Обычные люди

Глава 1

Это случилось на углу Арлингтон‑стрит. Почему Арлингтон? Почему стрит? Было неизвестно даже тем, кто регулярно выходил на каменные ступени с коваными перилами, прикладывая к их ледяной январской поверхности руку — и отдёргивал тут же, особенно если забыл надеть перчатки.

Всего таких выходов, абсолютно одинаковых, с красными входными дверьми, на которых красовались уложенные в прямоугольник молдинги, было пять. Пять красных дверей и пять золотых львов с развёрнутой пастью, из которой торчало золотое кольцо. Ну, знаете, такое, как у быка на корриде. Видимо, для особого устрашения ротозеев, которые со смаком глядят, как втыкают в животное пики. А бык, между прочим, и так страдает от этого вашего кольца, вставленного в его ноздри. Попробуйте сами подышать носом, когда у вас перед глазами этот золотой вечный блеск, который издевается над вашими глазами. А воздух всегда отдаёт кислинкой металла, да ещё и соплями, которые на нём нависли.

О чём это мы? Ах да, мы про Арлингтон‑стрит, где пять одинаковых красных дверей, а с них поглядывают пять одинаковых львов и «орут» кольцом из пасти.

Между третьей и четвёртой дверью, там, где один палисадник за кованой оградой граничит с другим, стоит тележка торговца. Палисадники, между прочим, неодинаковы. Потому что двери со львом создавал один человек, и решётку для палисадника — он же. А вот населять палисадники пришлось двум разным людям. Оттого‑то они такие разные — как все мы: уникальны.

Один из них — Тед. Славный, в общем‑то, малый. Любит овсянку по утрам. Конечно, овсянку. Потому что… А где вы думали эти палисадники находятся? В Лондоне. Просто, когда называли улицы, кто‑то был очень впечатлён городом из Вирджинии. А, быть может, мы просто не знаем: вдруг именно там с этим «человеком‑назывателем улиц» произошло какое‑то удивительное событие. Например, там родился его ребёнок, он встретил там свою будущую жену. А может, вообще, чтобы пощекотать вам нервишки, он совершил там своё первое убийство. А теперь вот стал «сэр, назовите нам улицу» и скрывается оборотнем, по ночам просматривая сайты с новыми городами США.

Статистика, знаете ли, неумолимая штука. И весь сок её в том, что в регионах, странах, континентах, менее обеспеченных и развитых, убийств происходит куда как меньше, чем в тех, что служат названиями улиц. Парадокс, да и только.

Так вот, он, Тед, живёт в третьем доме. Волосы у него рыжие и торчат на затылке. Не на макушке, а на затылке, потому что оттуда растут. И мама его частенько считала «необычайно одарённым» оттого, что «волосы у тебя, Тед, растут не там, где у нормальных людей, а там, где можно на них валяться и созерцать небесное».

Теду 28 лет. А ещё у него зелёные глаза. И вообще, кажется, он ирландец. Немного неуклюжий, как и его палисадник. Он засадил его сплошь лилиями. Не знает зачем и почему, но засадил. И они каждый год цветут сами по себе, стрелами в небо, и подмигивают ему по утрам в окно, когда он ест овсянку.

Тед — офисный клерк. Ни больше ни меньше. В конторе, которых миллион по всему миру, — биржевой маклер. Да если бы мы сейчас даже сказали, что он составитель лозунгов, это никак бы не повлияло на дальнейшее действо.

Как вы уже поняли, в доме номер 3 живёт Тед. Потом стоит тележка торговца (о ней чуть позже). А в доме номер 4 живёт Кэтрин.

Обычная такая Кэтрин. Ей тоже 28. У неё голубые глаза и тёмные волосы. Она вообще самая стандартная: натянет своё худи в полоску матроса, капюшон на тёмную голову, под которым прячутся волосы длиной до талии, шёлковые и пахнущие шоколадом, натянет джинсы, кроссовки — и выбежит утром на пробежку. Рано так выбежит, около шести часов утра. Пока Арлингтон‑стрит просыпается и заваривает овсянку, она выходит из дома, набрасывает капюшон и начинает свой бег.

