Как юноша не стал писателем

Глава первая. Гнет обыденности (давление бытия)

Прошло два года. Саша Климов учился уже в десятом классе. Давно он забросил шахматы, давно смирился с мыслью, что не быть ему никаким гроссмейстером, ни сильным, ни самым завалящим. Только изредка Саша, тощий пятнадцатилетний отрок с рассеянным, устремленным мимо всего сущего взглядом, брался за шахматные фигуры. Происходило это, когда он садился играть с Виктором.

Да, как ни желал Саша обратного, а отчим в их квартире прижился; от ощущения, что он здесь будет всегда, было тоскливо. Надежду на возвращение в семью отца Александр (так по-взрослому звал пасынка Виктор) старательно в себе глушил, догадываясь о ее несбыточности. К этому призывала его и мама, заявлявшая твердо:

– Ничего в нашей жизни менять мы не станем! Пути назад нету!

Сын саркастически усмехался, вопрошал:

– Рубикон перейден?

– Да.

– Жребий брошен?

– Да.

– Позади Москва?

– Да что ты заладил! Я же сказала: все будет идти так, как идет. Папа не вернется, дядя Витя никуда не денется.

Саша досадливо махал рукой и прекращал бесполезный, ранящий чувства разговор. Такого рода пререкания с мамой он условно называл «толочь воду из реки скорби в ступе сердца». Надо заметить, он всякому моменту и явлению жизни с недавних пор пытался дать громкие и красивые обозначения. Это был такой своеобразный способ (один из способов) борьбы с «давящим снаружи и распирающим изнутри гнетом обыденности» (опять же его определение).

Когда он впервые гнет этот ощутил, Саша затруднился бы сказать. То ли после смерти дядиной, то ли в начальную пору после расставания мамы с папой, то ли в тот выдающийся для него день, когда выиграл у отчима в шахматы и убежал к дядиной могиле. Да и дать развернутое определение, в чем заключается пресловутый гнет (по-другому – давление бытия), если б спросили, тоже вряд ли смог бы. Просто на душе становилось серо, как и во всем окружающем мире, – вот и все определение.

Чем старше Саша становился, тем гнет этот делался тягостней и нестерпимей. Сашу это весьма беспокоило, ведь он же не мог не видеть, что другим людям никакая обыденность заметных неудобств не причиняет; почему же ему она не по нутру? Ответ на этот вопрос он искал в особенностях склада своего характера плюс во внешних обстоятельствах в виде развода родителей.

Для подтверждения своих мыслей Саша пролистал несколько книг по подростковой психологии. Но ничего путного в них не обнаружил: все недовольство тинейджеров жизнью списывалось на переходный возраст, на проблемы взросления и т. п., но такое объяснение Сашу не устраивало. Копнуть же глубже авторы учебников не удосужились.

«А может, и не надо? – размышлял Саша, в очередной раз захлопывая очередную книгу. – Может, я напрасно все усложняю, напрасно стремлюсь понять себя и мир - себя в мире и мир в себе? Чего я добьюсь, поняв? Не ужаснусь ли я, поняв? Смогу ли, поняв, принять? Не проще ли постараться совладать с обыденностью, не прибегая к попыткам объяснить душе, почему обыденность на нее так давит? Да, пожалуй, так будет лучше! Нужно просто найти и испробовать побольше вариантов противоборства треклятому гнету!»

Придя к такому выводу, Саша и придумал, для начала, давать простым предметам и явлениям сложные имена. А что! Интересно и весело – как разукрашивать радугой серое небо! Правда, серость, эта настырная, всепобеждающая серость опять проступала через пару минут, так что Саша попусту над этим корпел.

Старые, проверенные способы оказались несколько более действенными. Самым главным было чтение, «безопасное и доступное каждому погружение в придуманную реальность». На какое-то время после памятного посещения дядиной могилы Саша позабыл про книги, как и про все иные развлечения, – просто лежал одетый на кровати и думал. Все казалось ему мелким, пустячным в сравнении с его переживаниями, в том числе создаваемая текстами отличная от настоящей (обыденной) действительность. Он раскрывал книгу – не суть важно, какую, – проглатывал пару страниц – и в раздражении отбрасывал. И лишь одной повести удалось примирить Сашу с литературой, вновь их подружить. Речь о «Жюстине» маркиза де Сада. Бедная героиня в ней так жестоко страдала, что Саша вынужденно согласился, что есть беды и горести пострашнее его собственных, в чем-то детских и капризно эгоцентричных. С благодарностью за это осознание Саша вновь окунулся в запойное чтение.

А вот возврата к шахматам, к любви детства, у Саши не случилось. Странный внутренний барьер стоял теперь между ним и ними. И лишь иногда Саша, как уже упоминалось, садился сыграть пару-другую партий с отчимом, поддавшись на его надоедливые уговоры.

Глава вторая. Гнет бытия (давление обыденности) ​

«Но, возможно, наблюдается определенная подмена понятий? Не выдаю ли я свое неприятие отдельных, частных обстоятельств (я опять же об отчиме) за неприятие существования в целом? – терзался Саша сомнениями. – Ну вот, если вообразить, что родители не развелись и все идет своим чередом… Как говорится, папа, мама, я – дружная семья… Угнетало бы меня тогда бытие, давила бы обыденность?» – Он пытался это представить, для чего оживлял в памяти семейную климовскую идиллию прошлых лет, идиллию, исполненную размеренности и спокойствия, а подчас и гармонии.

Нет, гармония, пожалуй, слишком громкое слово, да и идиллия тоже, а вот спокойствие и умиротворение – это точно, по Сашиному разумению, во времена прежние имелось. Однако же был ли Саша счастлив или хотя бы доволен жизнью? Прислушавшись к себе, он твердо мог ответить: нет! Уже тогда, в самые детские годы, ему было вечно чего-то мало, хотелось воспарить над привычным миром, а давнишняя наивная мечта стать шахматным гроссмейстером явилась по существу всего лишь следствием того.

Да и сейчас, задумывался Саша, вернись папа в семью, можно допустить, что на первых порах радость от этого события затмит все остальное, но потом-то вновь восторжествует тяжкая обыденность, столь ему претящая.

Саша негодовал на себя. Ну почему он такой уродился? Почему другие живут и в ус не дуют, а ему все не так, все кажется унылым и гнетущим? Город, школа, люди вокруг – всё на свете! Нет ли здесь какой-то особой формы психического помешательства? Мысль о такой возможности Саша отмел. «Никакой я не псих! – думал он как-то раз по пути с уроков. – Просто это влияние дяди Кости сказывается: его речи, его идеи о кромешном несовершенстве мира попали, увы, в плодородную почву (я имею в виду себя) и теперь, по мере моего роста, и они прорастают, слегка видоизмененные».

Такое предположение Саше понравилось, тем более что пришло оно, как озарение, неожиданно, когда он взирал на дохлую галку, каким-то неостроумным шутником подвешенную за ногу на ветке дерева. Галка была черная, а ветка – голая: листья облетели: стояла поздняя осень. Все вышеперечисленное – и мертвая птица, и дерево без листьев, и осень – навевало жуткую хандру. Но после того как подумалось, что в ней, в хандре этой, виноват дядя, стало отчего-то полегче.

Самое главное вот что (спасибо дяде, что вспомнился). Если Костя чувствовал, как на него давит мироздание (хотя и говорил об этом другими словами: несовершенство, томление духа и т. д.), если Саша то же самое чувствует, то наверняка есть и другие столь же неприкаянные личности: коли бы Саша был один такой, возможно было б обозвать его единичным случаем, а раз их с дядей уже двое, значит, найдется третий, четвертый, пятый… Стоит только приглядеться!

И он стал приглядываться.

Взялся за одноклассников. Внимательно за ними наблюдал на уроках, старался выявить тех, кто, как и он, живет под гнетом бытия, по малейшей грустинке во взгляде, по мгновениям отрешенного созерцания пустоты перед собой.

Саша раз за разом обманывался. Искомые признаки он ошибочно находил в печали первой неразделенной любви Светы Железной, сохнущей по Артему Лысенко, или же в банальной скуке Паши Цыганова на уроке химии. Присмотревшись, вынужденно признавал промашки.

А как насчет Леши Федорова? Он считался самым умным учеником в классе, шел на золотую медаль, с блеском участвовал во всяких олимпиадах предметных, в конкурсах и викторинах. «Наш отличник!» – с теплотой в голосе говорили о нем учителя. «Уж с его-то острым умом Леша не может не ощущать тягомотины жизни: наверняка же он зорко видит все ее недостатки», – предположил Саша. Но выяснилось, что Леша был совершенно беззаботен и поверхностен, кроме зубрежки своей ничего не желал видеть.

Другие однокашники тоже не отличались какой-либо глубиной – ни Мишка Дьяговцов, ни Стас Бондарев, ни Вика Страшкова, – какую фамилию в этот список ни поставь, все без толку. Единственным же достойным кандидатом на роль, выражаясь Сашиным же языком, «сотоварища по тоске высшего порядка2 Саша счел, как ни удивительно, Ваньку Сальникова, отчаянного сорванца.

С детства Ванька был завзятым шалопаем и плохо учился. В младших классах начал курить, в средних вкусил вина и пива, в четырнадцать лет лечился от венерической болезни, которую подхватил в похождениях по распутным женщинам города. Одноклассников он откровенно недолюбливал, смотрел на них свысока, а самых слабых мальчишек поколачивал тяжелыми своими кулаками. Да и вообще ко всему миру Ванька относился с презрением и дай волю – превратил бы планету в боксерскую грушу, дабы тренировать на ней силу удара. Но иногда, Саша заметил, на Ваньку находило что-то непостижимое, он становился меланхоличным и погруженным в себя. В самый разгар шутливого измывательства над пойманным на перемене первоклашкой он вдруг впадал в беспросветное раздумье, цепенел, и жертва, пользуясь этим, спасалась бегством. А Ванька застывал у окна и долго смотрел в серую даль, потом сбрасывал с себя усилием воли это пришибленное состояние и опять обращался к своим забавам. Саша догадался, что этот «задумчивый хулиган», как он окрестил его в мыслях, тоже мается от некоей неподотчетной тяжести существования. Саша решил при случае расспросить его на этот счет.

Как-то раз был урок физики; Ванька отпустил во всеуслышание очередную скабрезность, на которые был так горазд; молодая неопытная учительница вспыхнула, покраснела, как обычно говорят, до корней волос и потребовала, чтобы он вышел вон; Ванька этого и добивался, – под общий смех он покинул класс. Подходящий момент для беседы! Саша тоже попросился выйти – якобы в туалет.

Иван был в коридоре, сидел на подоконнике. Саша молча сел рядом.

– Тоже выгнали? – спросил Ванька.

– Нет, – ответил Саша.

– А что тогда?

– В сортир отпросился.

– А чего ж не идешь?

– Поговорить хочу.

– О чем?

– Скажи, пожалуйста, на тебя никогда не давит обыденность?

Ванька удивился такому вопросу:

– Обыденность? А что ты подразумеваешь под этим словом?

– Да все вокруг! – сделал соответствующий. обводящий пространство жест рукой Саша. – Все: людей, здания, природу, времена года, распорядок дня! Жизнь нашу, одним словом.

Ванька задумался и после долгой паузы сказал:

– Я не скажу, что жизнь на меня давит. У меня другое ощущение – будто я в ней вязну. Зачем я, по-твоему, дерусь, по бабам взрослым бегаю и вообще дурака валяю?

– Зачем?

– Да чтобы совсем не увязнуть! Если увязну, то, чувствую, задохнусь. Не в буквальном, конечно, смысле, а в переносном. Это как в остывающем бетоне – чтобы он вокруг тебя совсем не схватился, нужно обязательно ворочаться. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Саша. – Метафору про остывающий бетон я уже где-то встречал.

– Мета… что? – Ванька таких мудреных слов не знал.

– Я говорю, что сравнение с остывающим бетоном я где-то читал.

– Возможно, – согласился Ванька. – Если это мне пришло в голову, то и кому другому могло прийти.

Они помолчали.

– Ты, стало быть, вязнешь, – произнес Саша, – меня придавливает, мой дядя покойный говорил, что томится духом… У всех по-разному проявляется отторжение мира. И каждый по-разному компенсирует эту ущербность, неприкаянность эту свою: ты – хулиганством своим, я – книгами, дядька мой – водкой…

– Ну да, – согласился Ванька.

– Но вот почему большинство не чувствует примерно того же, что и мы? Не вязнут, не томятся, ничего такого…

Ванька почесал в затылке.

– Понятия не имею. Мне до других дела нету: самому бы не задохнуться.

Прозвенел звонок на перемену. Двери учебных аудиторий распахнулись, коридоры наполнились учениками и шумом. Продолжать разговор по душам не представлялось возможным.

И Саша, и Иван жалели, что так разоткровенничались, вывернулись друг перед другом наизнанку. Оба опасались, что собеседник сболтнет кому-либо об их общей беде. Страх этот не сбылся, однако больше они не разговаривали и попросту сторонились друг друга, как сторонятся того, кто знает твою нехорошую тайну.

Многим при упоминании имени Ваньки Сальникова приходило на ум расхожее выражение: «он плохо кончит». Вслух так, конечно, не заявляли, но, грешным делом, думали. Но никто в мыслях даже и представить не мог, что он кончит так плохо и так рано, как произошло в действительности.

В январе 1997 года Ваньке исполнилось семнадцать (он родился на год и пять месяцев раньше Саши). А через неделю его насмерть сбил грузовик. Ванька поздним вечером переходил дорогу, водитель заметил его слишком поздно и не успел затормозить.

На другое утро это печальное известие облетело школу и город. Люди сокрушались, жалели Ивана, говоря, что по сути он был неплохим парнем. Так, мол, и так, жить бы ему да жить, а тут такой трагический случай. Но Саша полагал, что это не просто случай.

Их классу о приключившейся беде сообщила перед первым уроком завуч. В повисшей скорбной тишине у Саши вырвалось:

– Всему виной бетон!

Завуч посмотрела на него с удивлением.

– Нет, Климов. С чего ты взял? Это была не бетономешалка.

– Извините, я не то хотел сказать, – Саша смутился и умолк, влился в общее безмолвие.

И все же причина трагедии, по его трактовке, крылась именно в бетоне, в коем метафорически ворочался и задыхался Иван. Очевидно, бетонные щупальца окончательно сжали кольцо вкруг его шеи, и, будучи не в силах терпеть, он и бросился, отчаявшийся, загнанный и задыхающийся, под колеса машины. Да-да, Саша был почти уверен, что его одноклассник, этот задумчивый хулиган, покончил жизнь самоубийством, не вынеся ее гнета. «Ну и дурак! – размышлял Саша. – Неужели он считал, что в небытии лучше? Там же наверняка ничего нет, кроме пустоты, вызывающей неистребимый страх и неизбывное отчаяние. Получается, Ванька проследовал от одного отчаяния прямиком к другому, но уже вечному. А значит, он поступил бессмысленно и беспощадно по отношению к самому себе. И к близким, ведь они, бедные, убиваются сейчас. Нет уж, я так никогда не сделаю, как бы меня ни придавливало!»

Следующим днем состоялись Ванькины похороны. Весь класс был на них.

Во время похорон Саша проводил в уме параллели с проводами в последний путь бабушки и дяди Кости. Тогда он прощался с родными, а потому страдал всем сердцем, теперь же воспринимал горечь утраты намного более отстраненно и рассудочно, из положения, так сказать, стороннего наблюдателя. Вид того, как все вокруг преклоняются перед величием смерти, настраивал на философский лад. Хотелось поумничать, порассуждать о вещах высшего свойства, да не про себя, а перед благодарным слушателем. «Дядя Костя при жизни хорошо устроился – нашел слушателя в моем лице, – подумал Саша. – Я в своем окружении никого для этого не вижу: либо засмеют, либо не поймут. Остается один выход: дневник!»

Мыслишка начать вести дневник посещала его и раньше. Но благодаря русской литературе девятнадцатого века он пришел к соображению, что это – удел экзальтированных девиц, и такая предвзятость в нем со временем укоренилась. Нынешние похороны ее разрушили: смерть всегда что-то разрушает.

Придя с кладбища домой, Саша взял чистую общую тетрадь, раскрыл ее на первой странице, поставил дату и написал: «Умер Иван Сальников, мой одноклассник…» И глубоко задумался. Что бы еще написать? Оказывается, не так-то это просто – оформить свои размышления в письменном виде. В голове-то они текут легко и свободно, а тут надо их организовать, иначе неудобно перед гипотетическим читателем, в том числе перед собой, если вдруг по прошествии времени захочется свой дневник перечитать. Сашей овладела растерянность; он отложил дневник до лучших времен.

Глава третья. Дневник толстой девочки

А наступили таковые времена на летних каникулах, когда отпала надобность ходить в школу и учить уроки. Освободилась уйма часов и даже дней, которые куда-то нужно было девать, раз уж жизнь предоставила их Саше в пользование (хотя Саша порой думал, что это он, как и все остальные люди, находится в распоряжении времени, а не оно в его). Книги ему поднадоели, общение с ровесниками тоже, шахматы, как уже упоминалось, отошли на задний план. Значит, здравствуй, скука? Привет, задумчивое разглядывание потолка или неба?

