Обыденное

Глава 1

Пятичасовой чай. Чайник давно согрелся и ждёт, когда его наклонят к кружкам. В дверь стучат – я открываю и забираю у мамы сумки. Тяжелые, сволочи. Пока она скидывает свои кожаные сапоги, я раскладываю на столе продукты, туалетную бумагу, программу на неделю и прозрачный горшочек для цветка.

- Надьки ещё нет дома? – спрашивает мама, вешая куртку.

- Ещё нет.

Она снимает черную мягкую кофту и, вывернув, вешает её на свой стул. Убрав вещи по нужным местам, я тупо смотрю на горшочек.

- А, это для орхидейки. Уже шесть месяцев не могу её пересадить, - вздохнула она, глядя на зеленые длинные листья, болтающиеся на подоконнике.

Мама уходит в ванную: моет обувь, оттирает пыльные носки, смывает макияж, распускает волосы. А я снова засаживаюсь за глупые и нудные уроки, смысла в которых не вижу. Страница за страницей рассказывает мне о каких-то древних людях, писавших идеальным языком и выражавшихся только правильными словами, о великих человеках, создавших обширнейшие теории и практики, без которых нам сегодня бы не жить, о людях с мировым именем, чьи портреты обязательно должны висеть на стенах каждого уважающего себя человека. Оглянув свои стены, я прихожу в уныние. Потрепанный плакат с четырьмя рожицами «Tokio Hotel», разноцветный лист с дерзкими лицами «Ранеток» и, кажется, отцовский плакат, порванный в центре, с кумирами его молодости – «The Beatles». Не с теми людьми я вожусь, учебник ты мой дорогой. Я пролистываю страницу за страницей и откладываю это бессмысленное занятие. На очереди – геометрия, понимать которую мне не дано вообще.

Меня спасает звонок в дверь – пришла Надя. Она работает поваром в местной забегаловке, иногда подрабатывает в столовой завода, поэтому у неё есть возможность притаскивать домой баулы со сладким, мучным и сдобным. Я оставляю её сумки на кухне – пусть сама разбирает.

- Чё это ты?

- Чё? – отвечаю ей.

- Разобрала бы что ли.

- Сама разбирай – руки есть.

- Охренела что ли? – рявкает она.

Я испаряюсь, пока в меня не полетели Надины добычи. Пять минут пялюсь в экран телефона, пролистывая новости, красивые рисунки людей с руками откуда надо, воодушевляющими фразами, фотографиями одноклассников. Поднимая глаза на вид из моего окна, я задумываюсь. Там, за дорогой, за возвышающимися горами темнеет озеро, но меня зовет за него, за долгий земной поворот, за край нашей страны. Меня зовет за наши чернеющие деревья, за убогие дворы, за разломанные автотрассы, за единообразные леса, которым нет конца и краю, за вечно серое небо, за совершенно безразличные звезды. Я не знаю почему, но, затихая и присматриваясь ко всему, чувствую себя погрязшей в грязной вязкой луже. Понимаю, что у меня ещё много времени, - больше полугода до экзаменов – но уже я хочу встать в полный рост и резко гордо стряхнуть с себя всё отвратительное мне. Низкий тяжелый голос Нади прогремел в щель между дверью:

- Пошли чай пить.

Я промолчала. Черный экран подмигнул мне желтым глазом. Устало я вышла из комнаты.

Мама и Надя сидели за столом. Сестра жадно поглощала белый батон с маслом и клубничным вареньем. Белые жирные следы оставались на углах её губ, они размазывались после второго-третьего-четвертого укусов. Мама монотонно помешивала сахар в чае: прозрачные оранжево-коричневые кубики кружились по спирали, оседали и снова поднимались, танцуя вокруг маленького цунами.

- Как думаете, если мы сюда повесим зеленые шторы, хорошо будет? – спросила она, отпивая.

- Ну, ничего так. Свеженько, - чавкая, ответила Надя.

- Да, наверное. А если бело-желтые? – поглядывая на старые шторы, размышляла женщина.

- Как собачья моча, - резанула сестра.

- Ладно хоть не твоя, - шучу я и встречаюсь со злобным взглядом матери. – Да я же так, любя.