И знает, между прочим, каждого из следующей за ней двери. Знает, что за пятой дверью живёт английская семья с двумя детьми‑мальчиками, которые вечно дерутся и скорая приезжает к ним минимум раз в неделю. И мать подумывает купить билет себе на Гоа и отправиться туда без чемодана, вообще в халате, в котором вызывает скорую помощь. А отец… Ну, он важный такой чиновник. Целый серьёзный пост занимает при лондонском городском управлении: раскладывает расписание перед начальниками отдела, которое сам же и составляет. А потому считает себя чиновником. Он же «чинит» дыры в расписании важных людей.

В следующем доме, там уже все двери зелёные, а палисадники одинаковые, потому что соседи сумели договориться, живут Энни и Боб — писатели, с огромным псом‑овчаркой Марли. Который регулярно оставляет Кэтрин «удобрения» возле её палисадника как подарок, когда сбегает поесть от этих хозяев, часов по восемь проводящих в своих кабинетах.

За Энни и Бобом живут Чарли, Мэри, Донна, Эбби. И все — обычные люди. Кто‑то маркетолог, кто‑то спортсмен, кто‑то певец, кто‑то учитель.

Обычные. Разве могут необычные жить на Арлингтон‑стрит? Могут. Живёт один. Тот, что поселился со своей тележкой между третьим и четвёртым крыльцом. Живёт торговец за первой дверью, но Кэтрин не знает об этом, потому что всегда бежит в одну сторону, а на машине выезжает налево. И Тед его не знает, потому что пересекает Арлингтон‑стрит, выбегая на работу в 6:45 прямо, а торговец приходит в 9:28, потому что ему так хочется.

Зато торговец, Мак, знает обоих. Он знает про овсянку, про пробежки, знает, что Кэтрин только что развелась и пьёт по вечерам в одиночестве. И что Тед просматривает порно по вечерам. А вы думали, что тут всё прилично? Они же обычные люди. А обычные люди могут себе всё это позволить.

Мак вот необычный. Ему 70 лет, он встаёт, когда хочет. Ест, что хочет. Идёт, куда хочет (спасибо лондонской пенсии — выручает). И любит наглаживать своего кота под композиции Элвиса Пресли.

А ещё… ещё Мак собирает бусы. БУСЫ. Из чего? Да из того, что находит на улицах, когда гуляет. Чем ещё заниматься в 70 лет, когда твоя жена уже 20 лет как живёт на старом лондонском кладбище, сын и дочь звонят по разу в месяц, но посылают ему деньги, актёром ему больше не быть, потому что…

Потому что подходит деменция, и раз в день у него бывает социальный работник: готовит, пичкает таблетками и проверяет сознание. А сознание‑то ясное. Понимаете, ясное.

Вот как сейчас: вы это читаете, а Мак видит, как Эмма, его жена, кидает ему, 70‑летнему старцу, макаронину — такую, в виде трубки с углами, которые похожи на заточенный бутафорский нож. И он этот нож‑макаронину ловит, нанизывает на свою леску и рассказывает ей, что такие бусы можно подарить только Кэтрин, потому что она не умеет готовить. А так хоть макароны научится.

Вот такое ясное сознание. И оно его, между прочим, не покидает, когда он путешествует по Лондону. Всматривается в каждую рытвину в асфальте или палисадник, которых здесь, вы знаете, множество — множеств, в некоторых районах.

Идёт себе, бурчит под нос послание к своей Эмме, ведь она уже сварила давным‑давно эти склизкие макароны, которые всегда переваривает, и они кашей выпадают из кастрюли в тарелку. И сейчас Эмма, пока он поднимает вот эту красную шершавую крышку от бутылки, наверняка его проклинает, потому что макаронная каша остыла. И выпадет на тарелку уже не она, а макаронный камень. Да ещё со звуком таким, знаете: «блям», а дальше — «чпок» — это когда камень от дна отлепился и, как в том порно, что смотрит Тед, летит в сторону тарелки.

А вы думаете, что в 70 о порно думать нельзя? Мак, вообще‑то, знает, как доставить своей Эмме наслаждение. Знал. Всегда знал. А теперь вот вместе с Тедом порно просматривает, пока за тележкой бусы из крышек мастерит. Или из пластиковых патрубков, что строители с соседней улицы забыли выкинуть и они валяются у одной из голубых дверей, рядом с палисадником, как с картинки из модного этого Pinterest.

