О двух рассказчиках и множестве историй

Глава 1

Она сидит в кресле напротив, закину ноги на подлокотник. Светлые, почти белые волосы собраны в высокий хвост. Хрупкие плечи спрятаны под растянутым лиловым свитером. В клубах табачного дыма, заполнившего комнату, она, такая бледная, кажется лишь миражом воспаленного сознания. Ее сосредоточенный и одновременно отстраненный взгляд направлен в книгу, лежащую на коленях. Она так глубоко ушла в себя, что, наверное, не выйдет из этого маленького транса, даже если я позову ее.

На кофейном столике между нами стоит несколько пепельниц и пара чашек из-под кофе. Моя даже почти полная, и все еще теплая. Я помню, как отпил из нее, а потом погнался за очередной мыслью и выпал на время из реальности. Со мной такое часто бывает. Истории, над которыми работаю, так затягивают меня, что мысленно я переношусь в неведомый мир, самим собой же и созданный, а здесь, в мире реальном, остается только моя бренная оболочка. Кажется, я сижу не у себя дома, а в каком-нибудь парижском кафе, вижу его стены, а не стены своей квартиры. Слышу резкие звуки звяканья столовых приборов и чашек, чувствую терпкие запахи корицы и мускатного ореха, которые слышат и чувствуют мои герои. Это состояние, когда тебе не надо часами мучиться, чтобы написать одно единственное предложение, не надо корпеть над каждым следующим словом. Как будто бы ты неведомо откуда изначально знаешь, что конкретно надо писать, это происходит по наитию. Войдя в раж, я могу не выходить из этого состояния часами, выкуривая сигареты одну за другой.

Она же в это время следит за тем, чтобы наготове всегда была пустая пепельница и чашка горячего кофе. Раньше мне самому приходилось отвлекаться на эти мелочи, на середине обрывать предложение, уходить на кухню, потом возвращаться и уже не помнить, что должно было быть дальше. Когда ты пишешь, в голове уже обычно наперед выстраивается несколько идей и мыслей, которые тебе только предстоит обличить в слова и предложения. Если резко прервать процесс, отвлечься на что-то бытовое, то образы, роившиеся у тебя в голове, резко исчезают, как забываются сны через несколько минут после пробуждения. Для некоторых, я знаю, это не проблема, но у меня на этом пунктик. С ее же появлением все стало намного проще и легче. И не только потому, что теперь мне не нужно было думать о пепельницах и кофе. Даже мои тексты стали лучше, живее, они дышали в такт историям, которые она мне рассказывала.

О, как же я люблю ее истории! Вот уже как три месяца я не могу представить свою жизнь без них. Каждый день она приходит ко мне ближе к вечеру, заваривает нам кофе, и мы садимся друг против друга в глубокие фиолетовые кресла. Я рассказываю что-нибудь о моей повседневной жизни, друзьях, работе, спорах с издателем. Ей интересно все. Говорит, чтобы помочь, нужно знать обо мне как можно больше. Когда же запас моих историй иссякает, наступает ее черёд. Секунду она думает, чтобы такое рассказать, перебирает в голове множество пережитых ею приключений, забавных и печальных событий, произошедших с ней, выбирая самое подходящее для сегодняшнего дня. И вот она начинает. Ее голос с первых секунд захватывает меня, тихий, но проникновенный, таинственный, словно шуршание юбок в темных коридорах старинного замка, спокойный и необъятный, словно море. Она говорит чуть нараспев, но без пошлого растягивания гласных, а так, как может лишь она. Ее истории иногда смешные, иногда грустные или трагические. Она рассказывает о своей жизни, о тех странах, в которых побывала, о людях, с которыми была знакома или которым, как и мне, «помогала». Она так это называет, «помощью». Сегодня, например, был рассказ про одного из ее «бывших» и их совместное лето в Гаване. Ее рассказы настраивают меня на нужный лад, ведут, точно хлебные крошки, к тем образ и смыслам, которые я хочу найти. В какой-то момент я просто ставлю на колени ноутбук и начинаю писать, слушая ее. Эти истории словно какая-то магия толкают меня писать, придают сил и уверенности пальцам, набирающим текст на клавиатуре. Она, правда, сама жалеет, что из талантов имеет только этот – увлекать слушающего ее в неведомый и прекрасный мир. Однажды я от нее услышал: «Так завидую тем, кто умеет петь, рисовать или играть, например, на арфе. У меня же есть только мои истории. Как и у тех, с кем я обычно общаюсь».

Да, у нас, у тех, кому она помогает, действительно нет в этой жизни ничего, кроме историй. Мы у них в плену, в пожизненной зависимости от них. Ненаписанные, они терзают нас днями и ночами, желая скорее воплотиться в кружеве чернил, таинственным узором возникнуть на бумаге. Кроме того, они нас кормят, одевают, позволяют платить за жилье. Люди искусства, как и все остальные, тоже любят комфорт, так что никогда не будет лишним, если ты еще и получил деньги за своё творчество. Однако не надо выводить их на первый план. Один из ее бесценных советов на этот счет звучит так: «Не гонись за деньгами, милый. Если ты будешь писать под диктовку алчности, стремясь к единственной цели – получению прибыли, то твоя книга ничем не будет отличаться от банки колы, только по вкусу будет в сто раз хуже».

