О пустом стакане

Глава 1

Я приехал в район, где жил когда-то в детстве. Я приехал на метро. Сейчас вечер, еще не очень поздний час, замаскированный под заполночь нашей темной, торопливой осенью. И уже поддувает за шиворот, и небо висит пустое, черное, и только оранжевым, тоскливо, фонари мерцают по обмокнутой в сумрак улице – робко так, касаясь шершавых стен и асфальта. В панельках жизнь, оконными проемами смотрят на возвращающихся с работы, во дворах сидят. А я бреду, спрятав руки в просторные карманы куртки, шмыгаю, гляжу на панельки в ответ.

Дворы выводят к небольшому кинотеатру, затем, мимо пустующего продуктового, к дороге. По ту сторону в редкой рощице опустилась ночь, прямо за теми черными стволами. Там дальше роятся и шевелятся далекие огоньки города, но то за листьями. Если пересечь рощицу, пробраться без троп через тени деревьев, выйдешь к облитым сиянием прожекторов железнодорожным путям. В детстве часто ходит туда по вечерам, смотреть на поезда. Стоял рядом с путями, на уровне с грохочущими колесами, но только чуть поодаль, и смотрел, как, наклоняясь в сторону, куда заворачивают рельсы, мимо проносятся товарняки. Теперь тут МЦД летает туда-сюда. И совсем пустынно здесь, спокойно.

Решаю выйти к путям, постоять на холодке немного, пошмыгать еще, пока вроде не ночь, вечер только, пока могу шляться где хочу, не думая о том, скоро ли метро закроется. На ту сторону улицы, к тенистым деревьям, перекинут пешеходный мост. Подбредаю к его основанию, к лестнице – и никого вокруг, ни с этой стороны на ту, ни с той на эту. И машин мало, все на проспекте в основном. Поднявшись по лестнице, запыхался, иду теперь по косому проходу неторопливо. Звуки здесь глушатся, замыкаются, отдаются от стенок и куда-то вниз пропадают. Желтый полусвет, холод. Пахнет. Пустынно. Иду по боку, вдоль перил, и вдруг вижу – на перилах стакан стоит. Стеклянный, с узорчатой резьбой, совковый такой. Узкий и невысокий. Пустой вроде. На перилах кое-как держится – аккуратно поставили. Ну, я прохожу мимо, не замедляясь. Стакан и стакан. Странно только, что стеклянный, вроде небитый.

Иду дальше по крытому этому мосту, а перед глазами еще стакан стоит, и я его рассматриваю, и думаю, как это на самом деле странно. Откуда он тут взялся? Кто-то же зачем-то его сюда принес. Хороший такой, узорчатый стакан. Кто-то принес его на мост, оставил стоять тут, на перилах. А мысли у меня так работают, что мне сразу нужно какую-то историю понять, восстановить. Это как было однажды: проезжали тут мимо, по проспекту, на машине. А в основании эстакады, где кругом носятся, стул стоит деревянный. Откуда? Зачем? Как его запомнил тогда, так и этот стакан, кажется, запомню. Потому что знаю, кроется за ним какая-то история, интересная наверняка, может и обычная, но ведь должно было что-то случиться в человеческих судьбах жителей этого района, чтобы тут, в этом пустынном месте, на перилах очутился пустой стеклянный стакан.

Поглощенный мыслями, я добрался до конца перехода, до лестницы, что вела вниз. Но здесь я обернулся. На крытом мосту было так же желто и пустынно, мусора нет даже, и гулкие раскаты от проносящихся снизу машин отдаются от стен. А там неподвижно стакан стоит. Стакан с историей, которую я не знал. Пусть я не знал, но он знал – он ее хранит. И поэтому я вдруг направился к нему – подошел ближе – взял. Заглянул внутрь. Внутри пепел и пара недокуренных бычков. Ну, допустим – подумал. Вытряхнул пепел на бетон, оглядел ромбовидный рельефный узор и направился снова куда шел. На этот раз со стаканом в руке. Я держал не просто пустой стакан – я ведь держал сейчас чью-то историю, кусочек чьей-то жизни.

