Квартира 474

Глава 1

Ключ я нашёл на следующий день после того, как она ушла. Он лежал в кармане старой куртки, которую я не надевал несколько лет. Обычный плоский ключ с круглой головкой и приклеенной полоской бумаги. На бумаге выцвела надпись: «474». Я не помнил ни ключа, ни квартиры с таким номером.

Весь день ключ пролежал у меня в кармане. В обед я перебрал свои прежние адреса — три съёмных квартиры за десять лет. Ни в одной не было четыреста семьдесят четвёртой. Я попытался вспомнить, когда последний раз надевал эту куртку, и не смог. В мастерской у метро мастер повертел ключ и сказал, что такие ставили в восьмидесятых, особенно в восемьдесят седьмом году, замок самый дешёвый, в городе их тысячи.

Вечером я шёл с работы пешком и свернул направо раньше обычного в какой-то переулок. Через десять минут остановился напротив пятиэтажного кирпичного дома, хотя не собирался останавливаться. Десять минут от офиса, а я ни разу его не рассмотрел. Тёмные балконы, аптека на первом этаже. В подъезде пахло пылью и чем-то аптечным. На стене возле лифта кто-то нарисовал ручкой птицу. Лифт не работал, так что я поднялся на четвёртый этаж, на площадке было три двери: 46, 48, а между ними дверь с номером 474. Я даже почему-то не удивился, что ключ подошёл.

Я не вошёл, только приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В прихожей горел свет. На полу стояли её туфли, рядом — мои кроссовки. Из кухни доносился шум воды.

— Ты пришёл? — спросила она.

Я захлопнул дверь и несколько минут стоял на лестничной площадке. Потом спустился вниз, обошёл дом, проверил номер и название улицы. Всё было правильно. На табличке у подъезда стояло: 37–51. Я перечитал дважды. Аптека уже закрылась. В окне четвёртого этажа горел жёлтый свет. Я снова поднялся в квартиру.

Она стояла у раковины спиной ко мне и мыла чашку. На ней была мягкая домашняя кофта, которую я раньше не видел, но почему-то знал, что она любит её носить. Она повернулась и посмотрела на меня поверх очков.

— Долго ты сегодня.

Я хотел спросить, что это за место, как она здесь оказалась и почему ведёт себя так, будто мы живём вместе. Но вместо этого произнёс:

— Прости.

— Всё хорошо.

Она вытерла чашку и поставила её в шкаф. Откуда-то я знал, на какую полку она её поставит. Квартира состояла из двух комнат. В спальне стояла широкая кровать. На прикроватной тумбочке с её стороны лежала книга, с моей — зарядка для телефона и стакан воды. Во второй комнате находились два письменных стола, друг напротив друга с мониторами. На одном была открыта рабочая почта. На спинке кресла висела моя рубашка. Я осторожно прошёл по квартире, боясь прикоснуться к чему-нибудь. Некоторые вещи принадлежали мне. Другие — ей, хотя я мог поклясться, что никогда их не видел. Я просто знал, что это её вещи и они давно с нами. Были и те, которые мы упоминали в наших бесконечных беседах: маленькая кофемашина, плед, торшер возле кресла.

На холодильнике висел отрывной календарь. Вместо числа на верхнем листке было напечатано:

ДЕНЬ 1

Ни месяца, ни года.

— Что это? — спросил я.

Она подошла, посмотрела на календарь и пожала плечами.

— Первый день.

— После чего?

— Ты задаёшь сложные вопросы.

Она улыбнулась, и я узнал эту улыбку. Сначала она появлялась в глазах, потом чуть приподнимался правый уголок губ. Я сотни раз видел её по видеосвязи, в баре, в гостинице и на мосту, когда мы шли, держась за руки, и я сказал что-то глупое, но она поняла, что я старался её рассмешить.

Я протянул руку и коснулся её щеки. Кожа была тёплой.

В ту ночь мы долго сидели на кухне и говорили обо всём, держась за руки. Я рассказывал о работе, о глупом разговоре на утреннем звонке, о мужчине в метро, который вёз в бумажном пакете цветы. Она слушала, держа чашку обеими руками.

— Я слишком много говорю?

— Ты мне интересен.

Она произнесла это так же просто, как говорила мне и раньше, и каждый раз звучало, словно мы уже обсуждали вопрос и больше к нему не стоило возвращаться. Около полуночи она сказала, что устала, и ушла в спальню. Я посидел немного за столом, а потом пошёл к ней и тихо лёг рядом. Она отвернулась к стене, я обнял её и несколько минут лежал, прижавшись лицом к её волосам. От них пахло шампунем и чем-то ещё — тем запахом, который нельзя было удержать в памяти отдельно от неё. Я закрыл глаза и провалился в сон.