С тех пор я перестал думать о деньгах. Да вообще я многое либо совсем перестал делать, либо начал делать по-другому. И я так свыкся с этими переменами, с ее присутствием в моей жизни, что с ужасом ждал того момента, когда наши встречи прекратятся. А она всегда уходит. Даже от тех, к кому успела по-настоящему привязаться. Она ушла даже от него, того, кого, я чувствую, она любит до сих пор, как бы сама это не отрицала. Это заметно, когда она рассказывает о нем. Понимаю, что ревновать её бессмысленно, к тому же, к мертвецу. Но когда это чувство накатывает, когда вязкой противной слизью разливается по телу, то я уже не в силах его остановить.

По каким бы причинам она ни пришла именно ко мне, скоро она уйдет. Я вижу это по тому, как она хмурит лоб, как нервно водит пальцами по странице. Обычно, если я перестаю писать, она поднимает голову от книги, спрашивает, чем может помочь, советует что-то, поправляет, а потом улыбается и говорит: «Дерзай, герой». И я дерзаю, стараюсь писать лучше, лучше него, лучше всех на свете. Но сегодня я не услышу этой простой фразы, переворачивающей все внутри меня. Не будет ее легкой улыбки. Сегодня она серьезна, сегодня – наш последний день вместе. Совсем скоро я поставлю последнюю точку, и сказка кончится.

Как будто бы читая мои мысли, она вдруг отрывается от книги и пристально смотрит на меня. И либо ее глаза слезятся от дыма, либо ей действительно больно со мной расставаться. Она хочет что-то сказать, но я резко прерываю ее:

- Не уходи. Прошу.

Пауза. И ее тихое, почти беззвучное.

- Если бы ты знал, как я сама хочу остаться.

- Что же тебе мешает? Или кто? Ты же сама говорила: «Я – самое свободное существо на свете. Я иду туда, куда хочу, и делаю только то, что вздумается».

- Не всегда. Есть то, чему мы не в силах противиться. Древняя мощь, породившая меня и других таких же. Как только будет поставлена последняя точка, сыгран последний аккорд, сделан последний мазок по холсту, я уйду. Так было всегда. И ничего уже не изменить.

Отставив ноутбук, я вскакиваю и повышаю голос:

- Но ты же можешь прийти еще раз? Я точно знаю. К нему ты возвращалась десятки раз!

Она тоже встает, порывисто и резко, книга подает на пол, и вот она уже шипит в ответ:

- Прекрати! Не смей говорить о том, о чем ничего не знаешь!

Мы стоим друг напротив друга и тяжело дышим, задыхаясь переполняющими нас эмоциями. Никогда еще наши разговоры не проходили на повышенных тонах.

- Боги, как же все сложно, - она бессильно падает в кресло. – Пойми, даже если я вернусь, рано или поздно мне придется уйти навсегда. И чем чаще я буду возвращаться, тем больнее будет в конце. Ты прав, я следовала за ним повсюду, для меня не существовало никого, кроме него. Меня предупреждали, что до добра это не доведет, ведь любовь для нас – запретное удовольствие. Сначала я не слушала их, но потом поняла, что они были правы. В один прекрасный день мне пришлось уйти. Он не перенес этого. Если высшие силы позволят, я еще вернусь к тебе. Но пойми, я дала тебе все, что могла, теперь мои истории живут в тебе – с тобой навсегда они и останутся. Теперь ты сможешь справится и без меня.

Еще чуть-чуть и она бы расплакалась. Не желая, чтобы я видел ее слезы, она (со словами «Как же у тебя тут накурено») поднимается к окну и открывает его, вдыхая свежий ночной воздух. Я встаю позади, обнимая ее за плечи.

- Ты талантлив. По-настоящему. Впереди тебя ждет так много всего прекрасного. Ты повидаешь мир, напишешь множество превосходных книг. Ты будешь счастлив.

- Нет, - я сжимаю ее в объятиях еще крепче, - я никогда не буду счастлив без тебя.

На горизонте слабо виднеется заря. Еще чуть-чуть и все осветится ярким солнечным светом, отражающимся на белоснежном снегу и слепящим глаза. Зимой солнце всегда встает неожиданно, как будто бы в темном чулане кто-то внезапно включил свет.

- Будешь, - говорит она, разворачиваясь ко мне лицом. – Пора.

- Уже?

- Да.

- Останавливать тебя бесполезно?

- Да.

Напоследок она коснулась моих губ своими, и исчезла.

Когда я проснулся утром, голова нещадно болела, словно я пил всю ночь напролет. Потянувшись, попытался размять шею, затекшую после ночи, проведенной в неудобной позе. Обвел взглядом комнату: кофейный столик, кресла, книжные полки. Ничего уже не напоминало о том, что когда-то здесь была она. Хотя нет, есть одна вещь. Я взял ноутбук и напечатал курсивом посредине странице одно единственное слово: «Конец».

Потом подошел к окну, где мы простились. Солнце давно взошло. Новый день начался. Пришло время расстаться с ночными мечтами и снами. Она отдала мне частичку себя, которую я сохраню навеки, подарила мне смысл, который теперь будет жить в моих книгах. Новая жизнь уже звонила во все колокола, призывая меня.