашем времени?). Потом какая-нибудь известная личность – и вдобавок, конечно, сволочь – это идею спикает и устроит себе похороны, про которые и в бложиках будут писать, и в новостях расскажут, и на ютубе покажут. Нет, думаю, если кто и сделает это, то только я сам. И вот я приступил к исполнению своего плана. Самым трудным, конечно, было не раскрывать свой гениальнейший замысел никому из вас, а то что был бы за сюрприз? Второе – убедить Димона и Лену взять на себя обязательство выложить эту беду в положенный срок. Надеюсь, всё получилось.

Так, а теперь давайте серьёзно. Когда пишутся эти строки, я совершенно здоров и счастлив, окружён любящими меня людьми и погружён в труды праведные, но оттого не менее приятные. И вот этот я, а не тот, хочет остаться с вами на все ваши оставшиеся жизни. Того вы знаете как облупленного, он всё сказал вам, а вы всё сказали ему. Не дай бог ещё этот «тот» вам что-нибудь успел сделать подлое, нахамить по-медвежьему или задрать нос и перестать отвечать на звонки. Нет, вы его уважьте, конечно, однако… я ему не очень-то доверяю. И прошу вас остаться со мной. Сделайте, будьте любезны, такое одолжение.

Но полно. Ребят, люблю вас всех, где бы я ни был, где бы вы ни были, и что бы там, чёрт побери, ни было сейчас в нашем сумасшедшем мире. Соберите всё, что пережили за последние несколько дней – соберите, бросьте в ящик с трупом и убейте огнём! Дай вам всем Бог».

«”Полно”, надо же», — невольно усмехнулся я, потом мне вдруг стало стыдно, и глаза сами собой смущённо уставились на носки туфель под столом. Димон ведь это я и есть — и я этот пост выложил. Теперь хорошо если меня не съедят за это без соли и перца.

Но нет, пока не приступают. Хлопают по плечам. Оторвал взгляд от туфель, гляжу – улыбаются. Говорят что-то – о нём. Смешное желание, конечно: того помните, а этого забудьте. В каком-то смысле, текст сыграл в обратную сторону: конечно, никто уже не помнит нахального двадцатипятилетнего балбеса, который «не очень-то доверял» будущей версии себя и пользовался словами типа: «кадавр» и «по’лно». Другое дело, что старик Николай Чернов не стал отказываться от своего нахального прошлого, а предоставил ему трибуну, как будто заранее знал, что этот молодой человек едва ли потеснит своего альтер эго из будущего.

Так оно и случилось. Больше того, вслед за этим живым слепком памяти последовал поток – не сдерживаемый ложной скромностью, приличествующей случаю, поток живых воспоминаний, и со всех сторон я как будто начал слышать Колин голос, как в старые времена, когда мы до утра не могли наговориться – и мне самому стало немножко легче.

— Мы давно не общались, — каким-то полуизвинительным тоном тихонько пролепетала маленькая старушка моего возраста за соседним столом. — Но вообще-то учились в одном классе, а потом так вышло, что моя дочка, Настя, работала над одним Колиным проектом, что-то из области «эко-производства», так мы и тогда не пересеклись, — девушка рядом, та самая дочка, кивнула, слизнув с ложки кутью. — В школе он был тихим, мало с кем дружил, но мог влюбиться в какую-нибудь из девочек и начать строчить ей стихи, очень смешные… что? В хорошем, разумеется, в хорошем смысле, ну вот я помню: «Возьми моё сердце и брось его в море акулам вселенского зла на съеденье. И пусть поплывёт оно или утонет, как муха в меду или пчёлы в варенье». Но так ни с кем и не получилось из школы, видите, как вышло…

Ну конечно, не вышло: он тогда в девушку влюблялся быстрее, чем предыдущая дочитывала очередной вирш, так что никто из вас его признания всерьёз не принимал — и слава богу.

— Да, нравилось ему по жизни страдать от неразделённой любви, -- что же, это я вслух сказал? Люди оборачиваются, значит вслух. Лена вон смотрит, улыбается… теперь уж давай договаривай. – «Я, говорит, всех люблю, но вот им-то вместе же не получится – а и бог с ним, одну уважу». Вот, уважил, не соврал. Даже думал не очень долго.

— Правда, — кивнула Лена, не переставая улыбаться. — Десять дней всего, как познакомились – и завертелось. Это с учётом, что он самарский, а я – из Новосибирска, и встретились мы в интернете совершенно случайно. «За одну фразу ты мне понравилась, а за одну беседу я тебя полюбил», — это он потом говорил. А про других, Дим, он потом уже аккуратнее: «Совсем всех любить нельзя, зато многих и даже почти всех – вполне возможно». А потом говорит: «Но раз ты меня одного любишь, то и я обещаю не распыляться».

