Настоящий!

Глава 1

Макарыч ввалился в дом с дровами в руках и глухо затопал валенками, отряхивая снег. Холодный вихрь ворвался внутрь и взъерошил бумаги на кухонном столе. Ральфи не шевельнулся. Старый спаниель безучастно лежал мордой на лапах и смотрел в камин. В темных глазах равнодушно дрогнули языки пламени. И все – ноль эмоций! Макарыч прошел к камину и ссыпал дрова на пол, крякнул и покосился на растрепанную картонную папку. Формула на раскрытом ветром листе могла представлять интерес. Снежинка с воротника караульного тулупа скользнула на формулу и немедленно растаяла.

Макарыч направился к двери раздеваться. Бережно расправил тулуп и повесил на стул сушиться. Древний барный стул скрипнул под весом овчины с ладонь толщиной. Макарыч разулся и повесил штаны на вешалку. Он оказался седым, но лысеющим мужчиной за пятьдесят, в трико с вытянутыми коленями, вязаных носках и свитере с выцветшем оленем на груди. Макарыч вернулся к столу, взял папку, еще раз полюбовался формулой. Нахмурился, вырвал понравившийся лист. Одной рукой открыл дверцу камина, а второй швырнул папку в огонь. И тут же захлопнул, чтобы не напустить дыма. Отраженные языки пламени снова взметнулись в глазах Ральфи.

– Скрепки забыл снять! – Макарыч нахмурился и махнул ладонью. – А!

Сел в кресло, потрепал Ральфи за ушами и спросил:

– Займемся новогодним ужином?

Пес вопрос проигнорировал.

Макарыч потянул из-за кресла черную стальную коробку с торчащей антенной и ручкой-трубкой наверху. Потрогал пальцем антенну телефона и прочел:

– Эриксон. Всего шесть килограмм! Однако?!

Трубка отделилась с глухим щелчком, а кнопки засветились красным. Макарыч еще раз взглянул на Ральфи и спросил:

– Подыграешь?

Пес не отозвался.

Макарыч набрал номер и принялся считать гудки. На восьмом трубка ответила женским голосом:

– Алё!

– Это квартира Герасимовых?

– Да.

– А кто говорит?

– Лиза, хозяев нет дома.

– Я знаю – они уехали кататься, а вы домработница?

– Нет. Уборщица.

– Понимаете Лиза, тут такое дело, – сбивчиво заговорил Макарыч. – Я сторож на даче Герасимовых. Они мне оставили собаку.

– Я знаю, – сказала Лиза. – Ральфи.

– Вот! – обрадовался Макарыч и жалобно продолжил:

– Он, кажется, простудился, кашляет. Не знаю, что делать?

– А что делать?

– Может, какое-то собачье лекарство отыщете?

– Собачье лекарство от кашля? Перед Новым годом? Вы шутите?

– Ну, можно не лекарство. Я слышал, – Макарыч помедлил, – портвейн помогает.

– Вы шутите? – повторила Лиза.

Не ответив, Макарыч сунул трубку Ральфи. Тот шевельнул ушами, но промолчал. Макарыч отвел трубку подальше и начал артистично кашлять. В трубке послышался перезвон открываемой стеклянной дверцы.

– Но у них в баре нет портвейна.

– Еще бы, – голос Макарыча дрогнул, потому что от притворного кашля в горле на самом деле запершило. – Они такое не пьют. Если вам денег не оставили, то у меня есть.

Макарыч пошевелил левой рукой в кармане трико, там прела какая-то купюра.

– У меня есть деньги. А куда ехать?

– Платформа «83 километр» по Павелецкому направлению.

– А я успею назад-то вернуться? До Нового года?

– Если прямо сейчас выдвинетесь, то успеете. Могу вас встретить, если скажете, какой электричкой поедете.

– Не знаю я... – фыркнула собеседница, – расписание электричек. Еще портвейн ваш где-то надо купить.

– У нас около станции всего в двух домах свет горит. Триста метров пешком. Есть еще дома, где зимой люди живут, но они на отшибе. Не заблудитесь, – Макарыч все-таки закашлялся.

– Ладно, сама найду. Только…

– Что «только»?

– Я точно до Нового года успею вернуться?