Надя сделала вид, что меня не существует. Она тянется через весь стол, чтобы взять кусок сыра, который лежит как раз у моего локтя. Схватив кусок и толкнув меня, она смеется зверским хохотом. Мама цокает и пытается приструнить нас:

- Девочки, это что еще за поведение? Как пятилетние, ей богу!

Мы, будто бы пристыженные, смотрим в свои кружки. Я не нахожу там ничего интересного.

- Вот, берите булочки, чего сидите? Тут вот щербет остался немного, - защебетала мама, указывая то на одно, то на другое. – Ешьте, не сидите.

Наши рты забиты, только щеки успевают работать. Я толкаю в себя и толкаю еду, сделанную из одного и того же, но на разные лады. Чай заканчивается, и я могу с чистой совестью сказать:

- Спасибо, я наелась.

Мама угукает и отправляет в рот очередной кусочек щербета. Вымыв кружку, я возвращаюсь в свою комнату. Учебники и тетради лежат на местах, к сожалению. И даже в ненавистных тетрадях по геометрии не появилось ничего нового, что бы могло мне помочь. Сажусь за стол, раскрываю учебник и читаю, читаю, читаю фразу за фразой. Они кружат мою голову, путают меня и не дают вникнуть в суть. Я перечитываю, но ясность уперлась и не желает приходить. Я переперечитываю, но в тетрадке от этого нет слова «Ответ» и верного решения. Нарисовав нужный, наверное, треугольник или пирамиду, я пишу то, что мне дано, и застываю. Эти странные, неровно прочерченные грани фигуры ничем не могут мне помочь ни в завтрашнем дне, ни в следующем году, ни во всей жизни. Я озаглавливаю вершины, как то просит учитель, и вздыхаю. Ну, кому нужна эта геометрия? Разве что какому-нибудь архитектору, инженеру, но я не они. Я всего лишь ученик, из которого вытряхивают жалкие решения бесполезных задач под дулом угроз вызова родителей. Меня это не сильно-то пугает: мама еще в шестом классе махнула на меня рукой и дала сильнющую затрещину в знак её глубокой обиды на мою тупость. Каким чудом я доползла до 11 класса? Возможно, меня так привлекала идея стать археологом и уехать из этой страны к чертовой бабушке.

Я вставила в уши наушники, поставила плейлист на рандомный порядок и начала писать своё глупое решение геометрической задачи, от которой ни за что не будет разрешена проблема глобального потепления или беспросветной бедности некоторых слоев населения мира. Качая в такт головой, подпевая на рифмованных словах, я написала несколько строчек примеров, не имея ни малейшего понятия, каким образом они вяжутся к рисунку, выведенному выше. В заключение я чиркнула «Ответ» и три цифры.

Отбросив геометрию в кучу, я взяла учебник истории, прочитанный от корки до корки. Самое вкусное – на закуску. В коридоре послышались легкие мамины шаги и веселый голос отца. Стараясь не шуметь, в комнату зашла Надя и, шикнув, села на кровать. Ей было хорошо слышно, о чем разговаривали родители, но, будто открывая величайшее детективное следствие, она держала палец у губ и задерживала дыхание. Я бы могла выпнуть её, но, к моему разочарованию, мы делили с ней эту жалкую комнату. Звуки в коридоре стихли, и Надя легла.

- Отец опять притащил, - это она про разливное пиво в полторашке.

Пытаясь погрузиться в древние миры и культуры, я проглатывала параграфы, умудряясь отвечать на каждый, даже каверзный, вопрос после них. Пусть я уже давно изучила учебники истории школьной программы, мне редко выдавалась возможность прочитать что-то научнее, глубже, весомее. Мне было и мало, и достаточно того, что я могла подчерпнуть из бело-черных страниц учебника. Конечно, какое-то время я ходила в библиотеку и брала дополнительные книги, но потом мне наскучило, и я бросила эту затею. А потом подсела на модные в то время фэнтезийные романы и поглощала их один за одним. Теперь же я хочу нормально сдать экзамены и поступить туда, куда тянет моё сердце.