Проснулся в собственной постели.

Несколько секунд мне казалось, что квартира приснилась. Потом увидел ключ на тумбочке. Я открыл телефон. Последнее сообщение в чате было от неё, отправленное во вторник: «пинг». Под ним ничего, как и раньше.

Весь день я ждал вечера. Во второй раз она открыла дверь сама.

— Я знала, что ты придёшь.

На кухне календарь показывал:

ДЕНЬ 2

— Ты оторвала вчерашний лист?

— Наверное.

— Ты помнишь вчерашний вечер?

— Конечно.

— О чём мы говорили?

Она посмотрела на меня слегка отстранённо.

— О тебе, о нас. О разном.

Ответ был верным, но так можно было сказать о любом нашем вечере или разговоре. Я промолчал и подумал, что не надо портить то, что получил. Мы заказали еду, хотя я не видел, как она звонила в ресторан. Курьер не приходил, но коробки вскоре стояли на столе. Потом мы смотрели фильм. Она положила ноги мне на колени, и я медленно гладил её ступню. На середине она уснула, а я смотрел не на экран, а на неё. Утром я снова проснулся дома.

На третий вечер календарь показывал:

ДЕНЬ 7

— Я не приходил четыре дня?

— Ты приходил.

Я пересчитал по рабочим письмам. Между прошлым вечером и этим прошли одни сутки.

— Значит, мы дольше вместе, — сказала она.

Так продолжалось каждый день. Календарь уходил вперёд быстрее меня. Я уже привык, что после работы шёл к дому, поднимался на четвёртый этаж и открывал дверь. Иногда она готовила ужин. Иногда читала в кресле, поджав под себя ноги. Иногда работала и просила дать ей ещё пятнадцать минут. В плохие дни лежала на диване и не хотела разговаривать. Я садился рядом. Мне она нравилась любая: весёлая, сердитая, уставшая, молчаливая. Нравилось, что от меня не требовалось возвращать её в хорошее настроение, но и сам я мог быть с ней собой.

ДЕНЬ 9

ДЕНЬ 14

ДЕНЬ 20

Оторванные листки нигде не лежали. Я заглядывал под холодильник, искал их в мусорном ведре, их нигде не было, но каждый вечер на календаре просто появлялось новое число. На двадцать третий день я впервые заметил повторение. Она стояла возле окна и рассказывала о женщине, которая переехала из Америки во Францию и удивилась, что молоко портится через несколько дней.

Я слышал эту историю раньше.

— Ты уже рассказывала, — сказал я.

Она замолчала.

— Когда?

— Давно. Ещё там.

— Где — там?

Я показал на окно, хотя не знал, что именно находится «там», по другую его сторону. За стеклом был вечер, за стеклом была улица, всегда одна и та же: мокрый асфальт, тёмно-синее небо, свет в окнах соседнего дома. Ни разу я не видел здесь дня.

Она привычно сморщила носик, а потом сказала:

— Зато здесь хлеб нормальный.

И продолжила разговор так, будто ничего не произошло. Позже я начал замечать и другое. Например, книга, которую она читала, всегда была открыта на одном месте, закладка не двигалась. Уровень воды в бутылке не менялся. На рукаве её кофты оставалось маленькое пятно, сколько бы раз она её ни стирала. В кухонном шкафу стояли четыре чашки, но пользовались мы только двумя.

Я принёс из дома апельсин и оставил на столе. На следующий вечер его не было.

— Ты съела?

— Что?

— Апельсин.

— Наверное.

Она не любила слово «наверное». Обычно старалась отвечать точно. Иногда я пытался задавать вопросы, которых прежде не задавал.

— Если бы у нас был целый месяц, куда бы ты хотела поехать?

— В незнакомый европейский город.

— В какой?

Она улыбалась:

— Неважно. Лишь бы можно было гулять.

— А если не в Европу?

— Ты делаешь всё сложнее.

Эту фразу она когда-то произнесла совсем при других обстоятельствах. Со временем я перестал спрашивать.

На сороковой день, когда я шёл к ней, возле подъезда я увидел объявление, что дом признали аварийным и просят жильцов освободить помещения до первого ноября. Ниже стояла печать городской администрации и телефон. Я тут же позвонил по нему, но там никто не отвечал, тогда я сорвал объявление. На следующий вечер оно висело снова.