Была здесь женщина, худая, татарка, низкого достатка, выходила с подругой поболтать подальше от мужа, стоял у них тут стакан на перилах вместо пепельницы. Потом и бычки сюда же. Но это не последнее, что со стаканом было. Так бы женщины наверно поставили его куда в уголок, чтобы до следующей встречи сохранить. А в последний раз торопились, сигареты не докурили даже – в доме что стряслось или менты внезапно объявились. В общем быстро убежали отсюда, а стакан так и стоит. Ну, нельзя такому хорошему стакану быть пепельницей. Спускаясь по ступеням, я все думал, зачем я его взял и как странно это, что я взял его все-таки. Вон, мутный он, следы земли по одному боку, забились в рельефные углубления. И внутри давно его не мыли, стенки в осадке. М-да.

Женщина-татарка этот стакан не стала бы специально из дома нести, зачем ей. Могли и так, на бетон стряхивать или на землю. Да и грязный он слишком для дома. Нашла его рядом, по-видимому. Я как раз спустился, отбив себе подошвой стопы об бетон, вниз лестницы и шагнул в теневую рощу. Да вот тут и лежал, наверно. Одной половиной на сырой земле, рядом с автомобильной дорогой. А здесь его другой кто-то бросил, пока курильщица не приглядела. Иду по дорожке вдоль рощи, думая свернуть, нырнуть в ночь, чтобы к путям выйти. Там сейчас людей нет, и звуков нет, все поглощает проспект. И ночами тут алкаши собираются. Спокойное местечко, чтобы выпить, пошуметь. Вот один из них, под пятьдесят, такой, сомнительный, без своей крыши над головой, стакан-то и принес. Да и забыл тут же.

Ну, откуда у бездомного алкаша такой стакан старый, гадать долго не надо – выбросил кто-то за ненадобностью, а он на помойке шарился да и нашел. Хмыкнув, я обнаружил себя уже рядом с серо-красным решетчатым забором, что вел вдоль путей МЦД. Со стороны ближайшей станции мчится, разгоняясь и гудя, красавица-иволга. А я снова разглядываю стакан, замечаю, как с годами чуть сточился узор. Похожие стаканы у нас в семье были, давно когда-то. Вот и такой будто стоял однажды в нашем шкафу. А этот тоже, может, в шкафу долго простоял за рядком других таких советских, забытый в серванте. Потом уж, когда хозяин квартиры умер, молодой наследник не знал, куда добро все это девать, а жилье скорее продать хотелось да забыть уже, что там в совковом прошлом было. Часть забрали – часы, лампы смешные, одну в виде Спасской башни, статуэтки античные, пластинки Пугачевой, сломанный дисковый телефон для реквизита в театр. Сервиз, что посолиднее. А этот стакан и еще рухлядь какую, вроде вот такой расшатавшейся тумбы, сидений от кресла и запыленной, сломанной в хлам стереосистемы, так и выложили на помойке сбоку, чтобы разобрали, кому что надо. Так вот и нашел алкаш стакан этот.

Насмотрелся на новые скоростные поезда, один товарняк даже застал, провожал его застывши с детским трепетом внутри, потом, как стихло, взглядом попрощался с редкими огнями над темной промзоной и далекими офисами, что высовывались над ней, поблескивали искорками окон своих стеклянных башен. Зашагал прочь, к переходу на другую сторону, на мою сторону, где тихо и дворы. И стакан несу в руке. Как много историй у него. Ведь и в доме стоял когда-то, и лет пять, семь назад, может, пили из него на семейных застольях, пока не забыли в серванте. Были тогда живы оба старика – дед, физик среднего эшелона, и жена его, в прошлом телеграфистка, потом не работала из-за здоровья, домохозяйничала и нянчилась с внуком. И дети к ним приезжали тогда, и доставали много посуды на стол. Ели мясо, соленья, недорогие сладости на развес, пили когда что: коньяк, когда сын привозил, чаще морс какой или компот. Скатерть лежала на столе с рисунками фруктов. И стакан с узором маленьких ромбиков стоял на столе среди других стаканов. Но пил из него внук, стакан он сам выбрал – любил маленькую, как он сам, посуду, а тут еще и стенки такие ребристые, смешные. А других таких стаканов не было. Не из набора он был. Его поэтому и выставили на помойку потом – не подходил к сервизу даже, выбивался. Потому что старики его вообще из другого города привезли. Вон оно как.