Надя открыла ноутбук и включила посредственный сериал про подростков с двойной-тройной жизнью. Она любит такие истории из-за их чрезвычайной интриги. Я временами посматриваю исторические фильмы с величественными женщинами и их услужливыми мужчинами или волевыми правителями и их дамами сердца.

Часа через два мама сварит на завтра суп, пьяный отец попросит добавки, и ей придется пойти на хитрость, отрезав кусок хлеба и разделив его на несколько, закрыть их тончайшими пластинками сыра и сала, если то ещё осталось. С усталостью в глазах и отвращением в голосе она принесет всё приготовленное и получит воздушный поцелуй двух гаденьких влажных губ. Потом придет Женя, и она начнет скакать вокруг него, подсовывая ему то лучку, то сметанки, то ещё одну поварешечку супа. Она будет смотреть на него, как на свою последнюю надежду жизни, а брат уткнется в тарелку и лишь иногда будет выдавать короткие фразы об учебе. Он закончит, и она соберет посуду, помоет, сказав сыну отдыхать. Проходя мимо, он поздоровается, назвав нас похабным словом, и скроется.

Около десяти я займу ванную, и в неё обязательно станет стучать Надя, которая, конечно же, хотела пойти раньше меня, но профукала свою возможность. Я бы послала её, но иногда мне так становится жаль мамы, что покорно замолкаю. Спустя пятнадцать минут я выбредаю, столкнувшись с яростным взглядом сестры. Мне нечего ей сказать. Расправляя кровать, я слышу, как она ругается с Женей и хлещет его полотенцем. Потом за него вступится мама, хотя она знает или догадывается, что он неправ. Мимо них пройдет отец и обязательно толкнет свою вонючую фразу, хихикнув. Надя зайдет в комнату красная, словно после жаркой битвы, плюхнется на не расправленную кровать и застонет. Я сложу учебники на завтра, обещая себе, что с завтрашнего дня берусь за голову и усиленно готовлюсь к экзаменам. Ложусь в постель, слыша, как сестра решается убрать покрывало, как мама недовольно отвечает отцу и всё же выполняет то, что он хочет от неё, как мимо мелкими шажками в ванную пробегает брат, быстро, как вор.

Я пролистываю новостную ленту, улыбаюсь новым сообщениям подруги, полным безумства и глупой радости, завидую красивым девушкам с длинными волосами и упругой попой, со слезами на глазах прочитываю грустные истории о любви, ставлю сердечки под умопомрачительными щенятами. Я отворачиваюсь к стене, когда уже слышу легкий храп Надьки.

Утром звонит дурацкий колокольчик, который уже месяц у меня не доходят руки поменять. Убрав постель, я вытаскиваю портфель из комнаты и ставлю его у двери. Мама уже разогрела чай. В воздухе пахнет слежавшейся одеждой и сонными телами. Запихнув в себя вчерашние булочки, сыр, шоколадное печенье, щербет, пару грецких орехов, я целую маму и отправляюсь в комнату. Соседняя койка пустует вот уже целый час – Надя уходит на работу раньше, но заправляет кровать перед самым уходом. Взглянув на юные лица, белеющие на постерах, я выхожу и обуваюсь. Тяжелый портфель еле лезет на мою спину, мне неудобно и душно.

Дорога до школы занимает десять минут. Надеюсь, когда-нибудь эти полгода пройдут, и я наконец забуду сюда дорогу. Помашу всем рукой, показав язык, плюну на пол и дико засмеюсь. Потому что тогда я буду свободна. Я больше не буду сюда ходить. Я уеду, и всё.

На вахте – женщина с обвисшими щеками, в гардеробе – толкающиеся мелкие и грубые одногодки, в коридорах – быстрые мальчишки и сплетничающие девчонки. Поднимаюсь на третий этаж, мои стоят на своём неизменном месте. Здороваюсь с подругой. Наверное, она останется тут, когда закончится школа. Она говорила, что хочет стать учителем и отомстить за всех страдающих учеников. У неё это может получиться: она любит мучить залетающих перед зимней спячкой в дома мух. Как всегда, она рассказывает о происшествиях, случившихся за её вечер. Я жалуюсь на геометрию и ругаюсь, как сапожник. Да, так сильно я ненавижу геометрию. Она соглашается со мной и всё же спрашивает, какой у меня получился ответ. Я не хочу задумываться, поэтому отмахиваюсь и вставляю что-то, что может её удовлетворить.

