Нож

Глава 1

Нож есть предмет, требующий уважения.

Если это, конечно, настоящий нож, а не чушь какая-нибудь. Мужики поймут. Должны понять. А женщины могут не беспокоиться. Я на этих, извините, женщин спокойно смотреть не могу. Особенно когда они, чтобы открыть пачку пельменей, бегут за ножницами, в то время как вот он — нож.

Ножом — если он настоящий, то требуется его именовать с большой буквы, — можно делать практически все. От вскрытия пельменей и нарезания обоев до рубки колбасы и... впрочем, не будем. Это, о чем не будем, не всякому дано.

Вот он передо мною, любимый мой Нож. Недлинный — лезвие четырехдюймовое, с желобками, немного тусклое, и уже совсем стерлись буквы SHEFFIELD. Накладки на рукояти буковые, с выемками под пальцы. Не под чьи-нибудь — под мои.

Много, много лет назад я нашел этот Нож в лесу, выходящем на берег Балтийского моря. Узкая и почти закрытая бухта — там, на севере Эстонии, таких бухт целый каскад. На одной из них, у самого горла, прямо на песке, два полусгнивших деревянных суденышка, около которых... а, ладно... Левее, километрах в четырех, была погранзастава, а еще левее горло другой бухты, безлюдной. По слухам, на дне ее покоится субмарина; слухи, однако, неподтвержденные.

Дальше — еще одна бухта, мы ее так и называли — Дальняя. Вот на Дальней, прямо в песке, у кромки воды, я и нашел Нож. Накладок не было, только клинок, небольшая гарда и остов рукояти. И ни следа ржавчины. Я убрал налипший песок и увидел эту самую надпись: SHEFFILD. Воображение до сих пор рисует историю находки... только все еще — смутно...

Через несколько недель я вернулся в Москву. Нож, конечно, притащил с собой, и пару лет он пролежал в ящике моего стола — как следует вычищенный, но вот такой — без накладок, да и без дела. Старший товарищ предлагал исполнить рукоятку из стеклоткани: на заводе, в лопастном цеху, это сделали бы идеально. И технология прогрессивная, убеждал он меня, и сочетание символичное — старая, но полная сил сталь, и сверхсовременный, практически вечный материал рукояти.

Но мне хотелось — дерева. Да и не до того было.

А еще лет через пять сделалось до того. Я окончил институт, стал инженером на том же заводе, и вот как-то раз собрались у меня друзья-коллеги. Аэродинамики, любители выпить и что-нибудь обсудить. Дома мы только что закончили ремонт, семья убыла в Крым, мне отпуск предстоял через неделю. Один в квартире; ну, мы и собрались.

В верхней части дверного проема, ведущего из прихожей в комнату, висел кусок обоев — последний незаконченный штрих ремонта. Ну не было сил срезать... Собирался сделать это до отъезда...

Друг мой Гена пробормотал: «Дайоптвайу...», залез в свой портфель, вытряхнул оттуда какую-то расхристанную, с обтрепанными страницами, книжку, а затем вытащил огромный сапожный нож. Подошел к проему, постоял немножко и, безо всяких линеек, провел лезвием идеальную прямую. Обрезок обоев спланировал к Генкиным ногам, как осенний лист.

— Всё, — сказал мой друг, возвращая инструмент и раритетную книгу на место, — теперь можно наливать.

И тут я вспомнил о своем Ноже.

Нет, хвастаться я не стал. Нечем тут было хвастаться — нашел такое чудо Бог знает когда и до сих пор не довел до ума. После неотрезанного куска обоев — тем более стыдно...

Но на следующий день захватил Нож с собой на завод. И отнес в модельную мастерскую — там люди наивысшей квалификации, рабочие-аристократы, делали деревянные модели для испытаний в аэродинамической трубе.

Пожилой дядька Виктор Палыч со странной фамилией Носогубов мельком взглянул на Нож и буркнул:

— Руку покажь. По руке сделаю.

Я протянул правую, он посмотрел — куда внимательнее, чем на Нож, — и кивнул:

— Две «три звездочки» с тебя. Позвоню.

За день до моего отпуска он позвонил. Я вбежал в модельную, в сумке глухо позвякивал завернутый в газету коньяк.

— Принес, что ли? — осведомился Носогубов.

— Две «пять звездочек», — отрапортовал я.

Мастер поморщился:

— Кто просил? Ты бы еще ке-ве-ке-ке догадался... Ладно, давай...

Я положил бутылки на верстак, а Палыч проговорил:

— Вещь твой нож. Шеффилдская сталь. Где добыл-то?

Я рассказал в общих чертах. Носогубов помолчал и сообщил:

— Шеффилдская хорошая. Не хуже германской. Я там поправил, обижаться не будешь.

— А дамасская? — вставил я.

— Сказки, — отмахнулся мастер. — Ты гляди, в чистоте его держи. Да, я еще чехол приспособил. Кожа. Тоже сносу не будет.

И протянул мне Нож. Свежеотполированная рукоять сверкала, ножны выглядели благородно потертыми.

Нож лег в руку, словно ее часть. Я снял ножны, сталь тускло блеснула.

— Спасибо, — сказал я.

— В чистоте держи, — мрачно повторил Носогубов. — Да соображай: где остриём делать, а где лезвиём. Всё, иди, мне обедать пора.

И принялся разворачивать сверток.

По дороге к себе, проходя мимо кустов сирени, я снова извлек Нож. Не останавливаясь, легонько полоснул по кончику ветки, и та мягко упала на землю.

С тех пор этот Нож всегда со мной. Чего только я им не делал! Вот только обоев не резал никогда — завел себе для этого нож сапожный, как у Генки.

А Гена, кстати, долго облизывался. Продать не просил, не те у нас отношения, но как-то раз предложил обмен. На ту самую книгу — как оказалось, XIX века издание, Высочайший приговор по делу декабристов, со всеми росписями.

Я не согласился. Наверное, это плохо, но, думаю, Гена меня понял.

Носогубов давно помер, а Нож — вот он. Сталь все та же, рукоять уже не сверкает, но все так же хороша, все так же мне по руке, ножны еще больше вытерлась.

Вот сейчас налью себе водки и отрежу тонкий, словно листик, ломтик сырокопченой колбасы. А потом, когда закончу, обязательно помою Нож теплой водой и досуха вытру замшевой тряпочкой.

Жизнь сложилась так, что потомок мужеска полу у меня один-единственный. Вот ему-то, внуку, Нож и достанется. Поглядываю на его руку — вроде похожа на мою.

А женщинам этого не понять. Они вообще, если чего измерить надо, не рулеткой пользуются, а портновским сантиметром...

(На самом деле, конечно, женщина несравненно лучше мужчины, искренне говорю.)