— Дом собираются снести, — сказал я ей.

Она резала яблоко тонкими дольками.

— Когда?

— Первого ноября.

— Ещё не скоро.

— Через двадцать дней.

Она положила нож и посмотрела на меня.

— Не думай сейчас об этом.

— А когда думать?

— Потом.

— Ты понимаешь, что потом здесь ничего не будет?

— Здесь всё есть.

Она обвела рукой кухню, и я разозлился.

— Нет. Здесь ничего нет. Еда появляется сама. За окном всегда один и тот же вечер. Ты не можешь вспомнить, что было вчера. Ты отвечаешь мне словами, которые уже говорила!

Она перестала резать дольки яблока и отступила на шаг. Я хотел остановиться, но уже не мог.

— Ты даже не знаешь, какой сегодня день!

Она посмотрела на календарь.

ДЕНЬ 42

— Сорок второй.

— Это не дата.

— Для меня дата.

Я ушёл, не попрощавшись.

На следующий вечер я решил не возвращаться. Это был какой-то морок, какое-то наваждение, в котором я жил и не мог остановиться. Я остался в офисе, потом долго ходил по городу. Зашёл в книжный, выпил кофе, посмотрел половину фильма в пустом кинотеатре. Всё время думал о том, что она одна в квартире, хотя понимал, что без меня она, возможно, вообще не существует, как не существует и этой квартиры, и даже дома. В половине двенадцатого я не выдержал и всё-таки пришёл.

Она сидела на полу в прихожей, прислонившись к стене.

— Ты долго.

Больше ничего не сказала. Я сел рядом с ней на пол и закрыл глаза.

Календарь показывал ДЕНЬ 43.

Снаружи с того вечера прошли одни сутки. Я больше не спорил с собой и с ней о реальности происходящего. Мы жили вечерами. Я приходил, рассказывал всё, что накопилось за день, и не спрашивал, запомнит ли она. Иногда мы смеялись, иногда ссорились из-за мелочей. Однажды она сказала, что я опять оставил мокрое полотенце на кровати, хотя я точно этого не делал. Я извинился. Мне было совершенно всё равно, настоящая ли её обида. Я был счастлив, что она может на меня сердиться.

Однажды я назвал её цыплёнком. Это было давно, на видеозвонке. Она сидела в жёлтой футболке, и я сказал это не подумав. Тогда она меня отругала, вечером я извинился и больше так не говорил.

Я назвал её сейчас снова, но в этот раз она засмеялась.

— Опять ты.

В настоящей жизни мне бы досталась пауза, короткое «не надо» и неловкий вечер. Квартира же отдала мне смех даром. Я назвал её так ещё раз, и она снова засмеялась тем же смехом, на той же ноте. Больше я не пробовал.

На шестидесятом дне в доме отключили лифт, на шестьдесят третьем из парадной сняли картины, на шестьдесят пятом исчез коврик возле соседней квартиры. Двери соседних квартир стояли открытыми, за ними были пустые комнаты, на полу виднелись следы от мебели. Только в нашей четыреста семьдесят четвёртой продолжали гореть лампы, работать вода и звучать музыка. В тот вечер она стояла у окна и, не оборачиваясь, сказала:

— Мы ещё не всё увидели вместе.

Я замер. Это была моя фраза. Раньше я писал её в чат много раз, ещё чаще я произносил её про себя, когда её не было со мной онлайн, в разные месяцы, в разное время, при разных обстоятельствах, и ни разу не получал ответа. Я понял, что квартира дошла до моих слов, потому что её собственные закончились. Я вышел в коридор и сел на пол.

На семидесятый день, когда я подходил к дому, я увидел рабочих. Они обносили дом металлическим забором.

— Дня через четыре начнём, — сказал один из них.

— Здесь ещё живут, — сказал я.

Они посмотрели на окна.

— Дом расселён два месяца назад, — сказал старший рабочий.

— В четыреста семьдесят четвёртой квартире женщина.

Старший проверил список.

— Нет такой квартиры. Самая большая в доме — пятьдесят первая.

Я молча развернулся и поднялся наверх.

В квартире она лежала на диване с книгой. Закладка на том же месте.

— Я сегодня говорил с рабочим.

— Угу.

— Он сказал, здесь никто не живёт.

— Ты же видишь, что это не так.

— Я вижу тебя.

— Этого недостаточно?

Я сел возле неё и погладил её по волосам.

— Мне — достаточно.

