Кино

Глава 1

Я всегда любил кино. В нём есть приём, который операторы называют восьмёркой. Мужчина поднимает глаза, и следующий кадр, ответный, показывает женщину, на которую он смотрит. Она тоже смотрит, и камера возвращается к нему. Туда и обратно, туда и обратно, как петля восьмёрки. Зрителю никогда не приходится гадать, о ком думает герой и думают ли о нём. Ему просто показывают ответ. Поэтому в кино всё устроено честнее, чем в жизни.

Если мужчина ночью сидит на кухне и перечитывает старую переписку, режиссёр не оставит зрителя с ним надолго. Через несколько секунд будет склейка, и на экране появится другой дом. Женщина просыпается, смотрит на часы, осторожно выбирается из постели и идёт на кухню за водой. Проходя мимо телефона, она останавливается. Камера держит её лицо ровно столько, сколько нужно. Она тоже не спит из-за него.

А может быть, она не останавливается, берёт воду и возвращается в спальню, а потом засыпает рядом с мужем, так ни разу о нём и не вспомнив. Это больнее, но и в этом случае зритель знает правду, ведь ради неё и существует склейка.

Моя половина фильма начиналась каждое утро одинаково. Я открывал глаза и какое-то время лежал, думая, что надо вставать, и не понимая зачем. Тянулся к телефону, хотя знал, что сообщения там не будет. Открывал наш личный чат, где последним висел её короткий «пинг» от 14 июля, отправленный за два дня до конца. Потом рабочий, где мы по-прежнему оставались коллегами и откуда она не могла меня убрать, даже если бы захотела. Иногда возле её имени горела зелёная точка, иногда красная, иногда жёлтая. Я смотрел на эту точку и беззвучно говорил: «Я рад тебе, солнце».

Я вставал, умывался, ставил чайник. Камера могла бы показать меня крупным планом. Лицо в голубом свете экрана, палец над клавиатурой, пустая строка. Человек пьёт чай, отвечает на письма, созванивается, шутит, а между делом возвращается к одному и тому же окну, будто оно может измениться само. Или открывает их единственную совместную фотографию и просто смотрит ей в глаза.

По всем правилам монтажа дальше должен был идти её кадр. Другой город, другая квартира. На её ноутбуке открыт тот же чат, и в нём висит тот же «пинг». Она пьёт чай, отвечает на звонки. Может быть, иногда натыкается на него взглядом и быстро листает дальше.

Но склейки не было. Был мой кадр, а потом плёнка кончалась. Даже не чёрный экран, потому что чёрный экран тоже что-то значит. Просто пустота.

Эту пустоту я пытался заполнить сам и доснимал недостающие сцены.

Иногда я представлял, как она ложится в начале одиннадцатого и долго лежит не двигаясь, чтобы не разбудить мужа. В голове у неё работа, дочь, что-то на завтра, и вдруг среди всего этого моё имя. Она вспоминает, как раньше по вечерам писала мне «Ты здесь?» и ждала ответа. Берёт телефон, смотрит на него и кладёт обратно экраном вниз.

А иногда мне казалось, что она просто спит. Спокойно, как все нормальные люди.

Или они с мужем лежат обнявшись и обсуждают, что дочке нужны новые кроссовки и что в субботу надо заехать в магазин. Обо мне она не думает ни в этот вечер, ни в следующий. Я для неё старая переписка, которой больше нет, и ошибка, которая чуть не стоила ей всего. Такое забывают целиком и правильно делают.

Все три сцены выглядели одинаково убедительно, и я не знал, какую вставить в свой фильм.

Кинорежиссёр всегда знает больше героев. Он может войти в любую комнату, подслушать то, чего не сказали вслух, задержаться на лице после того, как закрылась дверь. Как бы стойко героиня ни держалась при других, зрителю всё равно покажут минуту, когда она остаётся одна и плачет в ванной, включив воду, чтобы не было слышно. А если она действительно равнодушна, камера задержится на её лице достаточно долго, чтобы это стало ясно без слов. Жизнь таких доказательств не даёт.

В моей части фильма были улицы, по которым я ходил один. Были книги, где попадалась строка, которую раньше я сразу отправил бы ей и дописал бы, что сам об этом думаю. Были фильмы, которые я выключал, когда герои шли, держась за руки. Были разговоры, в которых я отвечал невпопад, потому что посреди чужой фразы вдруг слышал её голос.

Что могло быть в её части? Я мог только догадываться. Она могла увидеть жёлтый клён и на мгновение подумать обо мне. Могла рассердиться на себя за эту мысль. Или пройти мимо, ничего не заметив. А могла стать по-настоящему счастливой именно потому, что меня больше нет в её жизни. Я перебирал эти версии, как режиссёр перебирает дубли. Только ни одного из них никто не снимал.