А вы думаете, в 70 и такими сайтами нельзя интересоваться? Ещё как можно. Мак там свои бусы выкладывает. Просмотров, правда, всего 28. Но он не сдаётся. У них с Эммой вся жизнь впереди. Какая разница — там или здесь. Вот он сейчас вместе с Тедом немного поучится всем этим премудростям сексуальных игр на планшете, который видит через окно, и пойдёт на встречу к своей Эмме с пачкой макарон‑перьев. Только сначала подарит макаронные бусы Кэтрин, у которой палисадник — как голова Теда на затылке: весь в вихрах от кое‑как посаженных можжевельников.

А Теду он приготовил иное. И не крышки вовсе, и не патрубки пластиковые. Знаете что? Мак разорился. На днях, и очень основательно. Потому что заказал на маркетплейсе наборы детских поварешек, размером каждую с палец. И собирается эти лакированные деревяшки с дыркой на конце надеть на леску и вручить Теду.

Нет, не вручить. Он сделает хитрее. Он их на льва повесит. Только сначала постучит его золочёным кольцом о его клыки и постарается хрустящими коленями смыться поскорее со ступенек, навесив бусы на льва как украшение. Известно, что они упадут, стоит Теду или Кэтрин открыть дверь, но это и к лучшему: пусть хоть немного посмотрят себе под ноги.

Иногда англичанам стоит это сделать. Да что там англичанам — всем бы смотреть себе под ноги: рядом с носками своих дешёвых кроссовок или крокодиловых туфель можно обнаружить удивительное. Целую жизнь можно обнаружить. Потому что чем ниже взгляд, тем ближе к земле. А земля — наша матушка, наша колыбель. На небо, задрав носы, вы успеете насмотреться. Пока вы по земле шагаете — сырой, сухой, грязной, чистой, зелёной или белой, — лучше наслаждаться.

Эмме вот всего 50 стукнуло, она не успела. Например, порно посмотреть у Теда из‑за стекла окна с французской обрешёткой.

Сегодня вторник. 5:30 утра. Не спится Маку сегодня. Вообще не спалось уже неделю. С прошлого четверга. Ведь сегодня четверг. Поэтому он уже как два часа назад отложил в сторону макаронные бусы и поварешки, нанизанные в том порядке, в каком захотел, и сейчас пытается заварить себе овсянку. Надеть худи, заказанное вместе с поварешками, в расцветке юнги на корабле, ничуть не меньше проклиная Кэтрин. И ни то, ни другое у него не получается.

Овсянка похожа на вкус как рваный башмак, худи на нём сидит, как на старом псе писателей дорогой ошейник. И вообще, вчера звонил сын и сказал, что тележку, на которой он каждый день раскладывает свои необычные бусы и ждёт покупателей, придётся сдать в утиль. А Маку — проехать в дом, где живут ещё много «твоих старых знакомых по театру»: ему там будет весело.

Поэтому Мак торопится сегодня. И с прошлого понедельника ему не спится. И Эмма утром куда‑то ушла и оставила ему овсянку, а он никогда не умел её заваривать. Ну уж как получилось. Заварил, съел пару ложек — пора приниматься за колени. Иначе сбежать не получится быстро.

Мак включает Элвиса Пресли, негромко, чтобы соседи из второго дома не услышали: там как раз живёт режиссёр театра, который попросил его пожить спокойно и без нервов от закулисных интриг. И приседает. Один. Два. Три. Хорошо, что включил Элвиса. У него такой чистый голос, в отличие от коленей, которые создают целый джаз, будто поёт афроамериканец, который курил трубку лет этак с пяти.

Ну вот, три с половиной. Всё, конец тренировке, как и Маку, который хватается за кухонный стол, тянет на себя скатерть в голубую ромашку, и… Бряц! Тарелка с овсянкой — вся на полу. И, кажется, Эмма сейчас придёт из спальни и будет ругать этого неуклюжего Мака с его липкой жижей по всему полу, которую даже кот есть отказался.

Кот вообще с прошлого четверга куда‑то пропал. А Дэнни, сын, говорил, что он теперь в именном ошейнике играет с внучкой Лесли. Кажется, так. Поэтому и серая с бугорками масса на полу никем не тронута — только отпечатками рук Мака. Худые такие пять дорожек в каше на полу — как и пальцы, как и жизнь.

