Красная шапочка

Глава 1

Жизнь состоит из замкнутых пространств, в которых человек вынужден делить воздух с незнакомцами, и звонков, разрывающих этот воздух на части. Я ехала в такси, и салон пах так, как пахнут все салоны бюджетных автомобилей в вечерний час: смесью химчистки, едва уловимого табачного шлейфа, принесённого на одежде предыдущего пассажира, и того особого озона, что выделяет нагретый пластик дешёвой передней панели. За окном плыл город, залитый остывающим золотом заката, но я смотрела не на город, а на бритый затылок таксиста, квадратный и массивный, словно высеченный из монолита спокойствия. Затылок молчал. Таксист управлял машиной так, будто вёл корабль сквозь нейтральные воды – без резких движений, без любопытства к пассажиру, и за это я была ему безмерно благодарна.

Потому что я страшно не люблю разговаривать по телефону в замкнутых пространствах при свидетелях, обречённых слушать. Есть особая порода людей, для которых чужой телефонный разговор – это внезапный подарок судьбы, спектакль. Они неосознанно, но жадно включаются: начинают мимически участвовать в твоей драме, кивать в такт твоим интонациям или удивлённо вскидывать брови, когда ты повышаешь голос. Самые пытливые потом даже задают дополнительные вопросы, как будто мы старые знакомые, которых разлучила судьба и свела вновь в этом тесном салоне для завершения сюжета. Большинству всё-таки нафиг не нужна чужая болтовня над ухом; им нужна тишина или радио, бубнящее что-то про пробки и курс валют.

Телефон завибрировал в кармане. Я глянула на экран и внутренне сжалась: звонил главный организатор мероприятия, того самого, что с треском и недовольством провалилось несколькими часами ранее. Сбрасывать было нельзя – человек имел полное право требовать объяснений, а я, даже будучи по сути волонтёром, отвечала за логистику и за то, чтобы иногородняя почётная гостья прибыла вовремя. И мы опоздали. Мы опоздали настолько катастрофически, что могли бы уже вовсе не приезжать, сэкономив всем нервы. Я нажала «принять», поднесла телефон к уху и приготовилась к самому неприятному – объяснению причин, которые невозможно объяснить вслух без использования ряда слов, не принятых в приличном обществе и уж тем более в салоне такси с чужим квадратным затылком впереди.

Очень трудно излагать ситуацию, если нельзя употребить слова, которые рождаются в сознании сами собой, яркие и точные, как мазки маслом на холсте. Я же не знаю интеллигентных синонимов, способных передать всю глубину абсурда. Поэтому рассказываю скучно и безэмоционально, почти как диспетчер, зачитывающий инструкцию.

– Мы должны были забрать Брунхильду Патрикеевну из гостиницы в девять сорок пять, – говорю я в трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а взгляд упёрся в стриженый затылок таксиста, будто это был экран суфлёра. – Машину подали вовремя. Казённую, с водителем из гаража. Дама спустилась, села на заднее сиденье. Мы тронулись. Маршрут был проложен с запасом в двадцать минут. Пробок в этот час не случилось, город по какой-то прихоти небесной канцелярии был пуст и прозрачен, словно все договорились не выезжать из дома ради нашего удобства.

Я делаю паузу.

Слушаю возмущённое сопение в трубке. За окном проплывает вереница фонарей, и каждый из них на мгновение освещает салон, выхватывая из полумрака мои пальцы, сжимающие телефон. Таксист не поворачивается. Ему нет дела. Но мне всё равно неловко.

– И вот, – продолжаю я, – примерно на половине пути Брунхильда Патрикеевна внезапно оживилась. До этого она дремала или делала вид, что дремлет, укрывшись своей знаменитой красной шляпкой, словно боевым знаменем. А тут вдруг прильнула к окну и издала звук, похожий на сдавленный восторг. «Ах, что за прелесть! – воскликнула она. – Остановите, голубушка, на минутку. Только на секундочку!»

Я описываю это организатору, а перед глазами снова встаёт та улица, залитая утренним солнцем, и деревянный домик, о который споткнулся весь наш тщательно выверенный тайминг. Домик и вправду был хорош – старый, купеческий, с кружевной резьбой наличников, с коньком на крыше, похожим на застывшего в прыжке петуха, с палисадником, где цвели бархатцы, оранжевые и коричневые, как язычки пламени на зелёном ковре. На первом этаже расположилось атмосферное кафе с высокими окнами и коваными решётками, увитыми плющом. Вся композиция дышала такой пасторальной, пряничной красотой, что даже я, замотанная и нервная, на мгновение залюбовалась.