– Полтора часа туда, полтора обратно, час – ефрейторский зазор, успеете! Поезда будут ходить всю ночь, – пообещал Макарыч.

– А сколько портвейна купить?

Макарыч вопросительно взглянул на Ральфи, показал псу два пальца, а в трубку сказал:

– Лучше бутылки три, чтоб до десятого января хватило.

– Хорошо, – Лиза положила трубку.

Макарыч встал с кресла и посмотрел через окно на серое мглистое небо. Снегопад усилился.

– Пойду откапываться, Ральфи. А то к утру занесет так, что не надо будет хоронить, – невесело процитировал Макарыч Высоцкого.

* * *

Соседка Ольга, худышка лет двадцати, махала лопатой от своей калитки к дороге. Макарыч поздоровался, протопал ногами к своей калитке, и занялся тем же самым. На заваленную сугробами дорогу они выбрались одновременно.

– Не слышали, Макарыч, будут нас чистить в эту зиму? – спросила Ольга, возвращая непослушные рыжие волосы под лыжную шапочку.

– А! – отмахнулся Макарыч и перевел взгляд со стройных, затянутых в джинсы ног на искрящийся от снега помпон на макушке Ольги. – Твой благоверный где?

– В город уехал. Вернется скоро. Благоверный. Скажете тоже.

Переулок, где им предстояло расчистить тропу, через двести метров выходил на главную улицу, ведущую к станции. Улицу тоже никто не чистил, но снег укатывали «бомбилы», развозившие пассажиров электричек по окрестным деревням. Макарыч прошел вперед и принялся расчищать тропу навстречу Ольге.

В тяжелом тулупе Макарыч быстро вспотел и выдохся. Он оперся грудью о лопату и прикинул, как быстро засыплет проделанный ими проход. По привычке взглянул на часы – часы стояли. Но ругаться Макарыч не стал. Часы стояли второй год.

– А! – махнул рукой Макарыч.

Ольга бросила на сачкующего напарника недобрый взгляд. Сейчас ругаться будет, догадался Макарыч и направился к ней. Через минуту он занялся тем, что у него получалось лучше всего – травить байки. Ольга махала лопатой, а Макарыч утаптывал снег и трепался. В трехстах метрах мимо них пронеслась московская электричка, на что Макарыч не обратил внимания. Он забыл и про Лизу, и про портвейн. В кои-то веки у него появилась благодарная слушательница! И в тот самый момент, когда Макарыч пересказывал Ольге теорему многомерности пространства Римана:

– …Только представьте, что это значило для человечества и будущей теории относительности! «Через точку лежащую вне системы координат можно провести бесконечное количество новых систем координат!..»

В тот самый момент девушка не выдержала, вздохнула, воткнула в снег лопату и прервала фонтан красноречия Макарыча коротким поцелуем. Тот опешил, отшатнулся и влез в сугроб обеими ногами.

– Это… Это что сейчас было? – звонкий голос принадлежал долговязому в бордовом пуховике юноше с огромным мешком на плече.

– Ах! – Ольга прикрыла рот варежкой и шагнула ему навстречу.

Никита. То ли парень, то ли муж Ольги. Макарыч к ним в паспорта не заглядывал. Никита бросил мешок в снег там, где стоял, на углу улицы. И бросился к Ольге.

– Это не то, что думаешь! – начала сбивчиво оправдываться девушка.

– Я видел!

– Я все объясню. Это была шутка. Его по-другому было не заткнуть. Честно! Шутка!

– Дружеский шарж! – встрял Макарыч.

– Что?! – Никита обернулся к нему, и Макарыч сделал еще шаг, подальше в сугроб.

– Молчите, Макарыч! – взвизгнула Ольга и схватила Никиту за руку.

Тот вырвался и размашистым шагом направился в дом. Ольга засеменила следом, то и дело оборачиваясь на Макарыча.

– И кто тут старая больная собака?

Из-за угла появилась высокая брюнетка в длинном пальто из тонкого меха. Красный пакет «TATI» с измочаленными от веса трех бутылок ручками она держала в руках.

– С наступающим! – Макарыч выпрыгнул из сугроба и протянул руку за пакетом. Покосился на высокие черные сапоги, симпатичная!