Неплохой альтернативой этому безрадостному занятию стало бы какое-нибудь путешествие – в горы там, в Кисловодск, где белки в курортном парке, или на море, коего Саша, кстати, ни разу в жизни не видел. Пусть даже с дядей Витей! Но в семейном бюджете денег на это, как обычно, не было, о чем безапелляционно сказала мама. Взамен она предложила… сходить в гости – к брату, к отцу.

– А то ведь ты к ним и на минуту не забегаешь! – укорила она.

(Тут уместно упомянуть об одной особенности Сашиного характера, вырисовавшейся по мере взросления. А именно: он не тосковал по родным, если долго с ними не виделся. При встрече он, конечно, радовался – и радовался искренне, но вот при длительной разлуке не скучал, а быстро и основательно привыкал к отсутствию рядом близких. Дескать, знаю, что они живы-здоровы, – ну и хватит мне этого, обойдусь без родственных бесед, объятий и лобзаний. Поначалу Сашу смущало такое свойство его натуры, он даже не чурался самообвинения в черствости, но позже догадался объяснить себе, что это не черствость, а своеобразная защита от горечи грядущих утрат. Так душа подготавливалась к тому, что все они, близкие и любимые, канут так или иначе в вечность, и возводила вокруг самой себя ограду.)

– Схожу, не переживай! И к Васе, и к папе схожу, – успокоил Саша маму.

Однако же это свое обещание выполнять не спешил, откладывая визиты на потом. Был он обуян летней ленью, целыми днями сидел на скамейке у подъезда, щурился на солнце и размышлял обо всем на свете.

Как-то раз чуть поодаль от Саши на лавку присела незнакомая толстая девочка, по виду года на два его младше. Они переглянулись. Девочка кивнула в знак приветствия, Саша кивнул в ответ. Из вежливости пришлось с ней заговорить.

Она оказалась болтушкой. За какую-то минуту выдала о себе всю информацию: звать ее Викой Евтеевой, обретается она в Белгородской области, а сюда приехала в гости к своей тете Вере, та живет в этом вот доме на первом этаже (это была Вера Ивановна Бородина, Сашина соседка по подъезду, одинокая дама бальзаковского возраста). Еще Вика рассказала, что закончила восьмой класс на одни пятерки, а больше всего из предметов любит физику и алгебру, в будущем планирует стать, как мама, экономистом, выйти замуж и родить двух мальчиков.

– У тебя далеко идущие планы! – улыбнулся Саша.

– А как же! – обрадовалась Вика этой реплике, как будто ее похвалили. – Планирование и самоорганизация – вот два кита, на которых держится человеческое счастье!

– Но должен же быть и третий кит? – спросил Саша. – Может быть, любовь?

– Может быть, и любовь, – ответила она, потупив взор.

– Ты, наверно, влюблена? – продолжал Саша распутывать клубок ее внутреннего мира.

– Почему я должна тебе говорить об этом? Ведь мы совсем не знакомы, ты даже не сказал, как тебя зовут.

– Правда? Забыл напрочь. Меня зовут Александр. Отчество – Сергеевич. То есть я полный тезка великого русского поэта, певца любви. Так что со мной можно и пооткровенничать на сердечные темы.

Вика промолчала.

– Ладно, – сказал Саша. – Тогда представь, что мы случайные попутчики в поезде. Я часто читал и слышал, что в поездах люди раскрывают друг перед другом всю подноготную, зная, что больше не увидятся никогда и следовательно чрезмерная откровенность не навредит. Тем более что все мы и так нечаянные попутчики на поезде под названием жизнь. – Саша понял, что собеседнице нравятся претендующие на красивость, но не претендующие на истинность фразы, и решил на этом сыграть. Надо заметить, получилось: Вика окончательно доверилась ему.

– Да! – произнесла она, вздохнув. – Я влюблена! Причем давно и безнадежно – с пятого класса.

– Действительно давно, – согласился Саша. – А в чем же безнадежность?

– Как в чем? В безответности. Он меня не замечает и, я уверена, никогда не заметит.

Саша хотел пошутить, что ее сложно не заметить, ведь она довольно крупных размеров, но сдержался. Вместо этого с сочувственным видом развел руками. А Вика подробно поведала ему о предмете своих любовных притязаний – однокласснике Феде Зубове, очень, по ее словам, «привлекательном, спортивном и веселом пареньке, который разбил, сам того не видя, целую груду девичьих сердец».

– Если бы все поэтические строчки, что девчата из нашей школы посвятили Феде, вытянуть в одну, то она была бы равна по длине экватору Земли. А может, и больше, – проговорила Вика.

– Ты тоже посвящала ему стихи?

– Конечно! Подожди, я сейчас! – Она вскочила со скамейки и с неожиданной для ее нездоровой полноты прытью скрылась в подъезде. Через пару секунд она уже бежала назад, шаркая спадающими тапочками, в руках держала толстую тетрадь.

– Что это? – полюбопытствовал Саша.

– Мой дневник. – Вика протянула ему тетрадь.

Да, это был дневник – дневник ее чувств. В него она каллиграфически аккуратным почерком записывала изречения великих мыслителей о любви, стихи собственного сочинения, а то и просто одиночные восклицательные предложения: «Люблю, люблю, люблю!» или «Жить без него не могу!» Все это обрамлялось рисунками сердечек, мальчишеского профиля с вздернутым носом и абстрактными узорами. Над каждой записью была тщательным образом выведена дата.

Саша полистал тетрадь, стараясь при этом не читать: как-то неловко постигать чужое сокровенное, пусть и выраженное по-детски и наивно. Но за один Викин стишок глаз все же зацепился:

«Не верь красивому цветку –

Он все равно завянет.

Не верь красивому мальчишке –

Он все равно обманет».

От этой нелепицы у Саши сжалось сердце. Стало жалко несчастную толстую белгородчанку, не умеющую толком рассказать о своих чувствах, а вместе с ней и весь мир, где даже тринадцатилетние девочки страдают, хотя и не понимают подчас, что страдают. («По Феде ли своем она убивается? Думает, что по Феде, а на деле – по недостижимости и непостижимости идеала».)

Он молча вернул дневник Вике. Она еще о чем-то болтала, но Саша слушал теперь вполуха. А потом тетя Вера позвала Вику обедать.

Дома Саша вынул на свет божий тетрадь, в коей зимой начинал было вести дневник, и, поставив сегодняшнее число, написал: 2Страдают все. Бытие давит на всех (я опять к своей излюбленной теме). Но не все это осознают. И блаженны неосознающие».

Дальнейшие Сашины рассуждения потекли в том же примерно русле: все люди, мол, несчастны, но не все об этом догадываются. Занавешивают свои страдания мишурой из никчемных стишков, зарисовывают сердечками: глядь, и не видно страданий под всем этим розовым хламом, улеглись, украшенные и успокоенные, на дно души. И весь смысл жизни в конечном счете сводится к этому – облагородить и умиротворить свое страдание, чтобы вместо банальной тяжести существования была какая-нибудь несчастная любовь, или несбыточные мечты, или, например, религиозные искания, – так жить легче и красивее…

Такого рода измышлениями Саша заполнил три тетрадных страницы. За этим занятием он и не заметил, как наступил шестой час вечера и с работы пришла мама, а чуть погодя – дядя Витя. Оба они удивились, увидев Сашу на каникулах за письменным столом. На их недоуменные вопросы он отвечал:

– Логарифмы повторяю. – В отличие от Вики, с алгеброй он имел постоянные проблемы.

Через два дня толстушка Вика Евтеева возвратилась к себе на Белгородщину. Перед отъездом она обменялась с Сашей адресами, хотя было ясно, что никто никому писать не будет. Случайные попутчики, что тут еще скажешь!

Глава четвертая. Новый виток

И все же к дневнику душа у Саши не лежала. «Весь этот дневниковый (или дневничный?) институт себя дискредитировал причастностью к нему таких натур, как Вика, не к ночи буде помянута, – мыслил он перед сном, лежа в темноте. – Правы были классики: этот способ самовыражения больше всего подходит для глупеньких девчушек».

Пару записей в тетради Саша, правда, еще сделал, но уже без энтузиазма и вполне понимая, что пишет неудобоваримую чушь. «Уподобляюсь Вике», – думал он при этом, невесело усмехаясь. В конце концов он вырвал исписанные листы и без тени сомнений сжег их в голубом пламени газовой плиты. Мама потом долго ругалась, что на кухне пахнет горелым, и подозревала Сашу в курении, пристрастия к коему он на самом деле не испытывал.

Тем не менее Елена поделилась своими опасениями насчет любви сына к табаку с Виктором. На это он со спокойствием заметил:

– У него есть куда более пагубная привычка – привычка к одиночеству. Ты не наблюдаешь, что он предпочитает все время проводить один?

– Ничего подобного! – встала на защиту сына Елена. – Он вполне общительный, не замкнутый мальчик!

– И с кем же он общается? – возразил Виктор. – Ни с нами, ни с отцом, ни с друзьями! Целыми днями сидит, как бирюк, на скамейке или на диване и о чем-то размышляет! О чем таком можно вообще размышлять в его возрасте? Мне, знаешь ли, порой за него тревожно!

– Просто ты его недолюбливаешь за то, что он недолюбливает тебя. Вот и возводишь на него напраслину!

– Ничуть я его не недолюбливаю. Я люблю его, как родного!

– Слабо верится!..

Слово за слово, и они повздорили. Саша находился в соседней комнате и прекрасно слышал их ссору. «А ведь дядя Витя прав! – признал он. – Если я и не предпочитаю одиночество, то по крайней мере его не избегаю. А часто и вовсе его ищу. Наверно, это потому, что сам для себя я наилучший собеседник: я знаю, какие темы мне интересны, и всегда могу их в голове своей развить».

Тут Сашу озарило, да так, что он на минуточку сделался исключительно счастлив! Почему бы ему не сочинить маленький рассказик о молодом человеке, который жаждал одиночества и ради того продал душу дьяволу?! Эта спонтанно и не к месту возникшая идея заставила Сашу затрепетать всем существом, так истосковавшимся по чему-то этакому, чему он не мог дать определения, а назвал обтекаемо – «избавлением от гнета жизни». И вот это избавление нарисовалось на горизонте в виде будущего, не придуманного пока рассказа, а точнее – в виде процесса его сотворения: «Бог от скуки сотворил мир, а я сотворю рассказ», – вот какой радостью был обуян Саша.

Не мысля гордый свет забавить, а только для собственного удовольствия он немедля сел за стол и начал писать. Писал быстро: рука едва поспевала за воображением – и притом нисколько не заботился, что выйдет из-под его авторучки в итоге. Но что-то да вышло!

Если вкратце, то вот что. В большом шумном городе жил да был юноша по имени Кирилл. У него было два брата и три сестры, с которыми он делил кров в одной квартире, и совершенно не имелось возможности остаться одному, наедине с собой, своими чувствами. Данный факт безмерно раздражал его, и однажды Кирилл в сердцах воскликнул: «Как бы я хотел навсегда остаться один. Чтобы ни души вокруг!» В тот же миг, словно подслушивал, явился к нему дьявол, имевший импозантную внешность по последней моде одетого господина, и предложил продать душу за вечное одиночество. И Кирилл, дурак, возьми да согласись. Они подписали договор, дьявол щелкнул пальцами, и молодой человек, по мановению, превратился в Прометея, прикованного к скале, над облаками.

«Здесь ты всегда будешь в полном одиночестве! – язвительно засмеялся сатана…»

На этом месте Саша остановился. Постой-ка, постой-ка! Это же будет не совсем одиночество, ведь к Прометею должен прилетать орел, чтобы клевать печень, а это уже какое-никакое живое существо, и значит, одиночество тем самым исключается. Все же этот подводный камешек Саша успешно обошел, вложив в уста черта после авторской ремарки «засмеялся сатана» следующие слова:

«И даже орел не прилетит терзать тебя, чтобы твоего блаженного покоя не нарушить!»

Этим Саша закончил. На все про все у него ушло около трех часов. Мама с отчимом успели помириться и уже почивали. А Саша на боковую не спешил: летом он ложился поздно, вдобавок радость от рождения рассказа никак не могла войти в берега души, выплескивалась и бурлила, так что безумно хотелось ею с кем-нибудь поделиться. Эх, был бы жив дядя Костя!..

Неожиданно Саша подумал об отце. Как было сказано ранее, Сергей после развода переселился к своей любовнице Полине Куликовой. Саша виделся с ним, как опять же было сказано, редко, хотя жили они неподалеку, через два дома, а если виделся, то свидания их не отличались продолжительностью и многословностью, оба они приходили в некое замешательство и не умели придумать, что говорить, кроме: «Как дела?» – «Нормально». Но в ту минуту отца не хватало – его мнения, его совета, похвалы или простого похлопывания по плечу. Навестить бы его сейчас, да поздно уже – двенадцатый час вечера. «Ладно, завтра авось схожу, - решил Саша. – А пока посмотрю, что же я насочинял».

Он внимательно прочитал "Юношу и дьявола" (так озаглавил свое, с позволения заметить, произведение), прочитал с самой первой строчки и до последней. Прекрасно видел, что написано слабо, блекло, сплошные диалоги и глаголы действия, да и сам сюжет с куплей-продажей души затерт донельзя… Однако все равно, ничего не поменяв, остался доволен, ибо всяк художник не объективен, о чем Саша неоднократно встречал разного рода афоризмы и сентенции, а теперь вот испытал на себе. К тому же грела мысль, что это первый литературный опыт в жизни, и уж конечно далеко не последний: будут другие, намного лучше и сильнее. Разумеется, это будет потом, а пока нужно и поспать!

Проворочавшись, взволнованный, добрых полночи, Саша все-таки уснул, во сне на лице его сияла улыбка.

На другой день он с недоумением вспомнил о вечернем своем желании посетить отца: как ему это взбрело в голову? Что бы он сказал? «Папа, я сочинил рассказ!»? Ну, допустим, сказал бы, а что услышал бы в ответ? «Молодец, сынок!»? И какой в этом мог быть смысл?

А еще – приди он к папе, то помимо него пришлось бы общаться и с его сожительницей Полиной, которую он не любил, поскольку считал одного поля ягодой с Виктором – могильщиком семьи.

Зато в чем Саша себе отказать не мог и не желал, так это в мечтах о книгах, что он когда-нибудь напишет. Он, естественно, понятия не имел, что за книги это будут, с какими идеями и сюжетами, но, сидя как всегда во дворе, представлял их наяву изданными, стоящими на полках в библиотеках по всему миру дружными плотными рядами. «Почему бы мне и вправду не заняться сочинительством?» – подумал Саша. И тут же осекся. Все это похоже на давнишнюю фантазию о том, чтобы стать гроссмейстером, – так же пахнет глупостью и так же, с великой вероятностью, закончится ничем. «Неужто жизнь человеческая – этакая спираль бесплодных мечтаний? И сколько у нее тогда витков? Я пока в начале второго!» Недолго думая, Саша заключил, что всего таких витков должно быть семь – по числу кругов ада (раз уж была в его рассказе речь о дьяволе – хозяине преисподней). Говорят же: пройти семь кругов ада. Хотя у Данте их было вроде бы девять. Нет, девять это много, пусть будет семь.

Глава пятая. Сотворение собственных миров

Весь остаток лета Саша неистово писал, охваченный болезненной страстью к заполнению бумаги буквами. Страсть эта, как он знал, звалась в обиходе графоманией и служила объектом всеобщих насмешек. Дабы не подвергнуться им, Саша после некоторых раздумий решил писательские свои потуги сохранять в совершенной тайне и любые, как в случае с «Юношей и дьяволом», порывы поделиться с миром радостью сотворения собственных миров пресекал в зародыше. Все сочиненное им незамедлительно отправлялось в ящик стола, там и лежало. Иногда только Саша доставал заветные тетради и перечитывал, чтобы поднять себе настроение. А потом снова прятал.

К первому сентября в столе скопилась уже внушительная стопка Сашиных опусов – с десяток рассказов, начальные главы двух повестей и еще одна повесть, готовая наполовину. Все они были населены, кроме дьявола, вампирами, оборотнями, живыми мертвецами и прочей нечистью. С мерзкими тварями отважно сражались герои-одиночки из рода человеческого, этакие рыцари без страха и упрека, не склонные к сантиментам и рефлексии. Попадали они в сюжеты бесхитростные, как стрела прямые и как полет стрелы стремительные. Обычно истории Сашины начинались с нападения на маленький городок, затерявшийся так же, как его малая родина, посреди степей, армии кровожадных зомби, или вурдалаков, или гигантских крыс-мутантов. В первые же часы силы зла пожирали все население городка, в живых оставался один-единственный храбрец, которому выпадала честь быть главным персонажем. Схватив попавшееся под руку оружие, он принимался крушить нечисть направо и налево, добирался до ее темного предводителя, самого мощного и крупного, и тоже успешно его сокрушал, после чего с чувством выполненного долга возвращался в свой одинокий холодный дом. Один раз героя ждала дома любимая, чудом уцелевшая в бойне, но это было исключением из установленных автором правил.