– Я сказала: «Не стоит, Брунхильда Патрикеевна, нам строго к определённому часу, опаздывать никак нельзя. Аудитория собрана, люди ждут». – Я повторяю в трубку свои слова, и голос мой звучит сухо, как протокол допроса. – Но она принялась умолять. Буквально на секундочку выскочить, сделать фото. Уверяла, что даже из машины не выйдет дальше капота. Что только щёлкнет – и обратно.

Слушаю ответную тираду. Организатор явно не понимает, как можно было купиться на эти уговоры. Я и сама теперь не понимаю. Но тогда, глядя в глаза пожилой женщины, горевшие почти детским восторгом, я не нашла в себе сил отказать. В конце концов, подумала я, она – почётная гостья, вдова человека, внёсшего огромный вклад в культуру, живая легенда, а не арестантка под конвоем. Имеет право на маленькую радость.

– Мы припарковались. Ждали её. Через пять минут её нет. Через десять нет. Водитель нервно барабанил пальцами по рулю. Я вышла из машины.

Здесь я снова делаю паузу, потому что картина, встающая перед моим внутренним взором, требует неспешного, почти кинематографического описания. Брусчатая мостовая, нагретая солнцем, пахнет пылью и летом. У кафе призывно раскрыты двери, откуда тянет запахом свежей выпечки и корицы. Но Брунхильды Патрикеевны нигде нет. Её красная шляпка – широкополая, из фетра, с атласной лентой – не маячит ни у палисадника, ни у резного крыльца, ни в тени вековой липы, что раскинулась шатром над тротуаром. Просто испарилась. Будто её поглотил этот пряничный домик, как в сказке про Гензеля и Гретель, только без хлебных крошек.

– Я позвонила ей. Не берёт трубку. Звоню ещё раз – длинные гудки. Начинаю искать. Сперва просто хожу быстрым шагом вокруг машины, заглядывая за углы. Потом перехожу на энергичный забег. Окрестности маленькие – два переулка, сквер с фонтаном, лавочки. Нет её. Вообще. Начинаю кричать: «Брунхильда! Брунхильда Патрикеевна!» Честное слово, как в лесу. Стыдно, неловко – прохожие оборачиваются. А её нет.

В этом месте моего повествования даже таксист, кажется, чуть повернул голову – мне показалось, или квадратный затылок слегка накренился, демонстрируя проблеск интереса. Но нет, он просто поправил зеркало заднего вида, и в этом зеркале я на секунду встретилась глазами с самой собой: растрёпанная, бледная, с телефоном у уха, я выглядела как человек, который только что проиграл сражение с ветряной мельницей.

Я продолжаю рассказывать организатору, а вместе с ним и молчаливому затылку, и всему вечернему городу, который скользит за окнами такси:

– Вдруг из дверей того самого атмосферного кафе выходит женщина. Самая обыкновенная, в льняном платье, с книгой под мышкой. Видит мои метания, замечает выражение паники на лице и спрашивает с глубоким, почти интимным пониманием: «Вы ищете женщину в красной шляпке? А она в кафе сидит!» И улыбается так, будто речь идёт о чём-то само собой разумеющемся. Будто все потерянные старушки мира рано или поздно обнаруживаются в ближайшей кондитерской за чашкой чая.

Организатор ахает в трубке. Я же помню, как в тот миг замерла, переваривая информацию. Женщина в красной шляпке. В кафе. Сидит. Я, наверное, на секунду превратилась в соляной столп, потому что не знала, плакать мне или смеяться. Инстинкт скомандовал: «Беги!» И я поскакала сайгаком по крутым деревянным ступенькам на второй этаж, в зал с низкими потолками и балками, выкрашенными белой краской.

Там, за угловым столиком у окна, в обрамлении горшков с геранью, в уютном коконе из плюшевого полумрака и солнечных пятен, восседала Брунхильда Патрикеевна. Её красная шляпка покоилась рядом на свободном стуле, как верный питомец. Сама же она уже приступила к распитию чая в особо крупных размерах. Я не преувеличиваю: чайник на её столе был размером с глобус. Я подошла и остолбенела. Если бы этот чайник, пузатый, расписанный синими васильками, надеть нашей почётной гостье на голову, то он сел бы ровненько, по самые плечи, превратив её в некую абстрактную скульптуру под названием «Чайная душа России». А она, не замечая моего остолбенения, маленькой ложечкой помешивала сахар в чашке и отламывала вилочкой кусочек пироженка. Кремовые розочки, шоколадные наполеоны, корзиночки с ягодами – всё это великолепие теснилось на двухъярусном блюде. Старушка умилилась прелестными интерьерами старого купеческого особняка и решила насладиться им не только снаружи, но и изнутри. Я должна была догадаться. Для неё внешняя красота была лишь прихожей к главному храму – храму вкуса.