Вот макаронный камень — вот это был толстяк. Ничем не разобьёшь. Ну разве что тромбом. Таким, знаете, сгустком внутри твоих сосудов, который путешествует где‑то, прямо как Мак по улицам Лондона, а потом раз — и оседает между третьим и четвёртым крыльцом, останавливая течение жизни. Просто у Эммы Мак‑то уже был. А вот у Кэтрин, что в шесть утра бежит, и у Теда, что в 6:45 идёт на автобус, друг друга нет.

Ладно, чёрт с ними, с коленями. Руки надо помыть, прежде чем отправиться к обеим дверям: негоже бусы марать.

Мак бредёт к раковине и только тут замечает, что матросское худи на манжетах‑резинках в овсяных бугорках. Ну и не беда: вот и завтрак с ним надолго. Сразу после его плана можно и гулять, раз завтрак у него с собою. Главное — до шести утра успеть. А сейчас 5:45. Он увидел на часах, что над столом висят. Иногда, часто он в последнее время на них смотрит, как Эмма перед этим тромбом. Видимо, скоро начнётся их новая жизнь. Что же, зря он, что ли, порно смотрел с Тедом?

Руки у Мака чистые, прямо как палуба у матроса. И бусы он уже на локоть надел. Капюшон, как Кэтрин, надевать не будет. Штаны на нём и так… Не беда, что растянуты на коленках от приседаний: Эмма бы оценила, что он форму не теряет.

Снова на часы взгляд, а там — 6:50. Э, так он ничего не успеет! Поэтому Мак торопится, быстро‑быстро шаркает по каменным ступенькам в калошах, которые дочка выслала, смотрит в последний раз на палисадник: работник постарался, всё до последней травинки скосил.

На улицу Арлингтон‑стрит тоже посмотрел. А тут всё так же: красные, голубые, жёлтые двери с палисадниками, а за окнами — обычные жизни, самые простые и самые ценные. Потому что Арлингтон‑стрит — живая, и будет живой. Потому что он завещал свой номер 1 старшему внуку, что женился с годок назад, и у них с Эммой на днях родилась правнучка. Да и сын прав: с актёрами в доме престарелых интереснее, чем тут с этими непутёвыми Кэтрин и Тедом. Тем более порно он всё наизусть выучил. Что там нового? Всё как у всех — обычно. Потому и дорого.

На удивление, на улице и машин немного: в такую рань он ещё сюда и носу не казал, разве что в прошлый… Забыл. Четверг, понедельник, последний день недели… Как называется? Вот именно в него, когда вышел, а возвратиться в номер 1 не смог, зато набрал кучу крышек пластиковых у какого‑то клуба.

Ну да, не в машинах дело. В том, что на локте висит. Главное — не перепутать. Поварешки — Кэтрин, макароны — Теду. Нет, не так, всё наоборот.

Мак именно так и вешает на львов: макароны — Кэтрин. Поварешки — Теду. И стучит не кольцом: Мак любит животных. Стучит кулаком в одну и вторую дверь. Коленки вдруг болеть перестают, когда он с одного крыльца к другому перебегает, а потом прячется. Куда? Не поверите — под тележку. Такую синюю, с красной крышей и вместительным нутром, под которым он сгибается вместе с Эммой. Она ведь ему сейчас так улыбается, берёт за руку и гладит, гладит. Да так хорошо гладит, что и на душе светло, ярко, тепло, и матроска Эмме понравилась. Жаль, только не увидит, как…

Открывается дверь номер три. Открывается дверь номер четыре.

— Зачем мне эти бусы, я ведь не умею готовить? — Зачем мне эти бусы, я ведь умею готовить?…

Шесть утра. Время, когда два коренных жителя Арлингтон‑стрит посмотрели друг на друга впервые.

Тед сегодня не пойдёт на работу. Кэтрин сегодня не пойдёт на пробежку.

А через год у Мака и Эммы в первом доме появится ещё одна правнучка. Через два года в третьем и четвёртом доме снесут общую стену: расширяться ведь надо. И заживут. Обычные люди.

А Мак сегодня увидит свою Эмму. Потому что ему так хочется. Не зря ведь порно смотрел.