Не увидеть простоты и даже убожества получающихся у него произведений Саша не мог: все же как ни слеп художник, но не настолько же! «Поразительно! – удивлялся он. – Удивительно! – поражался он. – Как тяжеловесны мои мысли и как легковесны рассказы! – полная противоположность! Феномен!» Но быстро пришел к несложному выводу, что никакого феномена здесь нет, а имеется лишь простое бегство – от трудных раздумий в эти вот пустозвонные, пустоцветные, пустопорожние рассказы.

Когда пришла осень и возобновились занятия в школе, времени на графоманию у Саши стало, понятно, меньше. «Одиннадцатый класс – заключительный перед определением пути в жизни!» – постоянно напоминала ему мама и призывала усердно грызть гранит науки, не растрачиваясь ни на что иное. И Саша грыз, хотя и заявлял маме, по детской своей привычке, что он по убеждениям агностик и постичь с помощью знаний, какая идея заложена в основу Вселенной и заложена ли вообще, невозможно. (Виктор, если находился рядом, непременно на то возражал, что не существует ничего невозможного, чему примером может послужить он сам, Виктор, рядовой шахматист, сумевший сделать ничью в поединке со знаменитым гроссмейстером. Саша ухмылялся: «Дела давно минувших дней».)

Сашины одноклассники в большинстве надумали, где будут учиться дальше. А Саша, как буриданов осел, метался меж несколькими стогами сена: хорошо бы и на исторический факультет, и на психологию, и на юридический… Поэтому когда его спрашивали, что он собирается делать по окончании школы, он только пожимал плечами. Но вечно так продолжаться, разумеется, не могло. И мама подгоняла с выбором, и его величество время. И однажды, покорившись очередным расспросам, Саша выпалил:

– Пойду на филфак!

Это всем показалось резонным, ведь юноша любит читать; значит, на филологическом ему и место: пусть себе читает! Но не из страсти к книгам он так решил, а будучи движим мечтами об их написании. Все-таки он лелеял надежду когда-нибудь осмелиться да явить публике свои литературные творения – не те, правда, что уже пылятся в столе, они никуда не годятся, – а грядущие, которые, он твердо верил, окажутся на порядок лучше. Но для того, конечно, нужно учиться, и где, как не на филфаке?! Саша рассчитывал, что учеба там поможет постигнуть премудрости владения словом.

А нехватку у себя этого самого владения Саша отчетливо ощущал. «Да чего там ощущать! – мысленно восклицал он. – Достаточно сравнить мою жалкую писанину с романами классиков – и все станет ясно. Мне до них как до луны, как до Шанхая!»

(Кстати, после прочтения каждой хорошей книги у Саши надолго отпадала охота создавать что-либо свое. Он терялся перед величием гениальных и гениальностью великих и на какое-то время опускал в расстройстве руки. Дольше всего не брался за перо, проглотив за пару дней «Доктора Живаго» Пастернака. А вот книги посредственные, сработанные топорно, напротив, Сашу воодушевляли. Он радостно думал: уж такое-то и ему накалялкать под силу когда-нибудь. И самое приятное, что таких невразумительных поделок попадалось, а значит, и в природе существовало куда больше, нежели стоящей литературы: для читателя это, естественно, не шибко здорово, а для начинающего сочинителя такое положение дел – то, что надо!)

Так или иначе, а школьные дни незаметно подошли к концу. На выпускном вечере Саша впервые в жизни напился и познал женщину. Хотя женщину – громко сказано; то была его ровесница, угловатая и с прыщами в декольте пышного платья. После такого Саше, как он сам с улыбкой про себя думал, никакие испытания были не страшны. Он успешно сдал вступительные экзамены и стал студентом филологического факультета. Как и задумывал.

Глава шестая. Дождь

Город, где Саше предстояло провести пять студенческих лет, не был крупным мегаполисом, но родной Сашин городок и по размерам, и по скорости и ширине течения жизни он превосходил многократно. Всякий раз, бывая там наездами в детстве или отрочестве, Саша приходил в удивительную растерянность, шум большого города его оглушал, а от суматошного движения людей и машин кружилась голова. При этом ему казалось, что все вокруг видят, как ему не по себе, и внутренне усмехаются: «Что за деревенщина!»

«Как же я буду в этом человеческом муравейнике жить полдесятилетия? К тому же вдали от дома и привычного быта?! – волновался Саша в конце августа 1998 года, за два дня до отъезда на учебу. И успокаивал себя: – И к новому быту привыкну: человек столь велик и столь же низмен, что ко всему приспосабливается».

Накануне отбытия, шутливо им окрещенного «стартом в громокипящую неизвестность», он зашел-таки к отцу – попрощаться. По счастью, немилой Сашиному сердцу тети Поли дома не оказалось (Саша мимоходом отметил, что видел ее считанное число раз, будто судьба оберегала от нежеланной ему встречи; еще б дядин Витин лик так же редко созерцать).

Дверь открыл Сергей. Обрадовался, пригласил сына внутрь. С внезапной грустью, всем существом ощутив необратимость времени, подумал: «Как же он вырос! А я и не заметил!»

Саша принял отцову грусть-печаль за боль, что возникает обычно перед долгой разлукой, и взялся утешать:

– Чего ты раскис? Я же не в иной мир отправляюсь! На выходных буду приезжать.

Сергей вздохнул.

– Да я не об этом, сынок. – Помолчав, собравшись с силами, сказал: – Ты… прости… что я вас бросил. Возможно, я был не прав, поступил сгоряча. Но уж очень меня тогда рутина придавила, да и, хотя я сам не ангел, обида на маму твою…

– Как?! – перебил Саша. – И тебя рутина?

– Ну да. А чему тут удивляться, она всех прижимает подчас.

После этих слов отец. раздобревший и потяжелевший, стал Саше понятнее и ближе.

– Ну и как? Удалось тебе сбросить с себя эту тяжесть рутины? – поинтересовался Саша.

Сергей покачал головой и невесело улыбнулся.

– А разве это вообще возможно? – ответил он вопросом на вопрос.

– Не знаю. Я вот попробую скрыться от нее в стенах университета.

– Что ж, пусть тебе повезет!

Они еще немного поговорили, уже о незначительных пустяках, и расстались, преисполненные теплых родственных чувств.

А на другой день Саша с мамой отправились с утра в областной центр. При них было несколько сумок, набитых вещами и продуктами. Добрались благополучно и быстро: всего-то сто километров пути!

На постой Елена определила сына, за символическую плату, к подруге их дальней родственницы – Татьяне Николаевне Ефименко. Это была пенсионерка с кучей болячек, о коих она, едва поздоровавшись, начала подробно рассказывать вновь прибывшим: отложение солей, гипертония, варикоз… Елена попила чаю и уехала, а Татьяна Николаевна посвящала уже одинокого Сашу в свой многотомный анамнез: артрит, атеросклероз и многое-многое другое… Несколько часов кряду он все это слушал, как сверх любой меры терпеливый доктор, а потом все же не выдержал и ушел гулять по городу, хотя и накрапывал противный холодный дождик, словно сшивавший каплями своими лето с осенью.

Может быть, как раз по случаю непогоды улицы оказались малолюдны; не наблюдалось обыкновенной суетливости в лицах, движениях и пространстве; неторопливый ритм дождя придавал всему вокруг размеренности; странным образом это окончательно примирило Сашу с необходимостью пребывать в этом городе и, как знать, в этом мире: что бы там ни было, а жить-то надо, поскольку лучшего мира никто не предложит. На квартиру вернулся он промокший, но приободрившийся, продолжение хозяйкиной истории болезни слушал уже с участием, а заснул с необычайной легкостью, ни о чем не думая, даже о предстоящем завтра первом дне в университете.

Дождь, как выяснилось, зарядил надолго: шел всю ночь, не перестал и наутро. На вводной лекции для первокурсников декан факультета поведал про забавную примету: если первого сентября с неба капает или льет, то зимнюю сессию на филфаке сдают удачно. Первокурсники воодушевились, они не знали, что то же самое он говорил в прошлом году применительно к солнечной погоде.

Всего их, Сашиных новых однокашников, было немногим больше сотни. Из них дюжина парней, все остальные – юные девы, чья кожа дышала естеством. Это Саше не могло не понравиться, поскольку пробудившаяся в нем после школьного выпускного мужская природа требовала своего. Всю лекцию он, только смутно слыша декана, разглядывал сокурсниц, делил их в уме на красавиц и некрасавиц. По его разумению, первые должны были страдать, мучаясь предчувствием того, что их красота и прелесть, как и все на свете, будет когда-нибудь подвержена тлению, угасанию, умиранию. Вторым, по идее, также следует терзаться и рвать на себе волосы – от понимания, что даже такой хрупкой привлекательности им от матушки-природы не досталось. И каждую – и из тех, и из этих – Саша был готов пожалеть, приласкать, для каждой стать сердечным другом и утешителем, поцелуями осушающим слезы. «Я, конечно, не льщу себя надеждой, будто бы в этом моя миссия на земле, – рассуждал он. – Но и другими предназначениями я не связан».

А декан все вещал и вещал о чем-то; оказалось, что это очень остроумный человек: его многочисленные шутки неизменно вызывали дружный смех аудитории. Завершилась его искрометная вступительная речь церемонией вручения студенческих билетов и зачетных книжек.

Потом были еще две пары, а когда и они закончились, Саша с еще тремя сокурсниками – Игорем, Славой и Димой – пошел пить пиво. Они засели в дешевом баре. Игорь предложил поднять бокалы за начало новой жизни, Саша его поправил:

– Наша жизнь не обновилась; на самом деле ядро ее осталось (и всегда будет оставаться) прежним, просто она обросла новыми обстоятельствами. Как атолл кораллами.

После этой фразы (и еще нескольких, ей подобных) за Сашей закрепилась на факультете репутация острослова. А для Татьяны Николаевны ее квартирант был с того дня эпикурейцем и поклонником Бахуса: она учуяла, когда он явился вечером, запах спиртного и сделала далеко идущие выводы.

«И зачем я взвалила на себя этот крест? С моим ли здоровьем тянуть его? – сокрушалась она, помолившись перед сном. – Но так уж и быть, раз уж назвалась груздем, потерплю эти пьянки. Иисус ведь тоже терпел: нес крест. Хотя он знал, за что страдает, да и был здоров и молод, не то что я, больная старуха. Но так уж и быть…»

С этой мыслью она и уснула под убаюкивающий шум так и не прекратившегося дождя.

Глава седьмая. Нос, он же Петр Андреевич

Что больше всего привлекало Сашу в университетских лекциях и практических занятиях, так это возможность их прогулять. В школе стоило на один урок не пойти, так тотчас же классная руководительница звонила маме и сообщала-жаловалась-просила принять меры. А здесь – воля вольная, хлебай ее ложкой сколько влезет. Преподаватели, правда, пугали, что пропуски отольются нерадивым студентам на зимней сессии, но когда она будет, эта сессия!

В общем, Саша довольно-таки часто предпочитал протиранию штанов в alma mater пешие прогулки по городу. Просто ходил и думал о своем, стараясь при этом держаться мест, где не шумно и людей поменьше. Однажды, сбежав с пропедевтического курса русского языка, он забрел в маленький сквер. В нем было тихо, уютно; на деревьях красиво желтели листья, точно стремились стать одного цвета с выкрашенными в желтый скамейками.

Возле одной из скамеек толпилась кучка побитых жизнью мужчин, в основном пожилых. Поначалу Саша принял их за местных пьяниц, но присмотревшись, понял свою ошибку: они были трезвы, хотя не выказывали, как и запойные, никакого заметного интереса к окружающей действительности: в одну точку были устремлены их взгляды, словно там сосредоточилось все лучшее и живое в мире, а остальное – шваль и мертвечина. Ну конечно! – догадался Саша. На единственную вещь можно с таким упоением смотреть – на то, как играют в шахматы.

Саша подошел поближе. Так и есть! На скамейке стояла черно-белая доска, за которой сидели и двигали фигуры двое стариков, сразу им не замеченные за спинами зрителей. Саша тоже стал наблюдать за игрой. Черные – горбоносый сухой дядька – имели лишнюю ладью и выигранную позицию, зато испытывали нехватку времени на обдумывание ходов: флажок на часах угрожающе завис. Белым же – лысому толстяку – до цейтнота было далеко. Все же горбоносый на флажке заматовал лысого, что очень понравилось публике, явно ему симпатизировавшей.

Игра шла блиц на высидку: проигравший уступал место за доской следующему в очереди. Соперники горбоносого менялись с калейдоскопической быстротой, а он все сидел, будто прирос, и никто не мог его одолеть.

Занятно, Саша, как раз перед тем как зайти в сквер, вспоминал с ностальгией о своем шахматном детстве, и вот, как бы в продолжение темы, – баталии на парковой скамье. Следя за развитием очередной партии, он подумал о горбоносом, вновь и вновь выходившем победителем из всех перипетий: «А не мечтал ли он, как и я, стать гроссмейстером? Наверняка же мечтал! А получилось, что вместо престижных турниров он гоняет блиц на лавочке. Что же ему помешало: недостаток способностей, лень, алкоголь либо простое стечение обстоятельств? Неважно. Суть в другом. В том, что и я…»

Но додумать он не успел. Его размышления прервал голос горбоносого, или Носа, как он его для краткости обозначил:

– Надоело мне вас, старых пердунов, обыгрывать, – произнес Нос шутливым тоном. – Дайте вон юноше со взором горящим попытать удачи.

– Ну, пусть попробует!

– Садись, чего стоишь!

– Давай не робей! – послышалось со всех сторон.

Саша уселся напротив Носа. Изрядно волнуясь, он быстро и бесславно продул ему, зевнув ферзя, и, обескураженный, поднялся со скамейки. Нос выиграл еще пару партий – у лысого и еще у одного, – затем глянул на наручные часы, буркнул, что ему пора домой «кашку есть», и удалился.

Саша догнал его на улице.

– Извините, пожалуйста!

– Слушаю вас, молодой человек! – обернулся Нос.

Только сейчас Саша заметил, что тот на голову выше него. Это почему-то Сашу смутило, он замялся.

– Ну же, не томите, говорите, молодой человек!

– Ну, такое дело… – сказал Саша. – Словом… о чем вы мечтали в детстве?

Нос удивился такому вопросу.

– Почему вас интересуют движения моей души, да еще времен доисторических?

– Просто мне кажется, что вы, – здесь Саша потупился, – что вы – это я в будущем. Если бы я, конечно, не оставил свою мечту...

– С чего бы это? – еще сильнее удивился Нос. – Обоснуйте, да поподробнее.

Саша рассказал о своих детских годах, о несбывшихся чаяниях гроссмейстерских, а в конце произнес:

– Вот я и думаю: не повторил бы я вашу судьбу при некоторых обстоятельствах?

– Откровенностью отвечу на вашу откровенность: в нежном возрасте я тоже бредил шахматами, – промолвил Нос. – И да: великим чемпионом видел себя во взрослой жизни…

Дальше он вспомнил, что много и успешно участвовал в детских и юношеских турнирах, его тренер («Лучший в области, кстати») пророчил ему большое будущее. Но потом случилось нечто необъяснимое – или объяснимое: подающий надежды юноша прекратил их подавать, застопорился в шахматном становлении.

– Оказалось, что я достиг своего потолка, а еще оказалось, что мой потолок – низок, как в какой-нибудь землянке. В восемнадцать лет я стал кандидатом в мастера, а вот на другой уровень за всю жизнь не смог подняться. Но и остановиться, бросить играть в шахматы тоже не сумел. Это моя любовь, моя болезнь навеки. У меня такое ощущение, – Нос усмехнулся, – что и на смертном одре я буду разыгрывать в уме партию с самим собой. Я из-за этих шахмат, будь они неладны, даже семью не создал – все не до того было! – Он глубоко задумался, пожевал губами. – Но вы, я смотрю, не такой одержимый: иначе вы бы остались там, а не побежали за мной: жизнь, живые люди интересуют вас больше игры. Так что вы не будете просиживать все время, отпущенное вам, в парке за доской. Нет, вы не такой, как я, хотя планы у нас и были одинаково грандиозные.

Беседуя, они неспешно шли по тротуару; их обгоняли, им шли навстречу, и в каждом прохожем, как в бутылке, сидела какая никакая да мечта не исполнившаяся. Об этом сказал Нос.

– И что? Разве они, все эти прямоходящие похожи? – развивал он с жаром свою идею. – Все разные! Двух одинаковых не найдете!

– Я вас понимаю, – произнес Саша. – Вы ищете и хотите видеть в людях различия, тогда как я – сходства. А истина, как всегда, лежит где-то посередине. Если она вообще где-то есть.

– Угу. Но что-то мы заговорились, забыли друг другу представиться. Меня зовут Петр Андреевич. А вас?

– Александр.