– Я ей говорю, – вещаю я в трубку, стараясь, чтобы ирония не переросла в откровенное отчаяние, – «Уважаемая! Мы очень сильно спешим. Нас ждут люди, которые жаждут узнать, как вы жили с покойным супругом, внёсшим огромный вклад в развитие культуры. Поэтому убедительно прошу вас незамедлительно вынуть пирожное изо рта и взять с собой и его, и чай, и следовать за мной. Вам эти милые официанты всё завернут аккуратно. В фольгу, в картон, хоть в шёлковый платок – что пожелаете».

Я помню её реакцию до мельчайших подробностей. Брунхильда Патрикеевна подняла на меня глаза – выцветшие, но живые, с лукавым прищуром, какие бывают у старых кошек, знающих, где в доме самая тёплая батарея. Она ни капли не смутилась, не вздрогнула от моего появления. Напротив, отправила в рот кусочек эклера, медленно прожевала, промокнула салфеткой уголки губ и только потом соизволила ответить:

– Ах, голубушка, у меня было столько этих встреч. Сотни, если не тысячи. Лица сливаются в одно лицо, вопросы в один гул. А когда я ещё попаду в такое прекрасное место?

И тут она обвела рукой пространство вокруг себя: мерцающий под потолком старинный абажур, кружевные занавески, фотографии старого города на стенах, тихий вальс из невидимых динамиков, разливающийся в воздухе патокой. Этот жест был так полон искреннего, неподдельного наслаждения моментом, что я на секунду опешила. Парадокс состоял в том, что формально она была совершенно не права, но по сути – абсолютно права. Передо мной сидел человек, который в восьмидесятилетнем возрасте внезапно осознал ценность каждого атома бытия и теперь скупал эти атомы оптом, не считаясь с нашими таймингами.

– Вы в него можете попасть буквально через два часа после окончания мероприятия, – попыталась я воззвать к логике, уже чувствуя, что логика увязает в креме, как муха в мёде. – Вас даже привезут обратно, и мы закажем вам точно такой же чайник. Хоть два чайника.

И вот тут прозвучала фраза, которая, я уверена, войдёт в антологию житейской мудрости, если такую когда-нибудь составят. Брунхильда Патрикеевна поправила букли под шляпкой, чуть склонила голову набок и изрекла:

– А моменты радости? Их уже не вернуть. Сколько мне ещё осталось в этой жизни?

Вот тут я с ней полностью, кристально согласна. Она даже не подозревала, как мало ей оставалось в этой жизни – в тот конкретный момент, потому что мой внутренний вулкан уже начал извергаться, и лава текла по моим венам, выжигая все остатки терпения. Но вслух я сказать ничего не могла, потому что нельзя хватать почётную гостью за шляпку и тащить к выходу. Не предусмотрено протоколом. Мне звонили беспрерывно: на том конце провода люди собрались, расселись полукругом, приготовили микрофоны и цветы, жаждут просвещаться и приобщаться к великому культурному наследию через живое общение с вдовой творца. А старушка жаждет лопать пирожные и наслаждаться видами. Две парадигмы столкнулись, как два поезда на одном пути. В одной – долг, регламент, уважение к сотне ожидающих. В другой – экзистенциальное право дряхлеющего тела на последнюю радость перед тем, как эта радость навсегда покинет мир её ощущений. И ведь не скажешь, что она нарочно саботирует. Она искренне не понимала, что красная шляпка в моём воображении уже минут двадцать как должна быть натянута ей по самые пятки, превратившись в орудие её полной и безоговорочной капитуляции перед обстоятельствами.

Я представила на мгновение эту картину: красная шляпка, натянутая как колпак на голову, скрывающая её глаза, уши, букли – всю эту безмятежную старушечью красоту. И меня разобрал истерический смех, который я с трудом задавила в зародыше. Не за кудельки же её вытаскивать из-за стола, в самом деле. Я за руки, водитель за ноги – и мы втроём, словно персонажи комедии дель арте, выносим упирающуюся Брунхильду Патрикеевну, а та в одной руке сжимает эклер, в другой – чайную ложечку, и кричит что-то про моменты радости. Картина маслом.

