Коля

Глава 1

Музыка — тихая, преданная спутница нашей жизни. Едва раздастся её лёгкое созвучие, коснутся слуха первые звуки — и происходит чудо! Ты уже не здесь,

но переносишься воображением в некое давно забытое, уединённое мгновение прошлых лет... Въявь созерцаешь то знакомое место, вдыхаешь тот самый воздух, и перед взором восстаёт образ любезного сердцу человека.

В старом пражском районе Жижков, где трамвайные рельсы упрямо петляют между облупленными фасадами домов, время, казалось, замедлило свой ход.

На закате восьмидесятых годов — в ту эпоху, когда воздух был пропитан запахом дешёвого табака, разливного «Пльзеня» и глухой, неопределённой тоской

— жил Франтишек.

Виолончелист в годах, бывший музыкант филармонии, а ныне скромный оркестрант на похоронах и реставратор надгробий, он обитал на мансардном этаже. Холостяцкое жилище напоминало музей забытых вещей: повсюду стопки пожелтевших нот, футляр от виолончели, который сам Франтишек не без мрачного юмора называл «детским гробом», и пустые пивные бутылки.

Франтишек ценил три вещи: покой, красивых женщин и свою виолончель.

Из-за стечения обстоятельств и крайней нужды в деньгах он согласился на фиктивный брак с молодой русской женщиной. Вскоре после свадьбы она уехала

в Западную Германию к своему возлюбленному, оставив в Праге пятилетнего мальчика по имени Коля.

Так в тихой и немного эгоистичной жизни пожилого музыканта появился чужой ребёнок — малыш, который не знал ни слова по-чешски, тогда как сам Франтишек принципиально не хотел говорить по-русски.

Первые дни были похожи на какофонию.

„Pojď se najíst!“ — говорил Франтишек, указывая на тарелку с кнедликами.

— Я хочу к маме... — тихо всхлипывал мальчик, сидя на краю огромного кожаного кресла.

— Nerozumím. По-чешски надо, Коля. Jídlo. Knedlík. Rozumíš?

Мальчик сжимал в кулачке пластмассовую красную машинку и отворачивался

к окну, за которым стеной шёл осенний дождь.

Весь мир вокруг нас рушится и изменяется, но музыка и память остаются непоколебимы. Это настоящее чудо: звуки становятся единственным надёжным убежищем для растревоженной души.

Однажды вечером, когда за окном стемнело, а мальчик изнемогал от тоски

по дому, Франтишек достал виолончель. Он не собирался устраивать концерт;

ему просто нужно было натереть смычок канифолью и настроить струны перед завтрашней работой на Ольшанском кладбище.

Смычок коснулся струны. Густой, бархатный, глубокий звук наполнил полутёмную комнату. Это была пьеса Дворжака — светлая, с лёгкой грустью.

Коля замер. Он медленно опустил машинку на пол, поднял глаза и подошёл ближе.

Франтишек играл и смотрел на маленького черноглазого мальчика.

Вдруг он увидел в нём не «проблему», не «чужого советского ребёнка»,

а просто одинокую душу, выброшенную штормом истории в его скромный угол.

Коле в звуках виолончели слышался ласковый голос матери, колыбельную песню

и шум родных берёз.

С того вечера языковой барьер начал рушиться. Они создали свой собственный разговорный язык, состоящий из жестов, обрывков чешских и русских слов,

но главное — из звуков. Франтишек учил Колю называть вещи:

— Holub, — говорил он, указывая на голубя на подоконнике.

— Голубь, — повторял Коля и улыбался.

— Auto.

— Машина.

Когда мальчику снились кошмары, Франтишек не умел шептать успокаивающие слова по-русски. Он просто садился на край кровати и тихо наигрывал

на виолончели народные мотивы. И ребёнок засыпал, сжимая в руке край

его старого пиджака.

И кто бы что ни утверждал, каждый человек подвластен её чарам.

Ведь даже тишина между нотами — это тоже музыка.

Наступил ноябрь 1989 года. На улицах Праги гремела Бархатная революция.

Люди выходили на Вацлавскую площадь, звенели ключами, требовали свободы. Мир вокруг них рушился и перестраивался заново. Старые флаги снимали, границы открывались.

Франтишек и Коля гуляли по вечернему городу. Перезвон тысяч ключей в руках демонстрантов сливался с шумом площади, со смехом и пением.

— Что это? — спросил Коля, дёргая Франтишека за рукав.

— Это... это перемена, Количек, — тихо ответил старый музыкант.

— Тоже музыка. Голос свободы.

Мир соткан из гармонии, и чтобы жить с ним в согласии, мало просто слышать звуки. Нужно научиться чувствовать его глубину, прозревая сквозь привычный

шум живые краски и трепет человеческих сердец.

Время не ждёт. Открылись границы, была найдена мама Коли, и день расставания стал неизбежен.

На перроне пражского вокзала было холодно. Поезд на Берлин готов был отправиться через пять минут.

Франтишек присел на корточки перед мальчиком. Он поправил ему шарф

— тот самый, который учил его завязывать.

— Ну вот и всё, Количек. Šťastnou cestu.

Маленький мальчик обнял старого чеха за шею и тихо сказал на чистейшем чешском языке:

— Františku, ty jsi můj hodný dědeček...

Поезд тронулся.

Франтишек стоял на перроне, держа в руках футляр с виолончелью.

В ушах его звучали не стук колёс и тяжёлый гул уходящего поезда, а чистая, бессмертная гармония — та самая, что объединяет

человеческие сердца

вопреки языкам, границам и эпохам.