– Очень приятно. Однако, вот и мой дом. – Они остановились подле чахлой трехэтажки. – Я живу на втором этаже, квартира номер пять. Загляните ко мне как-нибудь вечерком, вечерами я обычно скучаю дома, в шахматишки сразимся, поговорим.

Они попрощались.

Через пару дней Саша воспользовался приглашением Петра Андреевича, явился к нему в гости. Они много играли и общались на философские и житейские темы. Такие встречи вскоре стали частыми, а Саша словно обрел в лице Петра Андреевича некоего сменщика дяде Косте.

Татьяна Николаевна, впрочем, полагала, что ее квартирант проводит вечера самым что ни на есть разгульным образом: в веселых компаниях с морем разливанным спиртного и с девицами легкого поведения. Утверждал ее в этой мысли – опять-таки запах, улавливаемый ее чуткими ноздрями от Саши: иногда радушный Петр Андреевич преподносил ему – «на посошок» – рюмку-другую вина (сам не пил, ссылаясь на язву).

Татьяна Николаевна вздыхала, печально качала головой. Вообще она относилась к Саше как к одной из своих болячек: вроде и не очень приятное что-то, зато родное и можно пожалиться по телефону подруге – Нине Степановне. Однажды Саша ненароком подслушал, как она в трубку взывала к сочувствию:

– Представляешь! Пришел он вчера – водкой от него за версту разит, на ногах еле держится. Ну, а что делать-то? Это мой крест! Буду тащить его; кряхтеть, спотыкаться – но тащить. Авось и зачтется, когда предстану перед господом.

Глава восьмая. Саша учится

Ну а что же университет? Может сложиться впечатление, будто бы за дневными прогулками да вечерними посиделками Саша Климов позабыл про учебу. Вовсе нет: как и все нормальные студенты, он, бывало, сиживал в библиотеке, готовился к коллоквиумам, писал рефераты. Но все это он проделывал без интереса, механически и не задумываясь, покорясь судьбе. Ни один предмет учебный Сашу не смог увлечь.

Неимоверно скучая, сидел он на парах. Зевота на него порой нападала такая сильная и жестокая, что он всерьез опасался вывихнуть челюсть. И только на исторической грамматике он оживлялся. Причина тому крылась, разумеется, не в любви к языку и культуре предков, а в самой преподавательнице – Эльвире Ивановне. Было ей на вид лет тридцать, а ноги она имела такой невероятной длины и красоты, что Саша, на них глядючи, задыхался. О, если бы Пушкин узрел их, никогда бы он не написал, что на Руси не сыскать пары прекрасных женских ножек! Да он совсем ничего бы не написал, кроме од, посвященных ногам Эльвиры Ивановны! К тому же она предпочитала носить короткие юбки, каких во времена Пушкина дамы себе, конечно, не позволяли. Выше талии Саша на нее не смотрел, так что какое у нее лицо, миловидное либо нет, даже и не сказал бы. «С такими нижними конечностями можно и вовсе без лица обходиться!» – думал он восхищенно.

(«Эх, – вздыхал он, и сердце его колотилось, как у воробышка, когда его держишь в ладони, – вот бы мне завести с ней легонький роман!» Лелея эту греховную надежду, на третьем курсе он выберет Эльвиру Ивановну научным руководителем для сдачи курсовой работы. Она его, без задней мысли, пригласит как-то к себе домой – разобрать один сложный вопрос по заданной теме. Жила она в небольшом многоквартирном доме с деревянными лестницами, оттого казавшемся по-старорежимному уютным. Под обаянием этого дома и, естественно, Эльвиры Ивановны Саша заволнуется, ляпнет неловкий и посему искренний (и наоборот) комплимент про ее «волнующие ноги»: так и скажет: «волнующие ноги»... Эльвира поддастся «очарованию момента», и они предадутся страсти. Потом она, правда, станет печалиться, что совершила ошибку, после нескольких свиданий оборвет все отношения с Сашей. Хотя за курсовую поставит ему высший балл. Так и завершится Сашина любовь к преподавательнице, случающаяся, по его убеждению, в жизни каждого студента.)

Пожалуй, упоминание еще одной дисциплины приводило его поначалу в некоторый трепет, пусть и близко не сравнимый, по глубине и жару чувства, с тем, что вызывало в нем созерцание ножек Эльвиры Ивановны. Речь о философии. Со времен детских бесед с дядей Костей Саша проникся уважением к этой науке. Ведь в отличие от всех остальных она дает или по крайней мере ищет ответы на вопросы вечные, а не сиюминутные: о мире, существовании, смысле и бессмысленности, материи и духе. Но и тут ждало его разочарование: основной принцип Алексея Сергеевича, преподавателя философии, можно было обозначить так: «не вглубь, а вширь». На лекциях он со скоростью автомата Калашникова выстреливал изо рта мудреные термины, заковыристые определения, трудно произносимые фамилии мыслителей, обильно брызгая при этом слюной. От этого все казалось мало того что запутанным, так еще и заплеванным. А расстояние до сакральных знаний о жизни, если таковые наличествуют в природе, увеличивалось, словно знания обижались на Алексея Сергеевича. То есть не помогала философия сбавить пресловутое давление, а только набрасывала сверху всякого сора и шелухи от мудрости прошлых поколений, от чего становилось даже тяжелее. Как следствие, Саша с определенных пор стал редким гостем на занятиях у Алексея Сергеевича. Тот грозил ему двойкой на экзамене, Саша клятвенно обещал исправиться и отработать все пропуски. (Все же он покорит философа своим красноречием, и на зимней сессии тот поставит ему четверку, тем самым приведет в недоумение все прогрессивное человечество в лице Сашиных однокурсников: они-то думали, что с первого раза сдать у него никак не получится, ведь кроме обозначенной уже репутации острослова он заработал среди них славу прогульщика и лентяя; хорошо еще, что не скандалиста и хулигана.)

Сулил Саше неприятности и декан, ведший у первого курса античную литературу:

– Подозреваю, что вы из тех легкомысленных молодых людей, какие не знают, в чем разница меж телефоном и Телемахом, – сказал он ему однажды с привычной для всех окружающих ехидной улыбкой на устах.

– Почему же! Знаю! – возразил Саша. – По Телемаху нельзя поговорить.

– На экзамене я вас расспрошу об этом подробнее.

При всей своей любви к чтению Саша так и не осилил ни «Одиссею», ни «Иллиаду», ни другого чего из обязательной программы антички, – весь этот вроде бы громоподобный гекзаметр и иже с ним на деле казался сродни стуку по пустому жестяному ведру. Один только «Золотой осел» Апулея, любопытнейший роман, покорился Саше. (И надо же такому случиться, что именно вопрос об «Осле» попадется ему на экзамене. Саша с таким пылом и опять же красноречием на него ответит, что декан ни о Телемахе, ни о чем еще не станет больше спрашивать, а оценит Сашины знания на отлично, это поразит Сашиных однокашников сильнее, нежели четверка по философии, и он прослывет среди них везунчиком, – еще один ярлык.)

Что до сочинительства, то Саша решительно его отбросил, не имея не столько времени, сколько желания: новая, нешкольная и быстротекущая, жизнь такому времяпрепровождению не способствовала и даже противилась, как ощущал это Саша.

Глава девятая. Неверный свет сумерек

В каком-то переводном романе Саше встретилось выражение «неверный свет сумерек». Оно ему приглянулось, и он отложил его в памяти до лучших времен, чтобы потом использовать где-нибудь в собственных грядущих творениях. Но это дело отдаленного будущего, до которого и Саше, и Вселенной надо еще дожить.

А пока неверный свет сумерек бередил душу. В эти минуты, перед наступлением полной темноты, предметы теряли очертания, будто ускользали: вроде бы вот шифоньер в комнате Сашиной пока стоит уверенно, а вот еще мгновение – и вместо него остается нечто размытое, одно только напоминание о шифоньере, занесшем, казалось, пару своих маленьких толстых ножек над бездной, за коей начинается забвение, иной мир или что-то наподобие. Вернуть мебель в обычное, привычное состояние можно было всего-то милостивым щелчком выключателя. Но имелась загвоздка: Татьяна Николаевна запрещала, в целях экономии, включать свет, пока мрак окончательно не сгустится: «Чего энергию без толку жечь?!»

Она вообще оказалась дамой со странностями. Притом не самой выдающейся из них было то, что каждое утро и каждый вечер она посвящала Сашу, где что у нее болит: колет, стреляет, ноет, печет, – к этому Саша быстро привык и все сетования ее и жалобы пропускал мимо ушей. Хуже дело обстояло с разговорами о Боге и божьем промысле, почти столь же регулярными, – Татьяна Николаевна призывала Сашу в них деятельно участвовать: задавала вопросы, выжидала ответных реплик. Он морщился, пытался сперва отнекиваться, а потом все же нашел в этих теологических откровениях некую сладость – это когда начал дразнить религиозные чувства квартирной хозяйки.

Более всего она любила рассуждать про рай и ад: много думала о смерти и волновалась, куда попадет после нее и что ее там, собственно, ждет. Рай виделся ей чем-то сродни уютному микрорайону на небесах. Души, его заслужившие, обретаются в уютных квартирах, в холодильниках не кончается вкуснейшая еда, из кранов течет вода нужной именно в данный момент температуры, по телевизору всегда интересные передачи; на улицах тепло и все утопает в зелени, в любое время можно встретить приятных собеседников, изо ртов коих пахнет розами, а из глаз лучится доброта и незлобивость. Что до ада, то его Татьяна Николаевна видела, по старинке, геенной огненной в центре Земли, где черти в котлах варят грешников.

– А ты какими представляешь Эдем и преисподнюю? – любопытствовала, вдоволь намечтавшись, Татьяна Николаевна.

– Никакими, – отвечал Саша. – Нет ни того, ни другого.

– А куда же в таком случае человеческие души отлетают с последним вздохом?

– В пустоту. В леденящее небытие. В никуда.

Этого Татьяна Николаевна никак не хотела понять и принять.

– То есть как?! – возмущалась она. – Это независимо от того, грешил ли человек при жизни или был свят?

– Ну да.

Она усмехалась, поражаясь Сашиной неразумности.

– Тебя такому в университете, что ли, научили?

– Нет, почему же! Своим умом дошел!

– Вот и не в ту сторону у тебя ум идет. Надо к богу идти, а не в пустоту твою. Одумайся: с такими мыслями тебе ад грозит!

– Так ведь нету же ада! – напоминал Саша.

– Да как же это нету! – не успокаивалась Татьяна Николаевна. – Должно же лгунов, подлецов, убийц ждать наказание!

– По логике совести должно, а по логике вещей – необязательно.

– Вот-вот-вот! А жизнь устроена разве не по совести? Каждый несет свой крест, и как с этим справляется, так и получает, померев, расплату либо награду. Разве не логично?

– С точки зрения совести, веры – может быть, и логично, и разумно. Но иная логика, материалистическая, подсказывает, что для воплощения вашей теории расплаты у сил природы нет рычагов, у Бога нет точки опоры.

И так далее, и так далее. Эти беседы могли длиться очень долго. В какую-то секунду Татьяна Николаевна не выдерживала, срывалась со своего любимого кресла и уходила на кухню – готовить обед или ужин. Оттуда она кричала Саше:

– У каждого свой крест! Мой – терпеть тебя, слушать твои богомерзкие рассуждения. Но я не ропщу: я выдержу и это испытание и за стойкость буду поощрена вечным раем! А свидимся ли мы там когда-нибудь – это вопрос вопросов! Потому что разнузданно и свободно ты мыслишь!

А на другой день Татьяна Николаевна вновь приглашала его в свою комнату и вновь заводила религиозную пластинку.

Помимо того она часто ударялась в воспоминания о своей молодости и зрелости («Сейчас-то я, увы, овощ уже перезрелый», – грустно шутила она). Из ее рассказов, многословных и путаных, Саша все же понял, что в прежние годы Татьяна Николаевна была красавицей (или считала себя таковой), коса у нее была толстая, до пояса, а ямочка на подбородке сводила мужчин с ума. Многие клялись ей в любви до гроба, падали пред нею на колени, она же, неприступная гордячка, воротила нос от всех ухажеров, ждала своего принца. Время шло, а принц не являлся; сотканный ею в грезах идеальный образ в жизнь воплотиться не спешил. Подружки-сверстницы Танины повыходили замуж, нарожали детей, некоторые и развестись успели, а она все ждала кого-то.

Лет в тридцать Татьяне Николаевне, с любовью нянчившей подружкиных чад, безумно захотелось своего ребенка. В попытках забеременеть она пустилась во все тяжкие, стала менять мужчин как перчатки, но – тщетно: не получалось, хоть ты плачь. Она и плакала, особенно после того как врачи сказали, что познать ей радость материнства не судьба. Просто выйти замуж тоже не удалось – срок действия ее женских чар истек. Однако Татьяна Николаевна сумела утешиться, в чем помогла ей церковь с молитвами. Сосредоточилась на работе (трудилась штукатуром на стройке) и вере в Бога. Так и жила до самой пенсии. Хотела было работать и на пенсии, да с возрастом накопилось болезней, силы стали не те, – ушла на отдых. «Теперь сижу жду конца», – такими словами неизменно заключала Татьяна Николаевна историю своей жизни.

«Несчастная старуха! – думал Саша. – Если и была красива она, то теперь об этом осталось только напоминание, как о шифоньере в сумерки. Все-таки не зря старость называют сумерками человеческого бытия».

Поскольку Татьяна Николаевна постоянно упоминала про ад с его семью кругами, то и Саша вспоминал про свою идею спирали бесплодных мечтаний с ее семью витками. Следует полагать, у Татьяны Николаевны тоже должно накопиться семь витков за жизнь. Он загибал пальцы. В детстве спала и видела себя артисткой оперетты («Если б ты слышал, как я пела!») – это раз. Затем ждала принца на белом коне – два. Мечты о ребенке – три. О замужестве – четыре. Не смогла противиться своему миллиону болячек – пять. Ныне мечтает о рае после смерти – это, наконец, шесть. Так, а где же еще один виток? Видимо, что-то Татьяна Николаевна не договорила, – решил Саша.

Однако все было несколько сложнее. Выяснилось, что у нее, кроме мысли о райских садах, имелось иное горячее желание – почувствовать себя еще разочек женщиной. На земле, а не на небе: есть ли там взаимоотношения полов – неизвестно.

В один из вечеров в начале октября, когда Саша предпочел остаться дома, а не идти к Петру Андреевичу. Татьяна Николаевна вплыла к нему в комнату. Была она совершенно голая, но ее белые, со складками телеса, даже в неверном свете сумерек, не вызывали соблазна, только страх и жалость, в сумме равнявшиеся отвращению. «Как это все вяжется с ее религиозностью?» – подумал Саша, бочком-бочком проскальзывая мимо нее прочь из дома, стараясь не задеть.

Он долго бродил по городским улицам, несмотря на октябрьскую непогоду, и размышлял: «Стало быть, шестой виток Татьяны Николаевны – это я, то есть не я, а мечта о молодом мужчине, а я подвернулся просто, и мечта выползла наружу. А рай – это уже седьмой виток. Жаль, и он закончится ничем, как и все в ее жизни. И не только в ее».

Наутро они ни словом не обмолвились о произошедшем вчера. За завтраком Саша сообщил Татьяне Николаевне, что будет искать новое жилье. Татьяна Николаевна понимающе кивнула.

Несчастная старуха!

Через три дня Саша, при помощи дяди Вити, нашел другую комнату и съехал. Хозяин квартиры, по счастью, оказался мужчиной и притязаний на Сашу не имел, да и вообще редко появлялся.

Глава десятая. Всеобъясняющее слово

Новое Сашино жилище находилось дальше прежнего от центра города, от университета библиотеки, дома, где обретался Нос. Таким образом, привычный круг жизни юноши или, по его же шутливому замечанию, «ареал обитания» – стал шире. Это Саша принял как данность: прожитому пространству так естественно расти вместе с прожитым временем.

Распорядок дня его нисколько не поменялся: занятия, прогулки, вечера у Петра Андреевича. Последние были ему особенно милы как «взаимообогащающие мудростью».

Впрочем, определение это на деле не являлось таким уж точным. В диалогах с Носом Саша не пытался обогатиться мудростью собеседника, почерпнуть из кладезя опыта и знаний, он невнимательно слушал старика, хотя тот и говорил довольно много и умно, будто впервые дорвавшись до чужих ушей. Единственное, что ему запомнилось, это рассуждения Носа о так им называемых «моментах счастья».

По мысли Петра Андреевича, гармония не то чтобы недостижима. Отнюдь. Человеку по силам оседлать ее, словно некоего единорога или мустанга, только будь половчее. А вот удержаться в ней – или на ней – это уж извините: человеческие возможности ограничены. Максимум – это побыть в ней – на ней – несколько секунд, и эти-то секунды, мол, и есть моменты счастья. И их нужно крепко беречь в своей памяти; если не надеешься на память, то записывать, завязывать узелки на веревочке, делать зарубки на дереве у себя во дворе. Так, глядишь, за жизнь и насобираешь минуту-другую гармонии, или говоря простым языком, счастья. А минута – это пусть и мало, но все же больше, чем ничего. Тут же Петр Андреевич сокрушался, что слишком поздно, уже ближе к старости, пришел к такому умозаключению и сам не скопил порядочно в памяти моментов счастья, только пару-тройку, да и те связаны только с шахматами – с удачной дебютной новинкой, о которой даже напечатали в шахматном журнале, или с составленной им довольно изящной задачей на обратный мат, оказавшейся, правда, не совсем корректной.