Звенит звонок, и мы толпой вталкиваемся в кабинетик. Раскладываем канцелярские принадлежности, учитель пишет на доске тему урока, она делает вид, что мы успокоились, и усаживает нас. Мы переговариваемся, кто-то передает записку, кто-то шепчет соседу про домашку по русскому, кто-то позади хохочет, совсем не сдерживаясь. Учитель стучит по доске и снова повторяет последнюю фразу, правда ей это нисколько не помогает. Я сижу на четвертой парте первого ряда и смотрю в окно, открытое для моего взгляда. Овальный стадион, на который высыпали ученики, ещё не отошел от ночного инея. Нарезая круги, по нему побежали дети, догоняя друг друга и тут же увеличивая дистанцию, шлепая по рукам и громко смеясь. Их легкие раскрываются так широко, как будто крылья у орла в полете. Воздух, жадно входящий и резко выходящий, белеет на всем стадионе. Дети сбиваются в кучки и начинают поднимать руки, ноги, совершая неловкие телодвижения, так не идущие их состоянию. Им хочется поговорить, обсудить вчерашнюю серию любимого сериала, или новую прическу голливудской звезды, или игровой рекорд, поставленный иностранцем, имя которого они не могут выговорить без ошибок. Однако жестокий учитель гонит их на другую сторону стадиона, чтобы они наконец сдали ей нужные нормативы. Потряхивая красным журналом, женщина становится напротив фонарного столба, будто указывающего 60 метров. Ученики, кажется, не обращают на неё внимание, но пара встает на исходную позицию. Она поднимает руку, протяжно свистит, резко опуская её. Четыре ноги срываются с места и мчатся вперед. Скорый-скорый перебор, в котором даже коленки не заплетутся между собой, раздается по всему стадиону глухим стуком. Он возрастает, когда ученики приближаются в финишной черте. Женщина кричит, кто первый, кто второй, и записывает результаты в красную книжку, словно страхуя их драгоценные жизни, никак не расшибленные бегом. Дети улыбаются, хлопают по рукам и просят разрешения поиграть в футбол. Их неуставшие ноги пинают черно-белый мяч, их не натруженные пальцы показывают друг на друга, их ещё не уставшие от жизни плечи живо двигаются вперед-назад, их светящиеся простым человеческим счастьем глаза ловят завистливые взгляды остальных. Солнце, едва поднявшееся над лесом, слегка раскрытое беловатыми облаками, блеснуло и потухло. На стадион легла утренняя тень, как отброшенное отражение чудовища. На мою тетрадь тоже ложится такая тень – это учитель, уставший ждать моего ответа. Она хмуро смотрит в мои безразличные глаза, удрученно стучит по парте и отходит, продолжая лекцию. Почему мне не дано даже пять минут заниматься тем, чем я хочу? Неужели современная система образования не подразумевает маленький-малюсенький-короткий-коротюсенький отдых ученика? Как-то это не по-современному.

На следующем уроке, истории, я стараюсь как можно чаще отвечать, правда, мои ответы не удовлетворяют учителя. Всё-то им не угодишь. Вторая Мировая война – тема, конечно, не моя, но довольно неплохая. Жил-был народ, и решил этот народ, что ему места мало на планете, и пошел-пошел в наступление: он убивал, мучил, грабил, зверски измывался над другими, слабыми, народами и считал себя величайшим за всю историю. Но, думаю, здесь народ сделал просчет: величайшими нельзя признать по национальному признаку, а только по заслугам. Ведь не зря же у нас в учебниках литературы, истории, физики, алгебры пишут о людях, чьи достижения перевернули науку и культуру. Наверное, учителя и правда хотят, чтобы мы вешали их лица на стены, а не черно-красный солнцеворот. А меня как-то дрожь пробирает, когда я представляю, что на меня будет смотреть Ломоносов или Ньютон и день и ночь. Поневоле и учиться станешь.