— Вот так всегда у нас в семье, мам, — хихикнул Серёга, здоровый 30-летний мужик, Колин с Леной приёмный сын. Планировали они его, планировали, да не выпланировали: двадцать с лишним лет назад бросился им чуть не под машину чумазый малец из лесу – прямо на трассе. Двух слов по-хорошему связать не мог, ну, что делать – взяли его, отмыли-накормили, повезли в полицию, да родители так и не нашлись. Хотя это ещё как сказать... Зная их обоих, могу уверенно утверждать, что, если бы не этот случай, никаких детей – ни своих, ни приёмных – у них бы не было. «Непоседы» -- слово детское, но к этой паре совершенно подходящее. А так вот — нашли друг друга. Пока я всё это вспоминал, Серёга пояснил свою мысль: — Начнёт отец философию разводить, а мама бровью поведёт, два слова скажет – и всё, сдулся батя. Только и слышно: «Пусть так», «Как хочешь, дело твоё», ну, и в таком духе.

— Это он при тебе «сдувался», — отмахнулась Лена. — Психику твою «детскую» не хотел «травмировать». Я у него и «ничего не понимала в тонких вопросах пола», и была «человеком северным, чёрствым и дремучим», и «понятиев не знала», да-да, прям вот так, с упором на «о». Если у кого и было под рукой сто способов сказать: «Я с тобой не согласен», то это у Коли.

— Подтверждаю! — это уже опять я вклинился.

Люди посмеялись нашему внутреннему мему. Действительно, большую часть знакомств Коля заводил, начиная с кем-то спорить.

— Вот как он меня в электричке зацепил, — начал рассказывать, наверное, старший из всех присутствующих, Василий Петрович, мой с недавнего времени начальник и уже очень давно – крёстный отец всех трёх моих дочерей. — Сидит дед богомольный, рядом Николай, а напротив я, все мужики простые, едем себе из Минска в область, не помню уже зачем, ну… И тут деда прорывает: «Пришли последние времена, вавилонская блудница на святой плащанице…» — какая-то такая околёсная, ну. Они ж, блажные эти, ни на кого не смотрят, ни к кому не обращаются, погорланят и отстанут, главное мимо смотреть, будто их нет. А Николай ему руку на плечо кладёт, и давай: отчего Вы, дедушка, так считаете, и что за блудница в плащанице? Вот, говорит, мы с молодым человеком интересуемся – а самому уже тридцать тогда было, не меньше, мне за сорок, ну. И давай его расспрашивать, а тот ему и чешет, и чешет. Я-то прожжённый атеист, потомственный, но делать нечего: в дороге скучно, телефон почти совсем разряжен, а он ещё на месте нужен будет, ну. По ходу дела познакомились, сидим, беседуем… нет, в Бога, конечно, прямо тогда никто верить не перестал и не начал, но дед хоть успокоился, убедил его Николай: «Не до последнего края дошёл человек, есть ещё куда падать, а уж расти…». Теперь вот, поди, оба они там посмеиваются над этой историей… ну.

— А ты, Василь Петрович, уже уверовать успел с тех пор? – поддела его Василиса, тоже из наших, только молодая и, конечно, в разы более талантливая, чем мы, старики.

— Может и успел. Ты на меня-то не смотри, сама знай, свою веру ищи и свой рай.

— А Николай Степаныч говорил, что ни в какой узкопрофильный рай не пойдёт – только в общий.

— Это уж конечно, это… Кто ж его, прости господи, заставит? – примирительно хмыкнул Василий Петрович…

Вот и солнце село, а народ всё не расходился. Люди говорили и вспоминали, вспоминали и говорили. Но мне, пожалуй, уже достаточно. Вслед за Василием Николаевичем, которому нелегко было высидеть несколько часов, я подошёл к Лене, обнял её, пожал руку Сергею, коротко попрощался со всеми и вышел на воздух, где звуки голосов совсем затихли – но только для меня одного.

Я шёл домой пешком – благо, было недалеко, всего три квартала, — и думал: кажется, за один этот вечер Коля Чернов сказал больше слов, чем иной раз говорил за сутки (хотя он, вообще-то, не переставал болтать – похоже, теперь уже и не перестанет) – потому что каждый присутствующий в зале, каждый вкушающий за поминальным столом хоть на чуть-чуть но отдал ему свой голос, дал его словам пройти через своё тело и соединиться с другими, образующими в этот прощальный ужин едва различимый гул, называемый жизнью.

Так что желание упасть на колени перед уже несуществующим гробом и стенать до изнеможения меня, наконец, покинуло – рискну предположить, навсегда.