Философствования Петра Андреевича о счастье Саша всерьез не воспринял. Куда важнее было для него то, о чем он сам вещал. Саша посвятил старика в свою теорию семи витков бесплодных мечтаний, поделился мыслями о пагубности давления обыденности (на примере одноклассника Вани Сальникова), об отсутствии Бога (навеяло воспоминаниями о Татьяне Николаевне) и мишуре, которой человечество прикрывает свои страдания (толстая девочка Вика из Белгородской области). И еще много чего, торопясь и сбиваясь, рассказал Носу.

Но как-то раз старик с раздражением, будто все поняв и во всем разочаровавшись, перебил разглагольствовавшего юношу:

– Знаешь, я-то думал, что тебе интересна жизнь как таковая, а на деле – только рассуждения о ней. Лучше всего твою натуру одно замечательное слово; жаль, что в словарях оно приводится с пометкой «устаревшее»: в действительности оно никогда не устареет. – (У Петра Андреевича было много словарей, и он любил их листать, если не был занят шахматами.) – Слово это – суемудрие. Означает, если ты не знаешь, «пустые, неосновательные умствования, рассуждения2. А ведь именно этим ты и занимаешься усиленно – строишь карточные домики из нелепых теорий, умствуешь витиевато и бессмысленно. Или же, как говаривали древние, «растекаешься мыслию по древу».

Петр Андреевич собирался было продолжить, но теперь уже Саша его перебил:

– Но вы тоже страдаете суемудрием. Как еще объяснить ваши недавние измышления о моментах счастья? Да и вообще, если приглядеться. питают пристрастие к суемудрию многие. Ну вот навскидку: мой покойный дядя с его извечными философствованиями обо вcем и ни о чем, моя бывшая квартирная хозяйка, любящая воображать, каким пред ней предстанет загробный мир, мой покончивший с собой одноклассник, которому все мнилось, что его заливают метафизическим цементом, вы, я...

– Я – нет, – поспешил возразить Петр Андреевич. - А если и да, то эту заразу я подхватил совсем недавно – от тебя.

– Так суемудрие, по-вашему, нечто инфекционное? – заулыбался Саша.

– Отчасти.

– Пусть так. Но я в суемудрии не вижу ничего плохого: чем бы дитя ни тешилось...

– А как же твой одноклассник? – напомнил Петр Андреевич. – Не оно ли довело его до самоубийства?

– Не оно! – твердо ответил Саша. – Он просто не совладал с...

– ...С гнетом обыденности! - усмехаясь, заключил Сашину фразу Петр Андреевич, зная ее наперед.

– Именно!

– Все это, опять же, суемудрие. Переливание из пустого порожнего.

Саша заметил:

– Но ваши рассусоливания о суемудрии – тоже суемудрие!

Петр Андреевич рассмеялся.

– Пожалуй, ты прав!

И они перешли на другую тему.

Саше, надо сказать, до крайности понравилось слово «суемудрие». Если не считать его обидным, то оно во многом, а то и полностью объясняло его натуру. С младых ногтей он только и делал, что суемудрствовал, и прежняя мечта стать гроссмейстером тоже произошла от суемудрия, а не от тщеславия или от детского взгляда на мир, и выводы о гнете бытия и семи витках мечтаний тоже следствие суемудрия; что ж, пускай!

Глава одиннадцатая. Яблоко познания для Антона

Ближе к ноябрю неожиданно установилась хорошая погода. Дожди перестали, светило солнце. Воздух прогрелся на невиданную для такой поры года температуру, о чем спешили сообщить населению синоптики. При этом тут же, чтобы население не слишком радовалось, предупреждали: это последние теплые деньки.

В такую чудесную погоду высидеть на лекциях было мучительно сложно, хотелось на улицу. Однако Саша Климов смиренно терпел: «Ведь человек и рутина – это как картина и рамка: мазня или шедевр, идиот или гений, а пока не окажешься втиснут, вставлен в прямоугольник предлагаемых тебе обстоятельств, завершения не получишь, не состоишься как часть общечеловеческого бытия. Иными словами: не так живи, как хочется. Если студент – так сиди и учись! Кисни в своей рутине, соответствуй ей». Однако же, если начистоту, не эта мысль держала его в аудитории, а предупреждение декана: не перестанешь прогуливать – вылетишь с факультета, «это уже на полном серьезе, молодой человек».

Через дорогу от университета располагался православный собор. Нельзя было не признать красоты и величия этого сооружения, золотые купола которого так и сверкали на солнце.

Скучая на лекциях, Саша любовался ими в широкие окна аудитории и щурился от сияния. Рядом с ним сидел иногда студент Антон Невзоров, старавшийся выглядеть мрачно и загадочно, для чего носил черные одежды и ни с кем не общался, а только молча скалил зубы в презрительной усмешке в ответ на любые вопросы. Саша не раз пробовал его разговорить, но все попытки пропадали втуне. Все же в один солнечный осенний день сосед по парте завел беседу сам.

– Хотел бы я взорвать эти купола! – сказал он шепотом, чтобы не услышал распинающийся у доски преподаватель основ языкознания.

Саша удивился – и голосу Антона, чуть ли не впервые услышанному, и его желанию.

– Зачем? – спросил Саша. – Что они тебе сделали плохого?

– Нет ничего омерзительнее религии! – яростно прошептал Антон. – Она всегда была против свободной мысли!

– Ну да, – кивнул Саша. – Опиум для народа!

– Бог! – Антон вложил в это слово максимум ненависти. – Люди думают, что это добрый бородатый старикашка на облаке, который приходит на помощь, только помолись. Черта с два! Он враг знаний, косный мракобес, сующий всюду свой длинный старческий нос. – Антон напомнил Саше легенду о яблоке познания, съеденном в Эдемском саду. Если б все шло по воле божьей и Ева с Адамом не вкусили сего запретного плода, то и не было бы человечества, так бы и бродила эта одинокая парочка по райским кущам, не зная, как дети делаются. Спасибо змею-искусителю!

– По-твоему, дьявол – всемирный благодетель! – пошутил Саша.

Антон принял эту фразу с благодарностью и всерьез.

– Да! – обрадованно сказал он. – Именно так! Именно сатана всегда был на стороне прогресса, на стороне великих личностей, показывавших человеческому роду путь вперед, – Прометея, Галилея, Фарадея (прости за рифму). Сатана был за них – за тех, кто дарил миру благодатный огонь правды и знаний, освещавший тьму религиозной ночи.

Столько пафоса от Антона Саша не ожидал, а потому не смог сдержать улыбки. Это не укрылось от глаз собеседника.

– Чего ты ржешь? – все так же шепча вознегодовал он. – Я о важных вещах говорю, между прочим.

– Извини. Продолжай.

И Антон продолжил. С жаром рассказывал он о добрых делах дьявола, сквозь века несшего людям свет истины («Люцифер – это же, если ты не в курсе, и значит «Несущий свет»). С горечью говорил о гонениях, коим подвергали отцы церкви мудрых почитателей Люцифера, – об охоте на ведьм, «святой» инквизиции, самосудах над сатанистами.

– Но честных – прежде всего перед собой честных – людей это не останавливало. Борьба во имя правды о мире и во имя темного властелина идет и в наши дни.

– С этого места поподробнее, – попросил Саша.

– Взять хотя бы Норвегию. Слышал, что там творилось несколько лет назад?

– Нет.

– Да ты вообще блэк-метал слушаешь?

– Нет, а что это?

Антон подивился Сашиному невежеству и поведал, что в тяжелой рок-музыке есть такое направление – black metal, по-русски «черный металл». В искусствоведческие дебри залезать не стал, коснулся идеологии стиля. Его зачинатели, мол, – удивительные ребята, чуждые всякого рода коммерции и далекие от чистогана. Деньги и слава их не интересуют, им подавай только войну с христианством под знаменами князя тьмы.

Саша слушал, прикрыв рот рукой: прятал улыбку, чтобы Антон не обиделся. А тот увлеченно втолковывал: норвежские парни воюют с Богом не на словах. числятся за ними и большие дела. Молодые люди сожгли кучу церквей деревянной постройки, убили с десяток гомосексуалистов, не погнушались учинить расправу над бывшими единомышленниками, попытавшимися с пути к истине свернуть на рельсы наживы на творчестве. В голосе Антона читалось явное восхищение этими черными скандинавскими воинами. Желая им, восхищением этим, поделиться, он предложил:

– Хочешь, зайдем после занятий ко мне на квартиру, послушаем?

От нечего делать Саша согласился, хотя ко всякой музыке был равнодушен, если не глух.

По дороге Антон говорил не переставая. Саша не перебивал, догадываясь, что это бесполезно, а только вяло прислушивался к его болтовне; с удивлением признавал он, что никогда раньше не видел сокурсника таким оживленным. Под воздействием этой живости пала тайна: по секрету Антон рассказал, что он не одинок в своих убеждениях, есть у него старшие друзья-единомышленники. Трое человек их, и они любезно приняли Антона четвертым в подпольное общество сатанистов «Черная роза». – Но ты об этом никому!

– Конечно! – заверил Саша. – Только ты объясни, почему такое название – «Черный тюльпан»?

– Никогда не задумывался. Просто красиво.

– А чем вы в своей «Розе» занимаетесь?

– Изучаем сатанинскую литературу. Слушаем музыку. Общаемся. Больше в принципе ничего. Еще я вот что хотел рассказать про блэк-метал...

(О том, что кроме этого они время от времени приносят в жертву Люциферу кошек, Антон умолчал, опасаясь, что это оттолкнет Сашу, в отношении коего у него имелись планы. Но об этом в свой срок.)

Чем дальше они шли, тем меньше Саше удавалось заставлять себя слушать Антоновы разглагольствования. Отвлекало тревожное ощущение, будто бы он двигается назад во времени, – возникает иногда такое, когда идешь по знакомой до боли дороге: дежа вю, кажется, называется. А дорога, по которой вел его Антон, была именно такой: Саша ходил по ней в университет и из университета еще совсем недавно – будучи жильцом у Татьяны Николаевны.

Сейчас они следовали по тем же улицам, сворачивали в те же переулки, и чувство возвращения в прошлое росло с каждым шагом. В конце концов Саша с неудовольствием узрел пятиэтажный дом, где раньше жил и откуда бежал от домогательств старухи-хозяйки. Но и этого было мало! Антон направился в тот самый подъезд – подъезд Татьяны Николаевны.

Саша застыл в растерянности.

– Слушай, – сказал он. – А ты на каком этаже живешь?

– На третьем.

Этаж совпадал.

– А в какой квартире?

– В тринадцатой.

И квартира совпадала! Значит, Антон снимал комнату у Татьяны Николаевны. Видеть ее Саша, естественно, совсем не хотел.

– Тринадцать – несчастливое число, – проговорил он. – Я, извини, не пойду.

Антон посмотрел на него с недоумением.

– Я думал, ты выше этого.

– Стало быть, ты ошибся. Я ниже этого. Я – домой.

Он попрощался и удалился.

Однако после того дня Антон и Саша не то чтобы сдружились, но общаться стали гораздо чаще. На лекциях почти всегда теперь садились рядом, и однокурсники считали их закадычными приятелями. И если Саша не принимал нового знакомца всерьез, считая его богоборчество пустой затеей (нелепо воевать с тем, кого нет), то Антон, напротив, взирал на Сашу с уважением, отдавая должное его неповторимому взгляду на вещи.

Будто в награду за это Саша скупо, но делился мыслями о жизнеустройстве с ним; ушей Петра Андреевича, чтобы излить в них суемудрие, подчас не хватало. Антон же не только вещал о том, чем дышит дух, но и охотно докладывал, чем живет тело. Его дух и его тело.

Благодаря такой болтливости открылись поразительные обстоятельства быта и бытия Антона. А именно – его отношений с Татьяной Николаевной. На лекции по фольклористике доверительным шепотом сообщил Антон о своей близости с ней, «ну, ты понимаешь, о чем я». Саша кивнул, а про себя, не подавая виду, восхитился целеустремленностью сладострастной старушки: все-таки она добилась своего и заполучила в постель юношу.

А потом Саша пришел в смятение. Не по причине зависти к Антону, конечно, просто услышанная новость никак не вписывалась в его теорию семи витков. Ведь что же получается? Ежели сбылась мечта Татьяны Николаевны о связи с молодым человеком, то на шестом витке спираль ее жизни превратилась в круг. А жизнь не может иметь форму круга, поскольку круг по сути своей безжизнен, потому что обладает свойством законченности.

Нет-нет, не должна была мечта сбыться; Саша запаниковал; сбывается только то, чего человек на самом деле не особо хочет. Так что тут все ясно, – пришла наконец спасительная мысль. Татьяна Николаевна грезила не о юноше отвлеченно – в общем, – а конкретно о нем – Саше. Антон же для нее всего-навсего стал его заменителем. «Эрзацем моего образа», – определил Саша. И определение это было рождено отнюдь не излишним самомнением, а верой в безошибочность собственной теории. Отсюда и подтасовка – не фактов, а восприятия их.

– Как это произошло в первый раз? – спросил он у Антона.

– Неожиданно, – признался тот. – Ни о чем таком я и не думал. Никаких поползновений у меня не было, да и она не выказывала ничего такого. А тут вдруг вошла в комнату ко мне совершенно нагая и готовая на все. Ну, это все и случилось...

– Было темно?

– Смеркалось.

– Я так и думал.

– Что ты думал?

– Я говорю, ты молодец, не упустил своего.

– А как упустишь, если оно само плывет в руки?

Саша помолчал, затем сказал:

– Но ведь она, извини, далеко не первой свежести... То есть я, конечно, ее не видел, но так полагаю, во всяком случае. Тебя это не смущает?

– Да нет, – пожал Антон плечами. – Мне с моими исканиями, моим служением истине – (Саша незаметно усмехнулся) – на такие пустяки, как выбор объекта для удовлетворения мужских потребностей, размениваться времени нет. Подвернулась женщина – и ладно, а на недостатки можно и закрыть глаза.

– Тем более в неверном свете сумерек, – произнес Саша задумчиво.

Антон закивал.

Между прочим, нет никакой иронии судьбы или мистического совпадения в том, что именно Антон стал новым жильцом Татьяны Николаевны взамен Саши. Просто, когда Саша съехал, она пошла в университет и оставила на вахте объявление о сдаче комнаты для мальчика, а Антон как раз искал жилье: прежние хозяева его попросили вон, музыка его им не понравилась.

Глава двенадцатая. Учебник латыни

Не одна Татьяна Николаевна была не прочь впасть в безумие страсти. Многие встречавшиеся в жизни Сашиной женщины пылали хотя бы каким, но желанием любви. (Именно желанием, а не любовью – та редко давалась, все время ускользала, как юркая рыбешка.) Нет, не сам Саша, разумеется, вызывал в них такую горячку, хотя они и находили его вполне привлекательным, а сама природа, но иногда щедроты женского естества, как лепестки роз, благостно и ласково осыпали его. И он с радостью, по-мужски их принимал, эти лепестки.

Развивая тему флористики, нельзя не заметить, что филфаковский (звучит почти как фиалковый) цветник изобиловал прелестными растениями. Отдельные девицы казались чудо как хороши. А особенно Саше глянулась красавица Людмила с фамилией под стать внешности – Красавина. Словно гейневская Лорелея, была она златокудра и в одежде предпочитала белый цвет. Ноги ее, стоит признать, не выдерживали сравнения с великолепными ногами Эльвиры Николаевны, но тоже заслуживали восхищения. Как и другие части тела – мир творил Людмилу с нежностью.

Увы! – бутон сей оставался для Саши закрыт. Ее красота равнялась ее целомудрию: никак не понюхать цветка, не говоря уж о том, чтобы сорвать. В ответ на все его – не слишком, правда, настойчивые – попытки завязать с Людой близкое знакомство она лишь опускала глаза и молчала. (Так же реагировала она и на вопросы преподавателей на коллоквиумах и семинарах; из этого Саша сделал вывод, что пока Люда не готова явить себя человечеству – то ли из гордости, то ли из скромности, то ли из благих побуждений: чтобы не стать яблоком раздора, – он помнил этот миф о Елене Прекрасной и ошибочно полагал, что и Люда помнит. На деле же она была сколь восхитительна, столь же и невежественна: ни мифов, ни истины знать не хотела, словно нутром чуя, что лишние знания до добра не доведут.)

Саше приходилось довольствоваться созерцанием Людиной красоты на отдаленном расстоянии. Она садилась на занятиях на первый ряд, Саша – на последний. От звонка до звонка, предаваясь светлой печали, взирал он на ее затылок. Иногда, когда она смотрела в окно, его взгляду становился доступен и ее миленький курносый профиль. В погожие дни солнце живописно путалось в Людиной прическе. «Мое сердце тоже запуталось в ее золотых волосах», – приходило порой в голову Саше, но тут же он гнал прочь от себя такую метафору: если представить эту картину анатомически, то выглядела она отталкивающе.