Оказавшись во дворах, в таких еле подсвеченных закромах, тайных дорожках между домиками, через арки и пустынный скверик, иду куда идется, ежусь иногда – вечер остывает, подмерзает, небо медленно открывается, и наступает незаметно так ночь. А я все разглядываю стакан, будто что-то сокровенное, будто вот это – очень важная часть моей жизни, будто многие годы был он со мною и многое обо мне он знает. Хотя ведь только что нашел его. И мы с ним совсем незнакомы. Он из другого города приехал к нам, да – в плацкартном вагоне, в черной сумке под нижней полкой, обвернутый газетами, покачивался в такт постукивания колес. Только тогда он не один был, а с другом. С ним вместе ехал другой, пластиковый. В том было насыпано земли, а в земле маленький росточек лесного цикламена. Старики нашли их обоих во время отпуска в нашем южном олимпийском курорте, гуляя по блошиному рынку вдоль набережной Сочинки. Там сидела на большой толстой трубе бабушка одна, с фиолетовыми кучерявыми волосами, в полосатой футболке и штанах, обутая в босоножки. Ну, вылитая моя бабушка. И на скатерти, что постелила по плитке тротуара, расставлены были горшочки с разными местными растениями. Ростки пальмы, лаврушки, вроде даже фейхоа. И цикламены мелкие, лесные, розовые и фиолетовые в стаканах. Тут же одежка маленького размера и кухонная утварь разная – и стакан. Телеграфистка остановилась, засмотрелась на симпатичные вещи, поспрашивала немного, потом взяла отсюда нож поновее, отсюда сахарницу, отсюда стакан – и цветок под конец. Пока выбирала, поговорили они с бабушкой, купюры в сто и пятьдесят рублей легли ей в карман, и так вот стаканы и цикламен оказались потом у стариков на обратной дороге в Москву. Цикламен разросся немного у них на балконе, но через год завял. Пластиковый стаканчик сначала использовали, чтобы поливать из него цветы, а потом забыли – выбросили – и с помойки его никто не забрал.

Район пустеет, меркнет. Жители спешат к себе по квартирам. Я не хочу домой. Гуляю дальше, воображаю жизнь стакана далеко отсюда, в Сочи, во влажных субтропиках, на склоне горы, на участке той фиолетововласой бабушки. Далекая жизнь. Долго он стоял пустой среди эклектичного разнообразия других цветов, рассаженных кругом по горшкам, цветов, привезенных между прочим из другого города. Там и росли анютины глазки из московского парка Кузьминки. И так вышло, что бабушка в этом самом стакане привезла первый их росток в Сочи пару лет назад. Да – не поверите! – нашла она этот стакан в Москве. Когда шла в парк гулять и заодно выкопать себе пару росточков для участка в Сочи. Из дому вышла с несколькими пустыми стаканчиками из-под йогурта. А тут вдруг на скамейке около подъезда увидела этот стакан. Мимо пройти хотела, только привлек стакан ее, напомнил что-то. Лагерь, пионерство. Остановилась, решила – что добру пропадать, прихвачу, авось пригодится. Вечером стоял, узорчатый, с голубо-желтым цветком анютиных глазок на подоконнике ее квартиры, готовился отправиться в путешествие в неизведанный край – Краснодарский. И впервые тогда качался в вагоне в такт биению колес. Там только начинался его путь.

А как он на скамейке-то у нас очутился? Я как раз прохожу мимо продолговатой пятиэтажки, напоминающей какой-то большой ларец, сундучок. Тут и там оранжевый свет за окнами, за шторами. У подъездов холодно и пусто, перила железные из полых трубок. Скамеек нет. А раньше были вроде. Это мой дом. Тот, где я жил в детстве – забившийся в уголок района, спрятанный рядом с пустырем, где стадион, за сеткой облысевших почти деревьев. Мой старый маленький домик. Становлюсь рядом со своим подъездом – вот в этой квартире на первом этаже мы и жили. Теперь тут решетка на окне, раньше не было. Старая деревянная рама, помню. Стена из серых кирпичиков. И рядом с тяжелой подъездной дверью – скамейка. Вот вроде на такой стакан и стоял. Его на скамейку поставил один клумбовод, мужчинка зрелый уже, в бейсболке и садовых перчатках. Часов в шесть утра вышел клумбу свою проведать, подрезать стебли кой-где. Вот он и поставил стакан на скамейку – но что-то там еще было, между клумбоводом и фиолетововласой бабушкой. Точно было. Ладно, что-то мерзло уже совсем. Улыбнувшись дому своего детства, этой забытой временем пятиэтажке, я направляюсь к метро. Ночь гонит укрыться в своем гнезде.