Подруга вздыхает и охает всю перемену: она устала и хочет домой. Мы пихаем в себя плоскую котлету и вонючее пюре, запиваем все желейным киселем и мгновенно выходим из этой морилки. Жить на мгновение можно. Вокруг – шум и гам, но мы уже привычные: громкие звуки стали нашей натурой. Мы идем по коридорам и говорим про суровые учительские законы, вгоняющие нас в рамки. Я чувствую себя эдаким декабристом, который не может видеть бедных страдающих и хочет подарить им свободу, но как – не знает. Нам легко предлагать, хотя мы понимаем, что наши решения никогда не войдут в силу. Мы шутим над глупыми шароварами мальчиков, над кривыми прическами девочек. И на секунду я остановилась, в голову пришла такая светлая и легкая мысль: а ведь им обидно, а ведь и ад нами можно шутить. Подруга не понимает, она продолжает сыпать нелепостями, потом говорит про недавно вышедший альбом её любимой группы, восхваляя солиста-красавчика, потом она жалуется на учителей и гору домашки, свалившейся на наши плечи, и почем зря ругает предстоящие экзамены. В прочем, она тоже пока не готовится, но это не мешает ей подавать голос и выступать против.

Ещё два мучительных урока русского языка и МХК проходят, и мы свободны. Я прощаюсь с подругой, мысленно желая её сгореть где-нибудь по пути, и иду домой. Портфель, к сожалению, легче не стал. Идти скучно, ругаю себя, что забыла в комнате наушники. Приходится смотреть на прохожих, бегущих детей, плетущихся мамочек с колясками, спешащих толстопузых мужчин. Во дворе раскиданы портфели – младшеклашки катаются с горки.

Дома никого нет: мама – на работе, Надя – на работе, Женя – на учебе, отец шляется где-то. Я переодеваюсь, разогреваю себе супа и в один присест наворачиваю всё, что глядело на меня из тарелки. На подоконнике стоят кактус, коробка из-под чая, орхидейка и прозрачный горшок для неё. За окном – грязь и слякоть, но детей это ничуть не останавливает: они рады любой минуте, проведенной на улице. Что угодно, лишь бы не домашка. В комнате тихо. Я достаю учебники, сажусь за уроки, чиркаю что-то в тетрадях в линейку, читаю ещё один параграф из истории и не замечаю, как засыпаю.

Во лбу – отвратительно-плоское чувство. Я потягиваюсь и смотрю на часы – время ставить чайник. Спустя десять минут носик засвистел, в дверь постучали, вошла мама. Я разобрала её сумки, пока она мылась в ванной. На столе оказались новые зубные пасты, освежитель воздуха, стиральный порошок, две кофточки, пахнущие далеким запахом сигарет.

- А, это Вера Антоновна отдала. Сказала, если девочкам моим подойдет, то можно и взять, - сказала мама. – Примерь.

Я влажу в гадко пахнущие тряпки – они мне в пору. Мамины глаза светятся счастьем, и я с радостью расстаюсь с ними. Она просит положить их в стиральную машинку. В дверь звонят – на этот раз приходит Надя. Сегодня у неё пустые руки, только дамская сумка. Она сбрасывает сапоги, вешает куртку и проходит на кухню.

- А мне предложили стать заместителем главного повара, - шепотом проговорила она, будто боясь, что кто-то чужой услышит о её достижениях.

Мама обнимает её, я скупо поздравляю сестру. Мы садимся пить чай. Есть особо нечего: всё съели вчера, остались только немного численные булочки да шоколадное печенье. Унылыми пальцами мы тянемся и жадными зубами разрываем хлебное тело. Мама веселыми глазами смотрит на Надьку, наверное, представляет её на месте заместителя главного повара, а потом присваивает ей и место самого главного повара.

Потом гремят ключи, и заходит Женя. У него раньше закончились пары, он не пожелал оставаться на факультативные занятия и пришел домой. Умывшись, раздевшись, он налил себе чаю и сел рядом со мной. Потянуло тяжелым мужским запахом, словно он работал грузчиком. Я поблагодарила маму и ушла в свою комнату.