Лиза не отдала пакет, лишь бутылки звякнули и, не дожидаясь ответа, спросила:

– Юных девушек совращаете, Лев Макарович? Ральфи в будке?

– Нет, в доме. Лиза? – Макарыч растерялся и рукой показал куда идти.

– Лиза, Лиза!

– А откуда?.. – подавился вопросом Макарыч и поспешил за ней.

Лиза вошла в дом, прыгая на одной ноге, разулась и босиком прошла к камину. Осмотрела стол, где высилась стопка консервов, некоторые без этикеток, хлеб и сетка мандаринов. Лиза выставила бутылки из пакета на стол, взглянула на Ральфи. Спаниель оживился, вскочил и подбежал к Лизе ластиться. Узнал.

– Кашляешь, Ральфи, простудил тебя наш академик?

Она сбросила шубу на топчан и оказалась в джинсах и простом свитере с высоким горлом. Черные волосы тронула седина на висках, а в уголках глаз лучились морщинки.

– А откуда вы меня знаете? – спросил Макарыч.

Передернув плечами, он выскользнул из тяжелого тулупа, поднял и положил на стул.

– Я защищалась весной девяносто второго. Вы должны были утвердить мою диссертацию, – с горечью произнесла Лиза и села в кресло Макарыча.

– Утвердил?

– Нет!

Лицо бывшего ученого посерело. Лиза очистила мандарин, к запаху дров добавился аромат цитрусовых. Она сунула половинку мандарина в рот целиком, вторую оставила на столе.

– Так вот вы теперь где? Промышляете сторожем? А девиц охмуряете по старой памяти? Вы дышите, дышите, Лев Макарович, – разрешила Лиза.

Она вытерла пальцы единственной на столе бумажной салфеткой и сложила руки на груди.

– А с портвейном вы развели меня, как лохушку?

Макарыч кивнул.

– А я все ехала и думала, как собаке может помочь портвейн? Печенка не отвалится?

– Н-н-е-е-е, – академик затряс головой.

– Выглядите вы ничего. Много времени на свежем воздухе?

Макарыч кивнул.

– Ладно. Я пошла. Мне еще нужно вернуться до темноты.

Лиза осмотрела убранство комнаты: книги, сваленные грудой на топчан, книги, собранные столбиками на ступенях лестницы, ведущей на заколоченный второй этаж, выключенный телевизор и горящий камин. Ее взгляд остановился на темной югославской стенке, где корешок к корешку багровели диссертационные папки.

– А я у Герасимовых работаю и гадаю, тот Лев Макарович или не тот? Теперь убедилась. Тот! Подлинный. Не бросаете, значит?

– Не бросаю.

– А елки у вас нет, – сменила тему Лиза.

– Во дворе. Я сейчас огонечки для вас включу!

– Не надо.

Входная дверь хлопнула. Ольга в слезах вбежала в комнату:

– Вы все испортили! Он ушел. Вы…Вы… Я… Он не захотел слушать.

– Он? Кто? – Невозмутимо спросила Лиза.

– Никита.

– Если любит – вернется. А если бросил тебя, милочка, из-за дурацкого поцелуя, ну, значит, ду-ра-чок, – последнее слово Лиза произнесла по слогам и наклонилась застегнуть сапоги.

Макарыч посмотрел на ее гибкую сильную спину.

– Лиза, а вы? Как вас по батюшке? – Макарыч схватил тулуп, не хотел оставаться с Ольгой наедине.

Протянул Лизе шубу. Невесомая ощипанная, скорее пальто. Не чета моему армейскому тулупу, решил Макарыч.

– Не надо по батюшке, – нахмурилась Лиза, надела шапку и поискала взглядом зеркало. Зеркала не было. – Конечно, мне было горько встретить вас так, здесь, таким…

Она скривилась:

– Ну, да я сама... Невысоко взлетела.

Она махнула рукой и вышла на улицу.

– Оставайтесь, Оленька, чтоб нам Новый год не бобылями встречать, – осмелился предложить Макарыч.

– А если Никита одумается и вернется?

Макарыч пожал плечами.

– Я сейчас салаты принесу, – шмыгнула носом Ольга, – и «курник» скоро поспеет.