Хуже всего было вечером. В часах на моём телефоне до сих пор стоял второй город, её. Я добавил его, чтобы знать, который у неё час. Потом знал это и без часов. Около одиннадцати по её времени раньше начиналась та часть дня, которая принадлежала нам. У неё заканчивалась работа, дома всё затихало, и она писала первой. Разговор мог начаться с какой-нибудь ерунды, а закончиться в два часа ночи тем, о чём мы оба никому не рассказывали.

В моём кадре в это время человек сидел перед погасшим экраном. А что происходило в её кадре?

Она могла посмотреть на часы. Могла не смотреть. Могла помнить, что когда-то это был наш час, и запрещать себе продолжать мысль. Могла давно перестать связывать его со мной.

Потом до меня дошло, что её лицо в этих сценах выбираю я. Если мне нужна была надежда, у неё становился печальный взгляд. Если я не мог вынести мысли о её равнодушии, она подходила к окну и долго стояла там одна. Если мне хотелось злиться, она смеялась за ужином.

Мне приснилось, что наш фильм всё-таки закончили и я пришёл на премьеру.

Маленький зал, незнакомые люди. Они видели всё с самого начала. Первые осторожные сообщения, момент, когда мы оба поняли, что это уже не просто переписка, долгие ночные разговоры, нашу встречу, её уходы и возвращения, страх, радость и тот последний день. После Разрыва фильм разделился надвое. Сначала шла моя половина.

Я ходил из комнаты в комнату, писал книгу, просыпался по ночам, вслух разговаривал с человеком, которого рядом не было, вёл дневник. А потом впервые за весь фильм случилась склейка, и на экране появился её кадр.

Она сидела на краю кровати, отвернувшись от двери. Плечи едва заметно дрожали. Она достала телефон, но не включила его, просто держала в руках. В зале кто-то заплакал.

Изображение сменилось. Та же комната и то же время, но женщина спокойно читала книгу, а телефон лежал далеко от неё. Она перевернула страницу, улыбнулась какой-то фразе и позвала мужа, чтобы прочитать её ему.

Потом появились ещё варианты. В одном она плакала, в другом сердилась. В третьем произносила моё имя про себя, в четвёртом старалась его не произносить. В пятом она ничего не старалась, потому что больше обо мне не думала.

Я встал и повернулся к окошку проекционной будки.

— Какой из них настоящий?

В будке горел свет и крутилась плёнка, но там никого не было. Мне никто не ответил.

Я стоял перед экраном, на котором сменялись все её возможные жизни, все, на которые у меня хватало воображения. В каждой была та же женщина, и каждую я узнавал. Проснувшись в поту и с колотящимся сердцем, я впервые понял, чего на самом деле хотел от этого фильма. Мне уже было всё равно, плачет она или смеётся. Пусть даже считает всё это ошибкой. Я очень устал и просто хотел знать правду, перестать додумывать за неё.

Ни в одной из этих сцен не было её. Там был я, просто в её одежде. Мне было легче думать, что ей тоже больно. Тогда я был в этом не один. В жизни камера одна, и она продолжала снимать меня. Вот я просыпаюсь. Вот открываю чат. Вот выхожу на улицу и вижу что-то, чем хочется с ней поделиться. Вот останавливаюсь, вспомнив, что нельзя. Вот вечером смотрю сериал, где после взгляда героя камера послушно переходит к женщине, которую он любит, и мне снова больно оттого, как легко кино совершает этот переход.

А ещё в кино бывает длинный план. Камера не отворачивается и не делает склеек. Актёр остаётся в кадре один и проживает всё время целиком, без монтажа, который мог бы его спасти. Говорят, это самое трудное, что можно попросить у актёра. Теперь я понимаю, что из такого кадра просто некуда уйти.

Осенью я шёл к магазину и остановился у клёна, который уже пожелтел. Достал телефон, сфотографировал ветку и по привычке открыл наш чат. Последним в нём по-прежнему было сообщение «пинг». Я ничего не отправил и пошёл дальше. Камера пошла за мной. Склейки не было.

Там, за пределами моего кадра, она продолжает жить. Может быть, в эту минуту она тоже проходит мимо дерева. Может быть, показывает его дочери. Может быть, не замечает. Я этого никогда не узнаю, потому что экран не поворачивается. И я остаюсь одновременно героем и единственным зрителем фильма, в котором навсегда потерян ответный план.

Будь он проклят, этот фильм.