Их разговоры о работе, об учебе, об отце-пьянице, о еде, о шторах и орхидейке были слышны мне через стенку. Я воткнула наушники и снова погрузилась в далекий мир великих людей. Там, далеко-далеко, в больших городах, в заграничных странах всё не так, как здесь, как за тем столом на кухне; там все выше и благороднее, я уверена в этом. Здесь, как посмотришь вокруг, так и удавиться хочется или сбежать как можно дальше. Даже исправить я ничего не могу: всё останется таким, какое было. Я перелистываю страницу и вижу статную женщину, императрицу. Наверное, они никогда не жаловалась своим детям, что у неё нет ни времени, ни желания, чтобы пересадить бедный цветок, или что её достали отвратительные выходки отца. Императоры выше этого. В груди так горит, как слышишь эти разговоры, и хочется, чтобы полгода закончились как можно быстрее, чтобы я уехала поступать на археолога, а потом колесила по миру, изучала бы древние миры и писала бы о своих открытиях, моим именем назвали бы какой-нибудь метеорит в космосе или кратер на Юпитере.

Мои грезы разрушает крик и звуки ударов. Я срываю наушники и слышу, что отец, снова пьяный, снова отвратительный, разъярился от постоянных маминых разговоров о его нетрезвом состоянии. Он бросил чью-то кружку, осколки полетели по полу. Он снова ударил маму, и из неё вырвался слабый стон просьбы. У меня нет сил, чтобы выйти, задержать его руку или накричать на него, у меня нет сил, чтобы закрыть уши руками и сделать вид, будто ничего не происходит. На страницах появились странные круги, буквы пошли плясать и расплываться. Почему-то мне стало так горько, так тошно, горло сдавило словно чьей-то сильной рукой, сердце билось, как больной с нарушением психики, легкие пытались выхватить побольше воздуха, но не могли. Я почувствовала теплое объятие Нади и её мокрое лицо. Она что-то монотонно говорила, пыталась меня заболтать или успокоить, но я была спокойна, просто мне было не по себе. Просто я не могла уехать отсюда и оставить маму здесь, на растерзание этому чудовищу. Я не могла кинуть человека, который попал в такую ситуацию не по своей вине. Или по своей? Я хваталась за Надины руки, пытаясь вдохнуть, но вокруг меня были только хрипы. В груди сжалось так крепко, что и выдохнуть я не могла. Сестра снова обняла меня, думая, что я не могу успокоиться, но со мной что-то происходило. Я оттолкнула её, схватив себя за горло, и попыталась показать, что мне плохо. Надя выскочила из комнаты, через секунду я услышала её грозный рык и громкую толкотню на кухне. Я пыталась вдохнуть, но ни туда, ни сюда воздух не проходил. По лицу снова побежали слезы из-за дурацкой жалости к самой себе. Мне уже было так стыдно за всё, что я думала все эти дни, что я делала и что не сделала, но могла бы сделать. Мне было так противно от себя, что я брыкалась, когда мама подскочила ко мне с ингалятором. Почему-то мне не хотелось, чтобы все возвращалось на круги своя. Жесткая рука впихнула в меня трубку, и легкие раскрылись. Голова закружилась, тело размякло, словно старая влажная тряпка. На меня смотрели безумные мамины глаза, счастливые, что я спасена, и Надин широко открытый рот. Мама обнимала меня, поглаживая по волосам. На её плече и щеке значились синяки. Она шептала мне, что всё хорошо, что всё теперь будет нормально, но мне не верилось ни одному её слову, хотя они были такими успокаивающими. Она качалась вперед-назад вместе со мной и продолжала гладить меня. А мне было обидно, что всё это не кончилось здесь и сейчас.

Остаток дня мы провели в тишине, на нас легла тень скорби и усталости. Женя, побитый и вялый, не выглядывал из своей комнаты вплоть до утра. Мы с Надей без пререканий и ссор умылись и легли спать. Мама, как никогда раньше, пожелала нам спокойной ночи, повторила, что всё будет хорошо, и ушла, быстро смахивая слезы. Утром я села напротив мамы, приготовившей молочную кашу, размешала масло и улыбнулась, когда увидела, что счастливая орхидейка, так и не посаженная в прозрачный горшок, завяла.

Поделиться Сохранить в закладках

27 просмотров1 упоминание

Алена Пулькина | Алеха Юшаева

20 фев 2020

Редактировать