А был там еще совестливый мальчик один. Он в восемь утра вышел в школу из того подъезда и увидел симпатичный стакан с узором из ромбиков – тогда еще без налета, блестящий – на скамейке. Ну, ничей вроде. Схватил и так пошел с ним в школу. Знал, что дома в хозяйстве пригодится, экономия на покупках как-никак. Так и проходил все шесть уроков с этим стаканом в рюкзаке, думал, друзьям показать, может, придумают игру какую. Ну или просто похвастаться. Но почему-то щипало щеки и казалось, что неправильно это как-то. Что стакан украденный будто. Не показал. Немного понуренный, совестливый мальчик вернулся домой к обеду. Родителям тоже стакан не показывал, он так и пролежал у него весь день в рюкзаке. Только на следующее утро, когда мама ему портфель собирала, спросила, что это – совестливый мальчик испугался, как бы мама не подумала, что украл, как бы не отругала. Ну, он рассказал, где взял его, весь краснея. Думал, пригодится. Мама сначала вроде злиться хотела, потом смягчилась. Спросила только: с чего ж ты решил, что он не нужен никому? Может, потерял кто стакан, его другой нашел, там и оставил, чтобы хозяин забрал. А тут ты – хвать – и домой потащил. Совестливому мальчику стало совсем стыдно, не в своей тарелке он был, держа в руках этот стакан. Не его стакан. Чужой. Вот и оставил в то утро его там же, где взял – на скамейке. И сразу легче стало на душе и в школе веселее! А через пару часов, к десяти, вышла из подъезда бабушка.

Ну, вот я и дома, в своем взрослом уже доме. Пока ехал пару станций на метро, пока брел до своих дворов, все водил пальцами по стенкам стакана – который лежал в кармане. Оглядывал район, погружаясь в его запустение, завидуя простоте жизни уличного фонаря. Дома одиноко, темно. Я первым делом раздеваюсь и со стаканом иду на кухню. Губка, средство для мытья посуды. Кропотливо, тщательно оттираю землю снаружи и налет внутри, смываю неприятные запахи, возвращаю блеск. Глядя на этот маленький стаканчик с богатой историей, улыбаюсь, и тепло внутри. Смешной был тот совестливый мальчик. Но, кажется, я не разобрался еще, откуда у того клумбовода стакан взялся. Ну, положим, в шесть часов утра вышел он подрезать стебли своими пассатижами. И среди клумбы под чьим-то окном обнаружил лежащим во влажной земле и брызгах этот хорошенький стеклянный стакан. Выпал из чьего-то окна, подумал. И поставил на скамейку рядом, чтобы забрали.

Я долго натирал стенки стакана, смывал пену и снова тер. Стакан преображался. Снова хороший, прозрачный, как новый. И будто в самом деле когда-то были у нас такие. Похожие очень, все разбились уже. Я ставлю стакан на стол, сажусь рядом: сижу на своей кухне, погруженной в полумрак. И что-то такое смутное припоминается мне, отраженное бликами от ребристых стенок. Мне шесть или семь лет, на улице льет дождь. Темно, как сейчас, родители спят. А я приоткрыл окно, надавил на белую деревянную раму. Я маленький, и мне очень интересно, какой на вкус дождь. Ведь наверно вкуснее, чем вода из фильтра, потому что выпал из того, небесного мира. Прихватил с кухни стакан. Маленький стеклянный стакан, из которого обычно пил, с ромбовидным рельефным узором. И выставил в маленькой ручке из окна, под дождь. Завороженно смотрел в темное небо, смотрел на сверкающие иглы, что падали в свете уличного фонаря и шлепались о землю. И вдруг – вспышка – гром. Я вздрогнул, рука дернулась внутрь комнаты – и ударилась о раму. Пальчики разжались, стакан выпал – и пропал где-то в темноте клумбы под нашим окном. Ой – сердце екнуло. Пропал стакан!

Я закрыл окно. Посидел еще немного, отдышался – дождь накрапывал спокойно так. И пошел спать.

Пятнадцать лет прошло. Сижу на кухне, и передо мной пустой стакан. Будто бы знакомый мне. Не знаю, чей – да и как теперь узнать. Вижу только в нем историю какую-то потаенную. Кусочек чьей-то жизни – того, с кем никогда не был знаком – теперь в гостях у меня дома. Молчит, хранит свою тайну. Нет, он не расскажет мне, откуда и как оказался в том переходе на перилах.

Октябрь 2022