В общем, я не справилась, товарищи. Это правда, и от неё никуда не деться. Я привезла старушку на сорок минут позднее назначенного времени. За эти сорок минут половина гостей, устав ждать, разбрелась по своим делам. Тишина в зале стояла звонкая, пустая, прерываемая покашливаниями самых стойких. Встреча вышла скомканной, натужной, как разговор нелюбящих друг друга родственников на поминках. Почётная гостья, едва войдя и оценив масштаб поредевшей аудитории, выразила недоумение, что почета как-то недостаточно, и весь оставшийся вечер просидела с кислым выражением лица, отвечая односложно и явно думая о брошенном в кафе чайнике. Организаторы, не знавшие истинной подоплёки, смотрели на меня как на главного виновника провала, а я не могла им объяснить, что моя вина лишь в том, что я приняла за чистую монету слова пожилой дамы о «секундочке». Но кто бы поверил.

И вот всё это я и излагаю сейчас главному организатору, пока еду в такси к врачу, чтобы выписать себе таблеточки от нервов. Потому что нервов у меня больше нет. Они остались там, на истёртых ступеньках купеческого особняка, в сквере с фонтаном, где я орала «Брунхильда Патрикеевна!», и на заднем сиденье казённой машины, где я пыталась улыбаться опаздывающей живой легенде. Организатор что-то бубнит в трубку – смесь упрёков и риторических вопросов. Я уже почти не слушаю. Я смотрю на мелькание городских огней, на то, как они отражаются в лобовом стекле, дробясь на капли света. Таксист, молчаливый мужик с квадратным бритым затылком, за всё время даже бровью не повёл. Ни одного комментария, ни одного взгляда в зеркало заднего вида сверх необходимого. Он был идеальным свидетелем – тем самым невидимкой, о котором мечтаешь, попадая в неловкую ситуацию. Казалось, его вообще не интересовали чужие драмы. Казалось, он уже много лет возит по городу таких, как я, – людей с сорванными планами, с абсурдными историями, с мобильными телефонами, приклеенными к уху, – и научился отключать слух, сохраняя лишь функции водителя.

Я положила трубку. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора и шипением шин по асфальту. Я откинулась на сиденье и закрыла глаза. Перед внутренним взором опять всплыла красная шляпка, сиротливо лежащая на стуле, и старушка с ложечкой, и глобус-чайник. Всё это напоминало сюрреалистический натюрморт, в центре которого – невидимый парадокс: чем сильнее мы контролируем время, тем более неуловимым оно становится. А может, та старушка просто поняла то, до чего я со своими ежедневниками и графиками ещё не доросла: что время – это не линия, а россыпь мгновений, и неважно, сколько их у тебя впереди, важно, насколько плотно ты их населяешь собой.

Водитель шумно и глубоко вздохнул.

Это произошло так внезапно, так резко, что я на заднем сиденье аж подпрыгнула. Это звук, разорвал тишину. Квадратный затылок напрягся, руль дрогнули в его руках.

Я посмотрела на его затылок с новым чувством – почти сродни благодарности. Он выразил то, что я не могла сказать. Он выразил ярость, которую я залила чаем и закусила эклерами. И от этого стало легче.

Мы ехали дальше. Я молча улыбалась, глядя в окно. Город уже включил ночную иллюминацию, и фонари тянулись цепочкой, как бусы на чёрном бархате. Я думала о том, что когда-нибудь, когда мне стукнет восемьдесят лет, я обязательно куплю себе красную шляпку. Не из фетра, конечно, потому что мода изменится, но обязательно красную, яркую, как сигнал светофора, запрещающий всем спешить. И буду так же класть на всех. Как культурная женщина – вилочкой. Медленно и со вкусом, отламывая кусочек момента от пирожного бытия, смакуя его, несмотря на то что где-то ждут, негодуют, составляют протоколы и звонят с требованием объяснений. Потому что моменты радости – их и правда уже не вернуть. И, возможно, лучший способ прожить жизнь – это иногда позволить себе потеряться в пряничном домике, даже если за тобой охотится целая сотня жаждущих просвещения людей с микрофонами. А те, кто не поймут, пусть потом, стиснув зубы, выкрикивают это в пустоту салона такси где-нибудь под вечер, проезжая мимо фонарей. Фонарей, которые, надо признать, иногда являются самым красноречивым аргументом в споре с абсурдом.