А вот отмахнуться от тоски по Люде Саше не удавалось. К счастью, на выручку пришла изворотливость ума, объявившего тоску оную всего лишь частью и следствием тоски по красоте в общем. Женской красоте, естественно. Говоря иначе, Саша обратил взор на других сокурсниц. И как-то незаметно и будто бы даже невзначай вышло так, что в его постели за остаток осени побывали две однокашницы – пышногрудая Аня и восточная дева Айшат. Способствовало Сашиным победам то, что жил он в квартире один: хозяин подался зачем-то в Москву, чем весьма осчастливил квартиранта.

Людин же образ если и мелькал в мыслях и чувствах, то на заднем плане, при этом необъяснимо олицетворяя собой пресловутый гнет бытия. Но с этим гнетом Саша давно уж свыкся.

С приходом зимы все изменилось. Под сенью беззаботных девушек становилось все менее уютно; потом они наконец прознали про Сашину двойную игру и прекратили, оскорбленные своею неединственностью, отношения с ним. «Ну и ладно! – утешал он себя. – Давно было понятно, что это неправильно: и обманывать, и обманываться самому. Не это мне нужно».

Незамедлительно встал вопрос: так а что тогда нужно? Ответ оказался мучительно прост: Люда! Ведь ежели всякая дума о ней тождественна думе о давлении жизни, то это, пожалуй, и есть безответная любовь!

На этом месте Саша всегда крепко задумывался, спотыкался в рассуждениях. При обретении этой самой любовью статуса взаимной, то есть при смене знака минус на плюс – сменит ли знаки пресс бытия, тем самым даровав избавление от себя и следовательно счастье? Или так и останется тяжесть? Решить эту задачу умозрительно не представлялось возможным, требовался вывод, так сказать, практический.

И он был сделан, в чем помог… учебник латинского языка.

Ближе к сессии над первокурсниками нависла черным крылом необходимость готовиться к зачету по латыни. Учебников же на всех не хватало: фонды университетской библиотеки были скудны. Бедные студенты оказались вынуждены одалживать книги друг у друга, делать ксерокопии избранных странниц, собираться вместе. Звезды Саше улыбались: он попал – сказано, счастливец! – в число тех, кому в начале учебы достался латинский. Благодаря этому он выучил множество древнеримских афоризмов и – сблизился с Людой, учебника не имевшей, и вот как это было.

До последнего Люда медлила с подготовкой к зачету, откладывала на потом, а накануне дня икс ахнула. Сдавать надо было женщине, а посему девичьи чары посодействовать Люде не могли. Она запаниковала, начала запоздало суетиться, просить у подруг учебник. Но те, не будучи дурами, вежливо отказывали. Саша, точно паук, следил, как Люда вязнет в паутине неизбежности, и тихонько торжествовал: вот он, шанс! Когда Люда оставила последнюю надежду разделаться завтра с зачетом, он, с достоинством и напускной невозмутимостью спасителя, подошел к ней после лекций.

– У меня есть то, что тебе нужно, – сказал он.

– Сомневаюсь, – ответила она, поправляя прическу.

– А ты не сомневайся. – Саша достал из-за пазухи заветную латынь, Людины глаза загорелись. – Если хочешь, можем вместе позаниматься сегодня.

Деваться Люде было некуда, и она согласилась. Саша объяснил ей, где живет, и сказал, что вечером ждет.

Сперва они и в самом деле занимались, зубрили латинскую грамматику и лексику. А потом сработало Сашино обаяние, помноженное на Людино чувство благодарности, и утро они встретили под одним одеялом, в сплетенье тел.

С горем пополам зачет был сдан, а юноша и девушка с головой ушли в пучину страсти, все свое время предпочитая проводить на любовном ложе. «Желаемое стало действительным, – думал Саша. – Но перестало ли давить на меня? – Прислушивался к себе, вынужденно признавал: – Нет. – Но тотчас добавлял: – Хотя давление все же ослабло». И, до краев полный нежности и признательности, он целовал и миловал Люду. В уме отчего-то проносились латинские фразы: «Per aspera ad astra», «Fortuna caeca est», «Sapienti sat».

Глава тринадцатая. Ромашка: люблю – не люблю

Новый год Саша встретил с Людой. Расчувствовавшись от шампанского, он с пылом и в ярких красках рассказал ей, как сильно он хотел бы провести с нею весь год, «дальше загадывать не будем». Люда была сторонницей непротивления ни добру, ни злу, потому что очень сложно отличить одно от другого, и исходя из этого речь Сашину под бой курантов восприняла милостиво, его желание быть вместе поддержала, поправляя по привычке роскошные свои волосы: «Я тоже этого хочу». Хотела ли на самом деле – не знала: не задумывалась, не имея такого свойства.

Люда почти каждую ночь ночевала у Саши, в университете они тоже были не разлей вода, сидели за партой, прижавшись друг к дружке боками. С Антоном Саша забывал общаться и даже здороваться, и в том росла обида за преданное товарищество. Саша, словно прозревая на время, замечал это и испытывал чувство неловкости, однако было оно мимолетным. Антон же, дабы вернуть Сашу в лоно дружбы (так по крайней мере объяснял себе это Саша), много раз предлагал ему побывать на их с единомышленниками черной мессе, а то и вступить в их «Черную розу». И с каждым разом в его глазах было все больше мольбы. Саше было бы, конечно, любопытно увидеть настоящий сатанинский ритуал, но – тогда бы пропал вечер, который можно провести с Людой, а он дорожил каждой минутой с ней.

И все же тяга к самокопанию в Саше не иссякала. Он все силился разобрать по полочкам то, что происходило в душе его. Однажды он, проводив Люду домой, сел за стол и принялся писать.

«Как сквозь призму, – написал Саша и тут же добавил: – Как сквозь плохую призму – замутневшую, размытую, искажающую до неузнаваемости... Именно так видятся человеку все вещи, когда (и если) он влюблен. – Саша погрыз ручку. Нет, зачем здесь все вещи, ведь речь лишь об объекте любви. Последнюю фразу не мешкая зачеркнуть! Вместо нее вставить: – Именно так видится человеку объект любви и все вещи, – не обошлось все же без «всех вещей», – имеющие к нему (объекту) отношение или хотя бы касательство. – Так сойдет. Теперь можно следовать дальше: – Все отрицательные качества объекта – для удобства и применительно к моему частному случаю будем называть его девушкой. – Дурацкое, корявое сочетание – «называть его девушкой», но так и быть, пускай: это же записи для личного. так сказать, пользования. Так вот: – Все отрицательные качества девушки либо исчезают, тонут в мути пресловутой умозрительной – или даже чувствозрительной – призмы, либо на выходе из нее предстают в виде качеств если не положительных, то хотя бы носящих оттенок умилительно-комичный. – Саша перечитал написанное, оно ему не понравилось, однако он продолжал: – Ну вот пример: скупой рыцарь. Если бы у него имелась любящая дама, был бы он для нее скрягой с черствым сухарем вместо сердца, коим он, собственно, и являлся? Да нет же! Любящая умилялась бы его скупости, считала б ее маленькой забавной странностью натуры. возможно даже, что придумала бы для своего милого какое-нибудь шутливое прозвище: «жадинка мой», скажем. – Нет, лучше не «мой», а «моя». Так теплее как-то: «жадинка моя»: «Ну что ты, жадинка моя! Опять над златом чахнешь? Может, поел бы чего? Разогреть говядины? - Саша пожал плечами, недоумевая, с чего он вдруг вспомнил скупого рыцаря и при чем здесь говядина. Ну да ладно, вернемся к своим мыслям. На чем мы остановились? Ах да! На говядине, которая здесь ни при чем. Хотя почему же ни при чем? Продукт питания послужил мостиком, переброшенным от скупого рыцаря к другому примеру: – Или представим женщину-обжору, Гаргантюа в юбке. И представим же, что к ней пылает неземной страстью некий тощий – непременно тощий – юноша. Претило бы ему отвратительное свойство возлюбленной жрать всегда и все подряд? Ни в коем разе! Эта черта характера, наоборот, казалась бы ему привлекательной, будоражила бы и пробуждала сильнейшие чувства. А складки жира на теле любимой для юноши были бы самым прекрасным, что есть на земле, – и на вид и на ощупь. – Саша задумался. Довольно, пожалуй, примеров. Пора перейти к себе. – Но довольно примеров. Перейду к себе, а точнее – к главному вопросу, ради ответа на который я все это настрочил: люблю ли я Люду. Все очень просто. Если люблю, то сквозь призму смотрю на нее, на ее недостатки; если нет – то нет. – Саша встал из-за стола, начал бродить из угла в угол. А какие у Люды недостатки? Ну, ноги похуже, чем у Эльвиры Ивановны – это раз, но с этим можно смириться, ежели не обращаться постоянно к образу преподавательницы, запечатленному на сердце. Ну, привычка в беседах восклицать: «Да ладно!» – это когда Люда удивлена услышанным или собирается возразить; однако и сие возможно принять как данность, полагающуюся в нагрузку к любимой девушке. Но как... Саша остановился посреди комнаты. Но как принять непроходимую Людину глупость и невежественность. Как закрыть глаза на ее извечное самолюбование и манеру ежеминутно приводить в порядок волосы, и без того идеальные? Саша зашагал вновь. «Вот, и к идеальному ухитряюсь придираться», – признал он. И причиной тому вряд ли служило присущее ему, как человеку разумному, критическое отношение к действительности. Нет, тут корень в другом, полагал Саша. А именно – в простом факте, очевидность коего встала перед ним во весь свой огромный рост (и как он раньше не замечал). И факт следующий – не любит он Люду! Иначе бы его не раздражали эти ее «да ладно» вкупе с причесываниями. Не говоря уж о Людином необоримом желании знать о мире как можно меньше. Саша было пытался для себя желание оное пусть не оправдать, так объяснить: мол, познать – не значит понять, скорее наоборот: познать – значит не понять: чем больше знаний, тем меньше понимания – общеизвестный парадокс, подмеченный еще древними мыслителями. Но такое объяснение выглядело словно фиговый листок: всю наготу прикрыть нельзя, а только самый срам, чтоб не так стыдно разгуливать. Да и ненадежная это одежда, при любом дуновении ветра слетает, будто и не было.

Саша подсел к столу, перечеркнул крест-накрест все, что до того написал, а ниже зачеркнутого вывел: «Не люблю». И три восклицательных знака. Потом скомкал листок и отправил его в мусорную корзину.

Глава четырнадцатая. В ожидании вечности

Удивительно: никто не знает дороги в вечность, но каждый, когда наступает срок, в нее уходит. Приближается к ней, приближается с годами, пока в старости не окажется сначала на пороге ее, а с последним вздохом – непосредственно в ней. Однако скорее нет, не ты движешься к вечности, а она к тебе – медленно, неспешно так, но неотвратимо подплывает; как ни пытайся от нее убежать, все равно поглотит. Петру

Андреевичу она представлялась чем-то наподобие черной дыры, где, рано или поздно, пропадает все живое. Не хотелось ему туда, ах как не хотелось, но он сознавал, что скоро и он умрет: возраст уже как-никак, да и здоровье не то, язва эта треклятая. И он был по сути готов покинуть этот мир – в любую минуту покинуть и раствориться за гранью времени и пространства. В вечности…

Возможность загробной жизни или, положим, переселения душ Петр Андреевич, как здравомыслящий человек, отрицал. И был крайне удручен тем, что со смертью перестанет чувствовать и мыслить. Нет, что чувств не будет – это даже хорошо, ибо что он еще чувствует, кроме боли от язвы и от одиночества, – ничего! А вот мыслить… С этой счастливой способностью Петру Андреевичу расставаться было жаль. Ведь вместе с нею придется распрощаться и – с шахматами. Как же было бы здорово зависнуть в вечности, как в космосе, без эмоций и страданий, и бесконечно играть в уме с самим собой партию за партией, но не бывать тому. И Петр Андреевич тяжко вздыхал всякий раз, как думал об этом.

От трудного ожидания вечности отвлекало общение с Сашей, – тот большинство длинных зимних вечеров проводил с девушкой, хотя и не любимой, по его же словам, зато красивой, из плоти и крови; однако и старика не забывал навещать, – это когда девушка общалась с подружками. Петру Андреевичу полюбились долгие беседы с юношей за чашкой чая или шахматной доской. Суемудрствуя, обсуждали всевозможные отвлеченные темы: смысл, предопределение, судьба, жизнь как спираль несбыточных мечтаний – тут старик не мог согласиться с этой мутной Сашиной теорией.

В разговорах этих Петр Андреевич обнаруживал у себя в голове кучу мыслей и суждений, о которых, дожив до почтенных годов, и не подозревал, к стыду своему, прежде (чего стоят хотя бы неожиданные для него самого размышления о моментах счастья). Дремали они в нем неоформленные, этакие недоделанные зародыши, не способные выбраться из-под спуда постоянных дум о шахматах, занятий шахматами. За их пробуждение старик был Саше благодарен – и одновременно испытывал досаду: мысли тоже не заберешь в вечность. В такие минуты досады он обычно умолкал и смотрел куда-то – то ли вглубь, то ли поверх вещей.

Саша помалкивал вместе с ним, проникаясь жалостью к этому больному старому человеку, у которого в жизни были и есть только тридцать две фигуры и шестьдесят четыре поля. А больше – ничего и никого. «А ладьи и пешки стакан воды перед смертью не подадут!» – думалось Саше.

Но, как выяснилось, близкие люди у Петра Андреевича все же имелись. В один из вечеров, когда они с Сашей увлеклись игрой блиц, в дверь позвонили. Петр Андреевич вышел открыть, вернулся в комнату в сопровождении молодой особы женского пола. Было ей где-то под или за тридцать, большие голубые глаза ее смотрели на мир с настороженностью, будто тот только и делал, что обманывал ее.

– Это моя племянница Аня, – представил Петр Андреевич. – А это мой друг Александр.

– Очень приятно, – улыбнулся Саша.

Аня кивнула; настороженности в ее взгляде прибавилось.

Она молча пошла на кухню, Петр Андреевич тут же последовал за ней. Дверь за ними закрылась, и о чем они говорили, Саша не слышал. А потом Аня удалилась прочь из квартиры.

– Почему она такая? – спросил Саша у Петра Андреевича.

– Какая такая? – не понял тот.

– Ну, подозрительная, что ли… Вернее – подозревающая…

– А! Так ее муж недавно бросил. И теперь она все время ждет, что жизнь подкинет очередную подлость.

Сашино предположение, таким образом, оказалось верным.

– Тогда ясно. Однако же мы не доиграли! – И Саша опять подсел к доске.

Петр Андреевич поморщил лоб.

– Ты знаешь, у меня голова что-то разболелась.

Саша посмотрел на старика, догадался, что дело не в голове: у Петра Андреевича после визита племянницы по какой-то причине испортилось настроение. Юноша раскланялся.

На следующий вечер Аня вновь навестила дядю. Она была весьма не рада увидеть Сашу. Ее большие глаза буравили его, а внутри нее заметно копилось и зрело раздражение. Оно не могло не прорваться наружу; Аня, уже его не сдерживая, обратилась к Саше:

– Молодой человек! Что-то вы зачастили к дяде Пете! Какая у вас цель?

Саша недоумевал.

– Как какая? Пообщаться просто, в шахматы поиграть. – В подтверждение своих слов он взял в руку черного ферзя, будто бы призывая его в свидетели, раз уж Петр Андреевич не желает выступить таковым: старик отвернулся к окну и, прижавшись длинным носом к стеклу, высматривал что-то в темноте, словно силился разглядеть в близлежащем сугробе моменты счастья.

– Сомневаюсь я в этом, – наступала Аня. – По-моему, у вас одно на уме – втереться в доверие к наивному дедушке, чтобы он переписал на вас квартиру!

Саша был потрясен нелепостью такого обвинения и не находил, что сказать в ответ. Аня же пребывала во власти гнева.

– Как же это низко, молодой человек! Как низко и как свойственно для нынешних времен! Но вашему замыслу не суждено сбыться, коварный вы и низкий! Я не допущу этого! – Она повернулась к Петру Андреевичу. – Ну, а ты что, дядя? В наше время даже мужьям и женам верить нельзя, а ты впустил в свой дом и в свою жизнь какого-то проходимца! Ведь у него даже на лице написано, что ему надо от тебя.

Первоначальное удивление и непонимание происходящего сменилось в Саше обидой и злостью.

– Что вы вообще такое говорите? – сумел он наконец разбавить собственной репликой Анину тираду. – Какая вообще квартира? Петр Андреевич, скажите вы ей!

Тот как будто не слышал, задумчиво рисовал пальцем на стекле невидимые узоры, сочтя за благо не вмешиваться. Это больно задело Сашу, он вспыхнул, бросил:

– Да ну вас! – и направился к выходу. Проводил его только Анин выкрик:

– Надеемся тебя больше не увидеть!