Она сунула ноги в валенки, схватила пуховик, такой же, как у Никиты, только белый, и ушла. Макарыч тоскливым взглядом осмотрел стол с портвейном, хлебом и консервами, доел оставленную Лизой половину мандарина, подбросил дров в камин и позвал Ральфи гулять.

Пес выбежал за забор по своим собачьим делам, а бывший ученый тем же тоскливым взором уставился в низкое небо. Снег стал реже. Смеркалось. В свете фонарей на путях он разглядел женскую фигуру. Лиза шла по железнодорожным путям в сторону Москвы, но пройдя метров двести от станции, села прямо на рельсы. И шубу не пожалела! Макарыч впустил Ральфи в дом и полез через сугробы. Проваливаясь по колено, набирая в валенки снег, он спешил к Лизе. Дорога далась ему непросто, но Макарыч не мерз.

– Подвиньтесь! – потребовал он.

– Угу, – Лиза подвинулась.

Макарыч сел и по очереди вытряхнул снег из валенок, носки он штопал сам, потому ничего не стеснялся.

– Цистит выращиваете? – спросил он девушку.

– Не-а. Простатит. Ладно, пошли. Замерзнете, – Лиза встала и потопала сапогами. – Электричек в Москву сегодня уже не будет. Пока пути не расчистят.

Она легко запрыгнула на рельс, но чуть не упала, и Макарыч подал ей руку. Лиза вцепилась в широкую ладонь академика, и он повел ее в сторону дома. Она балансировала по рельсу, он шагал по шпалам.

– Жена умерла два года назад, – сказал вдруг Макарыч. – Как Союз развалился, она начала пить. Цирроз, рак. Я был с ней до конца. НИИ сократили, и меня выгнали первым. Колька Герасимов – мой ученик. Тоже недоучившийся. Приютил вот. А вы?

– Как все рухнуло, «челночили» с девчонками. Турция, Польша. Попалась на контрабанде, чуть не села, но денег лишилась. Теперь вот уборщица.

– Муж есть?

– Развелась.

– Идемте в дом. Ольга обещала к моим шпротам салаты.

По следам Макарыча они вернулись к даче, по-прежнему держась за руки. Через окошко увидели, что Ольга расправляет на столе белую скатерть. Обошли дом и остановились у двери. Лиза руку не убирала. Снег прекратился, а мороз усилился. У забора там, где снег заметал вычищенную дорожку, что-то темнело. Мешок Никиты, узнал Макарыч.

– А Никита остался на станции? Видели его? – Спросил Лизу.

– Не знаю. Пассажиров на Москву всего четверо было. Кроме него еще мать с дочкой.

С другого конца поселка, наверное, вспомнил Макарыч и открыл дверь.

– Вы заходите, я сейчас!

Сам он направился за мешком. Принес в дом. Девушки накрывали на стол. Молдавская люстра восемьдесят шестого года, которой Макарыч украсил дачу Герасимовых, сияла семью рожками. Камин весело трещал. Ральфи внимательно рассматривал склонившихся над столом чужих женщин. Не лаял. Пахло майонезом. Макарыч заглянул в мешок. Под аккуратно свернутыми костюмами Снегурочки и Деда Мороза лежали пестро раскрашенные подарочные коробки с конфетами.

– Мы подрабатываем на развозе подарков. Дети и корпоративы, – объяснила Ольга.

– Нормально! – Похвалил Макарыч. – А борода как настоящая!

Он вытащил накладную бороду.

– Никита говорил, из настоящего женского волоса, – сказала Ольга.

Макарыч сунул бороду в мешок.

– А подарки не испортятся?

– Там конфеты. Соя одна.

– Давайте, старый год пока проводим. Лев Макарович! – Лиза протянула ему бутылку портвейна.

– Узбекский…– тот изучил этикетку, – «три семерки». Давненько такого не пробовал.

– А это что за консервы? Мясо? – Спросила Лиза.

– Да ну! Откуда? – вскинулся Макарыч. – Немецкий консервированный хлеб. Гуманитарная помощь бундесвера. Хозяева его с девяносто первого доесть не могут. Вот мне и подбросили.

Он открыл дверцу стенки и нащупал за папками с диссертациями три разнокалиберных бокала. Осмотрел на свет. Вроде чистые. Но разлить портвейн не успел. За окном прошумел поезд. Поравнялся с домом и остановился. Тепловоз чихнул и лязгнул сцепками.