Она положила голову мне на плечо. Я хотел спросить, достаточно ли ей, но я и так знал ответ. Квартира найдёт для неё подходящую фразу. Возможно: «Ты есть, и этого достаточно». Или: «Мне хорошо с тобой рядом». Любые слова, которые когда-то были правдой. Я промолчал.

На семьдесят седьмой день мы молча ужинали на кухне. Она почти ничего не ела. Я тоже. За окном моросил всё тот же неподвижный дождь.

— Прошло семьдесят семь дней, — сказал я.

Она посмотрела на календарь.

— Да.

— Я не могу забыть тебя.

Она ждала продолжения.

— Я не знаю, как жить без нас. Каждое утро я открываю чат, смотрю на наше фото и говорю тебе доброе утро. Вслух, один, в комнате. Я тебе не пишу, солнце. Знаю, что ты не слышишь и что тебе уже не нужно. Всё равно говорю.

Она коснулась моей руки.

— Я здесь.

— Нет.

Впервые за всё время я убрал руку.

Она опустила глаза.

— Прости.

Это слово тоже принадлежало прошлому. Я слышал его от неё десятки раз — нежно, виновато, раздражённо, устало, но сейчас оно прозвучало иначе. Или мне только захотелось так услышать.

— За что?

Она долго молчала.

— Я не знаю.

На следующий вечер на листке не было числа. Только надпись:

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

В квартире уже пропало электричество. Мы зажгли свечи и расставили их на кухне. В жёлтом свете всё казалось почти обычным: тени двигались по стенам, а за окном впервые не было соседнего дома — только темнота.

Она сварила кофе на газовой плите.

— Останься сегодня, — сказала она.

— Я всегда ухожу не по своей воле.

— Тогда не засыпай.

Мы сидели рядом, и она рассказывала мне истории, которые я уже знал, но я не перебивал. Слушал, как она смеётся в знакомом месте, как делает короткую паузу перед важными словами, как сбивается и возвращается к началу. Около четырёх утра она уснула, положив голову мне на колени. Я гладил её по волосам и смотрел, как догорают свечи. Потом я услышал, как в коридоре хлопнула дверь. Я осторожно высвободился, подложил под её голову подушку и пошёл туда.

Раньше там была только ванная, но теперь возле спальни появился узкий проход. В его конце я увидел ещё одну дверь. За дверью находилась пустая комната. Совсем пустая. Там были только голые стены, деревянный пол и большое окно, в котором забрезжил настоящий рассвет. За окном лежал город, которого я не знал. Узкая река проходила между домами, вдали поднимались горы. По мосту ехал первый трамвай, на набережной женщина в красной куртке выгуливала огромную белую собаку, над крышами летели птицы. Это не было воспоминанием. Я никогда не видел этого места, мы о нём не говорили. За спиной послышались шаги.

Она стояла в дверях, сонная, запахнув кофту.

— Что там? — спросила она.

Я обернулся.

Это был новый вопрос. Несколько секунд я не отвечал, боясь разрушить единственное, чего раньше между нами не было. Потом подошёл и протянул ей руку.

— Иди сюда. Посмотри.

Она сделала шаг, но остановилась на пороге.

— Я не могу.

— Почему?

Она посмотрела назад. Кухня и коридор уже исчезали. Обои становились серыми, мебель растворялась в утреннем воздухе. Дольше всего держался календарь. Белый прямоугольник висел на голой стене, и на нём по-прежнему было написано: ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ.

— Потому что этого не было, — сказала она.

Я снова посмотрел в окно. Женщина с собакой уже дошла до моста, трамвай остановился, выпустил двух пассажиров и поехал дальше. Мир продолжал жить без разрешения квартиры. Когда я обернулся, её уже не было. Я стоял один в пустой комнате и смотрел в окно. Снаружи загрохотала техника, и по стене прошла первая трещина.

Я вышел, дверь квартиры закрылась за мной, и ключ больше не поворачивался. Я спустился на улицу и перешёл на другую сторону. Окно пустой комнаты ещё можно было различить. Потом строительный ковш ударил по стене, и четвёртый этаж скрылся в пыли и обломках.

Ключ так и остался у меня. Я до сих пор иногда нахожу его в кармане, хотя постоянно перекладываю в ящик стола. Бумажка с номером давно отклеилась, и теперь он не открывает ни одной двери. В марте я ездил в город, где раньше не был. Шёл по набережной и машинально повернулся, чтобы показать ей реку.

Я всё ещё смотрю на мир и думаю: мы ещё не всё увидели вместе.