И не увидели. В пух и прах оскорбленный возведенной на него напраслиной, Саша перестал ходить к Петру Андреевичу. Тщетно тот ждал его, представляя, как при встрече попросит прощения за резкость племянницы и свое малодушие; Саша, конечно, простит и их дружба возобновится. Тщетно. И снова пришлось старику дожидаться вечности в одиночестве. (Прибрала она его к рукам через два года, когда Саша учился на третьем курсе. На втором он однажды на улице узнал со спины высокую прямую фигуру Петра Андреевича и не замедлил прейти на другую сторону; на душе в ту секунду было скверно.)

Глава пятнадцатая. Двадцать восемь ножевых ранений

«Ох, Вселенная! Сколько в тебе всякой скверны, зла и несправедливости! Если б не твоя безразмерность, иногда именуемая бесконечностью, ты бы уже от всего этого задохнулась. Ходят, правда, слухи, что ты час от часу сужаешься, но, если даже эти слухи подтвердятся, злу места в тебе хватит на миллионы лет».

Так примерно Саша Климов обратился в мыслях к миру, когда его штаны, по пути на учебу, забрызгала грязью – порождением новой весны – проезжавшая мимо машина. Сквозь досаду на это житейское обстоятельство пробивалась в нем и некоторая гордость за собственный склад ума: не чертыхнулся, не пустил вдогонку автомобилю пару нецензурных выражений, а использовал этот тривиальный, казалось бы, случай как повод для серьезных обобщений и глубоких измышлений. Ай да голова! А может (Саша замедлил шаг), может, тут и нечем хвалиться, потому как все это похоже на нарочитую отстраненность от обыкновенной, живой жизни, очередную – наряду с шахматами, чтением, графоманством – попытку спрятаться от нее. Да, именно спрятаться – в мертвом лесу философствований, в непролазной чаще суемудрия. Право, Саша и не знал, как оно все есть в действительности.

Войдя в университетскую аудиторию, он подивился царившей там атмосфере. Она была гнетущей, соученики ходили с унылыми лицами и как будто пришибленные. «Что-то произошло, – сразу догадался Саша. – А ведь пары еще и не начинались…»

Поделилась с ним жуткой новостью Люда.

– Антона – убили, – произнесла она; голос ее дрожал.

Сердце и разум отказывались поверить в истинность известия. Саша переспросил:

– Что-что?!

– Я говорю: Антона убили! – повторила Люда. – Однокурсника нашего, Невзорова, ты еще одно время рядом с ним на лекциях сидел.

«Ну, и это вселенная в себя вберет и не подавится», – мелькнуло в голове у Саши, он ужаснулся тому, что суемудрствует в такой момент. Все-таки одно дело, когда тебя окатили грязью, и другое – чья-либо смерть.

– Как это случилось? – спросил Саша.

Люда рассказала.

Городской парк располагается на огромной площади, и есть там такие глухие, заповедные места, куда нога человека ступала исключительно редко: так густо растут деревья, к тому же ходят легенды, будто там обитают волки, успевающие за год растерзать нескольких неосторожных посетителей парка, которые забрели слишком далеко. На одной такой нехоженой тропе вчера вечером и нашли тело Антона. Пожилой мужчина выгуливал собаку, животное что-то учуяло и ринулось в чащу деревьев, хозяину пришлось последовать за питомцем. В итоге собака привела человека к трупу другого человека.

– Это, как ты понял, был Антон, – сказала Люда.

– Как же не понять, – сказал Саша.

В том, что их сокурсник был именно убит, продолжала Люда, не было никаких сомнений. Какие уж тут сомнения, когда повсюду вокруг кровь, а на теле Антона, как подсчитали прибывшие на место криминалисты, имелось двадцать восемь ножевых ранений, одно из них, собственно, и оказалось смертельным.

Главная версия – это ритуальное убийство. Близ трупа обнаружили начертанную на земле красной краской пентаграмму, разбросанные огарки свечей, выкрашенных в черный цвет.

– Яснее ясного: это дело рук сатанистов, – промолвила Люда, – бывших дружков Антона.

– Почему бывших? – удивился Саша. – Разве он уже не вращался в их кругах?

– Как, разве ты не знал? – удивилась в свою очередь девушка. – А еще товарищ! Антон порвал с их темной компанией, он сам об этом говорил: верующая бабулька, та, у которой он комнату снимал, наставила его на путь истинный, повернула лицом к Богу.

– Да он же врал! – воскликнул Саша, все посмотрели на него, и он понизил голос до шепота: – Он врал. Он все время зазывал меня на дьявольскую сходку, или шабаш, или как там оно у них называется. Уговаривал вступить в это их общество – «Черную розу". Последний раз – буквально дня три назад.

– Три дня назад уговаривал, а два дня назад обратился в веру. Разве так не может быть?

– Сомнительно.

Люда собиралась поспорить, напомнить, что индивидуума может и внезапно озарить и просветить, однако тут прозвенел звонок, в аудиторию вплыла грузная преподавательница литературоведения, по строгости характера не терпевшая никаких разговоров на лекциях, и Люда ничего не произнесла.

После занятий Саша надумал вдруг нанести визит Татьяне Николаевне – расспросить, действительно ли Антон ни с того ни с сего стал истым православным. Если так, то и жизни, не стерпев предательства, его лишили из-за этого.

Татьяна Николаевна никак не ожидала увидеть Сашу, когда на стук отворила дверь. Впрочем, изумления в ней не было, все поглотила скорбь. Саше, правда, показалось, что на какое-то мгновение мелькнуло на лице старухи чувство неловкости, вызванное проснувшимся воспоминанием о неудачной попытке его соблазнить, но это, пожалуй, только показалось: скорбь все поглотила.

– Чего тебе нужно? – спросила Татьяна Николаевна.

– Поговорить. Об Антоне. Я знаю – он откровенничал, – что он был близкий вам человек. Знаю, вы очень сильно переживаете.

– Проходи.

Бывшая Сашина хозяйка и несостоявшаяся любовница поведала, что к ней уже являлись из правоохранительных органов, обо всем расспрашивали и она подробно отвечала на все вопросы: тихий, скромный мальчик, не пил, не наркоманил, друзья к нему не ходили. Была ли у него девушка? Здесь Татьяна Николаевна один-единственный раз покривила душой: нет, мол, никаких отношений с женщинами у него не наблюдалось.

– Ну, не скажу же я, что я его девушка, – объяснила она Саше. – Срам на старости лет: перед Богом не стыдно, он все понимает, а вот перед людьми стыдно.

– А его духовной жизнью интересовались?

– Кто интересовался?

– Ну, сыщики.

– Духовной жизнью? Что ты имеешь в виду? – Горе сделало Татьяну Николаевну непонятливой. – А! Ты о его этих взглядах дьяволопоклоннических! Спрашивали. Но я даже не могла уразуметь, о чем речь, пока не пояснили. Я не знала, что он сатанист. Я никогда толком не разговаривала с ним на темы веры и совести, как с тобой. Помнишь наши споры?

Саша кивнул.

– Ах. Если б я знала! Может, мне удалось бы его спасти. А?

– Вряд ли. Не корите себя: вы ничего не смогли бы сделать, – поспешил он успокоить Татьяну Николаевну. – Антон сам выбрал свою дорогу и не свернул бы с нее.

– Наверно, это господь его наказал, – поджав губы, предположила Татьяна Николаевна. Потом она не сдержалась, зарыдала и принялась сокрушаться сквозь слезы: – Нет, я могла, могла его спасти! Ты представляешь, накануне гибели он приглашал меня прогуляться с ним в парк. Я, понятно, отказалась: мы же не обычные влюбленные, что целуются на скамейках и гуляют, обнявшись, по аллеям, нам нужно скрываться. Боже, что я говорю! Не нужно, а было нужно! Ах, Антон! Если бы я наплевала на свои предубеждения и пошла бы с тобой! Ты был бы сейчас жив и невредим!

Ее рыданья были горьки как самая горькая горечь. Саша пытался ее утешать, совал ей кружку с водой, но она лишь отмахивалась и прятала лицо в морщинистых ладонях. Саша понял, что больше ему здесь делать нечего, и, не прощаясь, вышел.

На лестничной клетке он застыл в раздумьях. Антон зазывал его на встречу с друзьями-сатанистами, потом еще силился вытянуть в парк Татьяну Николаевну… Ну и подлец! Уж не жертву ли он искал для Люцифера? Вероятно, такое ему дали задание, он его не выполнил, и, чтобы не менять планов, в жертву принесли его самого.

Знала бы это Татьяна Николаевна! Да, не объединила ее с Сашей постель, так объединило то, что они счастливо избежали смерти от рук сатанистов, сами о том не подозревая.

Догадке своей Саша нашел подтверждение через некоторое время в городской газете – кто-то из студентов принес ее в университет и пустил на лекциях по рядам. В ней была помещена статья о предварительных итогах следствия «по данному резонансному преступлению». Совершивших убийство «в парковой зоне» троих молодых людей «задержали по горячим следам». Все они «дали признательные показания». По словам парней, они творили зло во славу властелина тьмы: переворачивали кресты и рушили надгробия на кладбище, вешали кошек на деревьях. Этого показалось им мало, они ощутили в себе готовность перейти на новый уровень зла, «для чего требовалась человеческая кровь». Найти подходящего «агнца для заклания» поручили четвертому, самому юному участнику «Черной розы» (так сатанисты называли свое «неформальное объединение»). Это был Антон Н., учащийся первого курса филологического факультета. Но он с поручением не справился, полагая, что и так сойдет, и агнцем назначили его, «о чем сговорились заранее». На очередной встрече в глубине парка Антона повалили наземь и «нанесли колющие и режущие ранения заблаговременно приготовленными кухонными ножами».

Заканчивалась статья традиционной фразой: «В интересах следствия имена подозреваемых не разглашаются».

Передав газету соседу по парте, Саша то ли вздохнул, то ли выдохнул. «Получается, я ходил по краю», – еще раз подумал он. И почувствовал небывалый прилив любви к жизни. И стало ясно: каким бы сильным ни было ее давление, гнет или что там еще, а жить всегда будет хотеться сильнее!

Глава шестнадцатая. Притча о недостижимости дома

Более никаких из ряда вон выходящих событий не происходило. Саша учился, проводил время с Людой – и ждал лета. Когда оно наконец наступило, он, сдав кое-как сессию и попрощавшись с Людой, отправился домой – на каникулы.

Автобус ехал в родной Сашин городок по гладкой дороге, рассекавшей такую же гладкую степь, а вместе с ней и все сущее на две части – левую да правую. Саша смотрел в окно; бескрайность просторов напоминала о ничтожных размерах человека и тщете земных дел человеческих. «Все сгинет и сгниет в этих просторах, и сами просторы сгинут в себе, – пришла Саше на ум обычная для всякого путешественника мысль, но он от нее отмахнулся: – Впрочем, лучше не надо об этом; лучше о не столь отдаленном будущем – о моей летней вакации».

Чем он займется на каникулах, сомнений у него не возникало. Писать – и ничего более! Раньше не до того было – то учеба, то Люда, – а теперь, изголодавшись, он примется за это дело весьма рьяно. В голове уже роилась туча замыслов и планов, бродили, путаясь в извилинах мозга, туманные образы полурожденных персонажей, прокручивались сюжеты, в которые они попадут, влекомые его фантазией и волей. Все виделось, правда, несколько смутно и беспорядочно, но Сашей владело трепетное предчувствие, что стоит только взяться за перо (то бишь за авторучку) – и возникнет такая гармония, что жизни будет мало, чтобы успеть ею насладиться.

Вскоре он очутился дома. Ни мамы, ни дяди Виктора не было: у обоих еще длился рабочий день. В квартире царила тишина, разбавляемая только мерным тиканьем настенных часов. Саша бросил взгляд на круглый циферблат: три пополудни. Значит, время есть. Он зашвырнул сумку, с которой приехал, в угол (она не понадобится до осени) и сел за свой старый письменный стол. Машинальным движением смахнул с него и без того отсутствовавшую пыль: мама никогда не забывала следить за чистотой.

– Вот я и на месте, – сказал Саша вслух и улыбнулся. – Вот я и на месте. – И не преминул сделать в памяти зарубку: использовать когда-нибудь тему возвращения домой!

А впрочем, зачем ждать этого когда-нибудь? Он положил перед собой бумагу и быстро набросал о том, как почтенный старец после долгих лет странствий вновь увидел родные пенаты и какая волна чувств и переживаний окатила его при этом, какие воспоминания о счастливых годах, проведенных здесь, подступили к горлу до сладости горьким комом… Поразмыслив, почесав в затылке ручкой, Саша дописал, что все это причудилось старцу во сне, а проснувшись, старец обнаружил себя там же, где и заснул, – в грязной съемной комнате в другом городе и даже в другой стране. В кармане у него ни гроша, в душе никакой надежды на хорошее. Получилась этакая притча о недостижимости дома, родины.

Но Саша ее не успел в этот раз довести до ума: пришли мама с дядей Витей. Елена тотчас кинулась целовать-обнимать сынулю, расспрашивать про экзамены, потчевать ужином, даже отправила Виктора в магазин за тортом – отметить приезд. Тот предложил было отметить не тортом, а чем-либо спиртным, но Елена посмотрела на него таким тяжелым взглядом, что он предпочел умолкнуть на полуслове: недавно был случай, когда он приполз с работы на рогах, поэтому дразнить гусей не следовало.

После ужина, весьма обильного и вкусного (дома даже еда вкуснее), Саша отправился к отцу. Даже удивительно, но чуть ли не впервые он застал и его нынешнюю пассию Полину. Пребывая в добром расположении духа, Саша составил о ней мнение как о вполне милой женщине и, испив чашку чая, обещал заходить почаще; отец и Полина были счастливы.

В кои-то веки навестил Саша и старшего брата. Однако же Василий ему не особо обрадовался: в гостях у него сидела девушка и Саша своим нежданным появлением срывал его амурные планы. Сообразив это, младший Климов поспешил удалиться; Вася был счастлив.

Зашел Саша к бывшему однокласснику Мише Дьяговцову, они потрепались о пустяках, о житье-бытье, решили сходить к ближайшему ларьку выпить пива. Одной, как уговаривались, бутылочкой не обошлось: домой Саша заявился после полуночи, когда Виктор и, главное, мама, ярая противница зеленого змия, спали; Саша был пьян и счастлив.

Улегшись в постели, он вдруг подумал: «Вот проснусь завтра, и окажется, что весь сегодняшний день мне приснился, а на деле я – старец в грязной комнате на другом конце света, без шансов вернуться домой: это было бы художественно оправдано. Да и вообще, если вникнуть, то у любого, кто покинул дом, нет шансов туда вернуться. Потому что дом – это наше прошлое. Точно! Это не столько место, сколько время – время, когда человеку было светло, хорошо и уютно. А время, как известно, необратимо».

Поутру пробудившись, Саша даже слегка расстроился, что он тот же и там же, а никакой не старик в чужом краю: притча не получила завершения.

Глава семнадцатая. Сашин роман

Притчи, пусть и такие, – это хорошо. И рассказы с новеллами и повестушками о вампирах – тоже хорошо. Но Сашина душа, мучимая графоманским зудом, требовала чего-то иного, большего. «Пора замахнуться и на психологический роман! – решил юноша. – Только тот, кто осилил сотворение романа, вправе считаться состоявшимся автором».

Но с чего начинать работу над такой сложной формой? Это рассказик можно сочинить за один присест и наобум лазаря, а тут, пожалуй, не обойтись без четкого плана. Проводив маму с дядей Витей из дому (очередной трудовой день!), Саша положил перед собой на стол чистый лист бумаги и вывел на нем крупно: «План».

Однако же дальше дело не пошло. Весь хоровод персонажей и сюжетов, что кружился в голове, пока Саша ехал в родной городок, весь сонм лиц и событий, готовый, казалось, высыпаться прямо на бумагу, только успевай ручкой водить, – все это куда-то запропастилось и оставило после себя изнуряющую пустоту. Это было странно и неприятно; Саша впал в уныние. Но до отчаяния не опустился – удержала стойкость духа, как он сам это расценил не без самодовольства.

Ему, к счастью и кстати, вспомнилась прописная истина: не знаешь о чем писать – пиши о себе, какая тема может быть благодатнее! Естественно, правду говорить да душу изливать ни к чему, а вот приврать, наврать и переврать – почему бы и нет? На этих трех китах-глаголах с одним корнем-черепахой и стоит литература, по Сашиному представлению.

Юноша потер руки. Вот и определились с главным героем романа. Им станет ровесник автора, и, как автор, будет он студентом филологического факультета. Да и зваться он будет, чего уж мудрствовать, тоже Сашей. А начнется все, конечно же, с его приезда накануне первого сентября к месту учебы. Как там у А. С. Пушкина в «Капитанской дочке»: «Я приближался к месту моего назначения». А у А. С. Климова будет: «До места я добрался без приключений» (повествование, кстати, будет вестись от первого лица – считается, что так легче раскрыть внутренний мир персонажа, даже если нет такой задачи).