– Ой! – воскликнула Лиза, – У меня появилась перспектива!

Она накинула шубу и, не застегиваясь, бросилась на улицу. Ольга выглянула в окно, а Макарыч неспешно оделся и пошел следом за бывшей аспиранткой. Снова лезть в сугробы не хотелось. Остановился у забора. Пассажирский поезд насчитывал всего четыре вагона – все плацкартные. В окошках мелькали лица, в основном детские. Пассажиры рассматривали тонувший во тьме близкой ночи дачный поселок.

Лиза вернулась расстроенная.

– Что-то случилось?

– А! – Точь-в-точь как Макарыч, она махнула рукой.

– Вас не берут?

– Будут ждать, пока расчистят пути. Там полный поезд русских беженцев из Средней Азии.

– А чего вы хотите? Самые дешевые билеты – в новогоднюю ночь! Кто еще их купит? – догадался Макарыч.

Они вошли в дом, и тут взгляд Макарыча упал на мешок Никиты:

– Постойте, Лиза!

– Вы хотите?..

– Ага!

Он сменил тулуп на шубу Деда Мороза. Тощая, ну да не замерзну. Прицепил бороду, подергал. Сидела крепко.

– Лев Макарович! Вы как настоящий! – воскликнула Лиза. – А Снегурочка?

– Не, – затрясла головой Ольга. – Я пас!

– Давайте я! – Лиза извлекла из мешка костюм Снегурочки и расправила на себе. – Ой!

Ольга покраснела и отвернулась. Макарыч зажал себе нос рукой, чтобы не засмеяться, а когда приступ хохота прошел, сказал:

– А Никита – затейник!

Костюм снегурочки оказался из секс-шопа.

– Пожалуй, я в нем замерзну, – решила Лиза.

– Никита подарков не хватится? Не жалко? – Спросил Макарыч у Ольги.

– На хорошее дело не жалко. Еще купим. – Ольга смутилась и заинтересовалась собственным маникюром.

Макарыч закинул за спину мешок и направился на улицу. Лиза и Ольга прильнули к окну. Он пошел по прежней тропке к поезду, к первому вагону, где у открытой двери курила проводница. Она увидела Деда Мороза и опустила ступеньку:

– Уверен, дед?

Лев Макарыч не ответил и полез в тамбур. В нос ему ударил запах пота, несвежих носков и плохого табака. Пассажиры, семьи с детьми мал-мала-меньше, выглядывали в проход. На лицах деток застыл восторг, а у взрослых – страх. Дед Мороз? Подарки? А чем платить? Он чуть ли не слышал их мысли. Тощий мужик в майке-алкоголичке вскочил, уступая боковое сидение Макарычу, и тот громогласно возвестил:

– Ну, кто самый смелый? Кто первый стишок расскажет дедушке?

Смелым оказался мальчик лет семи в синих шортах поверх колготок и полосатой тельняшке.

– Снег исклится на поляне... – картавя начал он.

Две девочки-погодки, одна в голубом платье, младшая – красном в горошек, держась за руки, спели про елочку. Младшая мычала, но Макарыч вручил ей подарок первой и погладил по кудряшкам. Следующий мальчик не мог стоять спокойно, непрерывно прыгал, прижимая к груди пегого от бесчисленных стирок медвежонка. Макарыч разобрал только окончание стишка:

– …пусть порадует народ!

– Про народ – это хорошо, – одобрил Дед Мороз и отдал подарок.

Каждый раз запуская руку в мешок, он хмурил брови, а хватит ли подарков на всех? Слушая тонкие детские голоса, он ощущал себя необычайно собранным. Уверенными движениями он извлекал из мешка подарки. Хватит или не хватит? Когда он направился в следующий вагон, его плечи расправились, бывший академик словно стал выше ростом. Он буквально купался во взглядах благодарности, которыми провожали его взрослые и дети.

Во втором и третьем вагонах детей оказалось меньше, а в последнем, четвертом, больше. Ничего. Подарков должно хватить. Макарыч прошел через весь последний вагон и сел у самого туалета. Глаза молоденькой проводницы округлились. Но она молчала и не вмешивалась, пока Макарыч не закончил одаривать детишек.