Саша зачеркнул слово «План», написал: «До места я добрался без приключений», – и маховик творческого процесса был, таким образом, запущен. Строчка лилась за строчкой, словно песня, река иль струя из крана. Оживляя в памяти подробности своего первого дня в большом городе и пришивая их нитью воображения к образу героя, Саша-автор расписал, как Саша-персонаж устраивался на квартиру, знакомился и беседовал с хозяйкой, а потом гулял по улицам и скверам. Не забыл упомянуть и про дождь, полоскавший тогда.

К вечеру начальная глава была готова. Завершалась она так: «Саша засыпал, подгоняя время: скорее бы наступило утро». Ну, а что будет утром, еще только предстояло придумать.

И Саша-автор придумал. Сам не зная зачем да почему, он решил на другой день: пусть несостоявшаяся в жизни близость его и Татьяны Николаевны состоится хотя бы в романе; такой вот будет со стороны юноши жест доброй воли, акт сострадания к старости, если угодно, и ее маразматическим прихотям.

Он воссоздал картину того вечера, когда старуха пыталась его соблазнить. Не преминул, конечно, употребить запавшее в душу словосочетание «неверный свет сумерек»: якобы свет этот «не только скрадывал недостатки ее фигуры, но и придавал загадочности, красоты». С этой-то фразы события в повествовании стали развиваться не так, как оно было в действительности. Саша-персонаж не бежал от сомнительных прелестей Татьяны Николаевны (и ее имя автор поленился менять на вымышленное), мало того, они показались ему несомненными: «Я стиснул ее в объятиях, трепеща и сгорая от страсти». Легко представить, какое последовало продолжение. Саша представил – и живописал. Потом перечитал сцену и не без удовольствия отметил, что она удалась.

Все следующие дни, прихватывая и короткие летние ночи, Саша описывал, как отношения тезки-персонажа с квартирной хозяйкой из разряда сугубо телесных переходят в разряд возвышенных, при которых контакт тел лишь добавка к общению влюбленных душ: «Отдыхая после ласк, мы обычно разговаривали, чтобы познать друг друга не только на физическом уровне, но и на интеллектуальном. Я внимательно слушал и постигал, чем она живет, чем жила в прошлом. Естественно, было оно у нее богаче, нежели мое – куцее и незначительное, но и она ловила каждое мое слово. Мы были друг другу интересны. Не только как мужчина женщине и женщина мужчине, но и как человек человеку».

«Вроде бы неплохо, – оценил Саша написанное. – Однако чего-то не хватает». Вспомнив лекции толстухи по литературоведению, понял: не хватает конфликта. Точно, нужен любовный треугольник! – осенило его. И тут же следом пришло еще одно озарение. Муж! Пусть Татьяна Николаевна будет замужем! А супруг пусть будет пока в отлучке. Ну, скажем, в санатории здоровье поправляет. И вот-вот должен приехать. И влюбленные – стар да млад – с ужасом ждут этого момента, умоляя часы идти помедленнее, а то и вовсе замереть, но, разумеется, без толку: время течет неумолимо и даже как будто бы быстрее, чем обыкновенно, – назло им.

Но пока муж не появился, необходимо в нескольких словах дать его портрет, как делали классики. Да зачем далеко ходить и, опять же, мудрствовать лукаво! Мужа вполне можно срисовать с Петра Андреевича – и снова обойдясь без перемены имен. Стало быть, супруг Татьяны Николаевны – высокий носатый старик по имени Петр Андреевич с язвой в желудке и любовью к шахматам в сердце.

И вот этот старик на пороге своего дома, тихо (приехал ночью) отворяет дверь, разувается-раздевается, входит в спальню, а там...

«Стоп! – остановил Саша ход разогнавшихся мыслей. – Так роман мой сводится к пересказыванию анекдота: возвращается муж из командировки...» Нет-нет, Петр Андреевич заблаговременно предупредил Татьяну Николаевну о своем приезде, и любовники целомудренно спали в разных комнатах.

Понятное дело, у Петра Андреевича не возникло никаких подозрений насчет жены и нового квартиранта. Во-первых, такая разница в возрасте, а во-вторых, Петр Андреевич в одной из бесед с Сашей-персонажем обронил: «Я верю в святость брачных уз. И моя супруга разделяет мою позицию. За тридцать лет мы друг другу не изменяли и теперь уж, на старость глядя, точно не изменим».

"Я в эту секунду не мог не улыбнуться. Петр Андреевич заметил мою усмешку и спросил недовольно:

– Тебе это кажется смешным? Ну да, семейные устои у вашего поколения явно не в чести.

– Ну что вы! – возразил я. – Я не смеюсь, я радуюсь вашей лебединой верности, столь редкой в наши дни.

И он поверил! Поверил и закивал. А меня в это время так и подмывало расхохотаться и крикнуть ему в лицо: «Рогоносец!» Но я промолчал. Я умею молчать».

С появлением Петра Андреевича любовь юноши и старухи перешла с традиционного ночного на дневной режим. Тела их сплетались в объятьях при свете дня, когда Петр Андреевич уходил после обеда в близлежащий сквер поиграть в шахматы. В дождь он оставался дома и листал словари, и любовники проклинали разверзшиеся небеса. На их удачу осень выдалась на редкость солнечной, однако она не могла длиться вечно. Зимняя стужа стучалась в окно.

«– А зимой он играть не ходит, – сказала Таня. – Сидит как сыч безвылазно.

– Мы что-нибудь придумаем, милая моя, – заверил я ее. – А пока давай об этом не думать.

И мы не думали, опьяненные счастьем».

Увы, до зимы их счастью дожить было не суждено: «Наша постыдная любовь оказалась разоблачена». Если подробнее, Петр Андреевич однажды застал жену с юным возлюбленным на месте адюльтера. (И все-таки анекдот!) Отобедав, он пошел было в сквер, но, как ни странно, не обнаружил там ни одного шахматиста. Обескураженный, вернулся домой, где его ждал несравнимо больший удар: супруга в постели с квартирантом.

«– Твари вы подлые! – закричал Петр Андреевич и запустил в нас шахматной доской, что держал в руках».

Тут Саша замер на распутье. Куда полетит эта доска? В юношу, старуху или же благополучно пролетит мимо? Нет, мимо – это неинтересно, пожалуй. А что если, – Саша привстал со стула от воодушевления, – что если доска острым уголком угодит Татьяне Николаевне, допустим, в висок и – убьет ее. как это бывает иногда в книгах и фильмах и, говорят, даже в жизни? Вот это развязка в духе греческих трагедий!

И Сашина воля художника направила массивную деревянную доску точнехонько в голову Татьяне Николаевне. Та в этот миг пыталась спрятать наготу свою под одеяло, но не успела; запоздалый стыд в ней сменился бездной.

«– Она не дышит! Она не дышит! Нет! Нет! – зарыдал я, отказываясь в это верить.

Поняв, что натворил, к бездыханному телу Тани бросился Петр Андреевич и тоже зашелся в рыданиях...»

Объединенные общим горем, старик и отрок простили друг друга, ибо «в том, что случилось, виноваты все – и не виноват никто. Просто человек никак не поймет, что счастья он может достичь, только сделав ненароком несчастным кого-то рядом».

На этом предложении Саша поставил жирную точку. Дальнейшая судьба героев пусть остается открытой, а роман по сути закончен. Коротковат он, правда, получился, ну да ничего. Вряд ли его кто-либо прочитает, кроме автора да его знакомых. Кстати, название роману Саша дал неброское и уже где-то, насколько он помнил, встречавшееся – «Двое».

В тумане сочинительства, скрывшем от него действительность, Саша и не заметил, как лето подошло к концу. До отъезда он успел еще втиснуть в произведение несколько второстепенных персонажей – соседку-ровесницу Татьяны Николаевны по имени Нина Степановна, посвященную в любовную тайну, приятеля Петра Андреевича, захаживавшего к нему сгонять партейку-другую, друзей главного героя и неравнодушную к нему сокурсницу из параллельной группы. Также вставил пару глав с пространными рассуждениями Петра Андреевича о жизни (моменты счастья!), с воспоминаниями Татьяны Николаевны о безвозвратно ушедшей молодости. Для этого придумывать ничего не пришлось, оказалось достаточно выудить из памяти образы реальных Петра Андреевича и Татьяны Николаевны, их откровения и мысли вслух.

«Вот и пригодилось мое знакомство с ними, – думал Саша, и ему делалось грустно: – Неужели вся их жизнь и была нужна лишь для того, чтобы какой-то сопляк о них написал, при этом все значительно переврав? А что если все мы живем для того только, чтобы кто-то мог о нас написать – правду ли, ложь – на свое усмотрение? Для этого весь наш мильон терзаний, весь гнет жизни?»

Глава восемнадцатая. Гори-гори ясно

Вот и осень. Саша вновь в университете. Второкурсник!

На остальных студентов он смотрел, так сказать, со снисходительным сочувствием: я, дескать, роман написал, а вы, несчастные, как провели это лето? Уж явно не так плодотворно! Однако же взирать на окружающих совсем уж сверху вниз не давала мысль, что роман этот так же, как и все, чем занимается человек, всего лишь попытка облегчить давление обыденности – да-да, Саша опять о том же.

А еще роман – шаг по спирали бесплодных мечтаний, во втором ее витке, – и про это также забыть не удавалось.

Тут еще присутствовала некая раздвоенность в чувствах. С одной стороны, Саша хотел, конечно, состояться как писатель, но с другой – в таком случае теория семи витков несбыточности оказалась бы опровергнутой судьбой ее же автора: ну и ирония! А расставаться с теорией было жаль: это детище Саша любил сильнее, нежели плоды своего литературного творчества. Последние, когда он перечитывал их, казались ему уродцами, а теория, хотя и выглядела подчас притянутой за уши, не оставляла подобного впечатления за счет необычности и остроумности, коими, по Сашиным ощущениям, была вполне наделена.

Но, стало быть, роман «Двое» – такой же, с позволения, уродец? Что ж, если взглянуть на него отстраненно, то именно так! Во время написания и на первых порах после Саша своим романом упивался, считал его исполненным обаяния, потом остыл и, как будто пелена с глаз спала, узрел кучу недостатков. Здесь и вялотекущее развитие сюжета, и штамп на штампе в любовных сценах, и растянутые и скучные диалоги, причем половина из них просто лишняя, и так далее.

А самое главное, что смущало, – образ героя.

В романном Саше так много от Саши настоящего, что это предполагаемого читателя может привести к неверному умозаключению: будто персонаж книги – это второе «я» писателя, сделавшее в придуманной реальности то, чего он не посмел в жизни. Разговор, разумеется, о любви к старухе. «Не домыслят ли, что я питаю извращенное пристрастие к пожилым женщинам?» – опасался Саша. Именно поэтому он, вернувшись в большой город, первым делом спрятал черновики «Двоих» в самых потаенных глубинах письменного стола. Прежде всего от Люды: больше-то к нему в комнату никто не входил.

Однако бес противоречия подначил Сашу поделиться секретом с девушкой, пусть не открывая до конца. Когда они отдыхали в его постели от первых после встречи ласк (Саша по ним не скучал, но теперь понял, что их не хватало), он намекнул невзначай Люде, что где-то в этих вот четырех стенах хранится рукопись, которую он никогда и никому не решится показать из-за откровенности нескольких эпизодов.

Люда, как Саша и предполагал, не продемонстрировала к его словам никакого интереса. Выражение лица ее словно говорило: рукопись так рукопись, что мне до нее? Это безразличие даже слегка обидело Сашу, а впрочем, с отсутствием у Люды всяческого любопытства к большинству проявлений жизни он свыкся.

Тем удивительней было для него дальнейшее развитие событий. Оказалось, что Сашина обмолвка о рукописи чудесным образом запала девушке в сердце и исподволь в ней созрело желание прочесть то, что написал и что скрывал – даже от нее! – ее молодой человек.

Чтобы исполнить задуманное, она пошла на хитрость. Ей, не отягощенной, как считал Саша, лишними движениями души и тела, это было несвойственно, но комбинацию, выражаясь шахматным языком, слегка уже Сашей подзабытым, она разыграла остроумную. И вот какую.

Расставаясь как-то после занятий в университете, они с Сашей условились встретиться вечером у него дома. Юноша пришел к себе, достал из тайника роман и принялся в очередной раз, пока есть время, перечитывать. Через четверть часа раздался стук в дверь; Саша поспешно спрятал черновики.

Отворив дверь, он с удивлением лицезрел на пороге Люду.

– Мы же договаривались на вечер, – проговорил он.

– А я соскучилась! А когда скучаешь, зачем ждать назначенного часа? – улыбнулась девушка и бросилась ему на шею.

Саша ответил, отстраняясь от ее поцелуев:

– Но ты же знаешь, что… – он бросил взгляд на часы, – что через тридцать минут у меня секция по волейболу.

(Посещал он эту секцию только потому, что это давало право не ходить на физкультуру. Причем собственно в волейбол он там, как правило, не играл, выбирая роль судьи матчей. Иногда отпускал шутливые комментарии по поводу ошибок тех, кто был им судим.)

– Правда? А я и забыла! – воскликнула Люда. – Ну да ничего, ты иди, а я подожду тебя здесь, если ты не против.

– Не против, конечно, – пожал плечами Саша.

Понятное дело, ему и в голову не могло прийти, что Люда вовсе не соскучилась и отнюдь не забыла ничего, а все это для того лишь, чтобы в его отсутствие найти и ознакомиться с его загадочной «писаниной», наличие коей в природе весьма ее, для нее самой неожиданно, заинтриговало. С легким сердцем Саша собрался и оставил ее одну.

Люда тотчас приступила к поискам. Они были недолгими: она начала с ящиков письменного стола и уже во втором обнаружила искомое. Не мешкая, погрузилась в чтение…

Возвратился Саша часа через два, бесконечно довольный тем, как их потратил. Блуждало где-то внутри него даже такое ощущение, что на данный момент времени – здесь и сейчас – достигнута гармония (вот что имел в виду Петр Андреевич), гармония если не с миром, так хотя бы с самим собой. Добавляло приятности существованию ожидание телесных радостей от встречи с Людой.

Как говорится, не тут-то было. Едва он вошел, как Люда тут же швырнула ему в лицо листы бумаги; рука ее дрогнула, и они взмыли вверх, не достигнув Саши, закружились по комнате; это отчего-то заставило его меланхолически подумать: «Листы как листья. Осень». Следом явилась другая мысль: «Подобную сцену я где-то видел – в кино или книге». И только потом пришло, наконец, недоумение: «Что происходит и почему?»

– Что ты делаешь? – спросил он, когда последний лист опустился на пол. Лишь сейчас он увидел, что то была его рукопись. – Ты рылась в моих вещах?

– И ты еще можешь меня в чем-то обвинять?! – вскричала Люда, пылая от негодования. – Извращенец! Любитель старух! Грязный!..

Саша пытался оправдаться:

– Да ты не так поняла! Неужели ты решила, что я про себя написал? Молод я для мемуаров…

– А про кого ж еще?! Имя твое там, имя твоей хозяйки бывшей! Значит, и остальное правда – не надо быть семи пядей, чтобы догадаться! И я потратила на тебя лучший год жизни! На тебя – бабушкиного угодника! О срам какой!

Люда все что-то выкрикивала и выкрикивала, а Саша уже не слушал ее обвинений. Размышлял: «Я боялся, что моего персонажа примут за второе «я», а его приняли за первое «я». Ну и абсурд!»

В конце концов, Люда выговорилась и, громко хлопнув дверью, выбежала прочь. Саша понимал: это разрыв, полный и бесповоротный. Также знал, что Люда об истинной его причине никому не расскажет; иначе бы она, по ее же логике, призналась, будто в ней самой есть нечто старушечье, и выставила б себя на посмешище.

Уставившись на дверь, за которой скрылась Люда – сказать бы, что навсегда, да не скажешь: уже завтра он увидит ее на лекциях, – Саша словно оцепенел.

Потом раздраженно бросил в пустое пространство:

– Да чтобы я сочинил еще хоть строчку!..

Он собрал до единого разбросанные по комнате листы и, пройдя на кухню, принялся жечь их над газовой плитой. При этом в сердце его бурлила досада, а в голове, когда он подносил к голубому огоньку очередной листок, мелькали мысли о Гоголе, точно так же расправившемся со вторым томом «Мертвых душ»: «Наверняка тоже из-за женщины: из-за любви, обиды или еще чего». (Саша плохо учился и не помнил, как все у Гоголя было на самом деле.) Еще ему вспомнился выброшенный мамой дядин трактат о шахматах и то, как он сам жег когда-то свои потуги вести дневник.

Ближе к концу гибнущей в огне рукописи Саша начал задыхаться от дыма. Уничтожив весь роман, он поспешил открыть окно. В кухню ворвался свежий воздух. Из помещения выветрился чад, но стало свободнее не только легким, но и душе: в спирали бесплодных мечтаний закончился очередной виток. А значит, следует ждать нового витка. Продолжение следует...