Когда он встал, проводница, потянув его за рукав в тамбур, затараторила:

– Ой, дедушка, поезд сейчас отправится, выходите скорее, я уже испугалась, что не успеете и поедете с нами до Москвы.

Она открыла дверь вагона.

– Не переживай, внученька, – сказал Макарыч, – мне ведь все равно, где сходить.

Глаза проводницы полезли на лоб. Макарыч оценил тонкие подведенные брови. И вручил проводнице последнюю подарочную коробку.

– Настоящий! – Выдохнула та.

Макарыч кивнул, легко спрыгнул в сугроб и направился по шпалам в сторону от Москвы. Чтобы не набирать снега в валенки, решил сделать крюк через станцию. Восторженный взгляд проводницы он чувствовал затылком, но не обернулся.

На платформе пассажиров не было. Снег намел сугробов под навес, где должен был ждать Никита электричку на Москву. Домой, наверное, пошел, решил Макарыч. Свет в окошке кассы не горел. Макарыч спустился с платформы на улицу и зашагал по пятнам от редких фонарей к дому. Пустой мешок болтался на плече.

Поезд с лязгом тронулся, когда Макарыч поворачивал в свой переулок. Он помахал рукой детишкам, по-прежнему высматривавшим его в окнах, и вдруг… По переулку в дальний конец поселка направлялись мать с девочкой лет четырех. Укутанная платком поверх пальтишка, как это практиковали в семидесятые – Макарыч узнал их – соседи, приезжавшие на дачу от случая к случаю. Девочка обернулась, увидела Деда Мороза и застыла. Мать, чуть старше Ольги, фыркнула, дернула дочь за руку:

– Ну чего же ты?

Она узнала Макарыча в костюме Деда Мороза, улыбнулась, отпустила дочь. Макарыч сел спиной к своему дому на заваленную снегом колоду и призывно развел руки для объятий. Девочка прибежала к Деду Морозу, он посадил ее на колено:

– А ты стишок мне расскажешь? Как тебя зовут?

– Даша, – пропела девочка.

Макарыч оглянулся. Лиза, Ольга, Никита смотрели на него из окна и видели, что мешок, лежащий у ног Макарыча, – пустой. Даша и мать тоже видели пустой мешок. Макарыч встретился взглядом с Лизой и еле заметно кивнул. В ответ кивнул Никита.

Даша, на ходу исправляя «Маша» на «Даша», рассказала стихотворение:

Даша варежку надела. – Ой, куда я пальчик дела? Нету пальчика, пропал, В свой домишко не попал!

Даша варежку сняла. – Поглядите-ка, нашла! Ищешь, ищешь – и найдёшь. Здравствуй, пальчик! Как живёшь?

Для верности она жестикулировала крошечными ручонками, словно расправляя найденную варежку. Макарыч заказал песенку, и Даша спела очень редкую, туристическую:

Шептали подруги, что елочка-чудо Красива, только очень горда…

Слеза замерзла в уголке глаза Макарыча, он эту песню слышал в студенчестве. Переглянулся с матерью Даши. Та скромно потупила взор. Потом Даше пришлось в очередной раз рассказать «Снег искрится на поляне», Макарыч сегодня несколько раз слышал этот стишок и уже запомнил слова.

– Громче! Плохо слышу! – попросил Макарыч, потому что за его спиной заскрипел снег.

Даша декламировала стишок, «как положено», когда в спину Макарыча что-то ткнулось. Дед Мороз завел руку за спину и нащупал сильную мужскую ладонь. Похоже, Никита прополз между сугробами. И вот на глазах изумленной Даши не из мешка – пустой мешок по-прежнему лежал на снегу – из ниоткуда Дед Мороз извлек подарок. Довольно простая поделка – деревянный человечек из сосновых шишек, скрепленных пластилином, мандаринки и несколько конфет, всё перевязано ленточкой.

– Настоящий, – довольно шмыгнула носом мать Даши и захлопала в ладоши.

Даша благодарно прильнула к Деду Морозу, и тот прослезился:

– Беги к маме!

Они ушли. Макарыч проводил их взглядом и пошел в дом:

– Настоящий! Я – настоящий!